Диана Уинн Джонс

Сказочное невезение

© А. Глебовская, перевод, 2014

© В. Аникин, иллюстрация на обложке, 2014

© И. Горбунова, иллюстрации, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Посвящается Стелле

Глава первая

В детстве я думал, что поместье Столлери – это такой сказочный замок. Из окна моей спальни было хорошо видно этот замок, стоявший высоко в горах над Столчестером: когда на него падало солнце, он вспыхивал, точно построен был из стекла или золота. Кончилось тем, что я сам оказался в этом замке, вот только попал куда угодно, но не в сказку.

Столчестер, где наша семья держит книжный магазин, и сам находится довольно высоко в горах. Здесь, в Седьмых Мирах, вообще много гор, а Столчестер расположен в Английских Альпах. Многие считают, что именно из-за гор кое-где в нашем городке телевизор смотреть невозможно, но мне дядюшка объяснил, что все это козни Столлери.

– Это они ставят вокруг такую защиту, чтобы никто к ним лишний раз не присматривался! – сказал он. – Глушат сигнал с помощью волшебства.

Мой дядя Альфред в свободное время сам занимался волшебством, так что кому знать, как не ему. Но зарабатывал он нам всем на жизнь не волшебством, а книготорговлей; магазин его находился в той части города, где собор. Дядя был тощим суетливым старичком с лысиной, прикрытой кудряшками, а маме доводился сводным братом. Похоже, его сильно обременяла необходимость заботиться обо мне, маме и моей сестре Антее.

Он вечно бегал туда-сюда и бормотал:

– Ну и где я возьму денег, Конрад, когда в книжной торговле этакий застой?

Книжный магазин носил наше имя – над полукруглыми окнами и темно-зеленой дверью красовалась поблекшая золотая вывеска «ГРАНТ И ТЕСДИНИК», – но дядя Альфред объяснил мне, что теперь магазин принадлежит ему. Открыли они его когда-то вместе с моим папой. А потом, вскоре после моего рождения и незадолго до папиной смерти, папе вдруг понадобилась куча денег – так рассказывал дядя Альфред, – вот он и продал дяде Альфреду свою половину. А потом папа умер, и дяде Альфреду пришлось взять на себя наше содержание.

– Так оно и положено, – говорила мама, как всегда туманно. – Мы его единственная родня.

Моя сестра Антея не раз интересовалась, зачем папе понадобились деньги, но так ничего и не выяснила. Дядя Альфред отговаривался тем, что не знает.

– А от мамы вообще никогда толку не добьешься, – подвела итог Антея. – Она знай изрекает всякое вроде «Жизнь – вечная лотерея» или «У твоего отца часто бывали денежные затруднения»… В общем, единственное, что мне приходит в голову, это что у него были карточные долги. Казино-то совсем рядом, в конце концов.

Мне пришлась по душе мысль о том, что папа проиграл в карты половину книжного магазина. Я в те времена и сам любил рисковать. В восемь лет я, бывало, брал у друзей лыжи и съезжал по самым крутым, самым обледеневшим склонам, а летом лазил по скалам. Мне казалось, я иду по папиным стопам. Но как на грех, кто-то засек меня на Столовом утесе и наябедничал дяде.

– Ну уж нет, Конрад, – сказал дядя, обеспокоенно размахивая перед моим носом сморщенным пальцем. – Я не могу позволить, чтобы ты так рисковал.

– Папа-то рисковал, – напомнил я ему. – Вон, проиграл все деньги.

– Он их лишился, – поправил дядя. – А это совсем другое дело. Я никогда не лез в его дела, но что-то мне сдается – и неспроста, – что его ограбили эти мошенники-аристократы из Столлери.

– Что? – не поверил я. – Ты хочешь сказать, что граф Рудольф взял его на мушку и отобрал все деньги?

Дядюшка засмеялся и потрепал меня по волосам.

– Да нет, без всяких этаких драм, Кон. В Столлери всё обделывают тихо да благородно. Тасуют вероятности, как и полагается джентльменам.

– Это как так? – не понял я.

– Я тебе объясню, когда ты подрастешь и немного разберешься в финансовой магии, – откликнулся дядя. – А до тех пор… – Лицо его сморщилось и посерьезнело. – А до тех пор не смей рисковать головой на Столовом утесе; не до того, Кон, больно уж у тебя карма скверная.

– А что такое карма? – спросил я.

– Это я тебе тоже объясню, когда подрастешь, – сказал дядя. – А пока смотри больше не попадайся мне на скалах.

Я вздохнул. Наверное, эта карма – жутко тяжелая штука, раз уж с ней нельзя лазать по скалам. Я решил расспросить о ней сестру. Антея меня почти на десять лет старше, и даже тогда она была просто ужасно умной. Я нашел ее за кухонным столом – она сидела над целым рядом раскрытых книжек, длинные черные волосы падали на страницу, на которой она что-то записывала.

– Не приставай ко мне сейчас, Кон, – сказала она, не поднимая головы.

«Ну вся в маму выросла!» – подумал я.

– Мне очень нужно знать, что такое карма.

– Карма? – Антея подняла голову. Глаза у нее огромные и темные. Она открыла их пошире и уставилась на меня в изумлении. – Карма – это почти то же самое, что и судьба, только она зависит от того, как ты себя вел в прошлой жизни. Предположим, в предыдущей жизни ты сотворил какую-нибудь пакость или не совершил чего-то хорошего, – значит, судьба накажет тебя в твоей нынешней жизни, если ты, конечно, не будешь ну совсем паинькой и не поправишь все это дело. Понятно?

– Да, – ответил я, хотя было не очень понятно. – Так, выходит, люди живут не один раз?

– Волшебники говорят, что не один, – отозвалась Антея. – Я и сама, правда, в это не очень верю. В смысле, как проверить, что ты до этого уже когда-то жил? А откуда ты узнал про карму?

Рассказывать ей про Столовый утес не хотелось, и я ушел от вопроса:

– Прочитал где-то. А как это «тасовать вероятности»? Я про это тоже прочитал.

– Ну, это объяснять целую вечность, а у меня нет времени, – сказала Антея и снова уткнулась в свои записи. – Ты, похоже, не понимаешь, что я готовлюсь к экзамену, который может полностью изменить мою жизнь!

– А когда же ты будешь готовить обед? – поинтересовался я.

– Вот она моя жизнь – в одной фразе! – взорвалась Антея. – Я делаю всю работу по дому, да еще и помогаю в магазине два раза в неделю, а что у меня могут быть свои планы – это никому и в голову не придет! Вали отсюда!

Когда Антея вот так вот лезет настенку, с ней лучше не связываться. Я пошел и попробовал задать тот же вопрос маме. Мог бы и заранее догадаться, что ничего из этого не выйдет.

Мама живет в крошечной комнатке с голыми стенами и скрипучими половицами, на полэтажа ниже моей спальни; в комнатке нет почти ничего, кроме пыли и стопок бумаги. Мама сидит за колченогим столиком и молотит по клавиатуре древней печатной машинки: пишет статьи и книги о правах женщин. У дяди Альфреда внизу, в задней комнате, где работает мисс Сайлекс, целая куча прекрасных новых компьютеров, и он постоянно уговаривает маму бросить свою машинку. Но маму поди уговори что-нибудь бросить. Она утверждает, что ее старая машинка куда надежнее. Это, кстати, правда. Компьютеры в магазине «сыплются» как минимум раз в неделю – дядя Альфред утверждает, что это тоже козни прохиндеев из Столлери, – а вот стук маминой машинки не смолкает никогда и слышен на всех четырех этажах дома.

Когда я подошел, мама подняла голову и откинула назад густые волосы, темные с проседью. На старых фотографиях она сильно похожа на Антею, вот только глаза у нее светлые и желтовато-карие, как у меня; теперь же ее уже никто не перепутает с Антеей. Мама как-то увяла и вечно носит этот свой, как выражается Антея, «жуткий костюм горчичного цвета» и забывает причесываться. Мне это скорее нравится. Мама всегда одинаковая, как и собор, и всегда смотрит на меня поверх очков одним и тем же взглядом.

– Обед готов? – спросила мама.

– Нет, – ответил я. – Антея за него еще и не бралась.

– Тогда приходи, когда будет готов, – сказала мама и уставилась на листок, торчавший из пишущей машинки.

– Я не уйду, пока ты не объяснишь, что значит «тасовать вероятности», – сказал я.

– Не приставай ко мне с такими глупостями, – сказала мама, выкручивая листок, чтобы прочитать последнюю напечатанную строчку. – Спроси у дяди. Какое-нибудь дурацкое заклятие. Как тебе нравится такой эпитет – «фонтанирующее криводушие»? В точку, а?

– В точку, – сказал я.

В маминых книгах полно всякого такого. Никогда точно не скажешь, что это значит. В данном случае я решил, что речь идет о сломавшемся душе и потопе в ванной, вот и побрел прочь, размышляя о названиях других ее книг – например, «Эксплуатация мечты» или «Увечные евнухи». У дяди Альфреда в книжном магазине их целый стол. В мои обязанности входит стирать с них пыль, а вот покупать их почти не покупают, как бы завлекательно я их ни раскладывал.

Обязанностей у меня в магазине было довольно много: распаковывать книги, расставлять, стирать с них пыль, а еще мыть полы в те дни, когда миссис Потс не являлась по причине разыгравшихся нервов. А нервы у нее разыгрывались всякий раз после того, как она пыталась навести порядок в кабинете дяди Альфреда. Тогда магазин, да, собственно, и весь дом, содрогался от воплей:

– Я же сказал – пол и больше ничего, бестолочь вы этакая! А теперь весь опыт – псу под хвост! Считайте, что вам повезло, что вы не превратились в золотую рыбку. Еще к чему-нибудь прикоснетесь – ею и станете!

И все же по меньшей мере раз в месяц миссис Потс поддавалась искушению, складывала все дядины вещи в аккуратные стопки и стирала следы мела с его верстака. После этого дядя Альфред с воплями взлетал вверх по лестнице, а на следующий день миссис Потс сидела дома с разыгравшимися нервами и мыть пол в магазине приходилось мне. Правда, в награду мне разрешалось читать какие угодно книжки для детей, стоявшие на отдельных полках.

Говоря до свирепости откровенно – кстати, это любимое присловье дяди Альфреда, – не очень-то меня эта награда утешала, по крайней мере, до тех пор, пока я не узнал про карму и про Рок и не задумался, что значит «тасовать вероятности». До того мне больше нравилось совершать всякие рискованные поступки. Или тянуло сходить в гости к друзьям в ту часть города, где работали телевизоры. Чтение представлялось мне работой потяжелее, чем мытье полов. Но потом, в один прекрасный день, я наткнулся на книги про Питера Дженкинса. Вы их, наверное, знаете: «Питер Дженкинс и тощий учитель», «Питер Дженкинс и тайна директора школы» и много чего еще. Отличные книги. У нас в магазине их была целая полка, не меньше двадцати штук. Я решил перечитать их все.

Ну, прочел я штук шесть, и во всех в них были ссылки на одну предыдущую, которая называлась «Питер Дженкинс и формула футбола», – судя по всему, страшно интересную. Я решил, что следующей прочитаю ее.

С полом я в тот день управился как можно скорее. А потом, по дороге к столу с мамиными книгами, с которых нужно было смахнуть пыль, остановился у детских полок и внимательно просмотрел весь ряд красно-коричневых книжек про Питера Дженкинса, выискивая среди них «Формулу футбола». Только вот беда: все они выглядели совершенно одинаково. Я провел пальцем по корешкам, полагая, что она окажется примерно седьмой по счету. Я ведь знал, что видел ее там раньше. Так ведь поди ж ты. Примерно на правильном месте стояла книжка «Питер Дженкинс и заколдованный баскетболист». Я провел пальцем до самого конца и нигде ее не обнаружил, да еще и «Тайна директора школы» куда-то задевалась. Вместо того стояли целых три экземпляра «Питера Дженкинса и ушлого ужаса» – ее я раньше в глаза не видел. Я вытащил один из трех, пролистал: очень похоже на «Тайну директора», хотя и не совсем: вместо зомби в шкафу – летучие мыши-кровопийцы и все такое; я поставил книжку на место, озадаченный и сильно разобиженный.

В конце концов я взял одну книжку наугад, а потом пошел протирать мамины. Оказалось, что мамины книги тоже слегка изменились. Выглядели они совсем как раньше: на каждой обложке было напечатано крупными желтыми буквами «ФРАНКОНИЯ ГРАНТ», а вот некоторые заглавия стали другими. Одна, особенно пухлая, которая раньше называлась «Женские невзгоды», осталась такой же пухлой, но стала «В защиту женщин», а тоненькая, в мягкой обложке теперь звалась «Материнская мудрость» вместо прежнего «Пользуемся ли мы интуицией?», как я это запомнил.

Тут я услышал, что вниз по лестнице вприпрыжку и напевая мчится дядя Альфред – пора было открывать магазин.

– Привет, дядя! – окликнул я его. – Ты что, распродал всех «Питеров Дженкинсов и формулу футбола»?

– Вряд ли, – отозвался дядя, влетая в магазин с обычным озабоченным выражением на лице.

Он поспешил к полкам с детскими книгами, бормоча что-то про «надо бы дозаказать» и на ходу меняя очки. Через новые очки он уставился на полку с книгами про Питера Дженкинса. Нагнулся, посмотрел на те, что стояли ниже, встал на цыпочки и посмотрел на те, что стояли наверху. Потом отступил, и вид у него сделался такой свирепый, что я подумал, уж не навела ли миссис Потс свои порядки и здесь.

– Нет, ну вы только полюбуйтесь! – сказал он с омерзением. – Считай, каждая третья – не та. Беспредел какой-то. Явно провернули большое дело, и нет бы хоть подумать о побочных эффектах. Сходи-ка посмотри, не переменилось ли чего на улице, Конрад.

Я подошел к двери – вроде бы все как раньше… Стоп! Почтовый ящик в конце улицы стал ярко-синего цвета.

– Вот видишь! – фыркнул дядя, когда я сообщил ему об этом. – Видишь, что это за негодяи? Куча мелочей переменилась навеки – ценных мелочей, кстати, – но им, похоже, наплевать. Они только о деньгах и думают!

– Кто они? – спросил я.

Мне было решительно непонятно, какие деньги можно заработать, изменив названия книг.

Дядя ткнул большим пальцем куда-то вверх и вбок.

– Эти. Эти сдвинутые аристократы из Столлери – говоря до свирепости откровенно, Кон. Они зарабатывают на том, что тасуют вероятности. Оценивают ситуацию и, если видят, что одна из их многочисленных компаний получит больше выгоды, если изменить парочку малозначительных деталей, устраивают там у себя перетасовку и меняют эту парочку деталей. А то, что заодно изменится и много чего другого, их совершенно не волнует. Ну просто совсем. Только на сей раз они перебрали. С жадностью. И безответственностью. Потому что теперь все люди это заметят и станут возражать. – Он снял очки и начал протирать их. На лбу у него от раздражения выступил пот. – И ждать теперь скандала, – сказал он. – По крайней мере, я на это очень надеюсь.

Я наконец понял, что значит «тасовать вероятности».

– А как они все это проделывают? – спросил я.

– С помощью очень мощного колдовства, – ответил дядя. – Такого мощного, какое тебе даже и не представить, Конрад. Так что заруби себе на носу: граф Рудольф и его родня – очень опасные люди.

Когда меня наконец отпустили к себе почитать книгу про Питера Дженкинса, я первым делом выглянул из окна. Комната моя находилась на верхнем этаже нашего дома, и оттуда Столлери выглядел сгустком света и сияния в том месте, где заканчивались зеленые холмы и высилась каменистая гора. Как-то плохо верилось в то, что в этом сверкающем замке на вершине живет человек, способный менять названия книг и цвет почтовых ящиков здесь у нас, в Столчестере. Тем более что мне было решительно непонятно, зачем это может быть нужно.

– А затем, что если чуть-чуть поменять те вещи, которые то ли произойдут, то ли нет, ты тем самым слегка изменяешь все будущее, – объяснила Антея, оторвавшись от книг. – На сей раз, – добавила она удрученно, переворачивая страницы с записями, – они, похоже, совершили большой скачок и изменили будущее вовсе даже не слегка. Вот, у меня тут выписки из двух книг, которых, похоже, больше не существует. Неудивительно, что дядя Альфред расстроен.

Примерно через день мы привыкли к этим переменам. Кто же станет помнить, что раньше почтовый ящик был красным. Дядя Альфред сказал, что только мы и помним, притом потому, что живем в этой части Столчестера.

– Говоря до свирепости откровенно, Кон, – обратился он ко мне, – полгорода думает, что ящики всегда были синими. А остальная страна и подавно. Король небось теперь зовет этот цвет «королевским синим». Преломление сознания, вот что это такое. Дьявольская жадность.

Было это все в те добрые старые времена, когда Антея еще жила дома. Кажется, мама и дядя Альфред считали, что она всегда будет жить дома.

Тем летом мама сказала, как обычно:

– Антея, не забудь, что Конраду нужно купить новую школьную форму к началу учебного года.

А дядя Альфред настроил всяких планов, как он расширит магазин, – Антея ведь закончит школу и станет новым полноценным сотрудником.

– Если разобрать кладовку напротив моего кабинета, – мечтал дядя, – то контору можно будет перенести туда. А там, где сейчас контора, расставить книги – можно даже расширить помещение за счет двора.

Антея все это выслушивала молча. Последний месяц-другой она была особенно молчаливой и хмурой. Потом вдруг повеселела. До конца лета без возражений трудилась в магазине, а в самом начале осени повела меня за обновками точно так же, как и в прошлом году, с той лишь разницей, что на этот раз она и себе накупила обновок. А потом, когда я отходил в школу примерно месяц, она взяла и уехала.

К завтраку она спустилась с небольшим чемоданчиком.

– Я уезжаю, – поведала она. – С завтрашнего дня начинаю учиться в университете. В девять двадцать отходит поезд на Лудвич, так что я пришла попрощаться, а позавтракаю уже в поезде.

– В университете? – так и ахнула мама. – Да у тебя на это мозгов не хватит!

– Никуда ты не поедешь, – заявил дядя Альфред. – Магазином кто будет заниматься? И потом, у тебя нет денег.

– Я сдала экзамен, и мне дали стипендию, – сообщила Антея. – Так что мне хватит, если особо не шиковать.

– Никуда ты не поедешь! – выпалили они хором.

Потом мама добавила:

– А кто будет заниматься Конрадом?

А дядя сказал:

– Милая, но я так рассчитывал на твою помощь в магазине!

– На бесплатного помощника. Это я знаю, – сказала Антея. – Что ж, извини, что нарушила твои планы на мою будущую жизнь, вот только жизнь-то моя, и я ею распорядилась самостоятельно, потому что знала: вам только заикнись – и вы все испортите. Я уже невесть сколько лет только и делаю, что занимаюсь всеми вами. Конрад уже подрос и сам справится, а я хочу наконец-то начать жить.

И она вышла за дверь, а мы все остались сидеть с широко открытыми глазами. Больше она не вернулась. Она, понимаете ли, слишком хорошо знала дядю Альфреда. Дядя Альфред часами сидел в кабинете, составляя всякие заклинания, чтобы навсегда удержать Антею дома, когда она приедет на каникулы после первого семестра. Антея это предвидела, а потому просто прислала открытку – я, мол, погощу у друзей, – а к нам даже и не приближалась. Мне она тоже посылала открытки и подарки на день рождения, но в Столчестер не возвращалась много-много лет.

Глава вторая

С отъездом Антеи все переменилось просто ужасно, куда сильнее, чем после всех проделок графа Рудольфа из Столлери. Мама несколько недель пребывала в скверном настроении. По-моему, она так никогда и не простила Антею.

– Экая коварная! – повторяла она. – Всё тишком да молчком. Ты не вздумай отколоть такой же номер, Конрад, и не жди, что я стану за тобой бегать. У меня работа.

Дядя Альфред долго бурчал и ворчал, а повеселел, только когда наконец сочинил заклятие, которое должно было удержать Антею дома после ее возвращения. А еще он повадился похлопывать меня по плечу и повторять:

– Уж ты-то меня не подведешь, как твоя сестра, верно, Кон?

Иногда я отвечал:

– Да, конечно!

А по большей части просто вырывался и ничего не говорил. Мне еще много лет страшно не хватало Антеи. Ведь раньше к ней всегда можно было прийти с вопросами или просто за добрым словом. Если мне случалось загрустить или порезаться, именно у нее всегда оказывались наготове и кусок пластыря, и ласковая улыбка. Если мне было скучно, сестра придумывала мне интересное занятие. Без нее я был ну совсем как без рук.

А еще я раньше не представлял, сколько работы Антея делала по дому. По счастью, я умел обращаться со стиральной машиной, вот только вечно забывал ее запустить, а потом оказывалось, что в школу идти не в чем. Так что я напяливал что-нибудь грязное, и мне за это попадало – пока не зарубил себе на носу. Мама, как и прежде, сваливала свои вещи в корзину для грязного белья, а вот дядя Альфред следил, чтобы у него всегда были чистые рубашки. Пришлось ему доплачивать миссис Потс, чтобы она их гладила, и он вечно ворчал, что ее цены – просто обдираловка.

– Ингредиенты для моих опытов нынче стоят столько, что туши свет, – все повторял он. – Денег-то где на все взять?

Кроме того, Антея раньше покупала продукты и готовила еду, и вот с этим всё и вовсе пошло наперекосяк. Несколько недель после ее отъезда мы питались сухими завтраками, но потом и они кончились. Мама попыталась решить проблему радикально: заказала двести замороженных пирогов и запихала их в морозилку. Вы и представить себе не можете, как быстро могут осточертеть пироги. Кроме того, мы вечно забывали вытащить их заранее, чтобы они разморозились. Поэтому дяде Альфреду то и дело приходилось размораживать их с помощью колдовства, а они от этого отсыревали, да и вкус, похоже, изменялся.

– А не можем ли мы питаться чем-нибудь не таким липким и невкусным? – вопрошал он горестно. – Поразмысли об этом, Фрэн. Ты ведь когда-то умела готовить.

– Так то во времена, когда я еще была порабощенной женщиной, – отвечала мама. – Эти ребята, которые пекут пироги, продают еще и замороженную пиццу, только ее можно заказать не меньше тысячи штук.

Дядя Альфред передернулся.

– Нет уж, лучше я буду есть яичницу с беконом, – произнес он уныло.

– Ну так иди купи бекона и яиц, – ответствовала мама.

В итоге порешили мы на том, что дядя Альфред будет покупать продукты, а я постараюсь что-нибудь из них готовить. Я вытащил с магазинных полок книжки «Кулинария для начинающих» и «Питайся без забот» и попытался в точности следовать их советам. Вышло не то чтобы хорошо. Еда почему-то чернела и прилипала к сковородке, – впрочем, того непригоревшего, что оставалось сверху, по большому счету хватало. Мы лопали кучу хлеба; правда, толстела от этого одна только мама. Дядя Альфред был тощим от природы, а я все еще рос. Кроме того, с тех пор маме приходилось несколько раз в году ходить со мной в магазин за новой одеждой. Всякий раз это почему-то случалось как раз тогда, когда ей нужно было срочно закончить книжку, и она так страдала из-за этих походов, что я носил одежду до последнего. В школе меня иногда дразнили, потому что я был похож на пугало.

К следующему лету мы все-таки приноровились жить сами. Примерно тогда стало понятно, что Антея не вернется. Я-то еще к Рождеству сообразил, что она уехала навсегда, а вот до мамы и дяди Альфреда это доходило почти целый год.

– Ну, летом-то ей придется приехать, – с надеждой говорила мама в мае. – На лето все университеты закрываются, причем надолго.

– Она не приедет, – решительно отвечал дядя Альфред. – Она отрясла пыль Столчестера со своих ног. И, говоря до свирепости откровенно, Фрэн, мне теперь уже не больно-то и хочется, чтобы она возвращалась. Человек, способный на такую черную неблагодарность, может служить только дестабилизирующим фактором.

Он вздохнул, развеял заклятие, которое должно было удержать Антею дома, и нанял в магазин помощницу, девицу по имени Дейзи Болджер. После этого он вечно переживал из-за того, сколько приходится Дейзи платить, чтобы она не перешла на работу в фарфоровую лавку рядом с собором. У Дейзи куда лучше, чем у меня, получалось вытягивать из дяди Альфреда деньги. Вот оно где, коварство! Кроме того, Дейзи почему-то считала, что, заходя в магазин, я всякий раз все там переворачиваю вверх дном. Раза два граф Рудольф из Столлери снова устраивал большой шурум-бурум, а Дейзи считала, что это мои проделки. По счастью, дядя Альфред ей не верил.

Дядя Альфред повадился меня жалеть. Смотрел на меня сквозь очки с жутко озабоченным видом и печально качал головой.

– Похоже, тебе, Кон, пришлось из-за отъезда Антеи тяжелее всех, – говорил он уныло. – И, говоря до свирепости откровенно, я подозреваю, что уехала она именно из-за твоей плохой кармы.

– Так что я такое натворил в прошлой жизни? – спрашивал я снова и снова.

Дядя Альфред на это только качал головой.

– Не знаю, чего ты там натворил, Кон. Это ведомо одним лишь Властителям Кармы. Может, ты был непорядочным полицейским, или судьей-взяточником, или трусливым солдатом, а может, и вовсе предателем – кто ж знает! А я знаю одно: либо ты не сделал чего-то, что должен был сделать, либо сделал что-то, чего делать был не должен. А посему судьба твоя будет исполнена всяческих бед.

И дядя быстро уходил, бормоча под нос:

– Если только, конечно, мы не найдем какого способа загладить эту твою вину.

Мне после этих разговоров всегда делалось донельзя скверно. А кроме того, после них обязательно случалось что-нибудь плохое. Один раз я поскользнулся на Столовом утесе – а залез я к тому времени уже довольно высоко – и ободрал себе всю физиономию. В другой раз упал с лестницы и вывихнул ногу, а еще в другой раз порезался на кухне – весь лук залил кровью, – но самое мерзкое заключалось в том, что каждый раз я думал: так мне и надо! Это расплата за какое-то преступление в прошлой жизни. И я чувствовал себя страшно виноватым, пока царапины, вывих или порез не заживали. Тогда я вспоминал слова Антеи о том, что она не верит во все эти прошлые жизни, и мне делалось лучше.

– А ты не можешь выяснить, кем я был и что натворил? – спросил я как-то раз у дяди Альфреда, после того, как получил от директрисы выговор за то, что вся моя одежда мне мала. Она написала об этом записку и велела передать ее родителям, но я ее выбросил, потому что мама только что начала писать новую книгу, да и вообще, я считал, что заслуживаю все эти неприятности. – Если бы я знал, я бы попробовал с этим что-нибудь сделать.

– Говоря до свирепости откровенно, – сказал дядя, – должен тебе сообщить, что изменить Рок можно, только когда выяснишь, что к чему. Но я попробую разобраться. Попробую, Кон.

Он стал проводить с этой целью какие-то опыты у себя в кабинете, но, кажется, толку из них не вышло.

Примерно через год после отъезда Антеи я как-то раз очень разозлился на Дейзи Болджер за то, что она не позволила мне просмотреть новую книжку про Питера Дженкинса. Я сказал ей, что дядя мне это разрешает, но она только твердила:

– А ну поставь на место! Истреплешь, а мне потом попадет.

– Шла бы ты уже работать в эту фарфоровую лавку, – сказал я под конец.

Она сердито вскинула голову:

– Много ты понимаешь! Мне это сто лет не нужно. Там же скучно, как я не знаю где! Я придумала это только затем, чтобы выколотить из твоего дядюшки нормальное жалованье, – кстати, он все равно не платит мне и половину того, что мог бы себе позволить.

– А по-моему, платит, – сказал я. – Потому что вечно брюзжит, как дорого ты ему обходишься.

– Это потому, что он скупердяй, а не потому, что у него денег нет, – ответила Дейзи. – Да он будет побогаче этого графа из Столлери. Этот магазин – просто золотое дно.

– Да что ты! – удивился я.

– Я же сижу за кассой. Так что я знаю, – сказала Дейзи. – Мы находимся в самой живописной части города, так что все туристы – наши, что зимой, что летом. Не веришь – спроси мисс Сайлекс. Она ведет счета.

Меня это так удивило, что я перестал сердиться, а заодно забыл про книгу о Питере Дженкинсе. А Дейзи, видимо, только того и было нужно. Она вообще была хитрющая. Впрочем, поверить ей я ну никак не мог, ведь дядя Альфред постоянно переживал из-за денег. Тогда я стал пересчитывать посетителей.

И Дейзи оказалась права. Столчестер знаменит своими достопримечательностями: тут вам и исторические здания, и горы вокруг. Летом к нам приезжают осмотреть город, поиграть в казино, полазать по горам. Зимой – покататься на лыжах. Но из-за того, что город расположен довольно высоко, летом у нас бывает дождь и туман, а зимой снега иногда маловато, или он слишком мягкий, или, наоборот, метель – и вот в такие-то дни туристы набиваются в магазин буквально сотнями. И скупают все, от словарей, чтобы проще было разгадывать кроссворды, до заумных книжек по философии, детективов, биографий, приключенческих и кулинарных книг. Некоторые даже хватают заодно и мамины книжки. За несколько месяцев я убедился, что у дяди Альфреда действительно золотое дно.

– На что же он все это тратит? – спросил я у Дейзи.

– А кто же его знает, – фыркнула она. – Этот его кабинет стоит немало. Кроме того, он всегда покупает самый дорогой выдержанный портвейн для кружка волшебников. И одежда у него вся ручной работы.

В это я тоже поначалу не поверил. А потом сообразил, что один из волшебников, который каждую среду приходит к дяде Альфреду на заседания кружка, – это мистер Хокинс, портной, причем зачастую он приходит пораньше и с целыми тюками одежды. А кроме того, я много раз помогал относить наверх старые пыльные бутылки с портвейном. Правда, мне и в голову не приходило, что портвейн – дорогая штука. Мне было сильно не по душе, что Дейзи оказалась настолько наблюдательнее, чем я. Впрочем, она и правда была хитрющая.

Вы и представить себе не можете, с каким искусством она добивалась прибавки к жалованью. Иногда у нее уходило на это недели по две – десять дней на вздохи, ворчание и рассказы о том, как она перетруждается и как плохо живет, потом день на разговоры о том, как милая дама из фарфоровой лавки сказала, что возьмет ее на работу хоть завтра, только приди. В конце она заявляла: «Ну, всё! Я увольняюсь!» И каждый раз это срабатывало.

Я наконец сообразил: дядя Альфред просто терпеть не может, когда от него кто-то уходит. Наверное, поэтому он и позволил Антее учиться в Соборной школе: чтобы она оставалась дома и делала в нем что-то полезное.

Я не мог припугнуть его тем, что уйду, – пока не мог. В нашей стране полагается ходить в школу, пока тебе не стукнет двенадцать. Впрочем, подумал я, можно припугнуть их тем, что я больше не буду готовить. Хотя, если подумать, – нашел чем припугнуть.

В первый раз я действовал даже медленнее, чем Дейзи. Недели две вздыхал и рассказывал, как жутко мне надоела готовка.

Наконец мама даже сказала:

– Да уж, Конрад, тебя послушать – можно подумать, что тебя эксплуатируют.

Мне только того и надо было. Я вскипел и заклокотал и выпалил с большим чувством:

– Да, вы меня эксплуатируете! Вот именно! Не буду я больше готовить, никогда и ни за что!

Дальше все пошло еще глаже. Дядя Альфред тут же утянул меня к себе в кабинет и стал увещевать:

– Видишь ли, говоря до свирепости откровенно, Кон, мама твоя ни черта не смыслит в готовке, а уж я и подавно. При этом нам ведь нужно что-то есть, верно? Ну давай же, скажи, что ты передумал.

Я огляделся – кругом странные заковыристые стеклянные штуковины и всякая блестящая аппаратура – и подумал, сколько все это должно стоить.

– Нет, – сказал я мрачно. – Пусть кто-нибудь делает это за деньги.

Дядя сморщился. Чуть не передернулся от этой мысли.

– А допустим, я предложу тебе небольшое вознаграждение за твои кулинарные услуги? – сказал он увещевающим тоном. – Ну, что бы ты хотел?

Я заставил его немного меня поуговаривать. Потом вздохнул и попросил велосипед. Дядя согласился мгновенно. Когда велосипед прибыл, оказалось, что он не ахти, – дядя сподобился только на подержанный, однако начало было положено. Я освоил методику.

Когда пришла зима, я повторил все снова. Дважды я отказывался готовить. После первого раза дядя начал регулярно выдавать мне карманные деньги, а после второго я получил собственные лыжи. Весной я попробовал еще раз и разжился конструктором. Летом мне удалось заполучить почти все, что мне требовалось. Осенью я даже вытряс из дяди Альфреда хороший фотоаппарат. Я знал, что веду себя расчетливо и коварно, ничем не лучше Дейзи, – но при этом я видел, что у всех моих друзей по школе есть и лыжи, и карманные деньги, причем они считали это чем-то само собой разумеющимся, никому из них не приходилось взамен заниматься готовкой; а еще я сказал себе, что это Рок сделал меня таким скверным, а раз уж так, почему бы не попользоваться.

Прекратил я этим заниматься, когда мне исполнилось двенадцать лет. Не потому, что исправился. Просто это было частью большого плана. Дело в том, что после двенадцати человек волен бросить школу, и я прекрасно знал, что дядя Альфред наверняка об этом подумал. Собственно, можно учиться и дальше, в Старшей школе, но только если за тебя заплатят. А если нет – иди ищи работу. Все мои друзья собирались в Старшую школу, в основном – в Соборную, где раньше училась Антея, а самые лучшие друзья – в Стольскую гимназию. Мне она казалась очень похожей на школу, описанную в книгах про Питера Дженкинса. Стоила она подороже других, но место, судя по всему, было отличное, а самое главное – там обучали волшебству. Я же твердо решил, что выучусь волшебству, как и мои друзья. Причем выучиться мне хотелось поскорее. А как же иначе, если живешь в доме, где минимум раз в неделю лестница заполняется непонятными запахами и странным жужжанием повседневных заклинаний, – это дядя Альфред берется за дело. А еще Дейзи Болджер сказала мне, что дядя Альфред и сам учился в Стольской гимназии. Я так никогда и не узнал, где эта девица выведывала подобные вещи.

Зная дядю Альфреда, я подозревал, что он попытается просто засадить меня дома. Возможно, даже уволит Дейзи и заставит меня вкалывать в магазине. А потому план мой был таков: в конце последней школьной четверти я пригрожу бросить готовку, а в качестве вознаграждения потребую оплатить мою учебу в Стольской гимназии. Не сработает – скажу, что уйду из дому и найду себе работу на равнине, а потом добавлю, что, если он отдаст меня в Соборную школу, я, так и быть, останусь.

План этот я составил, сидя в своей комнате и таращась на Столлери, мерцающий среди гор. Глядя на Столлери, я всегда начинал мечтать о странных, удивительных вещах, которых пока в моей жизни не было. А еще я думал, что Антея, видимо, вот так же сидела в своей комнате и так же строила планы, – вот только из ее бывшей комнаты Столлери не видно. Мама, кстати, с тех пор устроила там склад старых рукописей.

Надо сказать, что о Столлери тогда писали все газеты. Старый граф Рудольф внезапно скончался. Посетители в нашем магазине шушукались, что на самом-то деле он был еще довольно молод, да ведь только болезни на возраст не смотрят, верно?

– Его свели в могилу до срока, – объяснила мне миссис Потс. – Помяни мое слово. А новому графу, говорят, всего-то двадцать один. А сестре его и того меньше. Придется им поскорее обзавестись семьями, чтобы продолжить свой род. Она наверняка их заставит.

Дейзи была сама не своя до всяких свадеб. Она стала повсюду разыскивать какой-нибудь журнал с портретами нового графа Роберта и его сестры леди Фелиции. Но нашла только газету с объявлением о помолвке графа Роберта и леди Мэри Огворт.

– Всего-то несколько строк, – возмутилась она. – И вообще никаких фотографий.

– И не найдет Дейзи никаких фотографий, – сказала мне миссис Потс. – Уж эти в Столлери не любят шумихи. И прекрасно знают, как держать газетчиков на расстоянии. Я слышала, что их земли обнесены электрическим забором, а изнутри вдоль него бегают свирепые псы. Очень она не любит, чтобы кто-то совал к ней нос.

– Кто это – она? – спросил я.

Миссис Потс ответила не сразу; она стояла на коленях на лестнице, ко мне спиной.

– Мастику передай, – скомандовала она. – Спасибо. Она, – продолжала миссис Потс, медленно втирая мастику, причем казалось, что ей это страшно нравится, – это старая графиня. Избавилась от мужа – затравила и затеребила его до смерти, так люди говорят, – а теперь не хочет, чтобы кто-то видел, как она обрабатывает нового графа. Люди говорят, что он и сейчас-то уже у нее под каблуком, бедняжка, а дальше будет только хуже. Она хочет прибрать к рукам всю власть и все деньги. Выдаст теперь его за девицу, которую сама же и выбрала, а потом будет помыкать ими обоими.

– Ну и жуть, – сказал я, надеясь на продолжение рассказа.

– Вот именно, – подтвердила миссис Потс. – Она, кстати, раньше была актрисой. Соблазнила старого графа, вскидывая ножки в кордебалете, – так люди говорят. И еще…

Увы, тут сверху буквально скатился дядя Альфред и опрокинул ведро с водой, отчего у миссис Потс немедленно разыгрались нервы. Подбить ее на новые сплетни о Столлери мне так и не удалось. Я подумал: опять Рок чинит мне препятствия. Впрочем, кое-что еще я вытянул из самого дяди Альфреда.

Лицо у него так и перекосилось от тревоги, и он сказал:

– Слышал, что там творится в Столлери? А дальше будет только хуже. Имен называть не стану, но кое-кто хочет совсем все прибрать к рукам. Боюсь, нас ждут новые перемены, Кон.

Дядя так разволновался, что обзвонил членов своего кружка волшебников, и они устроили экстренное заседание во вторник – дело неслыханное. После этого они стали встречаться и по вторникам, и по средам, поэтому мне приходилось каждую неделю затаскивать наверх двойную порцию пыльных бутылок с портвейном.

Недели эти так себе и тянулись, пока наконец не настал тот зловещий день, когда директриса выдала всем ученикам класса формуляры выпускников.

– Отнесете домой, родителям или опекунам, – пояснила она. – Скажете, что если они не планируют вашего дальнейшего обучения, пусть поставят подпись в графе «А». Если хотят, чтобы вы обучались в Старшей школе, пусть поставят подпись в графе «Б». Подписать формуляр они должны сегодня же. И чтобы завтра все принесли подписанные бумаги обратно.

Я отнес формуляр домой, настроившись на коварные происки и отчаянную борьбу. В дом я проник через задний двор и отправился прямо наверх, к маме. План мой состоял в том, чтобы заставить ее поставить подпись в графе «Б» еще до того, как дядя Альфред вообще узнает о существовании формуляра.

– Что это? – спросила мама рассеянно, когда я положил желтый лист бумаги перед пишущей машинкой.

– Формуляр выпускника, – объяснил я. – Если ты хочешь, чтобы я учился дальше, поставь подпись в графе «Б».

Она рассеянно откинула назад волосы:

– Но я не могу, Конрад, тебе ведь уже нашли работу. И надо же где – в Столлери. Должна сказать, что очень в тебе разочарована.

Я почувствовал, что из-под ног у меня, будто ковер, вытягивают весь мир.

– Столлери! – произнес я.

– Ну, ты ведь вроде именно об этом просил дядю, – произнесла мама.

А потом взяла формуляр и подписалась в графе «А» своим именем по мужу: «Ф. Тесдиник».

– Вот, Конрад, – сказала она. – А теперь я умываю руки.

Глава третья

Я стоял столбом. Ощущение было, что все меня предали. Я не знал, что думать, что делать. А когда пришел в себя, оказалось, что я лечу по лестнице вниз с формуляром наголо. Я ворвался в магазин – дядя Альфред стоял за кассой – и в ярости замахал формуляром у него перед физиономией.

– Что еще за чушь ты придумал? – заорал я чуть ли не во весь голос.

Многие покупатели оторвались от книг и уставились на меня. Дядя Альфред глянул на них, моргнул мне, а потом сказал Дейзи:

– Побудешь тут минутку? – выскочил из-за кассы и схватил меня за рукав. – Пойдем в кабинет, я тебе все объясню.

Он, можно сказать, выволок меня из магазина. В свободной руке я по-прежнему держал формуляр и размахивал им, а еще я, кажется, продолжал орать.

– Что ты мне объяснишь? – вопил я, пока он тащил меня вверх по лестнице. – Да как ты можешь? Ты не имеешь права!

Когда мы оказались у кабинета, дядя Альфред втолкнул меня внутрь – там стоял густой запах недавнего волшебства – и с грохотом захлопнул за нами дверь. Потом поправил на носу очки, которые я ему скособочил. Он пыхтел и, судя по виду, разволновался пуще обычного, вот только мне было решительно наплевать. Я открыл рот, чтобы заорать на него снова.

– Стой, Кон, не надо, – серьезным голосом произнес дядя Альфред. – Я тебя очень прошу. Я делаю для тебя все, что в моих силах. Честное слово. Все дело в твоем Роке, в этой твоей несчастной дурной карме.

– Да она-то тут при чем? – выпалил я.

– При всем, – ответил дядя. – Я уж и таким гаданием пробовал, и этаким, и всё к одному: дела даже хуже, чем я думал. Если ты не исправишь этот свой грех из прошлой жизни – причем прямо сейчас, – то не пройдет и года, как ты умрешь страшной и мучительной смертью.

– Что? – воскликнул я. – Я тебе не верю!

– Это правда, – настаивал дядя. – Властители Кармы просто уничтожат тебя, чтобы ты начал все заново в следующем воплощении. Они, знаешь ли, ребята суровые. Впрочем, я не жду, что ты вот так просто мне поверишь. Приходи-ка ты сегодня вечером к нам на заседание кружка волшебников и послушай, что скажут другие. Они тебя не знают, я им ничего о тебе не рассказывал, но готов побиться об заклад, что карму твою они вычислят сразу. Говоря до свирепости откровенно, она висит над тобой, прямо как черная туча, Кон.

Мне сделалось жутко. Во рту пересохло, по желудку пошли какие-то противные волны.

– Но, – начал я и обнаружил, что голос мой сел до шепота, – но это-то тут при чем?

Я попытался снова махнуть формуляром, но он лишь слегка колыхнулся. Рука моя совсем ослабела.

– Лучше бы ты с этим сначала пришел ко мне, – сказал дядя. – Я бы тебе все объяснил. Понимаешь ли, я выяснил, в чем состоит твой грех. В предыдущей твоей жизни Властители Кармы потребовали, чтобы ты кое с кем разделался. А ты не разделался. Струсил и отпустил его живым. А теперь этот человек родился снова и в нынешней жизни продолжает творить зло…

– Но я не понимаю… – начал было я.

Дядя остановил меня взмахом руки. Рука при этом дрожала. Он и вообще весь трясся от волнения.

– Дай мне закончить, Кон. Дай мне сказать все. С тех пор как я выяснил, в чем корни твоего Рока, я прибегал к всевозможным гаданиям, чтобы определить, кто же этот человек, с которым ты не разделался. Это оказалось очень непросто – ты и без меня знаешь, как эти чародеи из Столлери мешают нам творить заклятия, – но тем не менее я почти уверен в ответе. Это кто-то из обитателей Столлери.

– В смысле, новый граф? – спросил я.

– Не знаю, – ответил дядя. – Кто-то из них. Кто-то там в Столлери обладает великой мощью и творит злые дела, и обликом он в точности схож с тем человеком, кого ты должен был прикончить в прошлой жизни. Вот и все, что мне удалось выяснить, Кон. С другой стороны, все не так плохо. Мы же знаем, где его или ее искать. Вот почему я устроил так, чтобы тебя взяли в Столлери на работу.

– А на какую работу? – спросил я.

– Лакеем, – ответил дядя Альфред. – Собственно, работа тебе знакомая. Их тамошний управляющий или дворецкий зовется мистер Амос; он решил в ближайшее время нанять нескольких выпускников школы, чтобы подготовить прислугу для нового графа. Сразу после окончания последней четверти он вызовет всех вас на собеседование. И возьмет именно тебя, Кон, вот за это можешь не волноваться. Я наложу на тебя капитальное заклятие, выбора у него, почитай, не будет. Так что на предмет того, получишь ли ты эту работу, можешь не переживать. А как получишь, ты окажешься в самой гуще событий: будешь чистить сапоги и бегать по поручениям – и у тебя появится целая пропасть возможностей отыскать человека, повинного в этой твоей страшной карме…

«Чистить сапоги!» – ужаснулся я про себя и едва не расплакался. Дядя продолжал говорить – встревоженно, настойчиво, но я уже ничего не слышал. И дело было даже не в том, что мой тщательно продуманный план рухнул. А скорее в том, что я внезапно понял, для чего этот план был мне нужен на самом деле. До того я и сам себе в этом не сознавался, а теперь вдруг понял – понял с невероятной отчетливостью, – что хотел стать таким же, как Антея, сбежать из магазина, сбежать из Столчестера, уехать в какое-нибудь совсем другое место и чего-нибудь там добиться. Чего именно – я пока даже и не загадывал, но тут вдруг полезли варианты: стать летчиком-асом, или прославленным хирургом, или знаменитым ученым, а лучше всего – выучиться на самого великого волшебника в мире.

Это было как заглядывать в замочную скважину двери, которую только что с грохотом захлопнули прямо перед моим носом. Будь у меня нормальное образование, я мог бы заняться целой кучей интересных вещей. А вместо этого придется всю жизнь чистить сапоги.

– Не хочу я! – вырвалось у меня. – Я хочу учиться в Стольской гимназии!

– Все, что я тебе говорил, ты пропустил мимо ушей, – возмутился дядя Альфред. – Сначала, Кон, ты должен разобраться с этим своим Злым Роком. Не разберешься – еще до конца года умрешь в страшных мучениях. Как попадешь в Столлери, выясни, кто этот негодяй, и разделайся с ним или с ней, а уж дальше что хочешь, то и делай. Уж после этого я определю тебя в Стольскую гимназию в мгновение ока! Можешь не сомневаться.

– Честное слово? – уточнил я.

– Честное слово, – ответил дядя.

Мне показалось, что та самая дверь тихонечко приотворилась снова. Да, нужно перешагнуть через неудобный порог, который называется «Дурная Карма, Злой Рок», но я уж как-нибудь перешагну. Я услышал собственный долгий облегченный выдох.

– Ну ладно, – сказала.

Дядя Альфред похлопал меня по плечу:

– Вот и молодец. Я знал, что ты все поймешь правильно. Но я вовсе не жду, что ты поверишь мне на слово. Приходи сегодня на заседание кружка волшебников, послушай, что там скажут. Ну как, оклемался?

Вроде бы да. Так что я кивнул.

– Можно, тогда я вернусь в магазин? – попросил дядя. – А то у Дейзи пока опыта маловато.

Я снова кивнул. Впрочем, когда он выпихнул меня обратно на лестницу, в голову мне пришла еще одна мысль:

– А кто же будет готовить, если я уеду? – спросил я.

Странно, что я не сразу об этом подумал.

– На этот счет не переживай, – сказал дядя. – Мы наймем в кухарки маму Дейзи. Дейзи постоянно рассказывает, как она отлично готовит.

Я добрел до своей комнаты и уставился на Столлери, который поблескивал из своей расселины между горами. Мозг мой напоминал человека, мечущегося в темноте среди уймы столов и шкафов с острыми углами. Вот и я то и дело натыкался на какой-нибудь угол. Никакого тебе высшего образования, если откажешься чистить сапоги в Столлери, – это был первый угол. Властители Кармы уничтожат тебя за ненадобностью – второй. Там, за одним из сияющих окон, сидит существо настолько злобное, что с ним необходимо расправиться, – это был еще один угол, и расправиться с ним мне предстоит теперь, потому что в предыдущей жизни я дал в этом плане слабину. А после этого я впилился в самый острый угол. Если я этого не сделаю, я сам погибну. Так что выбор прост: либо оно, либо я.

Либо оно, либо я, повторял я про себя. Оно либо я.

Эти слова все крутились у меня в голове, пока я вечером помогал дяде Альфреду затаскивать бутылки с портвейном к нему в кабинет. В дверь входить пришлось спиной вперед, потому что в каждой руке у меня было по две штуки.

– Чтоб я провалился, – произнес кто-то позади меня. – Какая жуткая карма!

Не успел я повернуться, как другой голос добавил:

– Дорогой Альфред, ведомо ли вам, что над вашим племянником тяготеет самый что ни на есть Злой Рок?

Все волшебники из кружка уже были на месте, я как-то умудрился проморгать их появление. Двое курили сигары, наполняя кабинет густым синим дымом, отчего комната вроде как поменяла и форму, и размер. Вместо обычного верстака, пробирок и всяких приборов в ней стояли кругом удобные кресла, рядом с каждым – небольшой столик. А в центре имелся стол побольше, нагруженный бутылками, бокалами и несколькими графинами.

Сидевших в креслах я по большей части знал, по крайней мере – в лицо. Так, густое красное вино себе в бокал наливал мистер Сейли, мэр Столчестера и владелец кузницы на другом конце города. Он передал графин мистеру Джонсону, хозяину мотелей и лыжных подъемников. Сидевший с ним рядом мистер Придди был директором казино. Одну из сигар курил мистер Хокинс, портной, а другую – мистер Феллиш, собственник «Столчестерского вестника». Мистер Гудвин, сидевший дальше, был владельцем большой сети местных магазинов. Как зовут еще двоих, я точно сказать не мог, зато знал, что долговязому принадлежит вся земля в округе, а толстопузому – все автобусы и трамваи. Тут же был и мистер Лодер, мясник, – он помогал дяде Альфреду раскупоривать бутылки и аккуратно переливать портвейн в графины. Густой ореховый запах портвейна перебивал запах сигар.

У всех у них были почтенные и проницательные лица, на всех была дорогая одежда, отчего мне стало еще более неловко выдерживать их встревоженные взгляды. Мэр Сейли отхлебнул вина и слегка покачал головой:

– Недолго ему осталось, если не предпринять срочных действий, – сказал он. – Но в чем причина? Кто-нибудь может сказать?

– По всему судя, в чем-то… нет, в ком-то, с кем он должен был разделаться в предыдущей жизни, – сказал мистер Хокинс, портной.

Долговязый землевладелец кивнул.

– Пока еще есть шанс это исправить, только он им почему-то не воспользовался, – изрек он глубоким мрачным голосом. – Но почему?

Дядя Альфред знаком велел мне не стоять столбом и не таращиться, а вместо этого поставить бутылки на стол.

– Да потому, – ответил он, – что, говоря до свирепости откровенно, я сам только-только понял, с кем ему необходимо разделаться. С кем-то из обитателей Столлери.

Раздался дружный стон.

– Ну так отправьте его туда, – посоветовал мистер Феллиш.

– Я и отправляю. Прямо на следующей неделе, – ответил дядя. – Раньше просто возможности нет.

– Вот и хорошо. Лучше поздно, чем никогда, – изрек мэр Сейли.

– А знаете что, – вступил в разговор мистер Придди, – лично меня совсем не удивляет, что это кто-то из Столлери. Рок-то у мальчишки – врагу не пожелаешь. Своей злокозненностью он как раз под стать их тамошней мощи, а мощь у них такова, что постоянно воздействует на средства коммуникации и препятствует достижению нашим городом заслуженного процветания.

– Столлери воздействуют не только на наш город, – поправил его мэр Сейли. – Они давно уже держат весь мир в своей финансовой власти, будто в тенетах. Я чуть не каждый день с этим сталкиваюсь. У них куда ни глянь – магические закупорки, в итоге они зарабатывают деньги, а я – нет. А стоит мне попытаться эти закупорки обойти – хлоп! Половину прибыли как корова языком.

– Ну, к этому нам всем не привыкать, – согласился мистер Гудвин. – И вы только подумайте: наше спасение у этого парнишки в руках. Как, кстати, и его собственное.

Я стоял у стола, поворачиваясь то к одному говорившему, то к другому. С каждой новой репликой во рту у меня пересыхало все сильнее. Собственно, они уже нагнали на меня такого ужаса, что я и сглатывал-то с трудом. Попытался задать вопрос, но не смог.

Дядя, похоже, догадался, что мне не дает покоя. Он обернулся. Он повернул свой бокал к свету, так что вырвавшийся из него красный блик упал ему прямо на лоб, и сказал:

– Все это, конечно, совершенно замечательно, но как моему племяннику опознать этого человека, когда он его увидит? Ты ведь об этом хотел спросить, верно, Кон?

Об этом, вот только мне уже и кивнуть было не под силу.

– Да запросто, – ответил мэр Сейли. – Настанет момент, когда он просто поймет. Во всех кармических ситуациях обязательно случается момент озарения. Нужный ему человек что-то скажет или сделает, и у него в мозгу будто щелкнет выключатель. Яркий свет вспыхнет у мальчика в голове, и он сразу все поймет.

Остальные дружно закивали и что-то забормотали в знак согласия – да, все именно так, а дядя Альфред уточнил:

– Ну как, скумекал, Кон?

На сей раз я все-таки сумел кивнуть.

А мэр Сейли произнес:

– Однако ему также необходимо знать, как поступить с этим человеком, когда он все поймет. Это весьма важный момент. Почему бы ему, например, не использовать уравнение Гранека?

– Сложновато будет, – возразил мистер Гудвин. – Я бы скорее предложил заклятие Болье.

– На мой взгляд, лучше простой, понятный Белопух, – предложил мистер Лодер, мясник.

После этого они принялись сыпать всякими вариантами, совершенно для меня невразумительными, причем каждый с пеной у рта отстаивал правильность своего. Вскоре долговязый землевладелец уже лупил бокалом по столику рядом со своим креслом и ревел:

– Да этого негодяя нужно устранить разом, быстро и надежно! Кроме Скорострела, тут вообще ничего не годится!

– Я прошу не забывать, – взволнованно вставил дядя, – что Кон – всего лишь мальчик и волшебством не владеет вовсе.

После этого повисло молчание.

– А! – вымолвил наконец мэр Сейли. – Ну да. Конечно. В таком случае, как мне кажется, оптимальное решение – обучить его призывать Странника.

Тут все разом загомонили: «Ну конечно! Во-во, самое то! Странника. Как мы раньше-то не подумали?»

Мэр Сейли обвел весь кружок взглядом и проговорил:

– Все согласны? Вот и хорошо. Так, и чем же мы его снабдим на этот случай? Нужно что-нибудь совсем простое и незамысловатое, чтобы не вызвало подозрений… А! Да. Прекрасно подойдет пробка от одной из бутылок.

Он протянул руку (на пальце сверкануло изумительное золотое кольцо), и мистер Лодер передал ему перепачканную бурым пробку от бутылки, которую только что опорожнили в графин. Мистер Сейли взял пробку и на секунду крепко стиснул в ладонях. Потом кивнул и передал ее мистеру Джонсону, тот тоже стиснул пробку и передал дальше. Пробка медленно прошлась по всему кругу, не миновав и дядю Альфреда с мистером Лодером, стоявших у стола; мистер Лодер вернул ее мэру.

Мистер Сейли взял пробку большим и указательным пальцем и жестом велел мне приблизиться. Дар речи ко мне так и не вернулся. Я стоял, глядя на его стрижку, явно от дорогого парикмахера – тот умудрился сделать так, что проплешину на макушке было почти не видно, – и дивился тому, какой же он с виду благополучный и круглый. Я вдыхал фруктово-ореховый запах портвейна, гладкой и качественной скатерти, легкое дуновение лосьона после бритья и кивал на все, что мэр мне говорил.

– От тебя требуется совсем немного, – начал он. – Сначала достичь просветления, а потом достать эту пробку. Возьмешь ее так, как вот я сейчас держу, и скажешь: «Призываю Странника, и да принесет он мне все необходимое». Запомнил?

Я кивнул. Запомнить, строго говоря, было несложно.

– Странника, возможно, придется немного подождать, – продолжал мэр Сейли. – А когда увидишь его, не пугайся. Он может оказаться больше, чем ты думаешь. Странник подойдет к тебе и даст тебе некий предмет, какой именно – не знаю. Странники для того и придуманы, чтобы приносить именно то, что нужно. А ты непременно должен взамен отдать ему эту пробку. Странники за просто так никому ничего не дают. Уяснил? – спросил он.

Я кивнул снова.

– Тогда бери пробку и держи ее при себе днем и ночью. И главное – никому не показывай. Надеюсь, что, когда мы встретимся снова, у тебя уже вообще не будет никакой кармы.

Я взял пробку – с виду это была самая обычная пробка; и тут мистер Джонсон сказал:

– Ну что же. С этим покончено. Отошлите его, Альфред, и начнем наше заседание.

Дядя Альфред мог бы не трудиться и не дергать головой – я бы и так ушел. Я выскочил за дверь как ошпаренный и помчался на кухню налить себе стакан воды. Вот только когда я добежал, во рту уже совсем не было сухо. Странное дело, но я почувствовал такое облегчение, что удивляться было уже некогда. Кстати, я больше почти не боялся, и это тоже было очень странно, но я как-то тогда об этом не подумал.

Глава четвертая

Но чем меньше дней оставалось до конца недели, тем мне делалось тревожнее. Самым паршивым моментом стало школьное собрание перед выпуском: мне пришлось сесть слева, среди тех, кто не собирается учиться дальше, а все мои друзья сидели по другую сторону от прохода, потому что отправлялись в одну из Старших школ. Меня же будто вышвырнули за борт. А еще, сидя там, я сообразил, что, даже если я отыщу этого неведомого злодея и разделаюсь с ним, мне все равно придется учиться на класс младше всех своих друзей. На моей стороне класса сидели мальчик, который уже получил место в кузнице у мэра Сейли, и девочка, которой предстояло учиться на горничную в доме у мистера Гудвина. Я же пока был без работы.

А потом до меня вдруг дошло, что мне предстоит одному ехать в незнакомое место, а я понятия не имею, что там делать и как себя вести; так мало того – мне еще предстоит отыскать там человека, который накликал на меня мой Злой Рок. Я попытался еще раз повторить про себя: «Либо я, либо оно», но на сей раз это совсем не помогло. Вернувшись домой, я посмотрел через окно на Столлери, и мне стало страшно. Я сообразил, что не знаю про это место ровным счетом ничего, кроме того, что колдовство там так и кишит, а один из обитателей – злодей злодеем. Когда пришел дядя Альфред и отвел меня к себе в кабинет, чтобы наложить на меня заклятие, которое заставит мистера Амоса взять на работу в Столлери именно меня, я едва передвигал ноги. Они тряслись.

В кабинете все опять стало по-прежнему. И мягкие кресла, и портвейн исчезли без следа. Дядя Альфред нарисовал на полу круг мелом и велел мне встать в него. Помимо этого, магия оказалась точь-в-точь как обыкновенная жизнь. Я ничего такого особенного не почувствовал и не заметил, вот разве что в самом конце раздалось совсем тихое жужжание. Зато дядя Альфред, закончив, так и сиял.

– То-то! – сказал он. – Я отвратил всякую вероятность того, что тебя не возьмут, Кон! Заклятие сидит плотно, как гидрокостюм.

Я поплелся прочь, дрожа мелкой дрожью. Сомнения и неизвестность так меня замучили, что я даже решился побеспокоить маму. Она сидела за своим колченогим столом и вычитывала длинные полосы бумаги, делая на полях какие-то пометки.

– Говори быстрее, чего там у тебя, – сказала она, – а не то я лишусь места на сих благословенных галерах.

Вопросов у меня было ой как много, но тут в голову пришел лишь один:

– А когда я завтра поеду в Столлери, мне брать с собой какую-нибудь одежду?

– Спроси у дяди, – ответила мама. – Вы же с ним затеяли всю эту несусветицу. Да, и не забудь вечером принять ванну и вымыть голову.

Тогда я отправился вниз, где дядя Альфред распаковывал в дальней комнате путеводители, и задал ему тот же самый вопрос.

– И еще – можно мне взять фотоаппарат? – поинтересовался я.

Он дернул себя за губу и задумался.

– Говоря откровенно, по-хорошему не надо бы тебе ничего брать, – сказал он. – Ты ведь завтра отправляешься только на собеседование. Однако, если заклятие сработает, работу ты получишь и, возможно, приступить к ней придется незамедлительно. Я знаю, что слугам там выдают форменную одежду. А вот про нижнее белье – не в курсе. Да, пожалуй, тебе стоит взять смену нижнего белья. Но тайком, чтобы не выдать своей уверенности, что тебя возьмут. Им это не понравится.

От этих слов я разнервничался еще сильнее. Я-то думал, что заклятие все решило бесповоротно. А тут на короткий и совершенно блаженный миг я размечтался: а если я как-нибудь совершенно ужасно нахамлю им там в Столлери, может, меня вышвырнут за дверь и не возьмут ни на какую работу? И тогда я со следующего полугодия поступлю в Стольскую гимназию. Потом я сообразил, что ничего из этого не выйдет, куда ж денешь мой Злой Рок. Я вздохнул и пошел собирать вещи.

Трамвай, который залезал в гору и проходил мимо Столлери, отправлялся с рыночной площади в полдень. Дядя Альфред проводил меня до остановки. Я оделся во все лучшее и держал в руке пакет – якобы с обедом. Сверху я ловко пристроил сверток с бутербродами и бутылку сока. Под ними лежали мои трусы и носки, в которые я завернул фотоаппарат и последнюю книжку про Питера Дженкинса – я решил, что уж одной книгой из магазина дядя Альфред ради меня как-нибудь может пожертвовать.

Когда мы вышли на площадь, трамвай уже стоял и стремительно заполнялся пассажирами.

– Садись, а то тебе места не хватит, – подтолкнул меня дядя. – Удачи, Кон, я тебя обнимаю и покидаю. Да, и еще, – добавил он, когда я уже полез по металлическим ступенькам в трамвай. Дядя поманил меня, я спустился обратно. – Забыл одну вещь, – сказал он и отвел меня в сторонку. – Мистеру Амосу скажешь, что твоя фамилия Грант. В смысле, как у меня. Если ты назовешь им этакое вычурное имя, Тесдиник, они решат, что ты выпендриваешься и им не подходишь. Так что отныне звать тебя Конрад Грант. Не забудешь?

– Не забуду, – сказал я. – Грант.

Как ни странно, мне стало легче. У меня появилась тайная кличка, как у всех уважающих себя персонажей книг про Питера Дженкинса, которые жили полной приключений двойной жизнью. Я решил, что вроде как стал тайным агентом. Грант. Я ухмыльнулся и довольно жизнерадостно помахал дяде Альфреду, потом снова влез по ступенькам, купил билет. Дядя помахал в ответ и стремительно зашагал прочь.

Примерно половину пассажиров составляли мальчишки и девчонки моих лет. Почти у всех в руках были полиэтиленовые пакеты вроде моего, с бутербродами. Поначалу я решил, что они учатся в какой-то другой городской школе и едут по случаю окончания учебного года на экскурсию в Столстед. Трамвай, на котором можно было доехать до Столлери, шел по круговому маршруту – сперва поднимался в горы до самого Столстеда, а потом снова спускался в Столчестер рядом с кузницей. Столстед – очень милая деревушка, притаившаяся в зелени Альп. Летом туда ездят пить чай со сливками и гулять по окрестностям.

И вот трамвай лязгнул, дернулся и поехал. Сердце мое и желудок дернулись в противоположном направлении, и всех мыслей у меня осталась только одна: как же мне страшно. Вот оно и пришло, думал я. Обратной дороги нет. Не помню, видел ли я магазины, дома и вообще пригороды, через которые мы проезжали. Замечать что-то вокруг я начал только в предгорьях, среди леса, где зубцы под днищем трамвая стали сцепляться с зубцами между рельсами, дзынь, и мы рывками взбирались все выше и выше, брумс, брумс, брумс.

От этого я слегка встряхнулся. Стал смотреть на скалы и зеленые деревья, все в брызгах солнечного света, и подумал, так, отвлеченно, что вокруг, наверное, довольно красиво. А потом до меня дошло, что никто в трамвае не болтает, не смеется и не валяет дурака – как это обычно бывает на школьных экскурсиях. Все ребята сидели и тихо таращились на окрестности, точно так же, как и я.

Не может же быть, чтобы все они ехали в Столлери на собеседование! – подумал я. Не может быть! Вот только сопровождающих учителей я в трамвае не обнаружил. Тогда я крепко стиснул в кармане немного липкую пробку и стал гадать, дойдет ли дело до того, чтобы вызывать Странника и кто (или что) это такое. Вызывать-то всяко придется, в противном случае – верная смерть. И тут я понял, что если на работу возьмут не меня, а кого-то из этих ребятишек, мне тем самым подпишут смертный приговор.

Тут мне стало совсем страшно. Я все вспоминал слова дяди Альфреда: не показывай, что взял с собой смену белья, да еще и назовись Грантом, – похоже, он был не слишком уверен, что заклятие сработает; словом, так страшно мне еще не было никогда в жизни. Когда трамвай снова покатил по ровному месту, я стал смотреть вниз, на раскинувшийся там Столчестер, на голубые пики ледника, на Столовый утес – а потом все в глазах начало расплываться от ужаса.

До Столлери трамвай добирается час с лишним – карабкается по крутым участкам, грохочет по каменистому плато, останавливается рядом с уединенными трактирами и домишками, что лепятся по одному-два на верхотурах. На каждой остановке несколько пассажиров выходило, но всё это были взрослые. А дети сидели на своих местах, как и я. Ну пусть они все едут в Столстед! – взмолился я мысленно. При этом я заметил, что те, у кого были при себе пакеты с едой, ничего по дороге не жевали – можно подумать, им с перепугу кусок в горло не лезет, прямо как мне. А впрочем, возможно, они просто хотят как следует попировать в Столстеде, подумал я. Это была моя последняя надежда.

И вот мы наконец покатили по более или менее ровному месту; здесь раскинулись рощицы, лужайки, сбоку даже виднелась ферма. Обычная долина, почти как внизу. Вот только по другую сторону дороги высилась темная стена с шипами поверху. Я знал, что этой стеной окружен Столлери, – значит, забрались мы уже очень высоко. Я даже чувствовал присутствие волшебства, в виде едва слышного гула. Сердце заколотилось так, что даже сделалось больно.

Стена казалась чуть ли не бесконечной, а дорога вилась вдоль нее. На ее темной поверхности не было ни единого разрыва; но вот трамвай плавно вошел в поворот и начал тормозить. Впереди показались высокие ворота с башней, в которой, похоже, еще и жили – по крайней мере, окна я там заметил, – а неподалеку, через дорогу, возле живой изгороди на уступе, я, к своему удивлению, увидел цыганский табор. Там стояла пара потрепанных кибиток, старая серая лошадь пыталась подкрепиться, объедая изгородь, а вдоль уступа носилась белая собака. Я вяло удивился, почему их отсюда не выгнали. Терпеть цыган у самых ворот – как-то это непохоже на Столлери. Впрочем, мне было уж совсем не до того.

Динь-дон, звякнул трамвай, объявляя об остановке.

К воротам подошел какой-то человек в коричневой форменной одежде и встал, дожидаясь. В руках у него было два коричневых бумажных пакета очень странной формы. Барометры? – подумал я. Часы? Когда трамвай остановился, человек передал пакеты вагоновожатому.

– Часовщику в Столстед, – сказал он.

А когда вагоновожатый открыл двери, человек подошел к ним вплотную.

– Южные Ворота Столлери, – объявил он громко. – Молодым людям, которые насчет работы, выходить здесь.

Я подскочил. Весь остальной молодняк, к моему огорчению, тоже. Мы столпились у двери, а потом попрыгали по ступеням на дорогу, все до единого; надвратная башня будто бы навалилась на нас. Трамвай опять звякнул и с воем покатил дальше, оставив нас наедине с нашей судьбой.

– Прошу за мной, – сказал человек в коричневой форме, поворачиваясь к воротам.

В эти ворота, при желании, мог бы въехать и трамвай – они напоминали огромный раззявленный рот на физиономии надвратной башни. Створки медленно разошлись, пропуская нас.

Все стали протискиваться вперед, и я как-то очутился в самом хвосте. Ноги слушались плохо. Я ничего не мог с этим поделать. За спиной, на другой стороне дороги, кто-то выкрикнул звонко и бодро:

– Ну, счастливо. Спасибо, что подвезли.

Я оглянулся и увидел, что из кибитки, стоявшей посередине (а до того я не заметил, что кибиток три), выскочил высокий мальчишка, машистым шагом пересек дорогу и присоединился к нам.

Да уж, из обтерханной, сломанной кибитки могло вылезти все, что угодно, но только не такое. Одет мальчишка был с иголочки – в шелковую рубаху, синюю льняную курточку и безупречно отглаженные брюки; черные волосы были аккуратно подстрижены, причем сразу видно – у дорогого парикмахера. Был он постарше нас всех – лет пятнадцать, не меньше, определил я, – и если и было в нем что цыганское, так это темные, совсем темные глаза на симпатичном, излучающем уверенность лице.

Я увидел его – и сердце мое упало. Его, и никого другого, возьмут на работу в Столлери, это ясно как день.

Привратник прошел мимо мальчишки, толкнув его плечом, и заорал на цыган, потрясая кулаками:

– Вас что, не предупреждали? А ну, валите отсюда!

С кучерского места первой кибитки в ответ донеслось:

– Просим прощения, ваша честь! Уже двинули!

– Так вот и двигайте! – заорал привратник. – Прочь отсюда! Да живо. А то!..

К великому моему удивлению, все пять кибиток тронулись одновременно. А я до того и не сообразил, что их так много, а еще мне казалось, что серая лошадь объедает изгородь и вообще никуда не впряжена. Еще мне смутно помнилось, что возле кибиток горит костер, а над ним подвешен медный котелок. Но потом я понял, что всё запомнил неправильно – когда все шесть кибиток, дребезжа, покатили по дороге, оставив за собой совершенно пустую поляну; двинулись они в направлении Столстеда. Белая псина, которая до того обнюхивала изгородь немного дальше по дороге, понеслась следом и пристроилась за последней кибиткой. Из кибитки высунулась худая смуглая рука и втащила псину внутрь – та отчаянно отбрыкивалась. Как мне показалось, псина была удивлена не меньше, чем я сам.

Привратник хмыкнул и протолкался между нами обратно к открытым воротам.

– Входите, – сказал он.

Мы послушно зашагали между стенами надвратной башни. Когда я поравнялся с воротами, то почувствовал, что магическая защита Столлери прошла по моему телу, будто бензопила. Линия, по счастью, оказалась совсем тонкой, но все равно в момент пересечения мне почудилось, что на меня набросился целый рой электрических пчел. Я пискнул. Высокий мальчишка, шагавший за мной следом, произнес что-то вроде «Уфф!», остальные же, похоже, вообще ничего не заметили, потому что мы почти тут же вышли из-под надвратной башни в огромный, безупречно ухоженный парк. Тут все мы одобрительно загомонили.

Куда ни посмотри, простиралась идеально подстриженная зеленая лужайка с мягкими всхолмиями, по ней между элегантными купами деревьев петляла ровной лентой ухоженная дорожка. То тут, то там зелень круглилась холмиками – их венчали либо деревья, либо небольшие беседки с белыми колоннами. И все это тянулось до самого горизонта и таяло в синей дымке.

– А где дом? – поинтересовалась какая-то девочка.

Привратник усмехнулся:

– До него мили две. Так что двигайте. Как дойдете до дорожки, что ответвляется вправо, на нее и сворачивайте, да шагайте дальше. Покажется особняк – снова берите правее. Там вас кто-нибудь встретит и покажет, куда дальше.

– А вы с нами не пойдете? – спросила та же девочка.

– Нет, – ответил привратник. – Моя служба – у ворот. Давайте, ходу.

Мы двинули, сбившись на дорожке в неуверенную кучку, словно стадо заблудившихся овец. Мы шагали, пока стена и ворота не исчезли между двух зеленых холмов, но особняк так и не показался. Тут начались вздохи и шарканье ногами, особенно среди девочек. На них на всех были туфельки, на которые и смотреть-то больно, а еще у большинства были платья по последней моде, в которых коленки буквально притиснуты одна к другой и приходится не идти, а семенить. Некоторые из мальчиков явились в парадных костюмах из плотной материи. Им было совсем жарко, а один мальчишка, в домодельных ботинках, хромал почище многих девчонок.

– Я ногу натерла, – пожаловалась одна из девочек. – Нам еще далеко идти?

– А может, это такое специальное испытание, – предположил мальчишка в домодельных ботинках.

– Да уж наверняка, – подтвердил высокий мальчик из цыганской кибитки. – Это специальная дорожка – она водит нас кругами, пока не вымрут все, кроме самых крепких. Шутка, – добавил он, услышав дружный стон. – А может, нам стоит передохнуть? – Блестящие темные глаза пробежались по нашим пакетам с едой. – Почему бы нам не присесть на эту дивную мягкую травку и не устроить пикник?

Ответом ему стало всеобщее негодование.

– Нельзя! – выкрикнула половина из нас. – Нас же ждут!

А остальные добавили чуть ли не в один голос:

– Я же свою парадную одежду испорчу!

Высокий мальчик стоял, заложив руки в карманы, и смотрел на наши разгоряченные, встревоженные лица.

– Если мы им там так уж нужны, – сказал он, будто бросая пробный шар, – могли бы потрудиться прислать за нами машину.

– Да кто же будет посылать машину за слугами! – возразила одна из девочек.

Высокий мальчик кивнул:

– Пожалуй, ты права.

Мне почему-то показалось, что до этого момента этот мальчишка не имел ни малейшего понятия, почему мы все здесь оказались. Я видел, что он обдумывает то, что услышал.

– И тем не менее, – сказал он наконец, – даже слугам ничто не мешает снять обувь и походить по этой мягкой травке, верно? Никто же не увидит.

Все лица повернулись к нему с проблеском надежды.

– Валяйте, – сказал он. – А как подойдем поближе к дому, можете снова обуться.

Чуть ли не половина последовала его совету. Девчонки сбросили туфли; мальчишки расшнуровали ботинки. Высокий шагал сзади с довольной, хотя и слегка высокомерной улыбкой и наблюдал, как они шлепают босиком по мягкой траве. Некоторые девочки задрали узкие юбки повыше. Мальчишки скинули пиджаки.

– Вот так-то лучше, – сказал высокий. Потом повернулся ко мне: – А ты чего?

– У меня ботинки старые, – сказал я, указывая пальцем. – Они не трут.

Его собственные ботинки, судя по всему, были ручной работы. Сидели как влитые. Тут мне в голову закрались подозрения.

– Если это правда такое испытание, как ты сказал, они его только что провалили, причем по твоей вине, – выложил я.

Мальчик передернул плечами.

– Все зависит от того, нужны ли в Столлери босоногие горничные и лакеи с огромными волосатыми пальцами на ногах, – сказал он и – готов поклясться – бросил на меня очень пристальный взгляд, будто уточняя, на эти ли должности мы все тут нацелились. Потом его внимательные темные глаза остановились на моем пакете. – У тебя не найдется лишнего бутерброда? Жутко хочется есть. Цыгане едят только тогда, когда разживутся хоть чем-нибудь съестным, вот только пока я ехал с ними, им, похоже, не слишком везло.

Я протянул ему бутерброд, а другой взял себе.

– Вряд ли ты так уж много времени провел с цыганами, – заметил я. – У тебя даже одежда не помялась.

– Ты не поверишь, – сказал он. – Я провел с ними почти месяц. Большое тебе спасибо.

Мы зашагали дальше, жуя яйцо и кресс-салат; дорога же уходила все вперед; вдали показались новые холмы с деревьями и ажурными беседками на вершинах; другие ребята кучкой шагали впереди. Многие из них тоже пытались жевать бутерброды, не теряя при этом пиджаков, обуви и пакетов.

– Как тебя зовут? – спросил я через некоторое время.

– Можешь называть меня Кристофером, – ответил он. – А тебя?

– Конрад Те… Грант, – ответил я, вовремя вспомнив, что у меня теперь новое имя.

– Конрад Тигран? – переспросил он.

– Нет, – ответил я. – Просто Грант.

– Ну хорошо, – согласился он. – Буду звать тебя Грант. И что, Грант, ты мечтаешь о том, чтобы стать лакеем и вышагивать по Столлери с обтянутой бархатом икрой?

Икрой? – не понял я. Представил, как подаю к столу икру в бархатном мешочке. Так, что ли?

– Не знаю, что там и чем обтягивают, – сказал я, – но одно знаю точно: на службу из нас возьмут одного-двух, не больше.

– Это само собой разумеется, – кивнул Кристофер. – Так что в тебе, Грант, я усматриваю своего главного соперника.

Я думал в точности то же самое про него, так что его ответ меня просто ошарашил. Мы в молчании миновали еще один изгиб дорожки, а за ним обнаружились цветочные клумбы, разбитые в тени деревьев: судя по всему, мы приблизились к саду, окружавшему дом. Тут из-за ближайших деревьев выскочила собака и рванула к нам со всех ног. Собака была здоровенная. Те, что шли по траве, тут же впали в панику и принялись орать, что это, наверное, сторожевая собака, которую специально спустили с цепи. Какая-то девчонка заверещала. Мальчишка с домодельными ботинками в руках замахнулся ими, явно чтобы швырнуть в собаку.

– Не вздумай, идиот! – заорал на него Кристофер. – Ты что, хочешь, чтобы она на тебя набросилась?

Он стремительными шагами пошел навстречу собаке. Та еще наддала ходу и летела к нему, распластавшись над землей.

По-моему, ребята совершенно правильно отреагировали на эту собаку. Она рычала, явно намереваясь вцепиться Кристоферу в горло, а приблизившись, вся подобралась, готовясь к прыжку. Снова заверещала одна из девчонок.

– А ну стой, глупая псина, – сказал Кристофер. – Стой, говорю.

Псина действительно остановилась. И не только остановилась, но завиляла хвостом, завиляла всем задом и поползла, повизгивая, к Кристоферу, а когда подползла, попыталась облизать его великолепные ботинки.

– Слюни не распускать, – распорядился Кристофер; псина застыла и только повизгивала. – Ты ошиблась, – объявил ей Кристофер. – Мы не воры и не разбойники. Ступай обратно. Ступай туда, откуда пришла.

Он решительно указал на деревья. Псина поднялась и медленно побрела обратно, время от времени оборачиваясь, – видимо, она не теряла надежды, что Кристофер позволит ей вернуться и еще поползать у его ног. Кристофер же спустился с холма и объявил:

– Похоже, ее натаскали кидаться на любого, кто сойдет с дорожки. Увы, народ, дальше придется опять шлепать в обуви.

На него теперь смотрели исключительно как на героя, спасителя и командира. Многие из девчонок, напяливая туфли, бросали на него неприкрыто страстные взгляды; а потом мы все побрели, хромая, дальше по дороге, которая делала тут еще один изгиб. Дорогу обступили живые изгороди, сквозь которые полыхали разноцветные цветы, а еще дальше, за деревьями, поблескивали многочисленные окна. Вправо ответвлялась тропинка. Кристофер скомандовал:

– Сюда, народ, – и повел нас по ней.

Мы снова шли по парку, но оказалось, что обулись все, в общем, не зря, потому что эта тропинка оказалась совсем короткой, и скоро от нее ответвилась другая; она змеилась между высокими кустами с блестящими листьями и заканчивалась у подножия каменной лестницы.

Мальчишки поспешно напялили пиджаки. На верхней ступени лестницы поджидал некий молодой человек. Был он довольно тощ, а ростом разве что чуть-чуть повыше Кристофера. Лицо у него было приятное и курносое. Тем не менее все мы, включая Кристофера, уставились на него чуть ли не с благоговением, потому что на нем красовались черные бархатные панталоны, ниже – чулки в желтую и коричневую полоску, а еще ниже – черные туфли с пряжками. Сверху на нем был подобранный в тон коричнево-желтый полосатый жилет, а под ним – белая рубашка. Длинные белокурые волосы были стянуты на затылке черной лентой, завязанной аккуратным бантом. Тут и не захочешь, а вытаращишься.

Кристофер приотстал и оказался рядом со мной.

– Ну вот, – сказал он. – Перед нами не то посыльный, не то лакей. Впрочем, бархатом у него обтянута попа. А икры, судя по всему, полосатым шелком.

– Меня зовут Хьюго, – представился молодой человек. Потом одарил нас обворожительной улыбкой: – Прошу следовать за мной, я покажу вам дорогу. Мистер Амос ждет вас на собеседование в подклети.

Глава пятая

Все тут же притихли и напряглись. Даже Кристофер больше не произнес ни слова. Мы двинулись вверх по лестнице – полосатые чулки и блестящие пряжки молодого человека мелькали сверху, – а потом последовали за ним по каким-то путаным дорожкам в кустарнике. Похоже, мы были уже совсем рядом с особняком. Над кустами то и дело показывались высокие стены и окна, однако полностью мы увидели замок только после того, как Хьюго подвел нас с угла к двери, ведущей во двор. На один-единственный миг нам открылся, и то под углом, вид на главный фасад. Все мы вытянули шеи в ту сторону.

Здание оказалось огромным. Длинные ряды окон. Судя по всему, парадный вход располагался примерно на среднем уровне и к нему вели два широких пролета изогнутой каменной лестницы, а перед дверью имелось крыльцо с тяжелой кровлей, изукрашенной всяческими позолоченными финтифлюшками. Между двумя полукруглыми лестницами бил фонтан, к нему вела широкая подъездная дорога.

Больше я ничего не успел разглядеть. Хьюго держал хороший темп: мы вошли во двор, пересекли его и через широкий квадратный дверной проем попали в нижние помещения дома. Почти сразу после этого все мы набились в большую комнату с деревянными панелями на стенах, где стоял, дожидаясь, мистер Амос.

В том, что это именно он, ни у кого не возникло ни малейших сомнений. Было сразу видно, что он служит в Столлери, поскольку на нем был такой же полосатый жилет, как и на Хьюго, а вот помимо этого он был одет во все черное, как будто собрался на похороны. У него были удивительно маленькие ступни, обутые в ярко начищенные черные башмаки. Он стоял, сцепив руки за спиной, как будто собирался врасти корнями в пол, широко расставив крошечные блестящие башмаки и глядя поверх тупого носа на грушевидном лице; все это внушало чуть ли не трепет. Собственно, даже наш столчестерский епископ не внушал такого трепета, как мистер Амос, хотя и трудно было сказать почему. Я в жизни не видел такого грушевидного человека. Его полосатый жилет круглился спереди, черный сюртук раздувался на боках, а чтобы сцепить за спиной руки, ему пришлось завести их довольно далеко назад. Лицо у него было не только грушевидное, но еще и багровое. Над довольно пухлыми губами располагался широкий, плоский нос. Ростом он был разве что чуть повыше меня. При этом возникало ощущение, что если мистер Амос вдруг разгневается и оторвет от пола свои крошечные блестящие ботинки, пол от этого содрогнется, а с ним вместе и весь остальной мир.

– Благодарю вас, мистер Хьюго, – произнес он. Голос у него был низкий и звучный. – А теперь я попрошу вас всех выстроиться в ряд и опустить руки по швам, чтобы я мог на вас взглянуть.

Мы торопливо построились в ряд. Те, у кого в руках были пакеты, постарались пристроить их за спиной у ног. Тут мистер Амос оторвал-таки башмаки от пола, и пол действительно слегка содрогнулся, а он зашагал перед нашей шеренгой, пристально вглядываясь каждому в лицо. Глаза его внушали такой же трепет, как и все остальное: на багровом лице они выглядели как две бусины. Когда он подошел ко мне, я попытался устремить неподвижный взгляд поверх его гладко причесанных седых волос. Похоже, я поступил правильно. Пахло от него так же, как и от мэра Сейли, только сильнее: добротной тканью, хорошим вином и сигарой. Дойдя до Кристофера, стоявшего в ряду последним, он, похоже, взглянул на него пристальнее, чем на всех остальных, – и это меня сильно встревожило. А потом он величественно поворотился в сторону и щелкнул пальцами.

В тот же миг в комнату влетели еще двое молодых людей, одетых точь-в-точь как Хьюго, и замерли с видом воспитанным и подобострастным.

– Грегор, – обратился к одному из них мистер Амос, – отведи вот этих двух мальчиков и эту девочку на собеседование к главному повару. Эндрю, этих мальчиков – к мистеру Авенлоху. В оранжерею, пожалуйста. Мистер Хьюго, всех остальных девочек – к миссис Балдок в покой домоправительницы.

Все трое кивнули, пробормотали: «Слушаюсь, мистер Амос» – и увели своих подопечных. Полагаю, почти всем соискателям пришлось ближайшим же трамваем возвращаться в Столчестер. С тех пор столкнуться мне пришлось разве что с одним-двумя. Комната в несколько секунд опустела, остались в ней только мистер Амос, Кристофер и я. Сердце у меня опять заколотилось, хуже прежнего.

Мистер Амос воздвигся перед нами.

– Вы, двое, судя по виду, подходите больше других, – сказал он. Голос его так и громыхал в пустом помещении. – Назовите, пожалуйста, свои имена.

– Эхм, – сказал я. – Конрад Грант.

Кристофер находчиво ответил:

– Мое имя Кристофер Смит, мистер Амос.

Я готов был поспорить, что это вранье. Он скрыл свое настоящее имя, как и я.

Глазки-бусины обратились на меня:

– Ты где вырос?

– В книжном магазине, – ответил я. – Там, внизу, в Столчестере.

Глазки-бусины обежали меня сверху донизу.

– Из чего я полагаю, – сказал мистер Амос, – что выполнять работу по дому тебе не приходилось.

– Я довольно часто делал уборку в магазине, – возразил я.

– Это совсем не то, что я имею в виду, – ледяным тоном заявил мистер Амос. – Я имею в виду навыки услужения особам высокого ранга. Умение угодить. Догадаться, чего они желают, еще до того, как это произнесено вслух. Не попадаться на глаза, пока не понадобишься. Есть у тебя такой опыт?

– Нет, – сознался я.

– A y тебя? – спросил мистер Амос, переводя каменный взгляд на Кристофера. – Ты постарше. Надо думать, ты уже умеешь зарабатывать, в противном случае откуда бы у тебя взялся этот роскошный наряд?

Кристофер склонил аккуратно подстриженную голову.

– Вы правы, мистер Амос. Сознаюсь, что три года отслужил в довольно большом поместье, хотя и несравнимом с этим, понятное дело. Впрочем, не хочу создавать у вас ложного впечатления: там я был скорее наблюдателем, чем полноправным сотрудником.

Мистер Амос устремил на Кристофера пристальный взгляд:

– В смысле, жил там на правах бедного родственника? – спросил он.

– В таком духе, – кивнул Кристофер. Мне показалось, что ему несколько неловко об этом говорить.

– Итак, ни у одного из вас не имеется навыков, о которых я только что упомянул, – подытожил мистер Амос. – И ладно. Я люблю работать с полными невеждами. Лучше, когда в Столлери поступают люди, еще не набравшиеся дурных привычек. Второй важный вопрос. Готовы ли вы оба к тому, чтобы исполнять обязанности лакея, личного слуги? А именно – одевать своего господина, следить за его гардеробом, обеспечивать ему комфорт, исполнять его поручения, в определенных ситуациях даже готовить ему пищу, а кроме того – владеть всеми его секретами, но никогда, ни под каким видом ни с кем ими не делиться? Готовы ли вы к этому?

Вид у Кристофера был несколько ошарашенный. Я вспомнил странную подробность: ведь Кристофер, похоже, поначалу и вовсе не знал, зачем мы здесь. И я сообразил: вот он, мой единственный шанс получить заветную работу!

– Я ко всему этому более чем готов, – выпалил я.

– Я тоже, – тут же сказал Кристофер. – В том, чтобы следить за гардеробом и хранить секреты, мне нет равных, мистер Амос.

Мне захотелось дать ему по физиономии.

– Вот и славно, – сказал мистер Амос. – Рад видеть двух столь честолюбивых молодых людей. Ибо, как вы понимаете, прежде чем одному из вас доверят столь ответственную работу, вам предстоят долгие годы обучения. Однако, как я вижу, оба вы – весьма многообещающий материал. – Он покачался взад-вперед на своих крошечных ножках. – Позвольте пояснить, – продолжал он. – Через несколько лет я полагаю уйти на покой. Когда это произойдет, мою должность старшего дворецкого Столлери, понятное дело, займет мой сын Хьюго, как и я ее занял после своего отца. В результате освободится нынешнее место Хьюго, место личного слуги графа Роберта. Моя цель – подготовить нескольких кандидатов на эту должность, чтобы, когда придет срок, графу Роберту было из кого выбирать. А посему я намерен назначить вас обоих на должность Постигающих; предполагается, что вы будете рассматривать друг друга как соперников в борьбе за почетное право стать, в должный срок, единственным личным слугой. Разумеется, я, со своей стороны, порекомендую графу того из вас, кто вызовет у меня большее одобрение.

Какая удача! Я почувствовал, что физиономия моя от облегчения расплылась в улыбке.

– Большое вам спасибо! – сказал я, а потом, чтобы не показаться грубияном, добавил: – Мистер Амос, сэр.

Кристофер, похоже, тоже почувствовал облегчение, однако был слегка озадачен.

– Э-э… а вы разве не хотите взглянуть на мои рекомендации, сэр? – спросил он. – Среди них есть одна совершенно блистательная.

– Оставь их себе, – сказал мистер Амос, – и да послужат они тебе источником вдохновения. А для меня существует единственная рекомендация – моя собственная наблюдательность, отточенная долгими годами оценки юных кандидатов. Полагаю, вы заметили, с какой легкостью я выбрал из вашего числа тех, кто сгодится на кухне, кто подойдет в горничные, а кто годен разве что в подмастерья садовника. Мне на это хватает нескольких секунд, и я почти никогда не ошибаюсь. Так ведь, мистер Хьюго?

– Очень редко, – подтвердил из другого конца комнаты Хьюго.

А мы и не заметили, когда он вернулся. Поэтому оба так и подскочили.

– Отведите Кристофера и Конрада в их комнату, мистер Хьюго, покажите им все службы и ознакомьте с их обязанностями, – распорядился мистер Амос. – Рад вам сообщить, что у нас появились двое Постигающих.

– Слушаюсь, сэр. А где они будут питаться? – спросил Хьюго.

Мы сразу поняли, что это чрезвычайно важный вопрос. Мистер Амос строго посмотрел на нас, потом в потолок, потом покачался взад-вперед.

– Да, вот так, – сказал он. – Определим их в среднюю залу, когда таковая будет задействована, однако поскольку в данный момент это не так… Боюсь, нижняя зала не подходит. Юношам свойственно заигрывать с женской прислугой. Полагаю, придется, хотя мне это и не по душе, устроить их так же, как мы временно устроили форейторов, и определить их в верхнюю залу – до тех пор, пока не завершится траур по покойному графу и Столлери вновь не наполнится гостями. Проводите их, пожалуйста. Я хочу, чтобы они присутствовали, будучи одетыми подобающим образом, когда я стану Подавать Чай.

Хьюго открыл нам дверь, рядом с которой стоял, и сказал своим дружелюбным голосом:

– Попрошу вас следовать за мной.

Я подхватил пакет и вслед за Кристофером вышел в эту дверь – и тут на меня снова накатил страх, правда, уже в новой форме. Мне казалось, что меня совершенно случайно рукоположили в священники, а я совершенно к этому не предназначен. Полагаю, Кристофер тоже испытывал что-то подобное, но когда Хьюго отвел нас в медлительный коричневый лифт («Только для прислуги, – пояснил он. – Ни под каким видом не приводите членов Семейства и их гостей в лифт для прислуги») и нажал кнопку «Ч», то есть «чердак», я заметил, что Кристофера просто распирает от восторга, что восторг в нем так и бурлит, как будто он только что выиграл в какой-то игре. Он выглядел в точности так, как я себя чувствовал всякий раз, когда дядя Альфред умолял меня не бросать готовку.

Лифт медленно полз вверх, а Кристофер, судя по всему, был просто не в состоянии сдержать радость.

– А скажите мне, – наседал он на Хьюго, – мы с Конрадом сможем научиться, как и вы, входить в комнату через щель в полу? Я читал в одной книжке про лакея, который просачивался в комнату, точно беззвучная жидкость, но вы скорее просочились, как беззвучный газ! Раз – и на месте! Это что, колдовство?

Хьюго только ухмыльнулся. Теперь, зная, что он – сын мистера Амоса, я видел между ними несомненное сходство. Те же крупные губы и вздернутый нос, – правда, в случае Хьюго все это выглядело весьма привлекательно. В остальном же он так мало походил на отца, как размерами и формой, так и характером, что трудно было представить, как он потом займет его место.

– Входить в комнату вы еще научитесь, – сказал он, прислоняясь к стене лифта. – Отец заставлял меня упражняться часами, прежде чем позволить войти в комнату, где находилось Семейство. Но главное, чему вам предстоит научиться – это я вас предупреждаю заранее, – стоять на ногах по четырнадцать часов кряду. Прислуге не положено присаживаться. Еще вопросы есть?

– Штук сто, – ответил Кристофер. – У меня их столько, что я даже не знаю, с которого начать.

Он, похоже, не врал. Осекся и уставился на стену, пытаясь решить, что спрашивать дальше.

Я воспользовался паузой и спросил:

– А как нам называть вас – мистер Хьюго?

– Только в присутствии отца, – ответил Хьюго и снова ухмыльнулся. – Он на этот счет строг.

– Потому что вы – будущий дворецкий? – не удержался от вопроса Кристофер.

– Именно, – кивнул Хьюго.

– Да уж, не хотел бы я с вами поменяться, – сказал Кристофер.

– Согласен, – ответил Хьюго довольно печально.

Кристофер бросил на него проницательный взгляд, но ничего больше не сказал, пока лифт наконец не всполз на чердак. И только тут выпалил:

– Ничего себе! Настоящий крысиный лабиринт!

Мы с Хьюго оба расхохотались, потому что действительно было очень похоже. Крыша оказалась низкой, но с просветами, и было видно, что во все стороны разбегаются коридоры с рядами дверей. Было тепло и пахло деревом. А ведь я тут заплутаю, подумалось мне.

– Комната у вас будет на двоих, вот здесь, – сказал Хьюго, ведя нас по коридору, который ничем не отличался от всех остальных.

Все двери были выкрашены в один и тот же тускло-коричневый цвет. Он открыл одну из них, ничем не отличавшуюся от прочих.

– И поаккуратней, шуметь тут нельзя, – добавил он. – Потому что жить вы будете по соседству с высокопоставленными слугами.

За дверью оказалась свеженькая белая комнатка со скошенным потолком и двумя узкими кроватями. Окошко, маленькое и низкое, выходило на синие горы, в него лился солнечный свет. Пахло нагретой побелкой. В комнате были ковер, комод и отгороженный занавеской угол – вешать личные вещи. Комнатка была даже получше, чем у меня дома. Я посмотрел на Кристофера – были все основания полагать, что он привык к спальням пороскошнее. Впрочем, я забыл, что он ведь только что провел месяц среди цыган. Он огляделся, явно довольный.

– Мило, – сказал он. – Симпатично. В два раза просторнее, чем в кибитке. А, гм… удобства?

– В конце коридора, – сказал Хьюго. – Все угловые комнаты – уборные. А теперь пойдемте, я выдам вам форму. Сюда.

Я поспешно бросил пакет на кровать, гадая, увижу ли его еще когда-нибудь, и мы вышли вслед за Хьюго обратно в коридор.

Там Кристофер сказал: «Секундочку», снял свой тонкий шелковый галстук и обмотал вокруг внешней дверной ручки.

– Вот теперь мы не потеряемся, – сказал он. – Или, может, это запрещено? – обратился он к Хьюго.

– Понятия не имею, – сказал тот. – Мне кажется, раньше никому такое просто в голову не приходило.

– Значит, у вас у всех просто изумительное чувство направления, – сказал Кристофер. – Так уборная здесь?

Хьюго кивнул. Мы оба засунули головы в дверь, Кристофер одобрительно покивал.

– Все необходимое, – сказал он. – Куда лучше оловянной лохани или изгороди. А полотенца?

– В кладовке, там же, где и форма, – сказал Хьюго. – Сюда.

Он повел нас по извилистым узким коридорам, пока мы не пришли в место, где фонарь на потолке был больше, чем в других. Здесь двери были рейчатые, хотя тускло-коричневым цветом не отличались от других. Хьюго открыл первую дверь.

– Берите каждый по полотенцу, – распорядился он.

Мы вытаращились на комнату размером в два раза больше той, в которой нас поселили; она была уставлена стеллажами, на которых лежали стопки полотенец, простыней и одеял. Мне показалось – тут хватит на целую армию.

– Сколько же здесь всего слуг? – спросил Кристофер, когда мы взяли себе по большому тускло-коричневому полотенцу.

– Сейчас постоянно проживающих – всего пятьдесят, – ответил Хьюго. – Когда возобновятся приемы, их число возрастет почти до сотни. Траур по графу Рудольфу продлится еще две недели, и до тех пор тут будет совсем тихо. Вам как раз хватит времени освоиться. Форма вот здесь.

Он подвел нас к следующей двери. За ней оказалось помещение еще больше. В нем, как в общественной библиотеке, стояли стеллажи, только набитые одеждой. Бесконечные стопки простых белых рубах, шеренги бархатных панталон, аккуратные башенки сложенных жилетов, полосатые пирамиды чулок, накрахмаленные шейные платки на вешалках, отдельные полки с фартуками в желтую полоску. Под стеллажами лежали в картонных коробках туфли с пряжками. От сильнейшего заклятия против моли у меня начали слезиться глаза. Глаза Кристофера округлились, мне же сквозь туман слез удалось лишь разглядеть, как Хьюго ходит по комнате, глядя на ярлыки, измеряя нас взглядом, снимая с полок нужные предметы.

Каждому из нас выдали по две рубахи, два фартука, четыре пары трусов, четыре пары чулок, один жилет, одни бархатные панталоны. Под конец Хьюго снабдил нас шейными платками, которые аккуратно положил поверх уже изрядных куч в наших руках, а еще поверх – полосатые ночные рубашки, по штуке каждому.

– Знаете свой размер обуви? – спросил он.

Мы оба не знали. Хьюго нашарил между коробками рулетку и сноровисто нас обмерил. Потом вытащил из коробок туфли с пряжками и велел нам надеть, а потом ловко проверил, докуда доходят наши большие пальцы и хорошо ли села пятка.

– Очень важно, чтобы туфли не жали, – сказал он. – На ногах придется стоять подолгу.

Было видно, что лакей он первоклассный.

– Ну хорошо, – закончил он, положив поверх ночных рубах по сверкающей паре туфель. – Теперь идите переоденьтесь в форму, уберите остальное в шкаф и через десять минут ждите меня у лифта. – Он вытащил из кармана жилета золотые часы в тонком корпусе и проверил, который час. – Нет, через семь, – поправился он. – А то не хватит времени показать вам дом. В четыре я должен ехать с графом Робертом в Лудвич.

Я придавил туфли подбородком, чтобы не свалились, и попытался вспомнить, как же мы сюда пришли. Попытался и Кристофер. Я, со своей кучей, направился в одну сторону. Кристофер, с недоумевающим и одновременно решительным выражением лица, – строго в противоположную.

Хьюго рысью припустил вслед за Кристофером, выкрикивая:

– Стой! Не туда!

В голосе у него звучал такой ужас, что Кристофер вздрогнул и резко повернулся.

– А что такого? – спросил он.

Хьюго указал на широкую красно-бурую черту, нарисованную на стене совсем рядом с Кристофером.

– Никогда, ни при каких обстоятельствах не пересекай эту черту, – сказал он. – За ней начинается женская половина чердака. А если тебя обнаружат на чужой половине, уволят без всяких разговоров.

– А, – сказал Кристофер. – И всего-то? А то вы так кричали – я уж решил, что там по меньшей мере обрыв футов в сто. Кстати, а как нам пройти в свою комнату?

Хьюго ткнул пальцем. Мы бы ни за что в жизни не догадались пойти в этом направлении. Теперь же рванули туда со всех ног, чувствуя себя довольно по-дурацки, и через некоторое время (больше потому, что нам просто повезло) оказались в коридоре, где на одной из дверных ручек висел галстук Кристофера.

– Это я хорошо придумал! – сказал Кристофер, когда мы дружно бухнули свои кучи одежды на кровати. – Не знаю, как ты, Грант, а за себя могу сказать точно: я в этом наряде буду выглядеть полным идиотом, да и чувствовать себя соответственно; но еще глупее я буду себя чувствовать сегодня вечером в этой ночной рубашке.

– Привыкнем, – проворчал я, выпутываясь из собственной одежды.

Самоуверенный тон Кристофера уже начинал меня раздражать.

– Верно ли мое ощущение, – проговорил Кристофер, вылезая из брюк и аккуратно вешая их на спинку кровати, – что в тебе, Грант, проснулась некоторая враждебность? Уж не принял ли ты всерьез наставления мистера Амоса? Ты что, действительно видишь во мне соперника?

– А как же иначе? – спросил я, так и сяк переворачивая черные панталоны длиной до колен и пытаясь сообразить, где у них перед, а где зад. Понять это было не так-то просто.

– Тогда хочу тебя сразу же успокоить, Грант, – сказал Кристофер, тоже озадаченный панталонами. – И вообще, подожди-ка. Я полагаю, что сначала нужно надеть чулки. Эти штуковины застегиваются поверх полосатых гольфов и – надеюсь – не дают этой гадости сползать. Очень надеюсь. Терпеть не могу, когда носки морщат. Как бы там ни было, не бери мистера Амоса в голову. Я здесь ненадолго.

– Но почему? – спросил я. – И ты в этом уверен?

– На все сто, – ответил Кристофер, не без опаски всовывая ногу в полосатый чулок. – Для меня вся эта затея – просто этап на пути к совсем другим вещам. Как только я выясню то, что мне нужно выяснить, я немедленно исчезну.

Я в этот момент стоял на одной ноге и одновременно пытался натянуть чулок. Чулок не налезал, перекручивался и скатывался в трубочку. Узнав, что мы с Кристофером, по сути, находимся в одинаковом положении, я потерял равновесие. Несколько отчаянных подскоков – и я с грохотом плюхнулся на пол.

– Вижу, новость оказалась сногсшибательная, – заметил Кристофер. – Но, право же, тревожиться тебе не о чем, Грант. Смотри на меня как на чистой воды любителя. Настоящего лакея из меня никогда не получится, а уж о дворецком или мажордоме и говорить нечего.

Глава шестая

После этих слов я почему-то ждал, что новая форма будет сидеть на Кристофере как на корове седло. Ничего подобного. Он затянул сзади завязки полосатого жилета, так что тот ловко обхватил талию, пристроил на шее белый платок – и превратился в просто безупречного юного лакея. А вот у меня видок был не ахти. Я посмотрел на свое отражение в длинном и узком зеркале на внутренней стороне двери – что-то во мне было не так. Это было и странно, и несправедливо, потому что волосы у меня были такие же темные, как у Кристофера, и жирным меня никто бы не назвал, и с лицом все было в порядке. При этом выглядел я так, будто голова моя торчит из костюма, сшитого на кого-то другого, – ну, знаете, как это иногда бывает на фотографиях.

– Семь минут истекло, – сказал Кристофер, откидывая кружевной манжет своей рубашки и глядя на часы. – Любоваться собою некогда, Грант.

Едва мы вышли из комнаты, я сразу же вспомнил, что забыл пробку от бутылки с портвейном в кармане своих старых брюк. Мэр Сейли велел мне носить ее с собой постоянно. Пришлось рвануть обратно, достать ее и потом засунуть… Так. Оказалось, что в этих паршивых панталонах вообще нет никаких карманов. Я затолкал пробку в узкий кармашек жилета и зашагал следом за Кристофером. Ему, если спросит, я собирался сказать, что это у меня такой оберег из дома, но он, похоже, ничего не заметил.

Когда мы отыскали Хьюго, оказалось, что он смотрит на часы.

– Поаккуратнее со временем, – сказал он. – Отец в этом отношении очень строг.

Он спрятал часы, чтобы освободить руки и поправить шейный платок сперва на мне, а потом на Кристофере. В Столлери все почему-то пытались поправить наши шейные платки, но мы тогда этого еще не знали, а потому в изумлении отшатнулись.

– Идите за мной, – скомандовал Хьюго.

На лифте мы на сей раз не поехали. По узкой скрипучей лесенке Хьюго отвел нас на этаж ниже. Потолки здесь были выше, а коридор шире и с ковром на полу; при этом было довольно темно.

– Это детский этаж, – пояснил Хьюго. – Пока мы селим в некоторых комнатах экономок и тех гостей, которых не приглашают к столу с Семейством, а еще лакеев, бухгалтера и всех таких прочих.

На пути к следующей лестнице он открыл одну дверь и показал нам длинную темную комнату с отполированными стенами, в центре которой стоял конь-качалка; вид у лошадки был довольно неприкаянный.

– Это игровая, – сказал Хьюго.

Следующая лестница оказалась пошире и была устлана ковром. Когда мы спустились, оказалось, что потолки здесь еще повыше и ковры уже повсюду – новые, пушистые, светло-серые. На стенах висели картины.

– Комнаты для гостей? – догадался смекалистый Кристофер.

– На случай избытка таковых, – поправил его Хьюго. – Комнаты моего отца тоже на этом этаже, – добавил он, подводя нас к еще одной лестнице. Эта была уж совсем широкой, а ковер на ней лежал получше, чем в самой лучшей гостинице в Столчестере.

Спустившись еще ниже, мы сразу же оказались среди настоящей роскоши. Кристофер сложил губы трубочкой и чуть слышно присвистнул – перед нами открылся широкий проход, устланный ковром цвета светло-голубого мха и перекрытый бесконечными пунцово-золотыми арками, уставленный белыми статуями и золотыми украшениями на столиках с мраморными столешницами и изогнутыми позолоченными ножками. Повсюду красовались вазы с цветами. Воздух казался густым от их ароматов.

Хьюго повел нас по проходу.

– Этот этаж вам придется изучить досконально, – сказал он. – На случай, если понадобится что-то доставить в один из покоев Семейства. – Пока мы продвигались, он указывал на белые двустворчатые двери, одну за другой, и перечислял: – Главная гостевая, красная гостевая, покои графа Роберта, синяя гостевая, расписная гостевая. Графиня занимает розовые покои, они вон там. Это белая гостевая, а покои леди Фелиции здесь, за углом. Вон там – сиреневый и желтый покои. Ими пользуются нечасто, но знать, где они, вам нужно. Как, запомнили?

– В общих чертах, – честно признался Кристофер.

– Внизу имеется план, – сказал Хьюго и повел нас дальше, теперь – по широким и невысоким ступеням, устланным, как и проход, мягкой голубоватой материей; они привели нас на еще более роскошный этаж. Голова у меня к этому времени уже шла кругом, но я все-таки старался поворачивать лицо туда, куда Хьюго показывал, причем с умным видом.

– Бальная зала, банкетная зала, музыкальная гостиная, главный салон, – перечислял он, и мне представали бескрайние пространства, огромные люстры, ряды отделанных золотом диванов, а в одной комнате оказался стол длиной ярдов в двести, окаймленный хрупкими золотыми стульями. – Этими залами пользуются не чаще двух-трех раз в год, – продолжал Хьюго, – но их, разумеется, нужно поддерживать в полном порядке. Здесь должен был состояться грандиозный прием по случаю совершеннолетия леди Фелиции, но из-за кончины графа его пришлось отменить. А жаль. Но ничего, скоро здесь состоится другое торжество – празднование помолвки графа Роберта. Четыре года назад, когда нынешнему графу исполнилось восемнадцать, здесь дали изумительный бал. Приехали чуть ли не все титулованные особы Европы. Сожгли десять тысяч свечей и выпили чуть не две тысячи бутылок шампанского.

– Ничего себе, – сказал Кристофер, когда мы проходили мимо главной парадной лестницы.

Мы оба вытянули шеи и обнаружили, что она ведет в огромный вестибюль, пол которого выложен плитами из черного мрамора.

Хьюго ткнул в сторону лестницы большим пальцем.

– Покоями, расположенными внизу, Семейство пользуется постоянно: там гостиные, столовые, библиотека и все такое прочее, однако слугам запрещено ходить по этой лестнице. Не забудьте об этом.

– Сразу захотелось съехать вниз по перилам, – пробормотал Кристофер, когда Хьюго отвел нас к куда более узкой лестнице, которая выходила в вестибюль сразу за парадным лифтом.

Хьюго указал нам на разные большие черные двери и объяснил, которая куда ведет, прибавив, что заглянуть в комнаты мы сейчас не сможем: в любой из них может оказаться кто-то из членов Семейства. Мы покивали, и ноги наши заскользили по черному полосатому полу на подошвах новеньких башмаков.

Потом с треском распахнулась дверь, обитая зеленым сукном, и мы очутились в мире серого камня и простого дерева.

– Папина кладовая, хранилище фамильного фарфора, закут для серебра, цветочная, уборные для прислуги, – продолжал перечислять Хьюго. – Отсюда мы спустимся обратно в подклеть.

Он припустил вниз по крутым каменным ступеням. Мы помчались следом, и мне вдруг показалось, что я снова очутился в школе. Запах тут был тот же – перегретый, с примесью мела и кухни; как и в школе, было ощущение, что вокруг полно народу – голоса вдалеке, торопливое шарканье многих ног. Раздался девичий смех, от него раскатилось эхо, а потом – тоже совсем как в школе – где-то зазвенел звонок.

Звенел он в большом, отделанном камнем вестибюле у подножия лестницы. Там висела огромная доска с бесконечными рядами круглых лампочек. Одна из них, примерно посередине, мигала красным. Какая-то дама в опрятном платье в желто-коричневую полоску и в желтом чепчике на седых волосах с некоторой тревогой смотрела на лампочку.

– А, Хьюго! – произнесла она радостно, когда мы скатились по лестнице. – Звонит граф Роберт.

Хьюго подошел к доске.

– Да, верно, – сказал он и снял со стены что-то вроде телефонной трубки – мигание тотчас же прекратилось.

Я тут же посмотрел на лампочку. Под ней было написано белыми буквами: «сплн. ГР». Подобные же невразумительные надписи имелись и под другими лампочками: «бл. зл.», прочитал я. «Утр. стл.», «веч. стл.», «эким.», «вн. Г», «кншн». Единственная внятная надпись нашлась в середине нижнего ряда. Она гласила: «м-р Амос».

Меж тем из подобия телефонной трубки долетал резкий далекий голос. Звучал он взвинченно и повелительно.

– Сию минуту буду, милорд, – ответил Хьюго. Повесил трубку и обернулся к нам. – Мне нужно идти. Вас я оставлю здесь с мисс Семпл. Это наша экономка. Не будете ли вы так любезны показать двум этим Постигающим подклеть? – обратился он к даме.

– Разумеется, – согласилась она. – А вы ступайте. Он уже три минуты как звонит.

Хьюго одарил нас всех троих улыбкой и помчался вверх по каменным ступеням. Мы остались с мисс Семпл, которая улыбнулась нам мягко и ободряюще.

– И как вас звать? – осведомилась она.

– Конрад Ти… Грант, – сказал я, в самый последний миг вспомнив свое нынешнее имя.

Кристофер справился не лучше. Он сказал:

– Кристофер… э-э… Смит. – После чего чуть отступил от экономки.

– Конрад и Кристофер, – повторила она. – Два «ка». – После чего заставила нас обоих отпрыгнуть, потому что метнулась вперед и расправила нам обоим шейные платки. – Вот так-то лучше! – сказала она. – А я как раз вывесила на доске с расписанием ваши рабочие графики. Пойдемте, покажу.

Да уж, теперь все стало совсем как в школе. Там висела ужасно длинная доска – она занимала всю стену рядом с лестницей. Жирные черные линии делили ее на графы, в каждой графе имелся заголовок: «Горничные», «Лакеи», «Официанты», «Буфетная», «Прачечная», «Кухня» – прочитали мы и в самом конце, у самой лестницы, обнаружили графу «Постигающие». Под каждым заголовком были пришпилены списки и расписания, и это тоже напоминало школу, особенно тем, что по доске были раскиданы и другие, куда менее официальные объявления. Например, большое и розовое: «Поломойки устраивают попойку, чтв., 20:30. Приглашаем всех». Дойдя до этой бумажки, мисс Семпл цокнула языком и сняла ее. На другой бумажке стояло темно-синими буквами: «Вернуть главному повару колпак СРОЧНО!» Ее мисс Семпл не тронула. Оставила она на месте и желтый листок, на котором было написано: «Миссис Балдок по-прежнему интересуется, кто рассыпал булавки в оранжерее».

Добравшись до графы «Постигающие», мы увидели два больших листа бумаги, аккуратно расчерченных на семь колонок – по одной на каждый день недели. Слева были проставлены часы, от шести утра до полуночи, каждый час в отдельной строке. Почти все получившиеся ячейки были заполнены серыми надписями, сделанными аккуратным затейливым почерком. «6:00, – прочитал я на листке, висевшем слева, – собрать обувь, отнести в гуталиновую для чистки. 7:00 Помочь официантам накрыть стол в утренней стл. 8:00 Дежурство в утренней стл…» Взгляд мой с нарастающим ужасом заскользил вниз, по всяким там: «14:00 Учебный час в прачечной, 15:00 Занятия в буфетной и 3-м кухонном крыле со 2-м помощником повара». Чуть не облегчением было увидеть раскиданные тут и там ячейки с простой надписью: «М-р Амос». Глаза мои еще стремительнее заскользили дальше, к последней ячейке, «23:00–00:00». Там стояло: «Помощь по требованию в верхней зале». Плохо, подумал я. Тут и минутки не втиснешь, когда можно было бы призвать Странника – ну, в смысле, после того, как я узнаю, кто там в ответе за мой Рок. А кроме того, я не нашел ни одной ячейки, куда были бы вписаны приемы пищи.

Кристофер, похоже, пытался скрыть еще большее отчаяние. «Ужас какой-то!» – пробормотал он, разглядывая густо исписанный листок справа. Потом он ткнул пальцем в одну из очень немногих незаполненных ячеек.

– Э-э… похоже, сюда забыли вписать.

– Вовсе не забыли, – откликнулась мисс Семпл своим звонким, жизнерадостным голосом. Была она из тех симпатичных, дружелюбных людей, которые начисто лишены чувства юмора. – Каждому из вас полагается по два свободных часа днем в среду и еще два в четверг утром. Требование законодательства.

– Рад это слышать! – чуть слышно проговорил Кристофер.

– И еще по часу по воскресеньям, на то, чтобы написать домой, – добавила мисс Семпл. – Каждые полтора месяца у вас будет по целому выходному дню, когда вы сможете… – Тут на другом конце вестибюля, на доске, зазвонил звонок. Мисс Семпл резко развернулась. – Мистер Амос! – воскликнула она и помчалась снимать трубку.

Пока она повторяла в трубку: «Да, мистер Амос… Нет, мистер Амос…», я сказал Кристоферу:

– А почему ты считаешь, что это ужас?

– Ну, э-э… – сказал он. – Грант, ты когда подписывался на эту работу, представлял себе, до какой степени будешь занят?

– Нет, – ответил я уныло.

Кристофер хотел сказать что-то еще, но тут мисс Семпл повесила трубку и торопливо зашагала к нам, бормоча не слишком внятно:

– Или, если вам это больше нравится, можете брать по два выходных каждые три месяца, а вот подклеть я вам покажу попозже. Давайте-ка живо наверх, мальчики. Мистер Амос хочет переговорить с вами до того, как начнет Подавать Чай.

Мы понеслись по каменной лестнице. Как заметил позднее вечером Кристофер, если мы в тот день что и усекли касательно Столлери, так это то, что распоряжения мистера Амоса принято выполнять неукоснительно и без промедления.

– А лучше вообще до того, как он произнесет их вслух, – добавил Кристофер.

Мистер Амос дожидался нас наверху, в коридоре, отделанном камнем и деревом. Он курил сигару. Нас тут же окутали клубы голубого дыма, а дворецкий заговорил:

– Не пыхтите. Слуги не должны показывать, что они торопятся, – если только кто-то из членов Семейства не попросил их поторопиться. Вот вам первый урок. Второй – расправьте шейные платки, оба. – Он сделал паузу, в явственном раздражении, мы же принялись дергать свои куски белой ткани, стараясь не пыхтеть и не кашлять в дыму. – Второй урок, – продолжал он. – Никогда не забывайте, что на деле вы – живые предметы обстановки. – Он трижды ткнул в нас сигарой, по разу на каждое слово. – Живые. Предметы. Обстановки. Усекли?

Мы кивнули.

– Нет, не пойдет! – сказал он. – Нужно отвечать: «Да, мистер Амос».

– Да, мистер Амос, – выпалили мы хором.

– Уже лучше, – сказал он. – Но в следующий раз чтобы тон был поумнее. Так вот, будучи предметами обстановки, вы должны стоять у стен, как будто вы сделаны из дерева. Если кто-то из членов Семейства отдаст вам некое распоряжение, вы должны его немедленно исполнить как можно элегантнее и точнее, однако открывать рот можно лишь в одном случае: если кто-то из членов Семейства обратится к вам с личным указанием. Как вы ответите, получив личное указание от графини?

– Да, ваша светлость? – предположил я.

– Нет-нет! – возмутился мистер Амос, выпуская дым мне в лицо. – Третий урок. К графине и к леди Фелиции надлежит обращаться «миледи», а к графу Роберту – «милорд». Попрошу вас крепко запомнить эти наставления. Сейчас мы будем Подавать Чай, и вас покажут графине. Пока ваша задача – наблюдать и учиться. Следите за мной, следите за дежурным официантом, а в остальном делайте вид, что вы – два стула у стенки.

Его глаза-бусины уставились на нас в ожидании. Через миг мы сообразили, в чем дело, и вновь выпалили в один голос:

– Да, мистер Амос.

– У стульев, пожалуй, мозгов-то побольше, – сказал он. – Так, повторите-ка…

По счастью, тут внизу, в вестибюле, задребезжал звонок.

– А! – сказал мистер Амос. – Графиня Звонит к Чаю.

Он потушил сигару прямо о стену – там был кусок, почерневший и посеревший оттого, что о него давно уже тушили сигары, и сунул потухшую сигару в карман своего полосатого жилета. Потом он раскинул руки, сделавшись похожим на пингвина, чтобы выпростать манжеты из рукавов, и передернул толстыми плечами, чтобы сюртук сел на свое место.

– Идите за мной, – скомандовал он и через обитую зеленым сукном дверь шагнул в вестибюль.

Мы пошли вслед за этой величественной грушей и оказались в середине огромного зала с черным полом. Голос мистера Амоса заполнил все пространство:

– Ждите здесь.

Мы стали ждать, а он прошествовал к одной из высоких дверей на другом конце зала и мягким движением распахнул обе ее половинки.

– Вы звали меня, миледи? – Голос его долетел даже до нас, он был мягок, проникновенен и исполнен уважения.

Наверное, из соседней комнаты ему что-то ответили. Мистер Амос поклонился и попятился обратно в зал, мягко затворив за собой двери. В следующую минуту я, строго говоря, ничего не видел и не слышал, ибо осознал: вот сейчас я увижу человека, ставшего причиной моей дурной кармы. Сейчас меня посетит озарение и придется призывать Странника. Сердце так и бухало, я едва дышал. Выражение лица у меня, видимо, было странное, потому что я заметил, как Кристофер бросил на меня удивленный, вопросительный взгляд, вот только сказать он ничего не успел. В этот миг в зеленую дверь на другом конце зала вошел, пятясь, лакей по имени Эндрю; за собой он бережно катил тележку, нагруженную чайными принадлежностями.

Кристофер потом сказал мне, что именно в эту минуту ему показалось, будто он в церкви. Мистер Амос жестами приказал нам встать по обе стороны от Эндрю и двигаться вместе с ним – он же вышагивал перед тележкой, – а потом распахнуть двухстворчатые двери, дабы все мы вступили в соседнее помещение торжественной процессией, обрамляя погромыхивающую тележку. Впрочем, все вышло не совсем гладко. Когда мы оказались в дверях, Эндрю вместе с тележкой пришлось притормозить, чтобы пропустить какую-то белокурую барышню.

Она была хороша собой. В этом мы с Кристофером оказались единодушны. И оба уставились на нее, хотя и заметили, что Эндрю старательно отводит глаза. Впрочем, барышня, похоже, не заметила ни меня, ни Кристофера, ни Эндрю; она только кивнула мистеру Амосу и произнесла:

– Ой, как здорово. Похоже, я не опоздала к чаю.

После этого она прошла в комнату и уселась (постоянно ерзая) на один из многочисленных шелковых диванов, стоявших вдоль стен, напротив уже находившейся там дамы.

– Мама, ты представляешь…

– Тише, Фелиция, ангел мой, – проговорил дама.

Видимо, потому, что церковная служба продолжалась и вторая дама, то есть графиня, не желала ее прерывать. Она была из тех, кто любит, чтобы все происходило в точности как положено и без нарушений очередности.

Если особо не вглядываться, можно было решить, что графиня одного возраста с леди Фелицией и хороша точно так же. Она была такой же стройной и такой же светловолосой, темно-лиловое платье делало ее лицо чистым и нежным, почти как у подростка. Однако стоило ей пошевелиться, и становилось ясно: она долгие годы училась двигаться грациозно, а стоило ей заговорить, на лице ее появлялось просто ужасно любезное выражение, и сразу делалось видно, что и выражения лица она тоже изучала долгие годы. А уж после этого нетрудно было заметить, что нежная кожа – это просто тонкий, очень тонкий, наложенный большим знатоком макияж.

К этому времени два легчайших движения подбородка мистера Амоса уже отправили нас с Кристофером на наши места: мы встали спиной к стене по обе стороны двери. Эндрю остановил тележку и затворил дверь – почти беззвучно, – а мистер Амос ловко извлек откуда-то несколько столиков и расставил их перед дамами. После этого они с Эндрю задвигались взад-вперед, взад-вперед от тележки к столикам: на трех из них они расставили тоненькие тарелки с золотым ободком и рифленые чашечки с блюдцами, потом – салфетки, ложечки и вилочки. На другой столик, на специальную подставку, водрузили чайник, ситечко в специальной вазочке, молочник с золотой каймой и сахарницу в форме кораблика. Вот так вот.

Потом последовала пауза. Дамы сели. Чайник тоже сидел на своем месте, курясь легким паром.

Кристофер таращился перед собой с таким отсутствующим выражением, будто у него и вовсе не было мозгов. Он сказал потом, что в этот момент подумал: чай наверняка остынет. Или заварится слишком сильно. Я тоже этого побаивался. Но я прежде всего чувствовал другое: что меня обманули. Я таращился и таращился на графиню, в надежде, что меня вдруг озарит: она-то и есть причина моего Злого Рока. Я даже посмотрел под тем же углом на леди Фелицию, но сразу понял, что она просто обыкновенная жизнерадостная девица, которой приходится рядом с графиней вести себя благопристойно. Графиня же представляла собой этакого скрытого дракона. Именно потому я и подумал, что, наверное, она-то мне и нужна. Очень она напоминала училку, которая была у нас в третьем классе. С виду миссис Полак была сама любезность, но неприятностей мы от нее поимели целую кучу; я сразу понял, что графиня точно такая же. Однако никакого озарения на меня не снизошло.

Значит, мне нужен граф Роберт, подумал я.

– Амос, – произнесла графиня нежным, мелодичным голосом. – Амос, не могли бы вы известить моего сына, графа, что мы ждем его к чаю.

– Разумеется, миледи. – Мистер Амос кивнул Эндрю, и тот вихрем вылетел из залы.

Мы еще немножко подождали – минут пять, судя по тому, как заныли у меня ноги. Потом Эндрю проскользнул между дверными створками обратно и что-то прошептал мистеру Амосу.

Мистер Амос повернулся к графине:

– Вынужден с прискорбием доложить, миледи, что граф Роберт отбыл в Лудвич около двадцати минут тому назад.

– Лудвич! – воскликнула графиня. Я удивился, как же это она не знает. – Но что ему могло понадобиться в Лудвиче? И оставил ли он хоть какие-то указания на то, когда намерен вернуться?

Грушевидное тело мистера Амоса искривилось в поклоне.

– Как мне представляется, примерно через неделю, миледи.

– Я, мама, как раз собиралась тебе об этом сказать, – вставила Фелиция.

От этих слов с лицом графини что-то произошло, под нежной кожей наметилось какое-то движение. Потом колокольчиком прозвучал смех:

– Что же! – сказала она. – По крайней мере, чай успел как следует завариться. Разлейте его, Амос, будьте добры.

«Да уж!» – подумал я. Ну и влепит она бедному графу, когда он вернется.

Слова ее послужили сигналом к продолжению церковной службы. Мистер Амос разливал чай, будто живую воду. Пару над чашками было столько, что Кристофер потом сказал: на подставку наверняка заранее наложили подогревательное заклятие. Эндрю предложил дамам сливки. Графиня только отмахнулась; тогда мистер Амос поднес ей полупрозрачные ломтики лимона. Потом Эндрю подошел с сахарницей; графиня не остановила его, пока он не опустил в ее чашку четыре куска.

Когда действие перенеслось на леди Фелицию, графиня проговорила, будто бы заполняя неловкую паузу:

– Я вижу, у нас два новых пажа, Амос.

– Постигающих, миледи, – уточнил мистер Амос. – Они будут служить пажами, пока не постигнут основ. – Он отрывисто дернул головой в сторону Кристофера. – Кристофер, подай, пожалуйста, бутерброды.

Кристофер вздрогнул. Я понял, что мысли его блуждали где-то очень далеко, однако он мгновенно собрался и взял с тележки бутерброды. Там их была целая уйма – крошечные, тонюсенькие лепестки хлеба без всякой корочки, намазанные толстым слоем чего-то очень вкусно пахнущего; они горкой лежали на овальном серебряном блюде. Поднимая блюдо, Кристофер мечтательно их понюхал, после чего подошел к графине и очень галантно протянул ей блюдо, с изящным поклоном, который весьма шел к его облику. Графиня, похоже, слегка напугалась, тем не менее взяла шесть бутербродов. Мистер Амос нахмурился, когда Кристофер поднес блюдо к леди Фелиции и встал перед ней на одно колено.

Кристоферу несколько раз пришлось ходить взад-вперед. Я просто обалдел от того, сколько слопали две эти хрупкие дамы. А мистер Амос так и стоял, точно плюшевый пингвин, и хмурился. Я чувствовал, что он думает: слишком уж Кристофер выпендривается.

– Лудвич! – пожаловалась графиня после пятнадцати примерно бутербродов. – Что же граф Роберт хотел этим сказать? Да еще и без всякого предупреждения!

Некоторое время она продолжала в том же духе. В конце концов леди Фелиция раздраженно положила восемнадцатый бутерброд на тарелку и произнесла:

– Мама, да полно, какая разница?

Ответом ей стал взгляд в упор. У графини были ледяные голубые глаза, очень большие, и взгляд тоже вышел ледяной.

– Очень большая разница, дорогая. Это крайне неучтиво по отношению ко мне.

– Может, его вызвали туда по делам, – предположила леди Фелиция. – Он мне говорил, что акции и облигации…

Я сразу сообразил, что это чрезвычайно хитрый ход, – вроде того, как мы с Антеей, если вдруг случалось что-то разбить, просили у дяди Альфреда денег, чтобы он прекратил орать. Графиня подняла свою крошечную изящную ручку, унизанную кольцами, дабы остановить леди Фелицию.

– Я тебя умоляю, душенька! Я знать ничего не желаю про деньги. Амос, а пирожные есть?

Настал мой черед вздрогнуть, потому что мистер Амос проговорил:

– Конрад, подай, пожалуйста, пирожные.

Они оказались на самом дне тележки, на еще одном серебряном блюде. Я чуть не потерял равновесие, пока его вытаскивал. Блюдо и само-то было тяжеленное, да еще и нагруженное крошечными пирожными, явно вкусными до умопомрачения. Ароматы крема, фруктов, розовой воды, миндаля, меренг и шоколада так и хлынули мне в нос. Я почувствовал, как забурчало в животе. Мне звук показался таким громким, что я не смог после этого придумать, как бы поэлегантнее подать пирожные. Я просто подошел к графине и протянул ей блюдо.

Мистер Амос снова нахмурился. Я чувствовал, что он думает: слишком уж я незамысловато его подаю.

По счастью, долго держать блюдо на весу мне не пришлось. Похоже, графиня просто хотела сменить тему. Взяла она всего три пирожных. Леди Фелиция – одно. Я, наверное, до конца дней не пойму, как они утерпели и не слопали их все до последнего.

Засим последовало еще одно священнодействие: все предметы с должной церемонностью были водружены обратно на тележку. Мистер Амос и Эндрю отвесили по поклону. Оба искоса зыркнули на нас, из чего мы поняли, что тоже должны отвесить по поклону. После этого нам позволили выкатить тележку обратно в вестибюль.

– Чайная церемония закончена, – пробормотал Кристофер под ее дребезг.

Но он ошибся. Мистер Амос остановил нас посреди вестибюля и принялся распекать. Мне, по крайней мере, было очень стыдно.

– В присутствии членов Семейства! – повторял он снова и снова. – Один распускает хвост, как павлин, а другой топчется, как деревенщина! – Потом он перешел к тому, как мы стояли. – Нечего таращиться в пространство как идиоты; вы не солдафоны, вставшие по стойке «смирно». Вы работаете в благородном семействе. Вести себя нужно достойно. В следующий раз берите пример с Эндрю. Он стоит у стены так, будто это самое естественное дело.

– Да, мистер Амос, – повторяли мы несчастными голосами.

В конце концов он нас отпустил, и мы спустились по каменной лестнице. Только это был еще далеко не конец суматошного дня. Нас ждала мисс Семпл, чтобы показать нам подклеть. Кристофер попытался спетлить, но она обернулась, бросила на него мягкий, но очень проницательный взгляд и покачала головой. Кристофер мрачно потащился за ней. Я тоже потащился, но вполне покорно. Мне уже стало ясно, что я застрял здесь как минимум на неделю, до возвращения графа Роберта, а потому стоило изучить окрестности.

Подклеть оказалась огромной. На следующий день пришлось мне все показывать заново, потому как с одного раза было ну никак не запомнить. С первого раза в памяти остались лишь разные пары и запахи: из нескольких кухонь и из прачечной – и люди в коричнево-золотистой форме, снующие вокруг. Тут были ледники и кладовки, набитые провизией, были запертые двери винных погребов. Как минимум одна комната была забита исключительно посудой, и две девицы неустанно перемывали ее. Я страшно удивился, когда мисс Семпл сообщила, что это приборы для прислуги. Дорогой фарфор, тот, что для Семейства, находится наверху, в другой кладовой, и за него отвечают другие горничные. Семейство и Прислуга были как бы двумя разными мирами, которые пересекались лишь в определенное время и в определенных местах.

Кристофера все это изумило.

– Дело тут в моем положении наблюдателя, Грант, – сказал он мне. – Оно позволяет мне смотреть на все эти племенные порядки со стороны. Признай, странная ведь ситуация, когда такая толпа носится по нижнему этажу только ради того, чтобы угодить двум женщинам.

Изумился он до такой степени, что за ужином из него просто сыпались вопросы. Группа слуг, к которой нас приписали, ужинала в верхней зале в семь – в восемь мы должны были быть готовы прислуживать Семейству за ужином. Их ужин назывался Вечерней Трапезой и был крайне официальным событием; впрочем, и наш ужин проходил в довольно официальной обстановке. Куча слуг собралась за большим столом в одном конце огромного зала. В другом конце стояли стулья, лежали журналы, а также висела доска с лампочками, только поменьше, – на случай, если мы кому-то понадобимся во время еды; телевизора не было. Эндрю поведал мне не без грусти, что телевизионного сигнала в Столлери нет, ну вот хоть плачь. Пока Эндрю вроде бы был самым приятным из слуг, с которыми мы успели познакомиться.

В общем, за столом было шестеро лакеев, а еще мы, хилый старикашка с заложенным носом (то ли швейцар, то ли бухгалтер, то ли кто-то еще) и куча женщин. Мисс Семпл, разумеется, – она объяснила мне, что щеголеватая пожилая дама – горничная графини, а такая же щеголеватая дама помоложе – горничная леди Фелиции. Эти две дамы оказались довольно противными. Разговаривали они только друг с дружкой. Тут же были смотрительница верхней буфетной, старшая горничная, старшая поломойка и еще несколько всяких старших. Хьюго тоже полагалось тут быть, но он уехал в Лудвич с графом Робертом. Остальные слуги питались в нижней зале, за исключением мистера Амоса – мисс Семпл сказала, он ужинает один.

Тут же была миссис Балдок. Она была домоправительницей, но я про себя называл ее директрисой. Такой здоровущей особы я еще никогда не видел: толстенная, ростом за метр восемьдесят, со стального цвета седыми волосами и огромным бюстом. Прежде всего бросались в глаза яркие красные пятна на обеих ее щеках. Кристофер сказал, что румянец у нее нездоровый. Она вплыла в залу последней. При ее появлении все встали. Миссис Балдок произнесла короткую молитву, а потом оглядела стол и тут заметила нас с Кристофером.

– Завтра утром ровно в девять тридцать прошу вас обоих в покой домоправительницы, – проговорила она.

Мне эта фраза показалась настолько зловещей, что я чуть не до конца ужина не поднимал головы и не произносил ни слова. Кристофер – другое дело. Принесли еду – вкуснейший мясной пирог с целой горой картофеля в масле: втащили блюдо четыре горничные. Миссис Балдок разрезала пирог, потом горничные обнесли нас всех. За еду все принялись только после миссис Балдок.

– Что это? – спросил Кристофер, когда горничная принесла ему его кусок.

– Мясной пирог, сэр, – ответила девушка.

Она была почти ровесницей Кристофера, и сразу было видно, что она считает его ну просто рас красавчиком.

– Я не о том; как это так, что слуги прислуживают слугам? – пояснил Кристофер. – Вы сами-то когда ужинаете?

– У нас сытный полдник в шесть тридцать, сэр, – ответила девушка, – только…

– Сколько же здесь приемов пищи! – не унимался Кристофер. – Выходит, что нужна отдельная кухня и еще куча прислуги, которая обслуживает вас?

– Ну, вроде того, – ответила девушка, нервно поглядывая на миссис Балдок. – Сэр, я прошу прощения, нам не положено разговаривать во время обслуживания.

– Ну, тогда я у тебя спрошу, – обратился Кристофер к Эндрю. – Как по-твоему, обслуживание тут никогда не прекращается, да? Сейчас мы поужинаем, чтобы прислуживать Семейству, а эти юные прелестные создания поели в шесть тридцать, чтобы прислуживать нам. А чтобы обслужить их, кто-то еще должен поужинать в шесть, а до того кто-то – еще раньше, чтобы и их обслужить тоже. Выходит, кто-то из слуг ужинает тогда, когда у нормальных людей завтрак – иначе все эти приемы пищи просто не втиснуть.

Эндрю рассмеялся, а вот некоторым другим лакеям эта шутка совсем не понравилась. Один из них, по имени Грегор, сердито пробормотал:

– Ишь ты, шутничок нашелся!

А другой, по имени Филипп, сказал:

– Думаешь, ты тут самый умный, да?

За спинами у них четверо горничных изо всех сил старались не хихикать, а с дальнего конца стола взирала миссис Балдок. Собственно, взирали все. Почти все старшие разгневались, личные горничные ужаснулись, а миссис Балдок просто взирала без всякого выражения. Невозможно было понять, оценила ли она речи Кристофера или сейчас уволит его прямо на месте.

– То есть готовят здесь беспрерывно, – подытожил Кристофер. – Как же вы справляетесь, если кухни всего три?

Тут миссис Балдок открыла рот. Она сказала:

– И еще пекарня. Атеперь помолчите, юноша.

– Слушаюсь, мадам, – сказал Кристофер. – Пирог отменный, в какой бы кухне его ни испекли.

Они с миссис Балдок устремили друг на друга взгляды через весь стол. Все головы поворачивались от одного к другому, как на теннисном матче. Кристофер обаятельно улыбнулся.

– Всего лишь любопытство, мадам, – сказал он.

Миссис Балдок в ответ только хмыкнула и погрузилась в еду.

Кристофер поглядывал на нее исподтишка, не переставая задавать вопросы.

Глава седьмая

Едва ужин закончился, нам сразу пришлось подскочить. Оставив горничных убирать посуду и хихикать Кристоферу в спину, мы помчались вслед за лакеями по лестнице в столовую. Она оказалась мрачной комнатой с высокими потолками, чем-то похожей на залу с черным полом. Мистер Амос дожидался, чтобы показать нам, как складывать жесткие белые салфетки в форму замысловатого кораблика, а потом – как правильно создавать два серебряных островка из столовых приборов и винных бокалов на блестящей черной поверхности стола. У каждого ножа, вилки и ложки было свое, строго определенное место.

Мы пытались справиться как можно лучше, и тут Кристофер вдруг побледнел.

– Живот схватило, Грант, – сказал он мне горестным шепотом. – Не привык я сперва налопаться пирога, а потом бегать по лестницам.

– Схватит у тебя и кой-что другое, если мистер Амос услышит такие речи, – объявил ему противный дворецкий, Грегор. – Попридержи язык. Полотенце перекиньте через руку, вы, оба, и встаньте вон к той стене. И не шевелитесь, а то вздую.

Это оказалось нашим занятием на следующий час. Предполагалось, что мы будем следить за тем, что делают мистер Амос и другие лакеи: они же кружили вокруг да около двух дам, каждая из которых сидела рядом со своим островком серебра и хрусталя, вот только мне кажется, что половину времени я продремал стоя. Когда не дремал, таращился на огромную картину – мертвая птица и какие-то фрукты, – висевшую на противоположной стене, а еще мечтал о том, чтобы оказаться дома, в книжном магазине. Дамы нагнали на меня невыносимую скуку. Говорили они только про то, что за наряды они купят себе, как только истечет время траура, и о том, где в Лудвиче остановятся, пока будут делать все эти покупки. Казалось, что есть они будут бесконечно.

Когда наконец они поужинали, нас отпустили в подклеть, однако велели оставаться в верхней зале на случай, если понадобится что-то отнести дамам в гостиную. Грегор присматривал за нами, чтобы мы не попытались сбежать. Мы сидели рядом на жестком диване, как можно дальше от Грегора, пытаясь не вслушиваться в болтовню двух личных горничных – они сидели за вышиванием совсем рядом и шепотом сплетничали.

– Так у нее уже целый ящик этих его памяток, – сказала одна.

Другая ответила:

– Если это обнаружат, им обоим не поздоровится.

– Я бы ни за какие деньги не согласилась оказаться на ее месте! – сказала первая.

Я зевнул. Так уж вышло.

– Ну-ну, Грант, – одернул меня Кристофер. – В подобных ситуациях полезно сосредоточиваться на разных мелочах – бери пример с горничных. Мы провели тут уже семь часов с лишком. Я знаю, тебе они кажутся самыми длинными в твоей жизни, но я полагаю, ты успел заметить какие-то мелочи и они теперь не дают тебе покоя?

После его напоминания я сразу вспомнил.

– Да, – сказал я. – Как у графини и леди Фелиции получается столько есть и совсем не толстеть?

– Хороший вопрос, – ответил Кристофер. – Лопают-то они за обе щеки, верно? Младшая, похоже, довольно много двигается, но старшая для этого слишком величава. По-хорошему, размерами она должна быть с миссис Балдок. Может быть, повар накладывает заклятие на ее еду. Но более вероятно, что она сама принимает заклятия для похудения. Предлагаю тебе пойти и спросить у одной из личных горничных, прав я или нет.

Я глянул на двух сплетниц. Рассмеялся.

– Ни за что. Хочешь – давай сам.

Но Кристофер не захотел, и тогда мы начали обсуждать другие примечательные мелочи. Тут-то Кристофер и изложил мне свою теорию, что миссис Балдок крепко закладывает за воротник. А в самом конце, прямо перед тем, как пришел Эндрю и отпустил нас спать, он ошарашил меня вопросом:

– Кстати, а кто или что такое этот Лудвич, в который смылся граф, так разгневав этим графиню?

Я вытаращился на него. Как можно такое не знать?

– Так это же столица! На Сассекской равнине, рядом с Малым Рейном. Это все знают!

– О! – сказал Кристофер. – А. Так граф поехал поразвлечься, да? Ты понимаешь ли, Грант, когда живешь с цыганами, география в голове начинает путаться. Они-то никогда не потрудятся рассказать, где мы и куда направляемся. Так в какой части страны мы сейчас находимся?

– В Английских Альпах, – ответил я. – Прямо над Столчестером.

Удивление мое не проходило.

Кристофер повторил:

– В Английских Альпах. Ага. – Вид у него был серьезный и вдумчивый. – А какие еще бывают Альпы? Это я так, спрашиваю ради интереса.

– Французские, Итальянские, Австрийские, – ответил я. – По сути, все они – одна цепь. А Английские Альпы разделены Фризией.

Вид у Кристофера сделался вконец озадаченный. Выходило, что в географии он – полный профан.

– Фризия – это такая страна, граничит с Англией, – пояснил я. – Вся Европа между Лудвичем и Московой совсем плоская, а Альпы образуют на ее юге что-то вроде полумесяца. Английские же Альпы лежат к северу от равнин.

Кристофер кивнул, в чем-то соглашаясь с самим собой. Мне показалось, я расслышал, что он прошептал:

– Ну конечно, это же Седьмые Миры, какие тут Британские острова.

– Что? – переспросил я. – О чем это ты там?

– Да ни о чем, – ответил он. – Совсем засыпаю.

Ничего он не засыпал, а вот я – да. Когда Эндрю наконец нас отпустил, я добрел до лифта, выбрел из него, рухнул в ночную рубашку и с ней вместе в кровать и тут же заснул. Позже расслышал сквозь сон, как Кристофер встает. Я решил, что он надумал отлучиться в уборную в конце коридора, и стал в полусне ждать его возвращения. Но он не возвращался очень долго, я успел провалиться в крепкий сон и не слышал, как он пришел обратно. Знаю одно: на следующее утро он лежал в постели и крепко спал.

Разбудили нас на рассвете.

Под конец мы к этому попривыкли, но первое утро было просто ужасным. Пришлось напялить фартуки и бродить по замку с большими корзинами, собирая в них обувь, которую надлежало почистить: от чердака и до самого низу. Почти возле каждой двери стояло минимум по одной паре. Мистер Амос, например, выставил целых четыре пары миниатюрных черных ботинок. Графиня – дюжину пар, одна элегантнее другой. Под дверью леди Фелиции тянулся целый ряд сапог для верховой езды. Вниз в подклеть мы вернулись, шатаясь под тяжестью этого груза, зато, к облегчению своему, обнаружили, что чисткой занимается специальный слуга. Мне в то утро зубы-то было нелегко почистить, какая уж там обувь.

Потом нам позволили позавтракать в компании красноглазых ворчливых лакеев. У Эндрю в тот день был выходной, так что заправлял всем Грегор, а он успел нас обоих невзлюбить, в особенности Кристофера. Он отправил нас наверх, в столовую Семейства, еще до того, как мы проглотили последний кусок. Сказал: там обязательно кто-нибудь должен дежурить на случай, если кто-то из членов Семейства спустится пораньше.

– Наврал, зуб даю! – сказал Кристофер.

К моему несказанному ужасу, он взял с огромного буфета хлеб с вареньем и принялся уплетать. Впрочем, когда явились другие лакеи, они все занялись аккурат тем же самым.

Надо сказать, хорошо, что они явились. Еще не было и семи, а в гостиную уже вступила леди Фелиция – бледная, задумчивая, в костюме для верховой езды. Ее никто не ждал. Грегор вынужден был запихать свой ломоть хлеба с вареньем под буфет, но рот у него оказался так набит, что другому лакею пришлось осведомиться у леди Фелиции, что их светлость желают на завтрак. Она сказала печальным голосом, что только кофе и булочек. Она собирается на верховую прогулку, добавила леди Фелиция. А потому не сходит ли Грегор на конюшню и не попросит ли оседлать Айсберга. Грегор все еще не в состоянии был говорить, в противном случае он послал бы Кристофера. Атак пришлось идти самому, с хмурой гримасой на физиономии.

Когда в гостиную вошла графиня, явно чем-то раздосадованная, буфет уже был уставлен блюдами под серебряными полукруглыми колпаками – большую часть мы с Кристофером притащили из кухонного подъемника; выбор у графини был велик, от мяса-гриль до копченых почек и рыбы. Она откушала почти всего, успевая в процессе допрашивать бедного недомерка-бухгалтера с заложенным носом.

Звали его мистер Смайзерс, и он, похоже, едва приступил к собственному завтраку – и тут его сорвали с места. На графинины сменяющиеся тарелки он взирал с сокрушением. Кстати, явился он далеко не сразу, так что Грегор отправил Кристофера его искать, графиня же тем временем сердито барабанила длинными жемчужными ноготками по скатерти.

Кристофер упругой походкой вышел из залы и почти сразу же, такой же упругой походкой, вошел обратно вместе с мистером Смайзерсом, который вел себя так, будто Кристофер приволок его за шкварник. Грегор бросил на Кристофера убийственный взгляд. Признаться честно, в кои-то веки раз я был с Грегором солидарен. Вид у Кристофера был немыслимо самодовольный. А когда он напускал на себя такой вид, мне всякий раз хотелось его треснуть не меньше, чем Грегору.

У мистера Смайзерса явно вышли неприятности с графиней. У нее была жуткая привычка распахивать свои льдисто-голубые глаза очень, очень широко и произносить нежным, холодным, воркующим голосом:

– Поясните свои слова, Смайзерс. Почему именно так?

А иногда она просто спрашивала:

– Почему? – И это было даже хуже.

Бедный мистер Смайзерс шмыгал носом, дергался и пытался объяснить. Речь шла о каких-то ее деньгах, которые где-то задержались. Нам ничего не оставалось, кроме как стоять и слушать, как он пытается оправдаться.

Странно все это выглядело. Вроде бы самая обыкновенная история – что-то там связанное с арендной платой за фермы и трактир в Столстеде, а еще за какие-то владения графини в Лудвиче. Я все вспоминал слова дяди Альфреда о финансовых операциях Столлери по всему свету и операциях на рынке, ради которых приходится тасовать вероятности, и недоумевал все сильнее: может, дядя Альфред чего-то недопонял? Он говорил мне про миллионы на бирже, а тут графиня расспрашивает про шестьдесят, восемьдесят и сто. Я запутался. А потом подумал, что по-настоящему большими деньгами, наверное, распоряжается граф. Кто-то же должен ими распоряжаться. Стоит взглянуть на Столлери, и становится ясно: на содержание такого хозяйства уходит пропасть денег.

Впрочем, толком поразмыслить я не успел, потому что миссис Балдок вызвала нас звонком буквально в ту же минуту, когда графиня окончательно расправилась с мистером Смайзерсом, а заодно и с завтраком. Мы с Кристофером рысью помчались в покой домоправительницы. Когда мы ввалились туда, миссис Балдок уже ходила взад-вперед между своих миленьких цветастых стульев и столиков с изогнутыми ножками. Красные пятна у нее на щеках от раздражения стали чуть не лиловыми.

– Я могу уделить вам всего пять минут, – заявила она. – После этого я должна явиться на ежедневную беседу к графине. Настало время обозначить вам цели и задачи вашего обучения. Мы рассчитываем, что тот из вас, который в итоге займет должность личного лакея графа, изучит к этому моменту все премудрости ведения домашнего хозяйства. Прежде всего вы должны освоить, как следить за гардеробом джентльмена, принимая во внимание все его разнообразные занятия. Костюм для рыбалки следует подбирать с тем же тщанием, что и вечерний туалет, при этом существует шесть разновидностей официального вечернего платья…

Она распространялась про одежду никак не меньше минуты. У меня мелькнула мысль, что, если граф в любую поездку берет с собой все то, что, по словам миссис Балдок, ему совершенно необходимо, в Лудвич он наверняка отбыл на грузовике. Я смотрел, как ноги ее ступают на цветастый ковер. Лодыжки у нее были толстенные, складки жира свисали на туфли с пряжками.

– Стирка, уборка постели и поддержание чистоты – не менее важные вещи, – продолжала она. – А чтобы выучиться удовлетворять все желания джентльмена, вам предстоит освоить искусство составления цветочных композиций, парикмахерское ремесло и основы кулинарии. Кто-нибудь из вас умеет готовить?

Произнося слова: «Да, мадам», я успел подметить выражение несказанного ужаса у Кристофера на лице. Потом он сумел-таки выдавить из себя очаровательную улыбку.

– Нет, – произнес он. – И цветочную композицию я не сумею составить даже под страхом смерти. Похоже, что следующим личным слугой все-таки будет Конрад, да?

– Граф в ближайшее время женится, – заметила миссис Балдок. – На этом настаивает графиня. К тому времени, когда его сыну понадобится личный слуга, даже ты успеешь освоить все необходимые навыки.

И она бросила на Кристофера один из своих долгих, лишенных выражения взглядов.

– Но готовить-то зачем? – произнес он с отчаянием в голосе.

– Согласно традиции, – ответствовала миссис Балдок, – сын графа отбывает на учебу в университет в сопровождении как гувернера, так и личного слуги. Все они живут вместе, и за создание блюд к их столу отвечает слуга.

– Уж лучше я буду создавать блюда, чем готовить, – откровенно сознался Кристофер.

Миссис Балдок, вообразите себе, ухмыльнулась. Похоже, Кристофер нравился ей все больше и больше.

– Да ладно! – сказала она. – Я же прекрасно вижу, что вы, молодой человек, способны освоить все, что угодно, было бы желание. Ну а теперь ступайте к прачке верхнего этажа и скажите, что это я вас прислала.

Мы довольно долго проблуждали по каменным коридорам подклети и в конце концов все-таки обнаружили прачечную. Заправлявшая там дама посмотрела на нас с подозрением, поправила нам шейные платки, отступила и посмотрела снова – не переменится ли от этого ее впечатление. Потом вздохнула.

– Для начала приставлю вас к утюгу, – сказала она уныло. – Там ничего особо не испортишь. Паула! Отведи вот этих двоих в гладильню и покажи, что нужно делать.

Из клубов пара возникла Паула и повела нас за собой; к сожалению, способности объяснять у нее были просто нулевые. Она показала нам каменную каморку с голыми стенами, где стояли гладильные столы всевозможных размеров. Выдала Кристоферу влажную льняную скатерть, а мне – стопку недосушенных шейных платков. Научила включать утюги. И ушла.

Мы переглянулись. Потом Кристофер сказал:

– Чтоб им провалиться.

– Немножко похоже на ту историю, где нужно превратить солому в золото, – заметил я.

– Верно! – согласился Кристофер. – Только никакая добрая фея нам не поможет. – Он на пробу провел по скатерти утюгом. – Чего-то я не замечаю разницы; вернее, морщин, похоже, даже больше.

– Надо подождать, пока утюг нагреется, – предположил я. – Ну, я так думаю.

Кристофер поднял утюг повыше, покрутил так и сяк перед лицом.

– Вроде как потеплел слегка, – сказал он. – И вообще, как эти штуки работают? Вилки со шнуром у них нет. Там что, саламандра внутри сидит?

Я рассмеялся. Кристофер иногда поражал меня своим невежеством. Взбредет же такое в голову – что в утюг можно запихать огненную ящерицу!

– У них внутри батарейка, такая же, как в лампочках, телевизорах и обогревателях.

– Да что ты говоришь! – поразился Кристофер. – Смотри, тут на конце утюга какой-то огонек зажегся!

– Возможно, это значит, что он нагрелся, – предположил я. – На моем вон уже тоже огонек горит. Давай попробуем.

Мы взялись за дело. Мое первоначальное предположение – что можно сэкономить время и силы, отглаживая по десять шейных платков зараз, не подтвердилось. Я попробовал по пять, потом по два, потом оставил только один, который тут же пожелтел и запах горелым. Кристофер бормотал:

– Боюсь, не оправдаю я ожиданий миссис Балдок – никак не оправдаю! – А потом я чуть не подскочил, потому что он заорал: – Силы небесные! Церковное окно! Ты посмотри!

Я посмотрел. Посредине скатерти красовалось прожженное насквозь коричневое пятно в форме утюга.

– Интересно, а еще раз так же получится? – пробормотал Кристофер.

Попробовал, получилось. Я зачарованно смотрел, как Кристофер выстраивает поперек скатерти целую шеренгу церковных окон. Потом он еще изобразил маргаритку в нижнем углу.

Впрочем, в этот момент клуб черного дыма и страшная вонь заставили меня вспомнить о своей работе. Посмотрев, я обнаружил, что утюг прожег шейный платок, да так, что от него осталось две половинки, а потом прожег и гладильный стол тоже. У меня церковное окно получилось совсем глубокое и черное. А выхватив из него утюг, я обнаружил внутри красные угольки.

– Ай! На помощь! – завопил я.

– О, в панику впадать не надо, Грант, – продекламировал Кристофер.

– А что мне делать? – поинтересовался я, отгоняя ладонью клубы едкого дыма. – Нам теперь попадет по первое число.

– Только если мы ничего не исправим, – заметил Кристофер. Подошел поближе, осмотрел место моей трагедии. – Грант, – сказал он, – для церковного окна это глубоковато. Больше похоже на долбленую лодку. – Он выключил свой утюг и помахал им прямо перед моим носом. – Поздравляю, – сказал он.

Я ответил – а точнее, проорал в ответ:

– Не смешно!!!

– Смешно, – возразил Кристофер. – Вот, гляди.

Я поглядел и ахнул. Дым исчез. Черная лодка исчезла без следа. Гладильный стол был ровным, без сучка без задоринки, на коричневом покрытии – ни морщинки, а сверху лежал простой белый, скверно выглаженный шейный платок.

– Но как… – начал было я.

– Не надо вопросов, – остановил меня Кристофер. – Дай-ка я разберусь с собственными шедеврами.

Он взял испорченную скатерть за уголок и встряхнул. Все церковные окна разом исчезли. Он повернулся ко мне с очень серьезным видом.

– Грант, – сказал он, – ты ничего этого не видел. Пообещай, что не видел, а то лодка сейчас вернется, причем окажется еще глубже, чернее и вонючее.

Я посмотрел на него, потом на спасенный гладильный стол.

– А если я пообещаю, – спросил я, – ты мне расскажешь, как ты это сделал?

– Нет, – ответил он. – Просто пообещай.

– Ладно. Обещаю, – сказал я. – Все и так понятно. Ты – волшебник.

– Волшебник, – сказал Кристофер, – это человек, который зажигает ритуальные свечи на пяти концах звезды, а потом бормочет всякие заклинания. Я разве хоть что-то такое делал?

– Нет, – ответил я. – Ты, видимо, мастер высокой ступени.

Тут я одновременно и перепугался, и загордился, потому что, похоже, настолько довел Кристофера, что он решил мне что-то о себе поведать.

– Чушь! Поросячья чушь! – начал он. – Грант…

И в этот момент, к великому моему разочарованию, в гладильню чуть не бегом влетела мисс Семпл и прервала Кристофера:

– Бросайте это дело, ребятки. И не забудьте выключить утюги. Мистер Авенлох привез провизию на день, и мистер Максим хочет, чтобы знакомство с кулинарией вы начали с того, чтобы научиться отбирать лучшее.

Мы опять помчались со всех ног – в нетопленную кладовку, выходившую во двор, где стоял мистер Авенлох, надзирая за бандой младших садовников, которые тащили корзины с фруктами и ящики с овощами. В составе банды был тот мальчишка в домодельных ботинках. Он нам ухмыльнулся, мы ухмыльнулись в ответ, однако, должен сказать, я вовсе ему не завидовал. Мистер Авенлох был из таких тощих, высоких типов с орлиным профилем. На вид – настоящий тиран.

– Прекрати-ка лыбиться, Смедли, – сказал он. – И ступай дальше мотыжить грядку.

Когда вся банда рассыпалась в разные стороны, вперед выступил мистер Максим. Вид у него был почти такой же самодовольный, как и у Кристофера. Он был вторым помощником повара, и вот на него возложили новую обязанность – обучать нас, отчего вид у него сделался еще более заносчивый. Он жадно потер руки и обратился к Кристоферу:

– Тебе выбирать то, что пойдет к столу самой графине. Выбери – причем только на глаз – для нее лучшие овощи.

По выражению лица Кристофера я понял, что он вряд ли хоть раз в жизни раньше видел сырые овощи. Однако он с решительным видом шагнул к корзинке с крыжовником.

– Вот, – сказал он, – великолепный горох, да какой крупный. Хотя, подождите, на нем какие-то волоски. Волосатый горох – это что-то не то, верно?

– Это, – отчеканил мистер Максим, – крыжовник, он пойдет на заготовки. Попробуй еще раз.

Кристофер, на сей раз довольно неуверенно, приблизился к коробочке, где лежали ярко-красные горькие перчики.

– Вон какие дивные, блестящие морковины, – предположил он. – Полагаю, что при варке они слегка потускнеют.

Он поднял глаза на мистера Максима. Мистер Максим схватился за голову, да так, что чуть не сковырнул свой белый колпак.

– Нет? – расстроился Кристофер. – А что же это такое? Клубничины без стебельков? Или длинные тонкие вишенки?

Я к этому времени уже привалился к стене, согнувшись пополам от смеха. Мистер Максим обернулся ко мне.

– Шутки шутите? – заорал он. – Он пытается меня вывести из себя, да?

Я видел, что он действительно в ярости. Заносчивые люди терпеть не могут, когда над ними подшучивают.

– Нет, что вы, – сказал я. – Он правда не знает. Он… понимаете ли… он всю жизнь прожил наследником в богатом поместье… немножко похожем на Столлери, но в семье наступили трудные времена, пришлось ему искать работу.

Я кинул косой взгляд на Кристофера. Он напустил на себя скромность и даже не попытался возразить против моих слов. Интересное дело.

Мистер Максим тут же проникся к Кристоферу сочувствием.

– Милый мальчик, – сказал он. – Как я тебя понимаю. Я прошу, осмотри все вместе с Конрадом, пусть он поможет тебе выбрать.

После этого он относился к Кристоферу с изумительной добротой и даже вполне благожелательно обошелся со мной, когда я принял папайю за кабачок.

– Спасибо, – тихо поблагодарил меня Кристофер, когда мы раскладывали выбранные мною фрукты в большой вазе из граненого хрусталя. – Я твой должник, Грант.

– Да брось ты, – прошептал я. – Вспомни долбленую лодку.

И все же в конце этого дня он опять оказался у меня в долгу. Случилось это после того, как мы отстояли свое у стены еще в одной столовой, с никому не нужной белой салфеткой на руке; мы смотрели, как графиня и леди Фелиция вкушают обед. В числе прочего на столе стояло блюдо с фруктами, которое мы подготовили утром. Мне от этого стало как-то уютнее – наконец я сделал хоть что-то полезное. Графиня от души навалилась на фрукты, а вот леди Фелиция взяла одну виноградину, да тем и ограничилась.

– Душенька, – обратилась к ней графиня. – Ты почти ничего не ешь. Почему?

Это «почему» не предвещало ничего хорошего, да и взглядом сопровождалось соответствующим. Леди Фелиция, избегая этого взгляда, уставилась в тарелку, а потом пробормотала, что не голодна. Графиню такое объяснение не устроило. Она все вязалась и вязалась к дочери. Не заболела ли леди Фелиция? Может быть, вызвать ей врача? Что именно она чувствует? Или у нее несварение после завтрака? И все это – сладеньким и визгливым голосом.

Кончилось тем, что леди Фелиция проговорила:

– Мама, я просто не хочу есть. Понятно?

Лицо ее при этом покраснело, и она глянула на графиню едва ли не свирепо.

Графиня же откликнулась:

– Зачем все эти экивоки, милочка? Если ты надумала похудеть, я с удовольствием поделюсь с тобой своими таблетками.

Кристофер, скосив глаза, поймал мой взгляд. Видишь, она действительно принимает волшебные таблетки! – будто говорил он. Мы оба едва не лопнули, пытаясь подавить смех. Мистер Амос бросил на нас убийственный взгляд. Грегор тоже. А к тому времени, как мы очухались, леди Фелиция уже бросила салфетку на стол и выскочила из залы, оставив графиню в недоумении и гневе.

– Амос, – произнесла графиня, – я, наверное, никогда не пойму молодых.

– Разумеется, миледи, – отозвался мистер Амос.

Графиня милостиво улыбнулась, аккуратно свернула салфетку и элегантной поступью двинулась к двери.

– Попросите Смайзерса явиться ко мне в будуар с перепроверенными счетами, – сказала она от самой двери.

Сам не знаю почему – видимо, из-за ее походки, – я вспомнил слова миссис Потс о том, что графиня когда-то задирала ноги в кордебалете. Я таращился ей вслед, изо всех сил пытаясь вообразить ее за этим занятием – ничего не вышло, – и подпрыгнул чуть не до потолка, когда мистер Амос начал на меня орать. Зол он был страшно. Встав на ковер прямо перед нами, он устроил нам капитальный разнос за то, что мы посмели рассмеяться в присутствии дам. Мне, по крайней мере, стыдно было до невероятности. Его, похоже, совсем не смущало, что он был одного роста со мной и на несколько дюймов ниже Кристофера. Выглядел он в тот момент как пророк, или святой, или кто там еще бывает – можно подумать, мы совершили какое богохульство и на нас обрушился гнев небес.

– Вот уж я научу вас хорошим манерам, – посулил он в конце. – Вы сейчас оба выйдете в эту дверь, а потом войдете снова, как можно благовоспитаннее и беззвучнее. Пошли.

К тому моменту даже у Кристофера вид сделался довольно пришибленный. Мы крадучись подошли к двустворчатой двери, крадучись выбрались в вестибюль и вошли обратно – на цыпочках, с покаянным видом. Разумеется, потрафить мистеру Амосу нам не удалось. Он заставлял нас проделывать то же самое снова и снова – а Грегор, убиравший со стола, награждал нас презрительными улыбками. Мы повторили свой маневр раз пятьдесят, и мистер Амос как раз посулил, что не отступится, пока мы не сделаем все как надо, но тут вошел один из лакеев и доложил, что мистера Амоса просят к телефону.

– Вот повезло нам! – пробормотал Кристофер.

– Грегор, – сказал мистер Амос, – займи обоих юношей чисткой серебра, пока не настанет время Подавать Чай. Если это тот самый звонок, которого я жду, я буду занят всю вторую половину дня, так что проследи, чтобы они не отлынивали.

С этими словами он удалился, суетливо переставляя свои сверкающие ботиночки.

– Я, похоже, рано обрадовался, – сказал Кристофер, когда Грегор направился к нам.

– Сюда. Пошевеливайтесь, – сказал Грегор.

Его так и распирало от злорадства. Помимо прочих своих недостатков, Грегор был дородным. Вернее, жирным. Ладони у него были мясистые – так и представлялось, с каким смаком такая может заехать тебе по уху. Мы неслись за ним по пятам без единого слова, и три пары ног выбивали в коридоре звонкую дробь: тум-тум-тум. Он провел нас через дверь, обитую зеленым сукном, и по выстланному камнем переходу с деревянными балками в комнату в самом конце, где стоял длинный стол, накрытый газетами.

– Так, – сказал Грегор, – фартуки за дверью. Закатайте рукава. Вот вам ветошь, вот полировальная паста. За дело. – Он сбросил газеты со стола. – Я скоро вернусь и проверю, – добавил он, – и к тому моменту моя физиономия должна отражаться в каждой поверхности, как в зеркале.

Он ушел, оставив нас таращится на два огромных ящика со столовыми приборами, серебряными чайниками и серебряными кофейниками; были там еще несколько кувшинов, поварешек и два ряда огромных серебряных блюд, тоже разложенных на газете. За ними возвышались вазы, супницы, конфетницы и замысловатые витые подсвечники – по большей части громадные.

– Опять придется превращать солому в золото, Грант, – сказал Кристофер. – На сей раз, пожалуй, это будет проще.

– Они, по-моему, и так неплохо блестят, – заметил я. – Ты попробуй увидеть во всем этом светлую сторону.

– Светлые стороны я ненавижу, – отозвался Кристофер.

Зная, что Грегор только того и ждет, чтобы застать нас за бездельем, мы принялись за работу. Я поручил Кристоферу мазать серебро розовой, едко пахнущей полировальной пастой – это была более простая часть работы, а я был почти уверен, что серебро Кристофер тоже не чистил никогда в жизни, – сам же взял побольше ветоши и принялся усердно тереть. Через некоторое время я втянулся, начал читать газеты, лежавшие под серебряными вещицами, и думать про всякие разные вещи. Судя по всему, комната для чистки серебра находилась рядом с кладовой мистера Амоса. Орудуя тряпкой, я время от времени слышал его голос – краткие монотонные монологи, иногда завершавшиеся громоподобным рявканьем, однако слов было не разобрать. Тем не менее настроение испортилось.

Я сказал об этом Кристоферу. Он вздохнул.

Я сказал Кристоферу что-то еще, потом еще, но он не ответил. Тогда я повернулся и посмотрел на него. Кристофер навалился на стол, тяжело дыша, а лицо его сделалось того же белесо-серого цвета, что и газета. Шейный платок он перевернул концами к спине, чтобы не перепачкать его пастой, и я обратил внимание, что в вороте его рубахи висит кольцо, надетое на золотую цепочку. Оно позванивало, стукаясь о подсвечник, который Кристофер чистил.

Я вспомнил своего одноклассника Хэмиша, который никогда не ходил на уроки рисования, потому что от запаха красок у него случались приступы астмы. Похоже, с Кристофером происходило что-то похожее.

– Что с тобой? Это ты из-за пасты?

Кристофер поставил подсвечник на стол и выпрямился, опираясь на обе руки.

– Не в пасте дело, – сказал он. – В серебре. Даже хуже обычного – что-то, видимо, такое в Седьмых Мирах. Боюсь, я больше не могу, Грант.

По счастью, Грегор, по лености, не стал заглядывать к нам каждые пять минут. Однако я знал, что рано или поздно он заявится. А ведь Кристофера он невзлюбил даже сильнее, чем меня.

– Ладно, – сказал я. – Вставай к дверям и следи: придет Грегор – сделаешь вид, что занят делом. А я пока поработаю. Еще не хватало, чтобы ты разболелся.

– Правда? – не поверил Кристофер.

– А то, – ответил я, а потом чуть помедлил. Вот теперь он уж точно был у меня в долгу.

Кристофер с признательностью произнес: «Спасибо» – и отошел от серебра подальше. Жуткая бледность его почти сразу прошла. Я заметил, как он посмотрел вниз и увидел свесившееся из воротника кольцо. Это его, судя по всему, ужаснуло. Он поспешно затолкал кольцо и цепочку внутрь, с глаз долой, и поправил шейный платок, чтобы их спрятать.

– Я твой должник, Грант, – сказал он, направляясь к двери. – Чем я могу тебе отплатить?

«Сработало!» – подумал я. Меня уже совсем замучило любопытство, и я едва не выпалил: давай-ка расскажи мне о себе. Однако не выпалил. С Кристофером такая прямолинейность бы не прошла. Поэтому я ответил:

– Прямо сейчас мне ничего не нужно. Как понадобится – скажу.

– Ну ладно, – пожал плечами Кристофер. – А что это за бурчание доносится сквозь стену?

– Мистер Амос разговаривает по телефону, – пояснил я, взял подсвечник и принялся его начищать.

– Интересно, о чем это дворецкий может столько болтать по телефону? – удивился Кристофер. – Какой именно сорт шампанского ему доставить? Или у него есть старушка-мама, которая требует от него ежедневных пространных докладов? «Амос, сыночек, ты не забываешь пользоваться мозольными пластырями, которые я тебе послала?» Или, может, это его жена? Должна же у Хьюго быть мама. Интересно было бы узнать, где они ее держат.

Я ухмыльнулся. Было ясно, что Кристофер окончательно очухался.

– Кстати, о матерях, – продолжал он. – Лично мне графиня решительно не по душе. А тебе, Грант?

– Мне тоже, – согласился я. – Миссис Потс, уборщица из нашего книжного магазина, утверждает, что раньше ее светлость танцевала в кордебалете.

Кристофер от этой новости просто опешил:

– Да ты что? Неужели? А ну-ка, повтори слово в слово, что миссис Потс про нее сказала.

Я и повторил, продолжая по ходу начищать серебро. А потом как-то само собой вышло, что я начал рассказывать и про магазин, про маму и дядю Альфреда, про то, как Антея уехала из дома. Пока я все это излагал, до меня вдруг дошло: вместо того, чтобы рассказывать мне о себе, Кристофер умудряется все больше выпытать про меня. Была у него такая удивительная способность. Впрочем, я ничего не имел против того, чтобы выложить ему все как есть, – главное, чтобы он не узнал про мой Злой Рок и про то, что мне предстоит сделать; кстати, за рассказом и чистка серебра пошла веселее. Когда Грегор засунул в двери свою башку – а Кристофер метнулся к столу и сделал вид, что надраивает бок кувшина, – все было почти закончено. Грегор явно расстроился.

– Чай будут Подавать через десять минут, – сообщил он со свирепой миной. – Идите умойтесь. Сегодня вам предстоит вкатывать тележку с чаем.

– Да уж, времени скучать здесь кот наплакал, – заметил Кристофер.

Глава восьмая

Времени скучать у нас действительно не было. Гоняли нас так, что я не успел прочитать ни слова из книжки о Питере Дженкинсе. По вечерам я, как правило, просто падал в постель и засыпал. Тем не менее во второй вечер, когда мы надевали ночные рубашки, я все-таки заметил, что никакого кольца на цепочке у Кристофера на шее больше не было. Спрятал с помощью колдовства, подумал я и тут же провалился в сон.

А потом – вы же знаете, как оно бывает, – дня через три я понемногу освоился и с распорядком дня, и с тем, что где находится. Стало казаться, что не так уж и сурово нас гоняют. В тот день у меня хватило времени вдоволь посгорать от любопытства на предмет того, что Кристоферу на самом деле понадобилось в Столлери. И вообще хватило времени посгорать от любопытства на предмет Кристофера. Он все так же, с тем же высокомерием называл меня «Грант», и порой мне хотелось его за это треснуть, или заорать, что это же моя кличка, или… в общем, доводил он меня здорово. Но тут он неизменно произносил что-нибудь такое, что я сгибался пополам от смеха и сразу понимал, что он опять мне очень нравится. Странная получалась смесь.

А потом настал пятый вечер, полнолуние. Кристофер сказал:

– Грант, луна, чтоб ее, светит мне прямо в глаза.

И скрепил занавески булавкой, так что темнота в комнате сделалась совсем непроглядной.

Я лег, закрыл глаза и подумал: «Ага! Он хочет, чтобы я заснул, а сам потом смоется, как уже смывался раньше». Меня это так разозлило, что я приложил все силы, чтобы не уснуть.

Из этого ничего не вышло. Я спал без задних ног и все же неведомым образом ощутил, как за Кристофером тихо закрылась дверь.

К этому времени я уже, считай, сгорел от любопытства, а потому сумел всплыть из глубин сна. Выкарабкался из постели. Было холодно. Ни халатов, ни ночных туфель в Столлери не выдавали, пришлось быстренько напялить бархатные панталоны; потом я стащил с кровати одеяло и набросил на манер плаща. Незастегнутые пряжки панталон звякали о колени, но я все равно вылетел в коридор как раз в тот момент, когда Кристофер спустил воду в туалете и вышел оттуда. Я юркнул обратно в нашу комнату и стал ждать, куда он пойдет.

Ну и дураком же я буду выглядеть, если он просто вернется и опять ляжет в постель! – подумал я.

Но Кристофер прошел мимо нашей комнаты и направился к лифту. Я на цыпочках крался следом, стараясь ступать на те из холоднющих половиц, которые меньше скрипят. Впрочем, от шагов Кристофера было столько скрипу, что я, в общем-то, мог бы и не стараться. Он вышагивал с таким видом, будто все остальные обитатели чердака спали мертвым сном.

Кристофер прошел мимо лифта, к гардеробной. Постоял перед решетчатой дверью – из фонаря в потолке на него лился яркий свет, – а потом я расслышал его шепот:

– Нет, похоже, подальше.

Он повернулся и зашагал по коридору туда, где на стене была нарисована черта – за ней начиналась женская половина.

Должен признаться, тут я едва не отстал. Ведь если меня уволят из Столлери еще до того, как я познакомлюсь с графом Робертом и разберусь со своим Злым Роком, конец всему. Но потом я подумал: раз уж я оделся, пусть и наполовину, чтобы проследить за Кристофером, так теперь надо следить. И я продолжил следить.

Я нагнал Кристофера в просторной пустой зале, где в длинный ряд окон вливался яркий белый лунный свет. Дрожа от холода в своей ночной рубашке, он медленно поворачивался на одном месте.

– Здесь, – повторял он, причем довольно громко. – Я ведь знаю, что здесь! Почему же тогда не могу найти?

– Что ты ищешь? – спросил я.

У него вырвалось что-то вроде «тьфу!», а потом он резко повернулся ко мне. Впервые я видел, чтобы Кристофер вел себя чуть ли не грубо.

– А! – проговорил он. – Это ты. А я было принял тебя за привидение кита-горбача. Ты что тут делаешь? Я вроде как наложил на тебя довольно сильное сонное заклятие.

– А я взял и проснулся, – сказал я.

– Чтоб я провалился! – ответил Кристофер. – Похоже, талантов к волшебству у тебя больше, чем мне казалось.

– Но ты-то что здесь делаешь? – не отставал я. – Тебя уволят. Это же женская половина.

– Ничего подобного, – возразил Кристофер. – Женская половина там. – Он указал пальцем. – Там тоже нарисована черта, за которую, полагаю, тоже запрещено заходить. Хочешь – пойди посмотри сам. А эта часть чердака пустует, по всей ширине дома, и есть в ней что-то очень странное. Ты сам-то не чувствуешь?

Я уже было собирался ответить: «Чушь полная!» – потому что мне казалось, что он просто пытается отвлечь меня от того, что мне по-настоящему интересно. Я даже набрал было воздуху, но выпустил его без единого слова. Потому что вокруг действительно чувствовалось что-то странное. Оно напоминало гудение, которое я ощущал в кабинете у дяди Альфреда после того, как дядя Альфред занимался там волшебством, – только тут это подрагивание было старым, несвежим. Казалось, что производит его не человек. Больше было похоже на легкое землетрясение, только трясла землю не природа, а волшебство.

– Да, тут просто мурашки по коже, – сказал я.

– И так оно по всему зданию, – сказал Кристофер, – хотя здесь ощущается сильнее всего. Я уже облазил все это чертово поместье, так что уж я-то знаю.

Тут я действительно отвлекся, хотя прекрасно понимал, что отвлекает он меня нарочно.

– Как, ты даже забирался на женскую половину и в кладовую к мистеру Амосу? Да ни за что не поверю.

– В винный погреб мне попасть не удалось, – поведал Кристофер огорченно, – но во всех остальных местах я побывал. В кладовой у мистера Амоса воняет сигарным дымом и спиртным, а у миссис Балдок полная комната куколок в кринолинах. Спальня мистера Амоса будет пороскошнее, чем у графини. У него круглая кровать. Обитая малиновым шелком.

Тут я отвлекся окончательно. Попытался вообразить себе, как мистер Амос ворочается на круглой малиновой кровати. Это оказалось потруднее, чем представить себе графиню в ряду девиц из кордебалета.

– Врешь ты все, – сказал я. – Мы же почти не разлучались.

Кристофер усмехнулся – или передернулся. Обхватил себя руками поверх ночной рубашки и сказал:

– Грант, какой же ты простофиля! Создать собственный фантом проще простого. Вам всем казалось, что я стою у стенки, пока графиня лопает свой ужин. Я же знал, что в это время мистер Амос точно занят только ею. Ты сам подумай, Грант. Много я в последнее время смотрел на тебя или заговаривал с тобой, когда подавали ужин?

Я сообразил, что вовсе не смотрел и не заговаривал. Удивился. Трудно было не отвлечься еще сильнее, чтобы выпытать у Кристофера, как он это делает, однако я взял себя в руки.

– Да, но что ты искал? Давай рассказывай. Ты ведь мой должник.

– Грант, – сказал Кристофер, – экий ты приставучий. Бегаешь за мной и вынюхиваешь, будто ищейка. Ну так и быть, расскажу. Только пойдем-ка обратно к себе. Я уже ноги отморозил.

Когда мы вернулись в комнату, он надел свою щеголеватую льняную курточку и завернулся в одеяло и простыню.

– Уже лучше, – сказал он. – И почему тут по ночам так холодно? Потому что мы высоко в горах? На какой высоте расположен Столлери, Грант?

– Три тысячи футов, и ты опять пытаешься меня отвлечь, – поведал я.

Кристофер вздохнул:

– Ну ладно. Я просто тянул время, чтобы сообразить, с чего лучше начать. Наверное, с того, что сам я не из вашего мира. Я из другого, из совсем другой вселенной, мы ее называем Двенадцатые Миры. Тебе трудно поверить в то, что твой мир – не единственный мир в мире, Грант?

– Да не особенно, – сказал я. – Дядя Альфред мне рассказывал, что, возможно, существуют и другие миры. Говорил, что все это как-то связано с вероятностями.

– Да. Правильно, – сказал Кристофер. – Одно недоразумение прояснили. Дальше тебе придется поверить, что я родился кудесником с девятью жизнями – а это куда круче, чем родиться просто волшебником, уж я-то знаю, о чем говорю, Грант, – и хотя жизней у меня осталось не так много, это никак не влияет на мои силы. И дома, в том мире, где я живу, я учился на так называемого Крестоманси. Крестоманси – это маг, которого правительство назначает следить за тем, как используется волшебство. Ты пока понимаешь, о чем речь?

– Да, – ответил я. – А если тебе не по душе эта работа?

– Тонко подмечено, – сказал Кристофер. – Остается одно: сбежать в Седьмые Миры. – Он рассмеялся, правда довольно печально. – Честно говоря, – продолжал он, – уже даже не прочь был стать Крестоманси, но потом я вдрызг разругался со своим опекуном, нынешним Крестоманси. Он человек очень серьезный и правильный – из тех, кто и допустить не может, что в чем-то не прав, – ну, ты понимаешь, о чем я.

– А чего бы ему не обучить кого-нибудь другого, с кем бы он лучше ладил? – предложил я.

Даже в темноте было видно, как Кристофер качает головой.

– Нет. Насколько нам известно, обучать-то больше некого. Судя по всему, Габриэль де Витт и я – единственные кудесники с девятью жизнями во всех известных мирах. Так что никуда нам друг от друга не деться. Он меня не одобряет, а я считаю его занудой. Но повздорили мы не из-за этого. У него под опекой много других людей моего возраста, почти все они живут вместе с ним в Замке Крестоманси, и есть у нас одна чародейка из Десятых Миров, которой нравится, чтобы ее называли Милли, и это такой особый случай. Она приезжает только на каникулы, потому что ее родные настаивают, чтобы она училась в пансионе. Последний из них был в Швейцарии…

– А где это? – спросил я.

– У вас в Седьмых ее нет, – ответил Кристофер. – Она расположена в Альпах, затиснута между Францией, Германией и Италией…

– Германию я тоже не знаю, – сказал я.

– А Тевтонские страны? – предположил Кристофер.

– А, ты имеешь в виду Славяно-Тевтонские страны! – догадался я. – Про них я знаю. Мама говорит, что Тесди… что предки моего отца приехали оттуда во времена Завоевания.

– О том, что история и география здесь совсем другие, мне и без тебя известно, – сказал Кристофер. – Учили-то меня неплохо. Ты хочешь услышать остальное?

– Продолжай, – попросил я.

– Так вот, – сказал Кристофер. – В этой швейцарской школе Милли было очень плохо. Она говорила, что и ученицы, и учителя – просто жуть и их там ничему не учат, а еще ее вечно наказывали только за то, что она не такая, как все, поэтому на последний семестр она отказалась туда ехать. Но опекун, разумеется, отправил ее насильно, потому как ведь так оно положено. Она расплакалась. Вообще-то, она никогда не плачет, поэтому я понял, что ей действительно скверно. Попытался сказать об этом опекуну, но он и слышать ничего не хотел, и тут-то мы и повздорили в первый раз. Милли пришла в полное отчаяние и просто сбежала из школы. И сделала это очень хитро, она ведь чародейка: учителя и опекун решили, что она прячется где-то в Двенадцатых Мирах. Но я-то знал с самого начала, что она в какой-то другой серии. Сказал об этом опекуну, но он ответил, что не намерен выслушивать всякие юношеские бредни. Так мы повздорили во второй раз.

Ненадолго повисло молчание. Я почувствовал, что Кристофер погрузился в мрачные размышления. Наконец он вздохнул и продолжил:

– В общем, вскоре после этого я почувствовал, что, где бы Милли ни пряталась, она попала там в беду. Я так разволновался, что снова пошел к опекуну. Но он, если не вдаваться в подробности, приказал мне заткнуться и выйти вон.

Опять ненадолго воцарилось мрачное молчание.

– Тогда мы повздорили в третий раз, – снова заговорил Кристофер. – Он сказал, что они делают все возможное, чтобы отыскать Милли, чтобы я прекратил зря тратить его время, а я ответил – не всё они делают, хотя бы уже потому, что он не желает меня выслушать. Признаюсь тебе, Грант, не будь он тоже кудесником с девятью жизнями, я бы превратил его в слизняка, так я рассвирепел!

– В результате ты сам отправился ее искать, – подытожил я.

– Когда бы все было так просто, – сказал Кристофер. – Я даже до этого доходил не одну неделю. Выяснить – разумеется, втайне, – куда сбежала Милли, само по себе оказалось нелегко, а как я теперь понимаю, это было самой простой частью задачи. Через пару дней я засек ее где-то в этой части Седьмых Миров, а за несколько часов сообразил, что нужно сделать, чтобы они меня не поймали. Мой опекун считает, что я скрываюсь в Двенадцатом «Б», но это только прикрытие – ради этого я и поехал с цыганами. С тех пор начались задержки. Цыгане, понимаешь ли, чуть ли не единственные люди, странствующие из одного мира в другой…

– Ты хочешь сказать, что эти две… три… пять кибиток и лошадь отправились в другой мир? – воскликнул я.

– Они только тем и занимаются, Грант, – сказал Кристофер, – и таких таборов очень много, и организованы они куда лучше, чем кажется на первый взгляд. Они движутся из мира в мир по спирали – этого я раньше тоже не знал и чуть не сдурел, пока они вот так передвигались. Кроме того, они выполняют определенные задачи, хотя по ним и не скажешь. Ты и не представляешь, сколько задержек и заминок приключилось по пути, пока они разбирались с некой катастрофой в Первых Мирах и так далее, а я сидел и грыз ногти. На то, чтобы добраться до Седьмых, у нас ушел целый месяц. Наконец мы попали сюда. По счастью, они всегда заезжают в Столлери. Мне они сказали, что в Столлери есть нечто такое, за чем необходимо присматривать. Хорошего в этом одно – мой опекун наверняка запутался в моих перемещениях не меньше, чем я сам.

– Тебе с ним нелегко живется, да? – сказал я.

– Это, Грант, еще мягко сказано, – ответил Кристофер. – Если он меня поймает, мне и вовсе не будет никакой жизни. Видишь ли… – Кристофер осекся, и на сей раз это было не столько мрачное, сколько несчастное молчание, – видишь ли, Грант, когда я был моложе, я одну за другой терял жизни. И тогда опекун, с обычной своей властностью, попытался мне помешать, а для этого отобрал у меня одну жизнь и запер ее в сейфе девятью очень мощными заклинаниями – взломать их может только он один. Пока эта жизнь у него, он может выследить меня где угодно. Да и вообще, это моя жизнь, и я имею на нее право. И поэтому, прежде чем уехать с цыганами, я взломал заклинания, открыл сейф и забрал свою жизнь. Этого он мне никогда не простит, Грант.

«Золотое кольцо! – вспомнил я. – Наверняка это и есть его жизнь. Опекун у него, судя по всему, настоящее чудовище».

– И что ты собираешься делать, когда найдешь Милли? – спросил я.

– Да не знаю я! В этом-то и загвоздка, Грант. Не могу я ее найти.

Я услышал размеренные удары: в темноте было смутно видно, как Кристофер постукивает себя кулаком по коленям.

– Я ее ощущаю, – добавил он. – Она здесь – я знаю, что здесь! Я ощущал ее присутствие, когда мы шли по парку, и постоянно ощущаю его в доме. В этой странной части, за нарисованной чертой, у меня вообще такое ощущение, что я по ней ступаю! Но ее здесь нет! Я ничего не могу понять, Грант, и это меня просто бесит!

К этому времени он уже отчаянно лупил себя по коленям. Мне было странно, потому что обычно Кристофер был таким хладнокровным.

– Да не переживай ты так, – сказал я. – Как тебе кажется, ей плохо? Она в плену или что-нибудь в таком духе?

– Да вроде нет. – Кристофер немного успокоился, прекратил мутузить себя по коленям и призадумался. – Нет, в плену вроде нет – непохоже. Но ей плохо. Скорее… скорее, она где-то застряла, причем ее застали врасплох: в лабиринте или в чем-то таком – и не может найти, какой поворот ведет к выходу. Похоже, время от времени она впадает в панику. Поначалу я думал, что она устроилась горничной и подписала какой-нибудь контракт на пятьдесят лет, но я успел перевидать тут всех девушек, и Милли среди них нет, даже в ином обличье.

– Выходит, ты искал повсюду, кроме винного погреба? – спросил я.

– Да, но я ощущал ее, когда стоял под дверью, – сказал Кристофер. – Хотя, если подумать, эта самая дверь находится как раз в середине этой странной части дома…

– Тогда мы должны туда проникнуть, – заключил я. – Давай уговорим мистера Максима отвести нас туда на дегустацию. А за пределами дома ты искал? Может, в саду есть какой-нибудь лабиринт, там она и застряла. Не забывай, завтра у нас полдня свободны. Пойдем походим по окрестностям, поищем.

– Грант, ты гений, – сказал Кристофер. – По моим ощущениям, она именно в лабиринте – вот только получается, что она сидит там уже не первый месяц. Тут какое-то волшебство, без него она бы давно умерла с голоду.

– В Столлери волшебства хоть отбавляй, – заметил я. – В Столчестере все на это жаловались. У нас из-за этого даже телевизор не работает.

– Да, магии тут действительно хоть отбавляй, – согласился Кристофер. – Она повсюду, вот только я не могу понять, для чего нужна большая ее часть. Магией здесь держат чужаков на расстоянии, чтобы они не мешали работе других заклинаний, но…

Тут я, похоже, заснул. Что еще сказал Кристофер, я не помню, и чуть ли не в следующий момент Грегор забарабанил в нашу дверь и завопил, что мы ленивые тюфяки и чтобы мы немедленно вставали, собирали обувь, а то он нажалуется мистеру Амосу.

– Ненавижу я Грегора, – сказал я, когда мы, прихватив корзину, спускались в лифте. – Ты не можешь его заколдовать, чтобы он плюхнулся мордой в бутерброды, когда будет Подавать Чай?

Кристофер выглядел бледным, усталым и задумчивым.

– Заманчивая идея, – сказал он.

Вот только я-то чувствовал, что он думает про эту свою потерявшуюся Милли. Я бы на его месте больше переживал из-за психа-опекуна, но я видел, что Кристофер так разозлился на него, что вообще его больше не боится.

Ничего себе, подумал я и взялся за обычные дела.

Глава девятая

За завтраком леди Фелиция выглядела куда жизнерадостнее обычного, хотя занималась только тем, что крошила хлеб по столу, – Грегор приказал мне убрать это безобразие до того, как пришла графиня.

В то утро моросил дождь. Леди Фелиция посмотрела в окно и сказала, что верхом поедет попозже, когда дождь прекратится. Эндрю пришлось бегом припустить на конюшню – сказать там, чтобы пока не седлали лошадь. Я пожалел, что не послали Грегора. Эндрю вернулся красный, как помидор, и вымокший.

Как только графиня закончила завтрак, нам полагалось бы отправиться к мистеру Максиму, однако еще до того за нами послала миссис Балдок.

– А на конюшне ты искал? – спросил я Кристофера, пока мы шли в комнату домоправительницы.

– По большому счету нет, – ответил он. – Только проверил свои ощущения. У меня сложные отношения с лошадьми. Но вообще-то, ты прав, Грант. Стоит и там посмотреть сегодня днем.

Миссис Балдок вызвала нас как раз по поводу нашей свободной половины дня.

– У вас будет время съездить в Столстед, – сказала она. – Если вы собираетесь это сделать, я готова выдать вам аванс. Только не забывайте – в шесть вечера вы должны вернуться, без опозданий.

Я вздохнул с облегчением. Я-то боялся, что нас отчитают за то, что мы где-то шлялись полночи. Кристофер произнес с галантным вежеством:

– Нет, благодарим вас, мадам. Мы хотели бы погулять по саду и, возможно, заглянуть на конюшни, если возможно.

– Ну, тогда ладно, – сказала миссис Балдок и улыбнулась Кристоферу. К тому времени он окончательно стал ее любимчиком. – На конюшни – пожалуйста. Только попросите разрешения у кого-нибудь из конюхов. А вот сад и парк – это другой вопрос. Слугам запрещено попадаться там Семейству на глаза. Соответственно, позаботьтесь о том, чтобы вас не было видно из окон, а если увидите в саду или в парке кого-то из членов Семейства, вам надлежит незамедлительно скрыться из глаз. Если я получу от кого-то из членов Семейства хоть одну жалобу, мне придется тут же вас уволить, а ведь вам этого не хочется, правда?

– Совсем не хочется, мадам, – ответил Кристофер невероятно проникновенным тоном. – Мы будем чрезвычайно осторожны.

Мы зашагали по каменному коридору искать мистера Максима, и тут Кристофер сказал:

– Знаешь, Грант, меня уже начинало страшно злить, что Семейство захапало себе столько земли и ни с кем не делится, и тут я сообразил, что у себя дома тоже ни разу не видел в саду ни горничной, ни лакея. Похоже, и там точно такие же правила. И – да, Грант, не забудь: нам нужно уговорить мистера Максима сводить нас в винный погреб. Как можно скорее.

Это оказалось непросто, потому что в тот день мистер Максим надумал обучать нас варке яиц.

– Это чрезвычайно простое, быстрое в приготовлении и питательное легкое блюдо, – сказал он, в обычной своей невыносимой манере потирая руки. – Сколько вам известно видов вареных яиц?

– В мешочек, всмятку, – сказал Кристофер. – Еще… э-э… омлет. А какое вино лучше сочетается с яйцами, мистер Максим?

– Об этом позже, – сказал мистер Максим. – Конрад?

– Яичница, – сказал я. – Глазунья и болтунья. Моя сестра иногда жарила яичницу в маленьких горшочках, в духовке. И тогда дядя открывал бутылку красного вина…

– Твоя семейная история здесь ни при чем, – оборвал меня мистер Максим. – Подойдите и взгляните на плиту. В этом ковшике кипящая вода, в этом – растопленное сливочное масло. Ваш следующий шаг? Кристофер?

Он протянул Кристоферу большую миску с яйцами. Кристофер задумался – крепко, но ненадолго.

– Маринад! – воскликнул он. – Вот что нам нужно! Если долить вина…

– Можно сварить их в вине, а не в воде, – предложил я, стараясь поддержать Кристофера. – Яйца всмятку-делюкс?

– Или можно добавить вина к маслу, – сказал Кристофер. – Знать бы только, какого вина…

Удивительно, что мистер Максим не швырнул всю миску на пол. Я видел, что ему очень этого хочется.

– Не испытывайте мое терпение! – возопил он. – Да куда вам вино? Сначала вы должны усвоить основы! Кристофер, как просто, без затей, сварить яйцо?

– Гм. Ну, наверное, бросить в воду и кипятить часик-другой, – сказал Кристофер. – Но про вино мне тоже интересно, – добавил он, все еще не теряя надежды.

Мистер Максим процедил сквозь стиснутые зубы:

– Я… же… сказал… куда… вам… вино! Вином занимается мистер Амос, это не ваше дело. Конрад, что ты скажешь на предложение Кристофера?

– У него получится пуля всмятку, – сказал я. – Ну правда, мистер Максим, мы так надеялись, что у нас сегодня будет дегустация вина.

– У вас ее не будет, – отрезал мистер Максим. – Давайте варите яйца.

Самая приятная часть этих занятий состояла в том, что нам потом разрешали съесть приготовленное. Кроме прочего, это помогало сосредоточиться. Сваренные яйца мы съели – вернее, я съел свое. Кристофер заявил, что от его яйца ложка почему-то отскакивает. Потом мы взялись за омлеты. Судя по всему, Кристофер проголодался. Омлет он готовил очень аккуратно и вдумчиво. Получалось у нас просто замечательно, и я уже размечтался, как потом съем свой, но тут произошло что-то очень странное. Мир будто бы резко качнулся в сторону.

Кристофер закричал:

– Что происходит?

Его омлет вылетел со сковородки и плюхнулся ему на ноги. Свой я успел спасти – вот только, глянув на сковородку, почему-то обнаружил на ней вместо омлета яичницу с ветчиной. У Кристофера на обоих ботинках было по яйцу, а на пряжках – по куску ветчины.

– В каком это смысле «что происходит?» – сердито осведомился мистер Максим. – Да уж, юноша, с такими талантами вы любого повара вгоните в гроб. Я попросил приготовить простейшее блюдо, а вы размазали его по ботинкам! Давайте подбирайте. Выбрасывайте и начинайте все сначала.

Кристофер озадаченно посмотрел мне в глаза. Вместо миски с яйцами, предназначенными для наших кулинарных упражнений, на столе теперь лежал нарезанный полосками бекон и стояли четыре чашечки, в каждой – белок или желток. А мистер Максим словно бы ничего этого не видел.

– Тут все поменялось, мистер Максим, – пояснил я. – Мы ведь только что готовили омлеты. Похоже, кто-то тасует вероятности.

Озадаченный взгляд Кристофера вдруг сменился ухмылкой – как будто его озарило.

– Правда, Грант? Значит, это сдвиг вероятностей? Я и не думал, что по ощущениям это именно так.

Мистер Максим бросил на нас мрачный взгляд.

– Если память мне не изменяет, я еще вчера решил научить вас готовить яичницу с беконом, – сказал он. – Ну да ладно, поверю вам на слово. Мои подчиненные вечно жалуются: то одно изменилось, то другое. А я никогда ничего не замечаю. – Тут он вдруг подобрался и спросил с подозрением: – Вы ведь не морочите мне голову, а?

– Да нет, честное слово! – успокоил его я. – У нас в магазине точно так же менялись книги.

Тут Кристоферу пришла в голову новая идея.

– Если он и правда ничего не помнит… – пробормотал он, обращаясь ко мне. А потом повернулся к мистеру Максиму: – Так вот, я собирался спросить насчет вина…

– Молчать! – рявкнул мистер Максим. – Зарубите себе на носу: к яичнице с беконом никогда никаких вин не подают. И почистите-ка свою обувь.

– Гм, – сказал Кристофер. Изящным движением смахнул остатки яичницы с ботинок в мусорное ведро, потом стряхнул туда же ветчину. – В этой вероятности, судя по всему, должна была произойти дегустация вина. Отсюда вывод: винный погреб – место особой важности.

– Что это ты там бормочешь? – напустился на него мистер Максим.

– Ничего, ничего, – успокоил его Кристофер. – Мы просто решаем, что будем делать в свободные полдня: ведь это-то не изменилось, а, Грант?

Не изменилось. К нашему величайшему облегчению, как только графиня сложила салфетку и выплыла из столовой, мистер Амос торжественно отпустил нас на все четыре стороны. Поскольку он все еще следил за нами, мы неторопливо прошли по черному полу залы, однако едва за нами закрылась зеленая дверь, рванули бегом. Скатились вниз по каменным ступеням и промчались через всю подклеть к ближайшей двери, ведущей наружу. Как же здорово было побегать! Дождик снаружи перестал, и мы со смехом выскочили на солнце.

Конюшня находилась за кухнями, надо было лишь пересечь двор – огромное здание, будто бы два амбара соединили часовой башней. Разговаривать с дежурным конюхом я предоставил Кристоферу. Запас обаяния у него был куда больше, чем у меня. Обаяние не подвело. Я и глазом не успел моргнуть, как мы уже шагали по устланному чем-то мягким полу внутри огромного, тускло освещенного амбара и таращились на просторные стойла, устланные чем-то еще мягче. Стоявшие в стойлах лошади тянули головы через перегородки и в свою очередь таращились на нас.

И тут меня обуяла жуткая зависть. Вот не довелось бы мне родиться и вырасти в книжном магазине, вот родился бы я конюшенным мальчишкой – как тот, который сейчас показывал нам дорогу, – тогда бы я проводил все свои дни с этими могучими, прекрасными животными. От их запаха у меня кружилась голова, от их вида сердце выскакивало из груди. Был там один огромный жеребец, масти почти что красной, с белой полоской на горбатом благородном носу – он мне особенно понравился. Звали его Тейтрон. Имя каждой лошади было написано на табличке рядом с ее стойлом.

Конюшенный мальчик сказал, что Тейтрон был лошадью старого графа и его, скорее всего, скоро продадут. Я сразу подумал: будь у меня деньги, я бы обязательно его купил. Новому графу нравятся совсем другие лошади, пояснил мальчик и показал нам двух жеребчиков помельче и потемнее, с кошачьей повадкой, – они, по его словам, принадлежали графу Роберту. Звали их Восход и Закат. Кристофер морщил нос от отвращения – ему тут явно не нравилось; он сказал, что имена какие-то слюнявые. У леди Фелиции было три лошади: Айсберг, Пессимист и Оракул. Оракула как раз седлали в конце амбара, готовили для верховой прогулки леди Фелиции. Везет же ей.

Мы последили за этим процессом – я с интересом, Кристофер позевывая, но тут мальчик упомянул, что в соседнем амбаре держат автомобили.

– Ага! – сказал Кристофер, разом проснувшись. – Отведешь меня туда?

Из этого я сделал заключение, что в лошадином амбаре Кристофер не обнаружил никаких следов Милли. Я без особой радости зашагал вслед за ним в соседний амбар, где вместо дивного запаха сена и лошадок витал запах выхлопных газов. Шестеро щеголеватых механиков начищали стоящие в ряд автомобили.

– Это уже лучше, – сказал Кристофер. – Выше нос, Грант. А то у тебя вид какой-то похоронный.

Я вздохнул:

– Я тут думаю, что только по ошибке не родился в этой жизни конюшенным мальчиком. Хотя, с другой стороны, вряд ли кому-то вообще дано выбирать. Наверное, из-за того же, из-за чего мне досталась моя плохая карма, я и родился в книжном магазине.

Кристофер бросил на меня один из своих долгих, рассеянных взглядов – мы как раз протискивались между машинами.

– А с чего это ты взял, что у тебя душа из комиссионного магазина, Грант? Я не вижу тому никаких подтверждений.

– Дядя Альфред знает это наверняка, – ответил я. – И он так сказал. Предыдущая жизнь у меня не задалась.

– Не стоит безоговорочно верить дяде Альфреду на слово, – сказал Кристофер. – Ого, посмотри-ка. Из этой машины все внутренности торчат.

Мы прислонились к стене рядом с той самой машиной, и Кристофер принялся с совершенно дурацким интересом вглядываться в манипуляции механика, шуровавшего под капотом. Я зевнул.

– Может, хватит глазеть, Грант? – спросил Кристофер, когда проползли пять совершенно бесконечных минут. – Нам еще нужно бы взглянуть на сад.

Механик объяснил нам, как самым коротким путем попасть в парк – через калитку на другом конце двора, напротив амбара. Кристофер вприпрыжку двинулся за мной следом. Я как раз открывал эту самую калитку, когда вдруг раздался оглушительный автомобильный рев – причем страшно злобный рев, этакое пум-пум-пум-БАХ! – и во двор через открывшиеся ворота влетела красная спортивная машинка. Остановилась с визгом, разметав гравий и выпустив длинный хвост вонючего синеватого дыма. Двое сидевших в ней молодых людей покатывались со смеху.

– Экий был ужас! – проговорил один из них, когда двигатель смолк после последнего пум-баха.

– Ладно, хоть доехали, – сказал второй, сидевший за рулем.

Кристофер мгновенно толкнул меня в открытую калитку, а потом придержал ее, не закрывая до конца, чтобы видно было кусок двора с красной машинкой.

– Семейство, Грант, – пояснил он.

Молодые люди, по-прежнему хохоча, выскочили из машины. Тот, что сидел за рулем, громко крикнул:

– Лессинг! Боюсь, без вас тут никак. Машина совсем расхворалась.

Подошел механик, за которым мы наблюдали до того, и сказал:

– И что с ней на сей раз, милорд?

Второй молодой человек, проглотив смешок, ответил:

– В центре Столчестера у нас отвалилась какая-то деталь. Роберт сказал, что она просто для красоты, но похоже, что не совсем. Я сказал ему: если ты в этом уверен, так и останавливаться не стоит. И зря.

– Вот-вот, это Хьюго во всем виноват, – подхватил водитель. – Ему так хотелось поскорее добраться до дому, пришлось гнать эту беднягу по самым крутым альпийским склонам.

Оба молодых человека опять покатились со смеху.

Я таращился на них через щель: Кристофер по-прежнему придерживал калитку. Одежда на них была самая обыкновенная, росту они были среднего, худощавые, светловолосые. Ни дать ни взять друзья-студенты хохочут и перешучиваются после веселой поездки. Но выходило, что тот, у кого волосы посветлее, – сам граф Роберт, а повнимательнее вглядевшись в другого, я сообразил, что это Хьюго. Просто я не узнал его без лакейского платья.

Тогда я уставился на графа, в надежде ощутить, что это он – виновник моего Злого Рока. Но не ощутил ровным счетом ничего. Граф был самым обыкновенным, жизнерадостным, здоровым молодым человеком, вроде тех студентов, которые приезжали в Столчестер покататься на лыжах. Я сунул руку в карман жилета и сжал в кулаке пробку от бутылки с портвейном, в надежде, что она мне поможет, но ничего не произошло. Граф по-прежнему выглядел самым обыкновенным, довольно симпатичным юношей. Я ничего не понимал.

Пока я таращился, Лессинг высказывал молодым людям что-то в том смысле, что машины имеют обыкновение ломаться от одного их взгляда, так что уж он пойдет посмотрит, чего они на этот раз натворили. После этого он добродушно пожал плечами и отправился за инструментами.

Едва он скрылся, граф и Хьюго повернулись друг к другу, уже без всякого смеха, и постояли некоторое время с видом трезвым и скорбным.

– Ну что же, Хьюго, – сказал граф. – Похоже, пора возвращаться к обычной жизни.

После чего они зашагали вслед за Лессингом в амбар.

– Интересные дела, – заметил Кристофер, аккуратно прикрывая калитку. – Только Милли здесь нет, Грант. Придется поискать в других местах.

Мы прошли по садовой дорожке на зады поместья. Сад был просто огромным. Были тут покрытые папоротником уступы, плоские участки с прудами, заросшими водяными лилиями, фонтаны, арки, увитые розами, и большой участок, усыпанный гравием и засаженный подстриженными деревцами всяких дурацких форм; в конце концов мы оказались прямо за домом. Здесь сад напоминал одну из тех головоломок, собрать которые почти невозможно: самые разные цветы, высаженные на длиннющие клумбы, а между ними – заросшие травой шпалеры.

Тут я притормозил:

– Нельзя, чтобы нас увидели из окон.

– Я тебя уверяю, Грант, что ни одна душа нас не увидит, – сказал Кристофер. – Зря я, что ли, чародей с девятью жизнями?

Он зашагал вперед, я – следом, причем куда менее отважно. Мы шли по бесконечной тропинке прямо посередине этой головоломки, с обеих сторон поднимались пушистые стены из цветов, уши наполняло гудение пчел. Нас было прекрасно видно из окон за спиной, однако никто не примчался и не принялся на нас орать, из чего я заключил, что волшебство работает исправно.

– Здесь я тоже чувствую какую-то странность, – сказал Кристофер, – но не так сильно, как в верхней части дома.

Едва он это сказал, мы вышли на прогалину – цветы расступились, образовывая круг, в центре которого стояли солнечные часы.

– Как по твоим ощущениям, нет здесь Милли? – спросил я.

Кристофер нахмурился.

– Е-есть… – протянул он. – Или нет. – Он подошел, прислонился к солнечным часам. – Она и здесь, и не здесь, – сказал он. – Грант, я вообще ничего не понимаю.

– Ты сказал «лабиринт», – начал было я и тут вновь почувствовал толчок – как тот, после которого утром поменялись все яйца. Вдруг оказалось, что Кристофер прислонился к пухлому каменному мальчугану с крылышками. Кристофер вскрикнул и отскочил.

– Граф, – проговорил я. – Он вернулся. Наверное, это его рук дело.

– Чепуха, – сказал Кристофер. – Думай головой, Грант. Утром кто-то перекувырнул все вероятности еще до возвращения графа. Давай пойдем поищем лабиринт.

Лабиринта вроде бы нигде не было. Если и было что похожее, так это кусок головоломки, где стояли рядами каменные столбики, оплетенные цветущими ползучими растениями. За ним сад заканчивался. За обрывом метра в три шла канава, а за канавой раскинулся парк, уходивший вдаль до самого горизонта.

– У-ху-ху, – сказал Кристофер.

– Не смешно, – ответил я.

Мне было ужасно жарко, а еще до смерти надоело искать девчонку, которой, может, и вовсе не существовало. В голову пришла мысль, что Кристофер просто вообразил, что Милли где-то поблизости.

– Я хотел сказал, что вот такой вот обрыв называется «у-ху-ху», – пояснил Кристофер. – По крайней мере, в моем мире.

– А у нас вроде как нет, – ответил я.

В канаве, всего в нескольких метрах от нас, сидел новый садовник-подмастерье, Смедли. Он снял сапоги, и, судя по виду, ему было так же жарко и противно, как и мне.

– Может, у него спросим? – предложил я.

– Хорошая мысль, – одобрил Кристофер, пробрался между столбиками и просунул голову сквозь ползучие растения как раз в том месте, где сидел мальчишка.

– Эгей! Смедли!

Бедняга подпрыгнул чуть не на метр. Мокрое от пота лицо побледнело, он тут же вскочил на босые ноги.

– Иду, сию минутку, сэр… А, это ты! – добавил он, увидев у себя над головой, в обрамлении зелени, физиономию Кристофера. – Обязательно было орать, да еще таким начальственным голосом? Меня чуть кондрашка не хватил!

– Это мой обычный голос, – холодно пояснил Кристофер. – И вообще, чего это ты расселся в этой канаве?

– Да прячусь, понятное дело, – пояснил Смедли. – Вообще-то, меня отправили искать этого чертова сторожевого пса – ну, помнишь, ты его еще укротил, когда мы шли сюда. Паскудник с утра куда-то смылся, и теперь парковый охранник стоит на ушах – боится, что кто-нибудь его отравил. Всех садовых работников отправили его искать. – Смедли скорчил рожу. – Вот оно мне надо, чтобы меня еще и покусали.

– Мудро, – оценил Кристофер. – Скажи-ка, есть в этом саду лабиринт?

– Нет, – ответил Смедли. – Есть розовый участок, четыре цветочных, водяной, есть кустарник, есть сады: фигурный, папоротниковый, выгороженный; есть огород, фруктовые деревья, шесть теплиц, одна оранжерея, большой парник, а лабиринта нет. А может, он просто попал в какую ловушку.

– Лабиринт? Или весь сад? – уточнил Кристофер.

– Да пес, дурачина! – ответил Смедли.

– Ладно, мы его тоже поищем, – сказал Кристофер. – А как называется эта канава и стена в дальнем конце сада? Есть у них имя, кроме «отличное место, чтобы отлынивать от работы»?

– Это? Это у-ху-ху, – ответил Смедли.

Кристофер бросил на меня высокомерный взгляд.

– Что, съел, Грант? Ладно, пошли. – Он прыгнул в канаву рядом со Смедли – тот так и отшатнулся. – Не бойся, – успокоил его Кристофер. – Мы с Грантом просто хотим прогуляться по парку. Мы тебя не заложим.

Я прыгнул следом, раздался громкий «плюх». С меня слетела туфля с пряжкой. Я снял и другую, и полосатые чулки тоже снял. Оказалось, что Смедли совсем неплохо придумал. Трава оказалась прохладной и влажной; мы вылезли из канавы и зашагали в парк.

– Наступите на пчелу – и вы покойники! – крикнул Смедли мне вслед.

Видимо, высокомерные замашки Кристофера достали его не меньше, чем меня, потому что он еще прибавил: «Лакеи-прохиндеи!» – мы уже отошли довольно далеко, но еще расслышали.

– Не обращай внимания, – сказал Кристофер – вот уж больно надо было. – Нашему приятелю Смедли, похоже, внушили, что все, кто работает в доме, – лентяи и лизоблюды, а настоящим делом занимаются одни только садовники.

Некоторое время мы шли вперед. Я с упоением зарывался пальцами ног в траву и думал о том, что от Кристофера никаких других мыслей ждать не приходится. Знал бы он, каким сам бывает задавакой.

– В чем-то Смедли прав, – добавил Кристофер. – Я еще в жизни столько не занимался лизоблюдством.

Мы прошли еще немного, и Кристофер начал хмуриться.

– Здесь странность слабеет, – сказал он. – Ты это чувствуешь?

– Нет, если честно, – сознался я. – Я вообще чувствовал ее только на чердаке.

– Жаль. Ладно, давай дойдем вон до той рощицы, а там видно будет.

Рощица была скорее небольшим леском на вершине холма. Мы прошагали по нему след в след, сначала вверх, а потом вниз. Я забыл, что незадолго до того прошел дождь. Ивы роняли на нас слезы, кусты норовили обрызгать. Кристофер этого будто и не замечал. Он шагал вперед, бормоча: «Слабее, слабее». Я надел туфли на грязные ноги, жалея, что мы не переоделись в свою обычную одежду. К вечеру придется напяливать сухую форму – в противном случае мистер Амос сделает из нас обоих отбивные. Полагаю, граф Роберт будет присутствовать на ужине. Может быть, я не сумел ощутить, что именно он – причина моего Рока, только потому, что не подходил к нему близко. Попробую во время ужина встать с ним совсем рядом. И тогда уж точно все пойму.

Оба мы были так поглощены своими мыслями, что, можно сказать, не заметили леди Фелицию, которая скакала на Оракуле в сторону леса.

Я сказал:

– Караул! Семейство! – И потянул Кристофера под защиту мокрых ив.

Он ответил:

– Спасибо, Грант.

Нам пришлось постоять под ивами некоторое время, потому что леди Фелиция неслась галопом прямо к нашему холму. Вода стекала за шиворот, туда же попадали колючие кусочки ивовой коры – а мы стояли и дожидались, пока она обогнет холм и исчезнет из виду.

Вот только вместо этого она подскакала к опушке леса и там остановилась. Из кустов, находившихся прямо за нами, вышел Хьюго, на нем была его обычная одежда; он стоял там – волосы у него были такие же мокрые, как и у нас, – и смотрел на нее снизу вверх. А она смотрела сверху вниз на Хьюго. Повисла напряженная тишина.

Хьюго сказал:

– Машина едва не сломалась. Я уж думал, что никогда не вернусь.

Леди Фелиция сказала:

– Могли бы вы с графом Робертом меня предупредить. Мне показалось, что прошла целая вечность!

– Мне тоже, – ответил Хьюго. – Но дело в том, что Роберт не хотел, чтобы ему задавали лишние вопросы. По крайней мере, ему Лудвич показался не таким омерзительным, как мне. На мой взгляд, настоящее кладбище.

Леди Фелиция воскликнула: «Ах, Хьюго!» – и соскочила с Оракула. Хьюго бросился ей навстречу, и они крепко обнялись, будто и правда не виделись целую вечность. Оракул тихонечко отошел в сторону и остановился там с видом лошади, для которой это дело привычное.

Я уставился сначала на них, а потом на Кристофера – тому, судя по всему, тоже было неловко. Он чуть заметно двинул рукой и сказал, не понижая голоса:

– Молчаливое заклятие, Грант. Они нас не слышат. Кажется, мы увидели нечто такое, о чем лучше не рассказывать графине или мистеру Амосу.

Не особенно веря в его молчаливое заклятие, я просто покивал в ответ, и тут мир снова качнулся. На сей раз довольно сильно, однако ничего вроде как не переменилось. А Хьюго и леди Фелиция и вовсе ничего не почувствовали, мы же по-прежнему прятались под деревьями, вот только теперь это были не ивы, а что-то другое, хотя такое же мокрое. Я заметил, что полосатые чулки исчезли из моих рук. Посмотрел вниз и обнаружил их у себя на ногах.

Кристофер начал пятиться подальше от Хьюго и леди Фелиции, явно взбудораженный.

– На этот раз оно точно исходило из дома! – проговорил он. – Идем, Грант. Давай вернемся тихонечко и выясним, в чем тут причина.

Глава десятая

Кристофер чуть не галопом припустил по мокрому лесу. Я с трудом поспевал за ним в густой траве. Ноги-то у него были очень длинные. В канаве у-ху-ху ему пришлось остановиться и подождать, чтобы я подсадил его на стену.

– Отыскали псину? – крикнул издали Смедли.

– Нет, – пропыхтел я, подсаживая. Кристофер протянул руку и помог мне забраться следом – дернул так, как будто я вообще ничего не весил.

– А чего вы тогда так несетесь? – осведомился Смедли, потому что едва ноги мои коснулись верхушки стены, мы припустили дальше. – Я-то думал, за вами эта зверюга гонится.

Мы запыхались и решили не отвечать. Кристофер перешел на легкий бег и двигался по прямой к дому, мимо тисовых изгородей и невысоких боскетов, а потом мимо цветочных клумб. У меня возникло ощущение, что некоторых из них тут раньше не было, однако на такой скорости ничего было толком не разобрать, пока мы не вылетели на круглую прогалину, где совсем недавно Кристофер стоял, прислонившись к солнечным часам. На месте пухлого мальчугана высилась статная каменная девица с урной в руке; из урны текла вода.

Я не выдержал и рассмеялся:

– Тебе еще повезло, что ты не промок!

– Помолчи и дыши, – пропыхтел Кристофер.

Мы понеслись дальше – шурша по гравию, топоча по каменным ступенькам и еще по каменным ступенькам, а потом – галопом через широкую мощеную площадь перед самым домом. Там я попытался остановиться. Вне всякого сомнения, слугам туда заходить запрещалось. Кристофер же помчался дальше и влетел в дом через открытую стеклянную дверь и по паркету – в комнату, уставленную книгами. Пока он сражался с тяжелой дверью, я успел заметить лесенку, ведущую на галерею, и там тоже были книги, а выше – узорчатый потолок; я сообразил, что это библиотека и находиться в ней нам не положено.

Через тяжелую дверь мы попали в вестибюль, вдалеке виднелась главная лестница. По черному полу шагал с подносом Эндрю. Он рявкнул: «Эй!» – когда мы пронеслись мимо. Тут я понял, что Кристофер так торопится выяснить, кто все это вытворяет, что напрочь забыл сделать нас невидимыми, а потом забыл, что забыл об этом. Эндрю вытаращился нам вслед, а Кристофер перепрыгнул через перила и потянул меня за собой следом по запретной лестнице. Одно утешение, что это был Эндрю, а не Грегор. Грегор бы уж как пить дать наябедничал мистеру Амосу.

Наверху, перед бальной залой, Кристофер остановился и согнулся пополам, задыхаясь. А потом, едва разогнувшись, озадаченно огляделся и указал на высокий потолок.

– Не понимаю, Грант. Мне казалось, мы уже над ним. Давай еще выше.

Мы понеслись дальше, на тот этаж, где находились спальни членов Семейства. Лестница, ведущая выше, была не там, где заканчивалась первая. Пришлось пробежать по роскошному коридору – она обнаружилась за углом. Когда мы повернули за угол, я подумал: все, конец. Раздались вопли и взвизги – тут повсюду шныряли девчонки в коричнево-золотистой форме. Завидев нас, они дружно замерли. Потом одна фыркнула: «Да это просто Постигающие!» – и раздался общий вздох облегчения. Я понял, что все они – молодые горничные. Вряд ли хоть одна была сильно старше нас с Кристофером.

– Мы жмурки затеяли, – просветила нас одна из них, тяжело дыша. – Хотите поиграть?

– Мы бы с удовольствием, – ответил Кристофер, тоже тяжело дыша. – Но мы несем важное сообщение. – Он помчался к следующей лестнице, потом вверх по ступеням. – Полагаю… мы… и так… еще повеселимся, – пропыхтел он, поднимаясь.

– Я бы на их месте играл в детских, там ведь пусто, – заметил я.

– Там… если застукают… не отмажешься, – предположил Кристофер.

На следующем этаже, где пахло новыми коврами, он не задержался. Качнул головой, добежал до следующей лестницы и понесся наверх, на детский этаж.

– Теплее, – выдохнул он, и мы запрыгали по скрипучим деревянным ступенькам на чердак.

Теперь и я ощущал эту самую странность. Вокруг стояло явственное гудение. Поэтому я совсем не удивился, когда мы влетели, шумно дыша, на чердак и Кристофер понесся мимо лифта к центральной части дома. Я знал, что мы рано или поздно окажемся в этом пространстве за чертой на стене.

Кристофер мчался вперед, взбудораженно пыхтя: «Теплее, теплее, почти горячо!» – и тут мы, можно сказать, врезались в мисс Семпл, которая спускалась вниз из гардеробной.

– Так, стоять! – приказала она. – Вам что, не известно, что бегать не разрешается?

– Извините! – выпалили мы хором.

А потом, даже не задумавшись, я добавил:

– Нам нужна чистая одежда. Кристофер перемазал чулки.

Кристофер посмотрел на свои ноги. Их покрывали кирпичная пыль, мох и болотная грязь.

– А Конрад свои вообще испортил, – накляузничал он.

Я посмотрел на свои полосатые ноги и обнаружил, что по крайней мере четыре полоски превратились в «лесенки», сквозь них просвечивает кожа. В пряжках моих туфель запутались ивовые веточки.

– Это я вижу, – сказала мисс Семпл, глядя в том же направлении. – Ладно, пошли.

Она отвела нас в гардеробную и заставила переодеться, можно сказать, с ног до головы. Времени на это ушла уйма. Кроме того, мисс Семпл поведала нам, что мы – позор всего Столлери.

– За новые чулки вычтут из твоего жалованья, – сказала она мне. – Шелковые чулки недешевы. Так что в будущем постарайся быть аккуратнее.

Кристофер хмурился, морщился и дулся. Я прошептал ему:

– Если бы мы на нее не налетели, она пошла бы вниз и застукала девчонок. Или – нас в тот момент, когда мы пересекали нарисованную черту.

– Верно, – пробормотал Кристофер, – и все равно меня это бесит. Изменения прекратились, чтоб их!

Он был прав. Я больше не слышал этого странного гудения.

Убедившись, что мы чистые, свежие и опрятные с ног до головы, мисс Семпл подхватила стопку полотенец, которые куда-то несла, и удалилась в сторону лифта.

– Давай живее, – сказал Кристофер. – А то еще кто-нибудь вмешается.

Мы осторожно и стремительно прокрались на цыпочках в центральную часть чердака. Вдали скрипнула половица, хлопнула дверь, однако поблизости никого не было. Мы дружно выдохнули от облегчения, когда пересекли черту, нарисованную на стене. А после этого понеслись в то просторное помещение с рядами окон.

– Здесь! Именно здесь средоточие всего! – сказал Кристофер. Медленно повернулся, посмотрел вверх, посмотрел вниз. – Только я все равно ничего не понимаю, – добавил он.

В помещении действительно ничего не было, кроме облезлой штукатурки на потолке и широких деревянных половиц под ногами. Перед нами тянулся ряд довольно грязных окон, выходивших на голубоватые горы над Столчестером, а за спиной у нас была просто стена, такая же облезлая, как и потолок. Темный коридор с другой стороны, тот, что вел на женскую половину, ничем не отличался от другого, по которому мы пришли.

Я указал в ту сторону.

– Ну и что Милли? Она не там.

Кристофер нетерпеливо потряс головой:

– Нет. Здесь. Здесь – единственное место, где я ощущаю ее совсем рядом. Мне кажется, эти изменения как-то связаны с тем, что ее здесь нет, но больше я ничего не могу сказать.

– Выходит, она под полом? – предположил я. – Что, если снять одну из половиц?

– Ну, можем попробовать, – ответил Кристофер без особой уверенности в голосе.

Тогда мы оба опустились на колени возле окон и принялись разглядывать половицы – и тут мир опять качнуло. Хорошо, что мы не стояли во весь рост. Здесь, наверху, толчок был более чем ощутимый. Нас обоих сбросило с места. Я стукнулся головой о стену под окнами и выругался.

Кристофер протянул руку и поднял меня на ноги.

– Теперь я понимаю, зачем нужна эта черта, – сказал он невозмутимо. – Если бы ты, Грант, стоял на ногах, то вылетел бы в окно. А о том, сколько отсюда до земли, даже страшно подумать.

Он был бледен и явно расстроен. Я же злился. Потирая голову, осмотрелся, но все осталось как прежде: половицы, горы за окнами, вдалеке, облупившаяся штукатурка и все то же сильнейшее ощущение чего-то странного.

– А что вызывает эти толчки? – спросил я. – И почему?

Кристофер передернул плечами.

– Грош цена моим мудрым мыслям, – сказал он. – У меня, Грант, есть единственный недостаток: я слишком умен. Пойдем-ка вниз и проверим дверь в детские комнаты. На сей раз, похоже, ничего не изменилось.

Все так в конце говорят, как любила повторять моя сестра Антея. Кристофер зашагал по коридору, и вот путь ему преградила дверь, облупившаяся красно-коричневая дверь.

– Ого! – сказал он. – А это что-то новенькое.

Он тряс ее, пока она наконец не открылась.

Вернее, она рухнула внутрь, вырвавшись у него из рук. Мы оба отскочили.

Вокруг загудел ветер – дверь впечаталась в стену, а наши шейные платки словно прилипли к лицам. Мы сразу же поняли, что оказались в каком-то необычном месте – шатком и расположенном очень, очень высоко. Пол под ногами ходил ходуном. Мы вцепились друг в друга и осторожно поползли вперед, за дверь, в бурю, залитую дневным светом.

Там Кристофер сказал:

– У-у-у-у! – И добавил небрежно: – Грант, надеюсь, ты не боишься высоты?

За воем ветра и скрипом дерева я его едва слышал, однако ответил:

– Нет. Я люблю высоту.

Дверь вывела нас на деревянный балкончик, обнесенный низким, хлипким на вид ограждением. Прямо у наших ног, в квадратном люке начиналась сумасбродная, древняя деревянная лестница, шедшая вдоль наружной стены чего-то похожего на высокую деревянную башню. Мы оба нагнули голову, чтобы заглянуть в люк. И увидели, как лестница головокружительными зигзагами уходит все вниз и вниз, становясь все меньше и меньше, обвиваясь вокруг самой высокой и ненадежной на вид деревянной постройки, какую мне доводилось видеть. Постройка запросто могла бы быть маяком, только местами из нее торчали скаты крыш, и этим она напоминала пагоду. Она раскачивалась, скрипела и дрожала на ветру. Далеко-далеко внизу, видимо, была какая-то труба, в которой горестно завывал ветер.

Я оторвал глаза от этой спотыкливой лестницы и посмотрел наружу. Там, где раньше был парк, простиралась серо-зеленая вересковая пустошь, а за нею – и это напугало меня сильнее всего – лежали холмы, окружавшие Столлери, те самые причудливые утесы, что обступали Столчестер. Я разглядел Столовый утес, он был как на ладони.

После этого я просто стоял у ограждения и смотрел вверх. Над нами был совсем небольшой скат гонтовой крыши, то есть сделанной из деревянных дощечек, а над ней – что-то вроде шпиля со сломанным флюгером-петушком наверху. Все это было совсем древнее, оно стонало и раскачивалось на ветру. Внизу и вокруг расстилалась пустошь. А Столлери нигде не было.

Кристофер побледнел, побледнел так, что стал одного цвета с шейным платком, по-прежнему трепетавшим у его лица.

– Грант, – сказал он, – мне придется спускаться. Я чувствую, что Милли совсем рядом.

– Спускаемся вместе, – решил я.

Мне не хотелось торчать на вершине этой конструкции, когда она обрушится под весом Кристофера; кроме того, как было отказаться от приключения.

Кристофер, похоже, не видел в этом никакого приключения. Он с явным усилием отцепился от дверной ручки, а потом стремительно повернулся и так же крепко вцепился в перила лестницы. Балкончик покачнулся. Постепенно исчезая из виду, Кристофер непрерывно отпускал шуточки – нервные и бесшабашные шуточки, – но я все равно не слышал их за воем ветра.

Когда Кристофер спустился достаточно, чтобы я уже не мог угодить ногой ему в физиономию, я тоже сполз на лестницу. И зря. Все вокруг заскрипело, и лестница, вместе с балкончиком, качнулась наружу от стены. Пришлось подождать, пока Кристофер спустится пониже и вес его переместится на другую часть. Только тогда я пополз следом, очень медленно – как и он. Было видно, что ему смертельно страшно.

Мне и самому было страшно. Лучше уж каждый день лазать на Столовый утес. Он, по крайней мере, не двигается. А эта лесенка раскачивалась при каждом нашем движении, и я все думал, какой идиот соорудил эту конструкцию, а главное – зачем. Судя по всему, никто в ней не жил. Она была обшарпанная, растрескавшаяся, перекореженная. В деревянных стенах виднелись окна с выбитыми стеклами. Когда Кристофер полз уж вовсе по-черепашьи, я наклонялся вперед – вокруг так и грохотал ветер – и заглядывал в ближайшее окно, но внутри были одни пустые деревянные комнатушки. На каждом балкончике, встречавшемся на нашем пути, было по двери, но, глянув вниз, за собственные ноги – это была не слишком светлая идея, потому что голова сразу же закружилась, – я выяснил, что Кристофер даже не пытается их открыть; ну и я не стал тоже. Просто спускался пролет за пролетом, и все.

Примерно на полдороге торчащие скаты крыш сделались гораздо шире. Здесь ступени шли прямо по этим скатам, на какие-то несусветные перекрученные балкончики, нависавшие над самым краем, а под каждым скатом начинался новый участок лестницы, который вел на следующий скат. Добравшись до первого балкончика, Кристофер остановился. Мне пришлось стоять на лестнице и ждать. Я подумал, что он, наверное, отыскал Милли, вот только бедняжку страшно изувечили и теперь она издает вой, который по-прежнему звучит у меня в ушах. Но Кристофер через некоторое время двинулся дальше. В свою очередь добравшись до балкончика, я понял, почему он остановился. Сквозь пол можно было посмотреть вниз – очень далеко вниз, – а сам балкончик раскачивался. И вой доносился по-прежнему откуда-то снизу.

Я поспешил убраться с этого балкончика. А Кристофер – со следующего. Мы миновали три эти ужасные штуковины и наконец оказались на лестнице подлиннее и понадежнее, с нормальными перилами. Тут я нагнал Кристофера. До земли оставался всего один этаж.

– Почти добрались, – сказал Кристофер.

Он был бледен, как привидение.

– Милли? – спросил я.

– Сейчас я ее совсем не чувствую, – сказал он. – Надеюсь, я просто чего-то не понял.

Когда мы спустились почти до самого низу, вой перешел чуть ли не в визг. Внизу на нас кинулось что-то громадное, коричневое и обслюнявило с ног до головы. Кристофер резко сел. Я так перепугался, что не заметил, как взлетел обратно на полпролета.

– Дикий зверь сторожит подходы! – воскликнул я.

– Да ничего подобного, – ответил Кристофер. Он сидел на нижней ступеньке, обхватив это коричневое руками, а оно лизало ему физиономию. Оба казались страшно довольными. – Это сторожевой пес, пропавший нынче утром. Зовут его… – Он выпростал руку из-под длиннющего языка и отыскал на ошейнике табличку с именем. – Чемп. Полагаю, это сокращенное от «Чемпион» и, вообще-то, ему не очень подходит.

Я тоже спустился вниз; похоже, пес был рад видеть и меня. Он, видимо, перед нашим приходом решил, что потерялся навеки. Поставив мне на плечи здоровенные лапы, он повизгивал от радости. Могучий хвост стучал о землю, поднимая пыль, – она кружилась в воздухе и колола кожу.

– Зря радуешься, приятель, – сказал я. – Мы тоже потерялись. Мы ведь потерялись? – уточнил я у Кристофера.

– На данный момент – да, – ответил он. – Да. Похоже, Столлери построен прямо на вероятностной аномалии – ну, я так думаю. Вероятностная аномалия – это такое место, где почти смыкаются несколько вселенных и стенки между ними не особенно прочные. И когда кто-то – или что-то – сдвигается в иную плоскость возможных событий, с ним вместе слегка сдвигается и весь замок, а в верхней его части сдвиг ощущается очень сильно. Собственно, всю верхнюю часть ненадолго дергает в другую реальность. Вернее, это я надеюсь, что ненадолго. Теперь-то я понял, зачем на самом деле нарисована эта черта.

– Ты думаешь, этим занимается графиня? – спросил я. – Или граф?

– Может, и вовсе никто, – ответил Кристофер. – Может, оно просто само происходит. Вроде землетрясения.

В это я не поверил, но спорить было бессмысленно – пока я не повстречаюсь с виновником своего Злого Рока и не выясню все до конца. Кстати, если подумать, наверное, именно мой Рок нас сюда и загнал. Чтобы не терзаться угрызениями совести, я спросил Кристофера:

– Так ты все это сообразил по пути вниз?

– Чтобы не думать об этих пересохших гнилушках и скрипучих половицах, – сказал он. – А тем более о расстоянии до земли. Тут-то до меня и дошло, что Милли, похоже, попала в одну из этих вероятностей – в ту, что прямо под этой. Может, она просто не заметила, какая часть замка сдвигается… Постой-ка!

Мы одновременно поняли одну и ту же вещь: чтобы вернуться в знакомый нам Столлери, мы должны в момент, когда произойдет очередной сдвиг, снова оказаться на вершине башни. Мы посмотрели друг на друга. Встали, подтащив за собой псину, и попятились туда, откуда была видна вся эта некрашеная деревянная громадина, которая качалась и подрагивала на ветру, и вьющаяся по ее краю лестница. С земли она выглядела еще страшнее, чем сверху.

– Я не уверен, что смогу заставить себя влезть обратно, – сознался Кристофер.

– Да и псину мы туда ни за что не втащим… Погоди-ка! Пес же не мог быть на чердаке, когда попал сюда. Он живет в парке.

– Ффу, уже легче! – сказал Кристофер. – Грант, ты гений! Тогда давай сядем в нужной точке и подождем.

Так мы и сделали. Кристофер аккуратно обошел все вокруг слева направо, а потом взад и вперед, пока не отыскал точку, где странность ощущалась сильнее всего. По его мнению, это был большой валун метрах в десяти от башни. Мы сели и прислонились к нему, а пса усадили посередине, чтобы он нас грел; ветер ерошил волосы и сдувал на сторону шейные платки, а мы таращились на дряхлую дверь, ведущую в башню, и ждали. Над головой проносились серые тучи. Прошла целая вечность.

– Вот ведь странно, – сказал Кристофер, – у меня нет ни малейшего желания исследовать это здание. А у тебя, Грант?

Я передернулся. Ветер стонал в перекрученных балках, я слышал, как внутри распахиваются и затворяются двери. Оставалось надеяться, что это проказничает ветер.

– Тоже нет, – ответил я.

А потом Кристофер сказал:

– Мои чулки превратились в сплошные лесенки и петельки. Теперь их стоимость вычтут из нашего жалованья – ты не знаешь, сколько они стоят?

– Они шелковые, – напомнил я. – Боюсь, что всю последнюю неделю ты работал за просто так.

– Чтоб я провалился, – сказал Кристофер.

– А я и подавно, – сказал я. – Потому что я-то уже испортил две пары. Мы давно тут сидим?

Кристофер посмотрел на часы. Почти половина шестого. Если в ближайшее время не случится очередной сдвиг, мы опоздаем на работу. Тут в башне грохнуло разом несколько дверей, отчего мы оба подскочили.

– Я, наверное, это заслужил, – сказал я.

– Почему? – осведомился Кристофер.

– Потому что… – Я вздохнул и подумал: ладно, сознаюсь. – Знаешь, наверное, это я во всем этом виноват. У меня, понимаешь ли, плохая карма.

– Какая еще плохая карма? – спросил Кристофер.

– Я в прошлой жизни не сделал одного дела, – сказал я. – И в этой жизни тоже как-то…

– По-моему, ты несешь запредельную ахинею, – сказал Кристофер.

– Может, в вашем мире просто такого не бывает, – сказал я.

– Бывает. Более того, я это изучал специально, как раз перед тем, как двинуться сюда, и уверяю тебя, Грант…

– Ну, если ты изучил только наполовину… – начал было я, и тут до нас обоих дошло, что деревянная башня стала темным каменным зданием.

Без всякого предупреждения, перетекания, без всяких толчков она сделалась в два раза шире, но при этом не такой древней. Казалось, что она сложена из длинных темных сланцевых плит и слегка сужается кверху, а квадратная вершина уходит далеко, далеко вверх. Перед нами же зиял квадратный вход, и оттуда тянуло довольно вонючей сыростью. Никаких ступеней не было.

– Странно, – сказал Кристофер. – Я не почувствовал, как она меняется, а ты? Что скажешь, Грант? Рискнем войти внутрь?

– Она больше похожа на здание, чем та деревянная штуковина, – сказал я. – Кроме того, если чего-нибудь не предпринять, мы тут застрянем.

– Верно, – сказал Кристофер. – Пошли.

Мы встали и втащили пса в пустой дверной проем. Пахло внутри просто омерзительно и было совершенно пусто. В мелкие окна – скорее щели между плитами – проникал свет, его хватало, чтобы разглядеть: лестница на сей раз находится внутри. Она шла зигзагами вдоль стены и состояла из одних только ступеней – ничто не мешало вам свалиться с внешнего края. Ступени были из сланца, как и все остальное, и при этом такими древними, что наклонялись наружу, к пустой середине помещения. А самое неприятное состояло в том, что высотой эта конструкция была не меньше предыдущей деревянной башни.

Я сказал себе, что это, по сути, ничем не хуже Столового утеса. Кристофер только сглотнул.

– Раз оступишься, – сказал он, – раз поскользнешься – и будет Чемпу чем поужинать. Правда, я думаю, что смогу удержать нас волшебством, если мы будем подниматься рядом.

Пес поначалу отказывался заходить внутрь. Я знал, что его смущает запах и вид этой лестницы, но Кристофер жизнерадостно пояснил, что Чемп всю жизнь прожил на улице и ему, вероятно, запрещали входить в помещение. Может, так оно и было. Кристофер тем не менее подтащил сопротивляющуюся псину к началу лестницы. Там Чемп уперся всеми своими четырьмя здоровенными лапами, сдвинуть его было невозможно. Мы поднялись немного и попытались его подозвать, но он вышел на середину пола, черного и вонючего, и опять завыл.

Кристофер сказал: «Полная труба!» – спустился и привязал свой шейный платок к ошейнику Чемпа вместо поводка. Тот взвыл. Платок натянулся. Чемп перестал выть, встряхнулся, однако с места не стронулся.

– А может, он знает что-то такое, чего мы не знаем? – предположил я.

Рука моя лежала на ступеньке в двух пролетах над землей, ступенька была склизкая. Хотелось найти какой-то предлог, чтобы не карабкаться по этой лестнице.

– Он знает ровно столько же, сколько и мы. Трус он, вот и все, – заключил Кристофер. – Чемп, я отказываюсь накладывать побудительное заклятие на какого-то там пса. Пошли. Поздно уже. Ужин дадут, Чемп, ужин!

Это сработало. Чемп во весь опор понесся наверх. Меня впечатали в каменную стену – сперва собака, а потом Кристофер, которого пес тащил за собой: пришлось мчаться во весь дух, чтобы от них не отстать. Первые три пролета мы миновали на огромной скорости, но потом, когда пустое строение сомкнулось с боков глубоким зловонным колодцем, Чемп вроде как сообразил, что стоит поберечь силы, и сбавил ход.

Так оно было еще хуже. Я карабкался, вжимаясь спиной в шершавую стену; меня поддерживала лишь одна надежда – что Кристофер наложил на нас хорошее, сильное заклятие. Наверху некоторые ступени оказались сломанными или совсем уж кривыми. Чтобы отвлечься, я спросил:

– А почему ты сказал, что мой Злой Рок, в смысле, моя карма – это запредельная ахинея?

В пустом пространстве голос мой прозвучал как какое-то замогильное уханье.

Голос Кристофера, который ответил мне сверху, замогильно ухнул в ответ:

– Мне кажется, у тебя вообще нет кармы. По моим ощущениям, ты новенький, свежий. Либо это твоя первая жизнь, либо все предыдущие были безупречными.

Я знал, что он ошибается. И вообще, по его словам выходило, что я какой-то младенец.

– Что ты имеешь в виду? – ухнул я.

Он откликнулся:

– Как и леди Фелиция. Вряд ли она прожила больше одной жизни. Сравни ее с графиней, Грант. Вот уж у той душа старая так старая!

– Хочешь сказать, у нее дурная карма? – ухнул я.

– Не особенно, – откликнулся Кристофер. – Из прошлого она ничего дурного вроде как не притащила, хотя, по моим понятиям, в этот раз делает все, чтобы ее испортить!

Его слова убедили меня в том, что все это – простые догадки.

– Но точно-то ты ничего не знаешь, да? – крикнул я ему в спину. – А другие люди разглядели мой Рок! И все мне о нем сказали!

– Какие люди? – крикнул мне вниз Кристофер.

– Например, дядя Альфред и мэр Столчестера, – заорал я вверх. – Так-то!

Слышно стало совсем плохо. Внутри металось эхо, а впереди Чемп громко пыхтел, потому что его тормозил шейный платок Кристофера, однако я был почти уверен, что расслышал правильно.

– Если хочешь знать мое мнение, Грант, как бы это они не свой собственный запах учуяли.

– Слушай, прекрати называть меня Грантом, как последний задавака! – рявкнул я.

Полагаю, что он не услышал. Чемп дернулся куда-то в сторону. Я подумал было, что он заходит на следующий зигзаг, но оказалось, что мы добрались до верха. Кристофер – вытянутой рукой он все цеплялся за шейный платок – дернулся вслед за Чемпом и пропал из виду. В первый момент я решил, что они сгинули окончательно, однако, дернувшись следом, обнаружил в верхней части стены квадратный коридор со сланцевыми стенами. В конце коридора горел свет, озаряя осклизлые сланцевые плиты; Чемп полным ходом тащил Кристофера вперед. Я помчался следом, полагая, что мы сейчас выскочим на крышу.

Вместо этого мы вылетели на деревянные половицы, вокруг запахло нагретым деревом, и я увидел, что свет струится сквозь ряд пыльных окон, которые выходят на горы над Столчестером. На потолке пузырилась облупившаяся штукатурка, и казалось, что где-то далеко гудит двигатель, – такое ощущение создавали люди, снующие поблизости.

– Грант, – прошептал Кристофер, – похоже, мы вернулись.

Вид у него был жуткий. Мало того что он был бледен и весь дрожал и чулки у него почти совсем распустились – он еще был перемазан темной жижей и весь в паутине. А кроме того, если и мой жилет был в том же состоянии, что и его, дорога тому жилету была одна – на помойку. Что мои панталоны придется выбросить, я и сам видел. И чулки. Очередные.

– Пойдем проверим, – сказал я.

Мы на цыпочках прокрались по коридору, по которому, казалось, только что пришли. Теперь он был деревянным. В конце наткнулись на черту, проведенную по стене краской. Заглянули за угол и убедились, что снова попали в Столлери. Эндрю и Грегор как раз вышли из гардеробной, поправляя свеженькие накрахмаленные шейные платки. Вокруг суетились и перекликались люди, вдалеке хлопали двери. Было видно, что все прихорашиваются к собственному ужину, а потом к Трапезе Семейства.

Мы нырнули обратно туда, к окнам.

– Пусть спустятся вниз, а потом пойдем за новой одеждой, – предложил я.

– Первая часть твоего плана мне нравится, – сказал Кристофер. – Только ты забыл про Чемпа. Нужно же как-то его предъявить. Давай спустимся как есть. А там, если нас кто увидит, скажем, что обнаружили его в канализации. А если никто не увидит, выпустим – пусть Смедли его найдет, – а сами потихонечку вернемся за чистой одеждой.

– Где это тут канализация? – осведомился я.

– Должна же она где-то быть, – отрезал Кристофер. – Куда стекает вода из наших ванн и вся остальная тоже?

Я подумал: может, и сработает. Хотя, скорее всего, мало нам не покажется.

– А ты можешь заколдовать нашу одежду?

– На весь вечер – нет, – ответил Кристофер. – Это ведь будет иллюзия, а иллюзии не держатся дольше часа.

Я вздохнул:

– Ладно, спасибо, что удержал нас на лестнице.

На секунду у Кристофера на физиономии появилось такое недоумевающее, изумленное выражение, что я понял: он вовсе забыл заколдовать эту лестницу. Я обрадовался, что не знал этого раньше.

– Да это дело плевое, Грант, – сказал он беспечно.

Потом минут десять мы просто сидели без дела. Чемп вредничал. Он скулил, пускал слюни и все рвался в коридор. То ли он понимал, что ему здесь не место, то ли чувствовал запахи ужина.

Наконец прозвенел звонок, призывая горничных в столовую, и мы все подскочили. Чемп в подскоке одновременно рванулся в коридор. На сей раз мы бросились за ним следом. Вдали все еще переговаривались люди, мы слышали, как гудит лифт. Значит, придется спускаться по лестнице, главное – чтобы Чемп не мчался слишком быстро.

Он бодрой рысцой дотащил нас до устланного коврами пола детских комнат, а дальше перешел на галоп – мы ничего не могли с ним поделать. Видимо, он решил, что ковер – это трава и здесь ему бегать позволено. Словом, он протащил нас мимо верхней площадки следующей лестницы и поволок по коридору, туда, куда выходила дверь этой длинной, пустой детской.

Едва он туда подлетел, из детской вышел молодой человек в вечернем туалете. В тусклом свете мы разглядели его светлые волосы и потерянное, отрешенное выражение глаз. Впрочем, едва он нас увидел, оно переменилось. Он откинул голову назад, выпрямился, будто проглотив аршин, и изобразил на лице высокомерное недоумение.

– За каким бесом вас сюда принесло? – осведомился он.

Тут мы все трое сообразили, что это граф Роберт.

Глава одиннадцатая

Тут Кристофер, похоже, пустил в ход волшебство. Они с псом остановились, будто налетев на стену. Я вырвался вперед и замер, наткнувшись на дверную ручку в другом конце коридора. Граф развернулся, чтобы пронзить и меня ледяным взглядом, которым уже пронзил Кристофера.

Я понятия не имел, что теперь делать, а вот Чемп – наоборот. Он забил хвостом. Он прополз вперед, дрожа от стыда, насколько позволял шейный платок Кристофера, и попытался дотянуться языком до прелестных блестящих туфель графа. Кристофер просто стоял и изучающе оглядывал графа. Ему-то было хорошо в его положении. Ну, уволят Кристофера прямо сейчас – не больно он и расстроится. Он, можно сказать, отыскал Милли, и он легко может сделаться невидимым, вернуться и довершить дело, а мне все еще приходилось думать про мой Злой Рок. Я тоже таращился на графа, в надежде, что сейчас пойму: именно он повинен в моем Злом Роке; но видел я самого обыкновенного юношу в дорогом вечернем туалете, гневно взиравшего на нас – причем с полным правом.

– Ну же, – сказал граф Роберт. – Рассказывайте. Зачем вы затащили сюда беднягу Чемпа?

– Скорее уж это он нас затащил, – ответил Кристофер. – Судя по всему, он учуял ваш запах, милорд.

– Ну да, еще бы, – согласился граф Роберт, задумчиво глядя на Чемпа, который вилял хвостом и пресмыкался пуще обычного. – Но это не ответ на вопрос, что вы здесь делаете и почему вы с ног до головы в черной дряни.

Тут Кристофер набрал побольше воздуху в грудь, явно собираясь пуститься в рассказ о канализации.

– Нет, не ты, – остановил его граф. – Я по тебе сразу вижу, что ты наплетешь с три короба. – Кристофер изобразил на лице оскорбленное недоумение, граф же повернулся ко мне: – Ты рассказывай.

Я решил, что терять мне больше нечего. Я понимал, что меня того и гляди уволят и с позором отправят домой. Подумал, что на это скажет дядя Альфред, потом с отчаянием припомнил, что через год меня все равно уже не будет в живых, а потому какое мне дело до дяди Альфреда, после чего сказал:

– Мы забрались на чердак и переступили черту, нарисованную краской. Чемп сидел у подножия деревянной башни, но затащить его наверх нам было никак, поэтому мы дождались, пока башня не превратилась в пустое здание из сланца.

Кристофер пробормотал:

– Хотите – верьте, хотите – нет, но я собирался рассказать в точности то же самое.

Граф бросил на него косой недоверчивый взгляд.

– Честное слово, – подтвердил Кристофер. – Я думал, что вы и сам догадаетесь.

– Догадался, более или менее, – ответил граф Роберт. Ледяное выражение его лица слегка подтаяло, до намека на улыбку. – Здорово вам не повезло: вляпаться в обе эти башни одну за другой. Нам с Хьюго они уже сто лет не попадались. Ну ладно, давайте решать, что нам делать дальше. Лучше бы вас никто не видел в таком виде. Тут совсем поблизости бродит Амос, причем в ярости…

– Из-за нас? – тревожно уточнил я.

– Нет-нет, из-за одного известия, которое я ему только что сообщил, – ответил граф. – Но в любом случае, лучше бы ему не видеть здесь ни вас, ни Чемпа. Если он узнает, где вы шлялись, уволит обоих на месте, так что… – Он чуть призадумался. – Собаку давайте сюда. Мы с Хьюго отмоем его в моих покоях – по счастью, все знают, что мы с Чемпом большие друзья, – а потом я отведу его на конюшню. А вы ступайте переоденьтесь в чистое, а то точно влипнете.

Мы произнесли хором с неподдельной благодарностью:

– Спасибо большое, милорд.

Граф Роберт улыбнулся. Вид у него, когда он улыбался, был печальный.

– Да не за что. Сюда, Чемп!

Кристофер выпустил из руки шейный платок. Собственно, это был уже бывший шейный платок, он успел превратиться в грязную веревку. Чемп тут же взвился на задние лапы и попытался положить передние графу на плечи, прямо на парадный фрак. Граф успел перехватить лапы – было видно, что ему это далеко не впервой, – и сказал:

– Сидеть, Чемп! Я тебя тоже люблю, но всему свое место и время.

Он поставил Чемпа на все четыре лапы и крепко сжал в руке бывший платок.

– Давайте шлепайте, – сказал он нам.

Мы понеслись по чердачной лестнице. Я оглянулся и увидел, как граф Роберт при помощи своей начищенной туфли загоняет Чемпа в лифт, предназначенный для Семейства.

– Давай же, дурачина! – приговаривал он. – Ничего в этом нет страшного. Или что, хочешь иметь дело с рассвирепевшим Амосом?

Мы бежали в гардеробную, вид у Кристофера был страшно возбужденный.

– Я все угадал правильно, Грант! Ты же слышал, что сказал граф? Там, кроме двух этих жутких башен, еще куча всяких штук. В одной из них и сидит Милли. Пойдешь завтра со мной вместе ее искать – у нас ведь утро свободно?

Как же не пойти. Мне очень хотелось еще там полазить. В следующий раз, решил я, возьму с собой фотоаппарат, соберу неопровержимые доказательства существования других миров, или измерений, или как их там.

Но до того, понятное дело, нужно было переодеться в чистую одежду, спрятать грязную в пустой комнате и рысью примчаться на ужин. А потом еще предстояло подпирать стену в столовой зале с этими дурацкими салфетками через руку, пока мистер Амос, Эндрю и еще два лакея будут подавать Семейству Ужин. Мы страшно боялись, что еще в чем-нибудь провинимся. Мистер Амос так и не утихомирился. Не знаю, что уж там сказал ему граф Роберт, но яростью мистер Амос в результате накачался под пробочку и теперь напоминал грушевидный воздушный шарик, из которого с шипением выходит газ. Эндрю и двое его коллег ходили вокруг него на цыпочках. Мы с Кристофером старались, по мере сил, слиться со стеной.

Графиня тоже была в ярости, вот только держать ярость под пробочкой у нее получалось куда хуже, чем у мистера Амоса. Да в ее положении этого и не требовалось. В тот вечер все было не слава богу. На бокале ее, заявила она, был отпечаток пальца, на вилке – пылинка, а на салфетке – след ржавчины. После этого она обнаружила след розовой полировальной пасты на солонке. Всякий раз одного из нас посылали – пулей – принести замену тому, что ей не понравилось, она же в ожидании обращала глаза на графа Роберта, раскрывала их пошире и выдавала одно из своих «почему?». Когда я вернулся со сверкающей солонкой на замену, она как раз говорила:

– Послушай, друг мой, но пора бы уже отказаться от этой детской привычки потакать только своим прихотям.

Граф Роберт умел дать ей отпор – у меня бы так не получилось. Он улыбнулся и сказал:

– Мама, ты же сама попросила меня это устроить.

– Но не сейчас, Роберт. Не в тот момент, когда в доме ожидается общество по случаю празднования твоей помолвки! – ответила графиня. – Амос, тарелка грязная. Видите эту вот точечку на бортике?

Мистер Амос нагнулся над ее плечом и рассмотрел тарелку.

– Полагаю, что это часть узора, миледи. – Произнося эти слова, он бросил на графа Роберта злобный взгляд. – Я распоряжусь, чтобы ее немедленно заменили, – добавил он и щелкнул пальцами, подзывая Кристофера.

Когда Кристофер примчался обратно с чистой тарелкой, графу Роберту уже приходилось совсем туго.

– И ты даже не подумал о том, где эта твоя новая штатная единица будет питаться, – распиналась графиня. – А ведь сколько сил я потратила на то, чтобы научить тебя: джентльмен обязан думать об интересах других! Ты приводишь меня в отчаяние, Роберт! Ты ведешь себя как избалованный ребенок. Избалованный и эгоистичный! Я, я, я! До чего же ты слабохарактерный! Почему так трудно хотя бы раз проявить здравомыслие? Почему?

Вставая на свое место у стены, Кристофер закатил глаза – так, чтобы только я видел. Действительно, было очень странно смотреть, как графиня распекает графа Роберта (не надо забывать, что именно он был владельцем Столлери), точно шестилетнего карапуза, будто нет вокруг лакеев, застывших как деревянные изваяния, да и мы ее не слушаем, и мистер Амос не стоит у стола, злорадствуя по поводу того, что граф попал в переделку. Лично мне было очень неловко. При этом мне очень хотелось понять, чем же граф Роберт так вывел из себя графиню и мистера Амоса.

К этому времени графиня уже начала повествовать о том, какую слабохарактерность граф Роберт проявлял, когда учился ходить, и долго перечисляла все его прегрешения, совершенные в возрасте двух, четырех и десяти лет. Граф просто сидел и терпел. Леди Фелиция склонилась к самой тарелке. Впрочем, и ей перепало внимание графини.

– Я рада, что ты справилась со своей глупой мнительностью и опять начала есть, милочка.

– Это был пустяк, мама, – сказала леди Фелиция.

Тут графиня велела мистеру Амосу отправить рыбу обратно на кухню, потому что рыба, видите ли, переварена. Мистер Амос щелкнул пальцами, чтобы я ее забрал.

– И не забудь слово в слово передать главному повару, – сказал он, передавая мне нагруженный поднос, – что именно сочла недопустимым ее светлость.

Следующий отрывок разговора я пропустил, потому что шагал по коридору, через вертящуюся дверь, по ступеням в подклеть и потом на кухню, но Кристофер мне потом сказал, что ничего нового в этом отрывке не было. На кухне главный повар упер руки в бока и уставился на меня смешливым взглядом. Все лакеи называли его великим диктатором, однако мне казалось, что он симпатичнейший дядька.

– И что с ней, по мнению ее светлости, не так? – осведомился он.

– Она сказала, переварена, – ответил я. – Она нынче в очень дурном настроении.

– А, очередной вечерок выдался, – подытожил главный повар. – Похудательные заклинания вызвали у нее несварение, и теперь она экономит в желудке место для жаркого? Ладно, ступай обратно и передай, что ее покорный слуга нижайше просит прощения, распластавшись по ковру, а что рыба приготовлена безукоризненно, можешь не передавать.

Я отправился обратно в столовую и умудрился войти почти что так, как мне и полагалось, – проскользнув бочком почти без всякого шума. Мистер Амос меня уже дожидался. Казалось, что в комнате за его грушевидным телом бушует буря.

– И что главный повар сказал в свое оправдание? – осведомился он.

– Он распластался по ковру и просил не передавать, что рыба приготовлена безукоризненно, – ответил я.

Вышло довольно глупо. Наверное, выскочило под влиянием Кристофера. Зато у мистера Амоса появился великолепный повод хотя бы частично сорвать раздражение на мне. Он так зыркнул на меня своими глазами-бусинами, что у меня затряслись коленки. На мое счастье, именно в этот момент леди Фелиция вскочила со стула и бросила на стол свою большую белую салфетку. Перевернув при этом два винных бокала.

– Мама! – сказала, точнее выкрикнула, она. – Может, хватит уже отчитывать Роберта так, будто он совершил преступление? Он всего-то нанял библиотекаря, которого ты к тому же сама просила нанять! А потому отстань от него, ладно?

Графиня повернулась к леди Фелиции. Глаза у нее округлились, а губы начали складываться в букву «П» одного из этих ее ужасных «почему?».

– И если ты еще хоть раз скажешь «почему, милочка?», – взвизгнула леди Фелиция, – я возьму этот подсвечник и вышибу тебе мозги!

Она издала странный звук, то ли смешок, то ли рыдание, и бросилась к дверям. Нам с мистером Амосом пришлось отпрыгнуть в сторону. Леди Фелиция промчалась мимо и вылетела из комнаты подобно жаркому, благоуханному урагану; дверь за ней захлопнулась.

За собой она оставила мертвое молчание, наполненное лихорадочной деятельностью. Эндрю и второй лакей тут же сорвались с места – беззвучно, на цыпочках; они вытирали разлитое вино, уносили разбросанные бокалы, убирали ножи, вилки и ложки, все еще лежавшие рядом с прибором леди Фелиции. Двое оставшихся за столом так и сидели, и вот – как будто вовсе ничего не произошло – мистер Амос подошел и тихо заговорил прямо в ухо графине:

– Главный повар нижайше просит его простить, миледи, и заверяет, что больше этого не повторится. Позвольте подать следующее блюдо, миледи.

Графиня кивнула, будто оцепенев. Поскольку лакеи все еще вытирали винные пятна, мистер Амос пальцем поманил нас с Кристофером к кухонному лифту и принялся подавать нам супницы и соусницы, чтобы мы отнесли их на стол. Я плохо представлял, что куда нужно поставить, а Кристофер тащил все прямо к столу и шлепал куда попало, а потом кланялся и обеими руками расправлял салфетки – можно было подумать, что он знает, что делает. Мистер Амос зыркнул на него через плечо и сам поднял массивное блюдо, нагруженное мясом.

Графиня, так и не выйдя из оцепенения, сказала графу Роберту:

– Фелиция в последнее время просто невыносима. Мне кажется, давно пора выдать ее замуж. Наряду с другими гостями я приглашу на прием этого милого мистера Сейли. Я уверена, что сумею уговорить Фелицию выйти за него.

Граф Роберт проговорил:

– Это ты так шутишь, мама?

– Вовсе нет. Я никогда не шучу, друг мой, – сказала графиня. – В конце концов, мистер Сейли – мэр Столчестера. Он богат и вдов и занимает весьма достойное положение – а за кого выйдет Фелиция, не так уж важно, это не твой случай. Ты, мой друг, помолвлен с титулованной дамой, поскольку…

– Слушай, отстань! – внезапно выкрикнул граф Роберт.

Он вскочил со стула, швырнул на стол салфетку и, как и леди Фелиция, размашисто зашагал к двери; тут как раз подоспел Амос с блюдом мяса.

Я так и не понял, как мистер Амос не врезался в графа Роберта. Граф, похоже, ни мистера Амоса, ни мяса просто не видел. Он выскочил вон из столовой и захлопнул за собой дверь. Мистер Амос непостижимым образом умудрился поднять блюдо над головами их обоих, а сам извернуться в сторону. Графиня, по-прежнему оцепенелая, смотрела, как мистер Амос вальсирует по комнате с огромным дымящимся блюдом.

Когда он наконец перестал кружиться, она сказала:

– Не понимаю, Амос, почему мои дети в последнее время стали такими несносными?

– Полагаю, дело в их безответственной юности, миледи, – откликнулся мистер Амос, почтительно опуская блюдо на стол. – Они ведь, по сути, еще подростки.

Кристофер удивленно скосил на меня глаза. Как он мне потом объяснил, обычно подростками называют людей нашего с ним возраста.

– Леди Фелиция только что достигла совершеннолетия, – сказал он, – пусть празднество по этому поводу и не состоялось. А графу Роберту уже вообще за двадцать! Грант, тебе не кажется, что графиня в ярости, а мистер Амос пытается ее успокоить?

Впрочем, все это он сказал много позже. Пока же нам пришлось дальше стоять по стенкам, пока графиня упрямо расправлялась еще с тремя блюдами, полубутылкой вина и десертом, причем с каждым проглоченным кусочком пищи она выглядела все свирепее. А мистер Амос так разбушевался под пробочкой, что даже Кристофер боялся пошевельнуться. Лакеи прикидывались невидимками, я тоже.

На этом дело не кончилось. Графиня отложила салфетку и направилась в главный салон, объявив мистеру Амосу, что Постигающие должны подать ей туда кофе. А значит, нам с Кристофером пришлось нестись за ней вверх по лестнице с блюдами и вазами сластей и шоколада, а мистер Амос шагал следом с кофейником – будто грозная овчарка за своим стадом.

Главный салон был комнатой огромной. Он протянулся от передней до задней стены дома, и в нем было полно вещей, о которые можно споткнуться, – позолоченных пуфиков и малюсеньких лакированных столиков. Графиня уселась прямо в середине, и нам с Кристофером пришлось до бесконечности подливать ей кофе в чашку столь крошечную, что я вспомнил тигели, которые дядя Альфред использовал для своих опытов. Я капал туда кофе, а Кристофер сливки; мистер Амос стоял вдалеке, у двери, покачиваясь на обутых в блестящие туфли ножках и дожидаясь, когда мы что-нибудь сделаем не так, чтобы можно было сорвать на нас ярость. Мы знали: если что, мистер Амос как минимум лишит нас свободного завтрашнего утра, а потому старались все делать как можно аккуратнее. Мы ходили на цыпочках и капали кофе чуть не целую вечность, и вот в конце концов графиня произнесла:

– Амос, я хочу побыть одна.

К этому времени руки у меня дрожали, а икры ныли от хождения на цыпочках, однако ни одной ошибки мы не допустили, пришлось мистеру Амосу нас отпустить.

– Уфф! – сказал я, когда убедился, что он нас не слышит. – Что же натворил граф Роберт, что так вывел их из себя? Ты выяснил?

– Ну, – сказал Кристофер, почесывая голову – прилизанные волосы рассыпались на кудряшки, – боюсь, что знаю не больше твоего, Грант. Но пока ты ходил за рыбой, графиня сказала что-то в том смысле, что нечего нанимать нищих студенток, чтобы они составляли каталог библиотеки. Не могу взять в толк, почему ее это так злит. Ведь, судя по всему, она сама попросила графа Роберта кого-нибудь нанять. Библиотекарь из замка Крестоманси говорит, что без полного списка книг ни одной нипочем не найти. И я уж тем более не понимаю, почему это так не по душе мистеру Амосу.

Тут меня вдруг осенило.

– А может быть, – сказал я, – у них там есть какие-то тайные книги? Ну, про то, как тасовать вероятности или как менять местами миры в верхней части замка?

Кристофер замер в коридоре перед дверью нашей комнаты.

– А ведь это мысль! – сказал он. – Грант, мне кажется, завтра, в свободное утро, не помешает взглянуть на эту библиотеку.

Глава двенадцатая

Разумеется, с утра пораньше мы первым делом еще раз забрались на верхний этаж. Кристофер явно очень переживал за эту свою Милли, мне же было страшно любопытно, что мы там еще увидим. Так что, едва освободившись, мы сразу полезли на чердак.

По дороге я заскочил к нам в комнату и прихватил фотоаппарат. Мне хотелось иметь доказательства того, что мы не выдумали все эти странные башни. День стоял пасмурный, в долине из тумана торчал только Столовый утес, так что я на всякий случай проверил, работает ли вспышка.

Кристофер от этого так и подскочил.

– Рано радуешься, Грант, – сказал он, когда мы крадучись пересекали черту на стене. – Может, сегодня и нечего будет фотографировать.

Это уверило меня в том, что из-за моей дурной кармы никаких изменений сегодня не будет. Однако нам повезло. Едва мы переступили черту, здание основательно качнуло. Мы с Кристофером столкнулись и затоптались на месте, причем я, чтобы удержать равновесие, вцепился ему в шейный платок. Едва мы развернулись, то сообразили, что коридор, по которому мы пришли, превратился в высокую стрельчатую каменную арку. За ней простиралось что-то такое мглисто-каменистое – я лишний раз порадовался, что вспышка работает нормально.

– Похоже на ту самую башню, на которую мы затаскивали псину, – сказал Кристофер, когда мы проходили под аркой.

Но на башню из сланца это совсем не походило. Арка вела в каменную галерею, по одной ее стороне шел ряд колонн, причем все колонны были разные. Потолок напоминал сплетенную из камня корзину, а стена с другой стороны оказалась каменной и глухой. Похоже, что потолок и резьба на колоннах когда-то были вызолочены, но почти все золото облупилось, и от узоров мало что осталось. Из-за колонн долетало гулкое, негромкое, какое-то шаркающее эхо. Казалось, там простирается огромное пространство, где никто не живет. Когда-то мы с классом ходили в Столчестерский собор, и экскурсовод показывал нам проходы в куполе – так вот, там было чем-то похоже.

Кристофер сказал:

– Милли здесь! Совсем рядом! – И кинулся бегом в другой конец галереи, откуда пробивался неяркий свет.

Я помчался следом – фотоаппарат прыгал на груди. Галерея вывела нас на широкую изогнутую лестницу, которая уводила в сероватый полусвет. Кристофер полетел вверх по ступеням, я – следом. Едва миновав первый изгиб, мы сообразили, что попали на огромную спираль – двойную спираль, это стало ясно за следующим поворотом. Напротив шла еще одна лестница, как бы обвиваясь вокруг той, по которой поднимались мы. Перевесившись через высокие каменные перила, мы увидели, как обе лестницы уходят витками далеко вниз. Посмотрев вверх, мы увидели над головой внутреннюю часть башни. В ней были какие-то причудливой формы окошки, вот только такие грязные, что едва пропускали свет.

И тут раздались шаги, будто эхо наших шагов. Мы посмотрели на вторую лестницу и увидели там девочку: она бежала, чтобы оказаться на одном с нами уровне.

– Кристофер! – воскликнула она. – Ты что здесь делаешь?

Разглядеть, какова она с виду, было непросто, потому что лестницы были огромные и расстояние между ними – тоже, но голос звучал приятно. Вроде бы у нее было круглое лицо и прямые каштановые волосы, а больше я ничего не увидел. Я схватил фотоаппарат и сфотографировал ее, когда она пробегала мимо, – от этого она приостановилась и заслонила рукой гл аза.

– Встретимся внизу! – крикнул ей Кристофер. Голос его распался на тысячи отзвуков эхо. – Там все расскажу.

Собственно, рассказать он попытался уже по дороге, пока мы бежали вниз и по кругу – мы наматывая витки вокруг Милли, а она – вокруг нас, а в башне звенело эхо наших торопливых шагов и двух их голосов. Они постоянно перекрикивались, пытаясь растолковать друг другу, что они тут делают, вот только вряд ли один толком слышал другого из-за эха. Одно могу сказать точно – они были очень рады друг друга видеть. Я успел сделать еще несколько снимков. Место было совершенно удивительное.

Милли прокричала что-то в таком роде:

– Я страшно рада, что ты здесь! Я тут так вляпалась! Все постоянно меняется, и мне никак не выбраться!

– И я вляпался! – крикнул Кристофер в ответ. – Пришлось наняться лакеем. Ты там не оголодала?

– Внизу всегда есть еда, – крикнула в ответ Милли, – но откуда она берется, я не знаю.

– А как ты сюда попала? – проорал Кристофер.

Эхо делалось все громче и громче. Что ответила Милли, ни один из нас не расслышал.

Кристофер прокричал:

– Ты ведь знаешь, что основные изменения происходят в верхней части здания, да?

Милли, кажется, крикнула в ответ, что, разумеется, знает, она же не дура, вот только выбраться не получается.

Она попыталась пересказать, как и во что влипла, пока мы одолевали еще несколько витков. Потом Кристофер принялся орать поверх ее объяснений, что одно из этих мест наверняка идеально подходит для того, чтобы они могли там поселиться втайне от всех, но тут мы добежали до последнего витка и обнаружили, что лестница упирается в перекрытие. Эхо внезапно смолкло. Мы оказались в вестибюле, выложенном простым камнем, без всяких узоров.

Кристофер прекратил орать и повернулся ко мне:

– Живее, Грант. Где вторая лестница?

Мы помчались через вестибюль туда, где, по нашим понятиям, должна была заканчиваться вторая спираль, но там оказалась только стена. В ней были окошечки, они выходили на лес; что-то явно было не так.

– Мы запутались, – пропыхтел Кристофер и помчался в обратную сторону с такой прытью, что я едва за ним поспевал.

В том конце вестибюля оказалась дверь. Кристофер вылетел через нее на самую середину довольно просторной комнаты и встал как вкопанный рядом с наваленными грудой креслами и диванами, накрытыми куском ткани. Дальше, сквозь широкие окна, был виден сад, заросший по большей части сорняками. По ним стучал дождь. В стене слева были другие окна, тоже выходившие на сорняки, в углу стояла какая-то арфа, а еще был пустой камин у стены справа – и все.

– Не здесь, – произнес Кристофер с обреченным видом.

Я едва успел сфотографировать эту арфу, а он уже снова сорвался с места и помчался обратно, в вестибюль к лестнице.

– Кажется, я видел тут дверь, – долетел издалека его голос. – А, вот!

Дверь находилась за лестницей. Кристофер открыл ее и бросился вперед еще до того, как я его догнал; когда же догнал, то увидел, что он медленно, осторожно пробирается по темному каменному коридору. По обеим сторонам его было по двери, еще одна дверь в конце. Дверь справа была открыта, за ней мы увидели что-то вроде гардеробной: шеренга пыльных сапог на полу, несколько неопрятных накидок на вешалках и окно, все в паутине, выходившее на мокрый перелесок. Кристофер что-то сердито забормотал и, отпихнув меня, рванул дверь в другой стене коридора. За ней оказалась столовая, такая же пыльная и заброшенная, как и гардеробная; окно ее тоже выходило на заросший сад.

Кристофер выразил все свои чувства, захлопнув эту дверь еще до того, как я успел щелкнуть фотоаппаратом. Он помчался к двери в конце коридора.

За ней оказались кухни – два вполне уютных на вид помещения с креслам и-качалкам и, большими деревянными столами, в дальнем была еще и печь. Дальше находилась кладовка, за которой начинался залитый дождем двор, окруженный красными сараюшками-развалюшками. Теперь уже и Кристофер не мог не признать, что дом, где мы оказались, много, много меньше башни с двойной лестницей.

– Не понимаю! – пожаловался он, остановившись у стола во второй кухне. – Я не ощутил никаких изменений. А ты?

Вид у него был такой, будто он того и гляди разревется.

Вот только лучше бы он не орал так громко. По всем признакам, на кухне совсем недавно кто-то побывал. От плиты веяло жаром, на одном из кресел-качалок лежал мешочек с вязаньем. На столе, рядом с каким-то журнальчиком, я заметил крошки – можно подумать, что кто-то читал за завтраком.

– А может, перемена произошла, пока вы с Милли пытались перекричать друг друга, – сказал я совсем тихо, в надежде, что Кристофер сообразит, куда я клоню.

Он посмотрел на плиту, на вязанье, на стол.

– Видимо, именно здесь Милли и питается, – сообразил он. – Грант, оставайся здесь, на случай, если она появится. А я поднимусь по лестнице, посмотрю, что там творится.

– А Милли любит вязать? – спросил я, но он уже умчался и ничего не услышал.

Я вздохнул и присел на стул у стола. Мне, в отличие от Кристофера, было понятно, что где-то на последнем витке лестницы расходятся в разные стороны. Милли, по всей видимости, оказалась в каком-то другом месте, которое походило на это не больше, чем деревянная башня – на Столлери. Мне дом совсем не нравился. Здесь жили люди. Здесь стояла их мебель, висела их одежда, лежало их вязанье – они могли вернуться в любой момент и поинтересоваться, чего это я к ним приперся. Как отвечать на этот вопрос, я понятия не имел. Может, спросить у них, не видели ли они Милли?

Чтобы успокоить нервы, я подтянул к себе журнальчик и, дожидаясь Кристофера, начал его просматривать. Выглядел он очень, очень странно, настолько странно, что я даже заинтересовался; до такой степени странно, что я даже не удивился, обнаружив, что это выпуск за январь 1399 года. Впрочем, вряд ли журнальчик мог быть таким древним. От него шел свежий типографский запах. Отпечатан он был на плотной ворсистой бумаге странными блеклыми синими и красными пятнами, а буквы были округлые и четкие, какие бывают в книжках для самых маленьких. Назывался он «Сплетни недели». Ни фотографий, ни рекламы в нем не оказалось, все сплошь довольно длинные статьи под такими вот заголовками: «От бедности к богатству», или «Загубленный медовый месяц», или «Скандал в Азиатском банке». Каждая из статей была проиллюстрирована рисунком. Таких скверных рисунков я еще в своей жизни не видел. По причине скверности они выглядели скорее как карикатуры, хотя было видно, что горе-художник старательно наводил красные и синие тени, чтобы люди на рисунках выглядели понатуральнее. А самое странное заключалось в том, что по большей части они были похожи на людей, мне прекрасно знакомых. Дама рядом с заголовком «От бедности к богатству» здорово смахивала на Дейзи Болджер, а один из участников банковского скандала был точь-в-точь дядя Альфред. Но видимо, дело все-таки было в скверности рисунков. Я открыл страницу, где рядом с заголовком «Придворная хроника» красовалась особенно крупная картинка, – на ней был изображен наш король, хотя подпись гласила: «Герцог Альпенгольмский». Один из склонившихся перед ним придворных был очень похож на мистера Хьюго.

Да ну ладно, подумал я. Не забывай, что это журнальчик из другого мира. Кто знает, может, в этом мире человек, страшно похожий на Хьюго, действительно служит при дворе. Чего только в жизни не бывает. И я принялся читать придворную хронику. Я добрался почти до конца одной блекло-синей колонки, но так и не понял, о чем там речь и что вообще случилось, и тут в кладовой раздались тяжелые, неспешные шаги.

По шагам было ясно: если этот человек застукает вас в своем доме, ничего хорошего ждать не придется. Он топал. Он сердито пыхтел и грозно ворчал. Я выронил журнальчик и попытался незаметно выскользнуть во вторую кухню. Увы, сползая со стула, я задел его ногой, и он со скрежетом проехался по полу. Топавший в кладовке ускорился и подоспел к дверям, когда я пересек помещение лишь наполовину. Опять мой Злой Рок, подумал я.

Оказалось, что топал не он, а она: коренастая дама с простецким багровым лицом. Я сразу же понял: она из тех, кто заранее уверен, что вы затеяли что-то нехорошее, даже если вы ничего такого не затевали, и немедленно вызовет полицию. Над головой дама держала резиновый щиток, которым укрывалась от дождя, на ногах у нее были резиновые сапоги, а в руке – бидон с молоком. И она была колдуньей. Это я понял сразу, как только она поставила бидон и сказала:

– Ты кто такой? И что тут делаешь?

Она говорила, а колдовство так и гудело вокруг нее.

– Я тут по ошибке, – сказал я. – Уже ухожу.

И со всех ног бросился к двери. Она рысью помчалась следом, топая огромными сапожищами и вытягивая руки, – того и гляди схватит.

– Куда ни спрячься, везде они меня находят, – говорила она. – Засылают шпионов и находят, ну что ты будешь делать!

Она говорила это для того, чтобы я подумал: она сумасшедшая, а потому бояться ее нечего. Я все понял, так как она одновременно творила заклинание. Оно гудело у меня в ушах, заглушая слова, под конец и глаза, и мозги у меня почти отказали. И я сделал единственное, что мне оставалось. Вскинул фотоаппарат и сфотографировал ее. Ведьма оказалась ближе, чем я думал. Вспышка сверкнула прямо ей в лицо. Она вскрикнула, резиновый щиток полетел на пол – она заслонила глаза руками. Я услышал, как она споткнулась о стул, который я пнул ей под ноги, и рухнула на пол; сам я тем временем уже мчался прочь через вторую кухню.

Я как бешеный пронесся по коридору и выскочил в каменный вестибюль. Полетел по каменным ступеням, кругом и выше, кругом и выше, витки проносились мимо один за другим, а я карабкался вверх, пока окончательно не задохнулся, но не сбавлял скорости и в конце концов наткнулся на Кристофера, который спускался мне навстречу.

– Беги! – пропыхтел я. – Там, в кухне, ведьма! Беги!

Он сказал:

– Можно обойтись и без этого, Грант. – И крепко взял меня за локоть.

Я не успел стряхнуть его руку, а мы уже неведомым образом оказались на самом верху лестницы, под громкое гудение волшебства. Я чувствовал, что гудение это свободнее и чище, чем исходившее от ведьмы. Кристофер тащил меня за локоть по галерее, а я вспомнил между делом, что он ведь у нас кудесник с девятью жизнями, и от этого мне стало немного спокойнее, но окончательно я успокоился только тогда, когда мы вылетели через арку на пахнущий прогретым деревом и штукатуркой чердак Столлери.

– Ну ничего себе… – начал было я.

Кристофер сказал:

– Сначала в комнату, Грант.

И потянул меня в обратную сторону. Арка успела исчезнуть, и мы понеслись по знакомым чердачным переходам к себе в комнату, где оба плюхнулись на кровати; я все еще пыхтел как паровоз, а Кристофер весь обмяк, побледнел и понурился.

– Рассказывай, – приказал он, не поднимая головы.

Я рассказал ему про ведьму.

Кристофер поднял голову и сказал:

– Гм. Интересно, может, это из-за нее Милли не может выбраться? Милли ведь тоже чародейка. И по идее, могла бы найти выход. А вместо этого ее снова и снова отбрасывает в одну и ту же вероятность. На лестнице ее не оказалось, – возможно, это дело рук ведьмы. Значит, нужно вернуться и разобраться с этой ведьмой.

Он встал. Я тоже встал, хотя ноги плохо меня держали и тряслись, и поплелся вслед за ним за нарисованную черту. Когда мы добрались до места, Кристофер застонал. Никакой арки там не было – был только обычный чердак, через который мы и пришли. Мы довольно долго сидели на полу и дожидались, но перемены так и не произошло.

– Ты нагнал на меня паники, Грант, – укорил меня Кристофер. – Нам нужно было бежать не вверх, а вниз. Ах, чтоб тебя! Мы ведь были совсем рядом.

– Наверное, во всем виновата моя дурная карма, – предположил я.

– Да не пори чушь! – отрезал Кристофер. – Ладно, пошли в библиотеку, поищем тайные книги. Не могу я больше тут сидеть. И вообще, нас того гляди застукает какая-нибудь горничная и нажалуется, что мы нарушаем правила.

Наверное, он был прав. С другого конца чердака вдруг донеслась целая волна всяких шорохов и женских голосов – можно подумать, там внезапно собрались все горничные сразу. Пустое пространство вдоль окон отражало эхо их взвизгов и хихиканья, а еще я почувствовал, что половицы подо мной скрипят – так они скрипели, когда слуги расходились спать. Мы встали и выбрались на свою половину чердака – оказалось, что там тоже довольно шумно. Хлопали двери, топали ноги, смеялись мужские голоса. Громкий бас распевал в ближайшей уборной. Пел он настолько фальшиво, что я захихикал.

Кристофер посмотрел на меня, подняв брови.

– Грегор? – предположил он.

– Мистер Амос? – откликнулся я.

Тут Кристофер рассмеялся. И это ему, похоже, помогло. Когда мы спускались в лифте, он уже выглядел куда бодрее. Он кивнул на фотоаппарат, все еще висевший у меня на груди:

– Ты собираешься фотографировать книги, Грант?

– Нет, – ответил я. – Для этого нужен другой объектив. Я просто совсем забыл, что фотоаппарат при мне. А почему мы выходим на третьем этаже? Библиотека-то на первом.

– Ага. Восхитись силой моего предчувствия и предвидения, Грант, – сказал Кристофер. – В библиотеке есть своего рода хоры, и вход с них с этого этажа. Проскользнем потихонечку и убедимся для начала, что графиня не сидит там и не изучает, скажем, поваренную книгу.

– Ха-ха, – откликнулся я.

Я радовался тому, что Кристофер приободрился, однако шуточки его порой все-таки ужасно раздражали.

И все же особу женского пола мы в библиотеке обнаружили. Когда мы тихонько открыли низкую деревянную дверцу и выбрались на высокую галерею, уставленную книжными полками, мы сразу разглядели ее сквозь резную деревянную балюстраду. Тут же мы оба пригнулись и встали на четвереньки на устланный ковром пол – впрочем, она все равно могла видеть нас через балюстраду. Она сидела на верхней ступеньке высокой деревянной стремянки и тянулась за книгой на одной из верхних полок. Одна радость – это точно была не графиня, потому что волосы у нее были темные, и тем не менее вывод был прост: стоит ей повернуть голову – и она нас заметит.

Я двинулся к двери с мыслью снова выползти наружу.

– Не бойся, Грант, – прошептал Кристофер.

Я ощутил гудение и сообразил, что он наложил на нас заклятие невидимости. Потом я подумал, что это еще и заклятие неслышимости, потому что сначала Кристофер удобно уселся, обхватив колени руками, а потом заговорил, не понижая голоса:

– Подождем, Грант. Поторчим на одном месте. Надоело до чертиков – мне в жизни еще не приходилось столько торчать на одном месте.

– Может, она тут до ночи провозится, – прошептал я. Стремянка стояла совсем близко, и я невольно понижал голос. – Наверное, это и есть та нищая студентка, которую наняли составлять каталог.

Кристофер критически глянул через балюстраду.

– Не выглядит она совсем уж нищей, – заметил он.

Он был прав. На этой самой студентке было темно-синее платье, которое где-то облегало, а где-то ниспадало, как это бывает с дорогими платьями, а на ногах виднелись очень милые красные сапожки. Темные волосы падали на плечи, и стрижка выглядела такой же дорогой, как и у леди Фелиции.

– Наверное, какая-то гостья Семейства пришла за книгой, – предположил Кристофер.

Пока он говорил, дама сняла с полки книгу и раскрыла. Посмотрела на титульный лист, кивнула, что-то записала в блокноте, лежавшем у нее на колене. Потом пролистала книгу, закрыла, осмотрела переплет и покачала головой. Сунула под обложку какую-то карточку, повернулась и положила книгу в ящик, прикрепленный к стремянке с другой стороны.

Оказалось, что это моя сестра Антея.

Я встал во весь рост. Не утерпел. Чуть было не позвал ее по имени. И позвал бы, если бы Кристофер не схватил меня за руку и не потянул вниз.

– Кто-то еще идет! – прошептал он.

Глава тринадцатая

Кристофер был прав. Большая центральная дверь отворилась, и вошел граф Роберт. Закрыл за собой дверь и остановился, улыбаясь моей сестре.

– Здравствуй, радость моя, – сказал он. – Что, уже взялась за дело? Ты же знаешь, что это всего лишь предлог.

А моя сестра Антея воскликнула: «Роберт!» – и чуть не кубарем скатилась со стремянки. Бросилась к нему в объятия, и они принялись целоваться, забыв обо всем на свете.

И тут у Кристофера свело ногу. Полагаю, прежде всего от смущения. А может, из-за того, что мы столько носились по этим лестницам. Но свело крепко. Он скрючился и принялся кататься по полу, стиснув руками левую икру; лицо перекосилось от боли. Мне пришлось поставить фотоаппарат на ближайшую полку и наклониться, чтобы мять и растирать затянутую в шелк ногу. Я чувствовал, что мышца под тканью сжалась в тугой комок, а вы сами знаете, как это больно. Со мной такое тоже бывает, когда накатаюсь на лыжах. Я попытался заставить Кристофера поджать пальцы, но он, похоже, не понимал, что это отличное средство против судорог. Он просто катался клубком по полу.

Я все поглядывал сквозь балюстраду, не заметили ли нас граф Роберт и сестра, но им, похоже, было не до нас. Они теперь стояли, обняв друг друга за талию и откинув голову назад, смеялись и то и дело повторяли: «Счастье мое!»

– Оу-о-о! Оу-о-о! – заходился Кристофер.

– Потяни пальцы! – шипел на него я.

– Оу-о-о! – отвечал он.

– Тогда заколдуй свою ногу, идиот! – рявкнул я.

Тут снова отворилась центральная дверь, я глянул в ту сторону. На сей раз пришел Хьюго. Он стоял и улыбался Антее во всю свою пухлую физиономию.

– Рад тебя видеть, Антея, – сказал он, а потом добавил что-то вроде: – Милости прошу к нашему шалашу.

Но тут Кристофер угодил коленом мне в подбородок, и я опять принялся разминать ему ногу. Когда я снова поднял глаза, все трое уже отошли к кожаным креслам у окна: граф Роберт и Антея сидели на ручках одного и того же кресла, а Хьюго стоял, прислонившись к нему же спиной. Хьюго что-то говорил, быстро и настойчиво, а граф Роберт и Антея смотрели на него сверху вниз и нервно кивали.

Мне хотелось разобрать, что говорит Хьюго. Я добрался до уха Кристофера, прижался к нему губами и заорал, хотя и не очень громко:

– Заколдуй свою ногу, я сказал!

Насей раз до него, похоже, дошло. Раздалось лихорадочное гудение. Потом Кристофер резко выпрямился и растянулся ничком на ковре, отдуваясь.

– Жуть какая! – пропыхтел он. – А еще я оглох на одно ухо.

Я посмотрел вниз и как раз успел заметить, как граф Роберт поцеловал Антею и встал. Хьюго тоже ее поцеловал – по-дружески, в щечку, и оба собрались уходить. Но тут дверь открылась снова. На сей раз вошел мистер Амос, причем вид у него был отнюдь не дружелюбный. Мы с Кристофером замерли.

– Получила ли эта юная особа все, что ей требуется? – спросил мистер Амос с совершенно убийственной вежливостью.

– Не все, – отрезала моя сестрица с непрошибаемым хладнокровием. – Я как раз объясняла: чтобы выполнить свою работу как следует, мне нужен компьютер.

Хьюго, явно нервничая, проговорил:

– Я же вам говорил, мисс. По причине определенных атмосферных явлений здесь, в Столлери, компьютерные программы подвержены непредсказуемым изменениям.

Граф Роберт повернулся к мистеру Амосу – подбородок вздернут, настоящий лорд.

– У нас есть компьютер, Амос?

Здорово они, все трое, разыграли эту сценку. Мистер Амос слегка поклонился графу Роберту и сказал:

– Полагаю, что есть, милорд. Я пойду и проверю лично.

После этого он удалился, медленно и величественно.

Граф Роберт и Хьюго ухмыльнулись сначала друг другу, а потом Антее. Хьюго подмигнул ей через плечо, выходя вслед за графом Робертом из библиотеки.

– Пфуф, – сказала моя сестрица. Потом развернулась, взметнув свою дорогую юбку, и с грозным видом зашагала в сторону галереи.

– А ну спускайтесь, – приказала она. – Мне все равно, кто вы такие!

Мне не нужно было смотреть Кристоферу в лицо – тем более что оно было прижато к ковру, – чтобы понять, что, едва его прихватило, он начисто забыл обо всех невидимостях и неслышимостях. Я поднялся.

– Привет, Антея, – сказал я.

Она ухватилась за стремянку и уставилась на нас. Давно не видел такого изумления.

– Конрад! – воскликнула она. – Тебя-то каким ветром сюда занесло и почему ты вырядился как лакей?

– Я и есть лакей, – ответил я.

– Бред какой-то! – отрезала она. – Ты же должен учиться в школе.

– Дядя Альфред сказал, что отправит меня в Стольскую гимназию, как только я сумею избыть свой Злой Рок, – объяснил я.

– Какой еще злой рок? Что ты несешь? А ну спускайся немедленно и объясни все толком, – приказала Антея.

Я не смог сдержать улыбку. Отдавая распоряжения, Антея снова и снова тыкала пальцем в ковер прямо перед собой. Точно так же она поступала в книжном магазине, когда злилась на меня, – поэтому, когда я карабкался вниз по крутой лесенке, меня аж распирало от счастья.

– Твой друг тоже, – отчеканила Антея и принялась тыкать в другую точку ковра.

Кристофер поднялся, не без робости, и, прихрамывая, полез за мной следом. Антея переводила взгляд с одного из нас на другого.

– Это Кристофер, – представил его я. – Он кудесник с девятью жизнями и скрывается тут под чужой личиной, как и я.

– Правда? – подозрительно осведомилась Антея. – Ну, я ощутила, что тут кто-то колдует, так что, может, это и правда. Так, Конрад Тесдиник, а теперь встань вот сюда и расскажи мне толком про эту ерунду, которую вбил тебе в голову дядя Альфред.

– Я давно знал, что это ерунда, – вклинился Кристофер. – Вот только я считал, что его зовут Грант. А вы его сестра? Вы с ним очень похожи.

– Да. Помолчи, ладно? – отчеканила Антея. – Конрад?

Кристофер, к моему изумлению, подчинился. Он стоял и внимательно, хотя и с некоторым недоверием, слушал, пока я пересказывал слова дяди Альфреда касательно моей дурной кармы и что она меня погубит, если я не разберусь с тем, кто в этом повинен. Антея вздыхала и возводила глаза к потолку. Тогда я рассказал ей про мэра Сейли и других членов Кружка Волшебников – как они дружно увидели, что ко мне прицепился этот самый Злой Рок, и как научили меня распознать его виновника – еще до того, как дядя Альфред отправил меня в Столлери. Услышав это, Антея нахмурилась, а взгляд Кристофера сделался еще недоверчивее. Впрочем, он, похоже, сильно удивился, когда Антея произнесла:

– Ну и ну! Все-таки это я во всем виновата. Нельзя было тебя бросать! А мама? Она хоть попыталась тебе втолковать, что дядя Альфред городит полную чушь?

– Она все время пишет, – сказал я с некоторой неловкостью. – Мы с ней не говорили про мой Рок. И вообще, никакая это не чушь. Мэр Сейли считает, что это правда.

– Всем известно, что он мошенник. Просто хотел подзаработать так, как зарабатывают в Столлери, – объяснила сестра. – Думаю, Конрад, он наврал тебе, чтобы самому научиться тасовать вероятности. – Она перевела взгляд на Кристофера. – Вы разобрались, кто тут этим занимается и как?

– Нет, – ответили мы хором.

Потом Кристофер спросил:

– Выходит, это не само собой происходит?

– Иногда – само, – ответила Антея. – А иногда – с чьей-то помощью. И нам с Робертом очень бы хотелось в этом разобраться. Именно поэтому – помимо прочего – я здесь и оказалась. А что тебе велели сделать, Конрад, когда ты узнаешь, кто тебе вредит?

– Призвать Странника, – ответил я.

Вид и у Кристофера, и у Антеи был одинаково озадаченный.

– Мне дали вот эту пробку, – сказал я, доставая ее из кармана.

К этому времени я чувствовал себя хуже некуда – меня облапошили, одурачили, да еще и заслали невесть куда. Если у меня нет никакого Рока, то кто я вообще такой?

Но мне стало еще хуже, когда Кристофер сказал:

– Я уже пытался ему втолковать, что у него нет никакой дурной кармы.

– Ничего, он ею обзаведется, если сделает то, чего от него, судя по всему, добиваются мэр Сейли и дядя Альфред, – посулила Антея. Потом глянула на меня с озабоченным и озадаченным видом. – Конрад, да объясни же, почему мама отказалась оплатить твою учебу в школе?

– У нее денег нет, – ответил я. – Магазин-то принадлежит дяде Альфреду, а он…

– Да нет же! – воскликнула Антея. – Ох, ну почему я не написала и не объяснила тебе все! Признаюсь, меня это тоже озадачивало, и поэтому, приехав в Лудвич, я пошла в Архив и посмотрела папино завещание: магазин он целиком оставил маме.

– Как? Весь магазин? – опешил я.

– Полностью, – подтвердила Антея. – А после нее – нам с тобой. Дяде Альфреду он завещал кое-какие деньги, и только. Кстати, я припоминаю: перед смертью папа говорил мне – он надеется, что Альфред возьмет эти деньги и уедет, потому что доверия у него к нему… – Она осеклась, явно заколебавшись. – Слушай, ну почему я раньше про это не вспомнила?

Говоря это, она смотрела скорее на Кристофера. Он, видимо, решил, что вопрос обращен к нему, потому что ответил:

– Если этот ваш дядя – волшебник, он мог запросто наложить на вас заклятие избирательного забвения. Это штука незамысловатая.

– Видимо, и наложил, – подтвердила Антея и решительно продолжила: – Конрад, я позвоню маме – я в любом случае собиралась, но теперь откладывать всяко нельзя, – и спрошу, что все это значит.

В углу библиотеки стоял телефон. Антея решительно направилась туда и набрала номер книжного магазина. Я поспешил следом в надежде послушать. Антея развернула трубку таким образом, чтобы до меня долетел издалека скучающий женский голос:

– Грант и Тесдиник. Чем я могу вам помочь?

Антея спросила у меня одними губами: «Кто это?» – а я ответил:

– Дейзи. Новая помощница, появилась уже после тебя.

Антея кивнула.

– Я хотела бы поговорить с Франконией Грант, – сказала она.

– С кем? – не поняла Дейзи.

– Со знаменитой писательницей-феминисткой, – пояснила Антея. – Кажется, она была замужем за каким-то там Тесдиником, но у нас, феминисток, не принято о таком упоминать.

– А-а! – протянула вдалеке Дейзи. – Понятно. Минуточку, сейчас посмотрю, свободна ли она.

Раздался приглушенный топот и невнятные голоса. Совсем вдалеке я услышал дядю Альфреда:

– Это не ко мне – еще мне не хватало этих гарпий!

Наконец раздался стук, а потом мамин голос:

– Франкония Грант у аппарата.

Дальше слышно уже было гораздо лучше. Кристофер нависал над нами – ему тоже хотелось послушать.

– Привет, мам, – бодро произнесла моя сестра. – Это я, Антея.

Мама откликнулась:

– Господи боже мой! – Что было совершенно неудивительно. В конце концов, прошло четыре года. – А я думала, ты уехала навсегда, – прибавила она.

– Навсегда, – подтвердила Антея. – Я просто подумала, нужно тебе сообщить, что твоя дочь выходит замуж.

– Никогда не поверю, – сказала мама. – Чтобы моя дочь отдалась в рабство какому-то тирану…

– А я вот отдаюсь, – сообщила Антея. – И он просто чудо. Я знала, что ты не одобришь, но все же решила тебе сказать. А как там Конрад?

На другом конце провода повисло мертвое молчание.

– Мой братишка, – добавила Антея. – Помнишь такого?

– А! – сказала мама. – Ну да, конечно. А он тут больше не живет. Бросил школу при первой же возможности и нашел себе работу где-то неподалеку. Я…

– Это тебе дядя Альфред так сказал? – прервала ее Антея.

– Да нет, конечно, – ответила мама. – Ты не хуже моего знаешь, что Альфред врет на каждом шагу. Он-то сказал мне, что Конрад продолжает учиться в школе. Я даже подписала какую-то бумагу на этот счет, а потом Конрад уехал, не сказав ни слова, – прямо как ты. Просто не понимаю, чем я заслужила двух таких детей.

Тут Антея попыталась вставить, что все это неправда, по крайней мере в том, что касается меня, но мама внезапно огрызнулась:

– И кто же этот неподражаемый, который заставил тебя поступиться женской свободой?

– Если ты имеешь в виду брак, мама, – сказала Антея, – то речь идет о графе Роберте из Столлери.

Тут мама выкрикнула что-то вроде: «Этот самозванец!» – хотя вышел у нее один лишь отчаянный визг, и выронила трубку. Мы все услышали, как трубка грохнулась о какую-то твердую поверхность. Потом на том конце послышалась возня, кто-то твердой рукой поднял трубку, и нас разъединили.

Антея обняла меня, очень крепко.

Кристофер сказал:

– Я понимаю, что ты чувствуешь, Грант. Со мной однажды было нечто подобное.

Антея обратилась к нему:

– Как ты думаешь, нашу маму заколдовали?

– Да ей просто наплевать! – выдавил я.

– Нет, Грант, боюсь, все куда сложнее, – ответил Кристофер. – Попробуй представить себе этакое нагромождение лжи и мелких заклинаний, которые на нее накладывает человек, очень хорошо ее знающий, знающий, к чему ее можно подтолкнуть, если подталкивать с определенной регулярностью, но при этом достаточно мягко. И сдается мне, Грант, что с тобой проделали что-то очень похожее. Что еще за Странника ты должен призвать? Может, призовем его прямо сейчас и поглядим, что получится?

Во рту у меня мигом пересохло от ужаса, совсем как тогда, в Кружке Волшебников. Аж жуть взяла.

– Нет, нет! – завопил я. – Я не должен его призывать, пока не узнаю!

– Что не узнаешь? – спросила сестра.

– Кто тот человек, который… которого я должен был убить в прошлой жизни, – выпалил я, запинаясь.

Я почувствовал, как Кристофер и Антея переглянулись поверх моей головы.

– Заклятие страхом, – определил Кристофер. – А ты так пока и не узнал, да, Грант? Мне кажется, куда безопаснее призвать этого как-его-там прямо сейчас, а то потом это будет по-настоящему опасно.

– Да, давай. Давай прямо сейчас, Конрад, – согласилась с ним Антея. – Я хочу знать, во что дядюшка тебя втравил. А ты, – обратилась она к Кристоферу, – если ты и на самом деле кудесник, можешь покараулить у двери – вдруг заявится этот дворецкий с компьютером.

У Кристофера на физиономии отразилась такая смесь ярости и изумления, что я чуть не расхохотался.

– Если я кудесник! – повторил он. – Вот превращу тебя в гиппопотама – поглядим, как это понравится графу Роберту!

Тем не менее он все же подошел к двери и встал, прислонившись к ней плечами и бросая намою сестру испепеляющие взгляды.

– Валяй вызывай, Грант, – сказал он. – Делай, как велел гиппопотам.

Антея по-прежнему обнимала меня одной рукой.

– Я не дам тебя в обиду, – сказала она, как будто мне опять было шесть лет, а она заклеивала мне коленку пластырем.

Я прижался к ней и вытащил из кармана жилета пропитанную вином пробку. Мне все еще было мучительно стыдно за то, что я поверил во все эти россказни, однако страх, от которого во рту становилось сухо, все-таки прошел. А пробка с виду была совершенно обыкновенная. На ней стоял штамп «Винодельня Иллари, 1893», от нее шел кисловатый запах. Я почувствовал себя круглым идиотом. Подумал: наверняка эти волшебники из Кружка меня попросту разыграли. Но все же направил пробку на дальнюю стену библиотеки и сказал:

– Призываю Странника, и да принесет он мне все необходимое. По-моему, бред все это, – добавил я, обращаясь к Антее.

– Не бред, – ответила Антея, голос ее прозвучал резко и строго, рука крепче сжала мое плечо.

И вдруг вокруг нас будто распахнулся огромный простор. Ощущение было странное, потому что нас по-прежнему окружали стены библиотеки, в ней было тепло и витал уютный, пыльный запах книг, но вокруг все равно распахнулся простор. Я чуял его. Оттуда повеяло стужей, будто прилетел ветер с замерзших равнин. Потом я сообразил, что еще и вижу этот простор. За шеренгами книг, дальше, чем пролегала граница мира, широко раскинулся скругленный горизонт, чуть подсвеченный льдистым рассветом; ветры, которых не было, дули именно оттуда. Я понял, что это ветры вечности. И тут меня обуял настоящий страх, никак не связанный с заклятием страхом.

Потом я понял, что вижу идущего Странника. От бескрайнего горизонта, от полоски этого смутного, скрытого света отделилась темная фигура. Он или она приближался странной, торопливой, но осторожной походкой, слегка сгорбившись над какой-то ношей, – можно подумать, что от резкого толчка она может разлиться или разбиться. Поэтому он шел ровно, но стремительно, маленькими шагами, и ветер раздувал его волосы и его одежды – вот только ни волосы, ни одежды не шевелились. Он двигался к нам – все ближе, ближе. И все это время я видел перед собой полки с книгами, освещенные обычным дневным светом, и одновременно с той же отчетливостью видел простор и на нем – Странника.

Рука Антеи стиснула мои плечи. Я чувствовал, что сестра дрожит. Кристофер прижался плечами к дверям библиотеки, будто хотел попятиться, и я слышал, как он бормочет: «Ничего себе!» Мы все знали: что мы теперь ни делай, Странника не остановить.

Он все приближался и приближался, тем же странным, семенящим шагом, и ветер раздувал его одежды и волосы, но они оставались неподвижны, а он все так же горбился над тем, что нес в руках. Когда он подошел совсем близко, в комнату ворвались порывы арктического ветра – запах его мы чувствовали, а сам ветер нет, и я готов был поклясться, что Странник ростом выше потолка библиотеки – а потолок был в два этажа. Но когда он подошел совсем близко, оказалось, что он всего на голову выше Антеи. Видимо, он уже вступил в комнату, и я оцепенел от холода, хотя не чувствовал его, только ощущал запах. Странник склонился надо мной. Я увидел прядь темных волос, которая в неподвижности отлетала с белого лица, увидел удлиненные темные глаза. Глаза глянули на меня пристально, и Странник протянул ко мне руку. Я никогда не видел такого пристального взгляда. Глянув в ответ, я понял почему: Страннику было совершенно необходимо как можно аккуратнее передать мне то, что он должен был передать. Как можно аккуратнее. Только сначала я должен был отдать ему пробку.

Я вложил пробку в его протянутую ладонь. Ладонь сжалась, а вторая простерлась ко мне и передала мне что-то другое, холодное как лед, раза в два длиннее и гораздо тяжелее. Мышцы лица у меня свело от напряжения, но все же я умудрился промямлить: «Спасибо». Сосредоточенное бескровное лицо кивнуло в ответ, один-единственный раз.

А потом Странник прошел мимо нас с Антеей.

Все мы втроем – Кристофер, Антея и я – дружно выдохнули от облегчения. Миновав меня, Странник тут же исчез. Ледяное дуновение и горизонты вечности тут же пропали, библиотека опять стала теплой, уютной комнатой.

Кристофер спросил, старательно маскируя удивление в голосе:

– А это был он или она? Я не разглядел.

– Вряд ли это разграничение применимо к таким существам, – сказала Антея. – Что оно тебе дало, Конрад?

Я посмотрел на предмет в своей руке. Он успел согреться – до той степени, до какой может согреться металл. Предмет оказался непонятным. Похоже, это был маленький штопор, очень похожий на тот, с которым я когда-то сражался в Кружке Волшебников, пытаясь открыть бутылку портвейна, – таким, с гладкой ручкой для двух пальцев и ушками по сторонам для еще двух. Из ручки торчал ключ. Если повернуть одним концом, получался штопор, а если развернуть, штопор превращался в головку ключа.

Я поднял эту штуку, показал Антее, покрутил ею перед Кристофером.

– Вот, смотрите. Зачем-то эта вещица мне нужна. Только что мне теперь с ней делать?

Антея наклонилась, вглядываясь:

– Не исключено, что это ключ от винного погреба.

Кристофер хлопнул себя по боковым карманам бархатных панталон.

– Вот оно! Гиппопотам врубился с первого взгляда! Я давно знал, что нам непременно нужно попасть в этот погреб! Бежим, Грант. Мы успеем слазать туда до работы.

Он метнулся к лестнице, ведущей на галерею. Я медленно пошел следом – расстроенный, озадаченный; мне казалось, что меня надули. Я-то ждал, что Странник выдаст мне что-нибудь куда более грозное, чем ключ или штопор.

– Двигай, Конрад, – подтолкнула меня Антея. – Этот дворецкий…

Я прибавил шагу и правильно сделал. Едва я вскарабкался на галерею, как дверь внизу опять отворилась. В библиотеку с важным видом вступил мистер Амос во главе целой процессии лакеев; они тащили монитор, процессор, клавиатуру, стопки компакт-дисков, пригоршни флешек, связку проводов, принтер, коробки с бумагой и чертову пропасть всякой прочей всячины.

– Я лично прослежу за наладкой оборудования, мисс, – обратился мистер Амос к Антее.

Кристофер волоком вытащил меня за дверь в дальнем конце галереи.

– Вот и славно, – заметил он, когда мы благополучно выбрались в коридор. – Ему тут есть чем заняться, а значит, в винный погреб его точно не занесет. Ходу, Грант!

Глава четырнадцатая

Мы рысью помчались вниз, обратно в подклеть.

– Вот ведь странно, – сказал я Кристоферу, когда мы на цыпочках пробирались к лестнице, ведущей в погреб. – Я раньше не видел ни одного из этих лакеев, которые пришли с мистером Амосом. А ты?

– Тсс, – ответил он. – Нужно быть как можно осторожнее, Грант.

На самом деле поблизости никого не было и нам ничто не грозило. Кристофер специально выпендривался, потому что все шло даже слишком гладко. К погребу вела удобная, широкая изогнутая лестница, у двери внизу обнаружился выключатель, так что штопор в замочную скважину я вставлял при свете. На первый взгляд скважина показалась слишком большой, однако ключ вошел в нее как влитой; я повернул его, и замок открылся. Дверь легко и бесшумно повернулась на петлях, и в погребе тут же вспыхнул свет.

– Запри за собой, – сказал Кристофер.

– Не стоит, – возразил я. – Вдруг придется сматываться по-быстрому.

Кристофер только передернул плечами. Я притворил дверь, и мы двинулись вперед через вереницу низких студеных комнат, заполненных винными бочками и бутылками. Тут были пыльные бутылки и сверкающие новенькие бутылки, бесконечные ряды бутылок; небольшие бочонки, на которых иноземным шрифтом было выведено: «Коньяк», бочонки покрупнее с надписью «херес» – Кристофер сказал, это то же самое, что шерри, – и целые стеллажи с шампанским.

– Тут можно упиться до полусмерти, – заметил Кристофер, обозревая пыльную стену, где на этикетках было выписано по-французски: «Летняя ночь, 1848». – Меня так и подмывает утопить свое горе в вине. Я ведь видел Милли. Говорил с ней. Ты умеешь открывать шампанское?

– Не мели чепухи, – осадил его я.

Я потащил его дальше, вперед и вперед, мимо тысяч бутылок; наконец мы оказались у еще одной запертой двери, в самой дальней стене.

– Ага, – сказал Кристофер. – Это, наверное, оно и есть – правда, я не знаю что. Твоя штуковина сюда тоже подходит?

Я вставил ключ-штопор в замочную скважину, и эта дверь тоже открылась. Правда, на этот раз с негромким скрежетом – можно было подумать, что пользуются ею редко; войдя, мы сразу же поняли почему. Зажегся свет, и мы увидели еще одну лестницу, на вид куда новее; она вела к люку в потолке. Кристофер задумчиво поднял глаза на новенький, блестящий металлический люк.

– Мне кажется, – сказал он, – что мы с тобой, Грант, находимся прямо под кладовой дворецкого. А это значит, что самые важные вещи прямо тут, за углом.

Стены здесь были из свежих на вид кирпичей. Создавалось впечатление, что эту комнатушку выгородили в углу погреба не так давно. Мы прокрались внутрь, обогнув угол. И остановились оба, вконец озадаченные. Стены этой комнаты были уставлены, почти так же тесно, как стены погреба бутылками, светящимися, мерцающими экранчиками. Они шли рядами, от пола до потолка. Почти на всех мелькали зеленые столбики цифр, они бежали, подпрыгивали, изменялись, а примерно треть экранчиков, по большей части у дальней стены, заполняли какие-то спирали или разноцветные кляксы. От этого мерцания и струения меня затошнило. Но хуже было другое: в этой комнате отчетливо раздавалось гудение волшебства – электризующее, нездешнее, будто вокруг дрожали металлические прутья. Мне пришлось некоторое время смотреть в пол, пока я не попривык. Кристофер же вышагивал по комнате, с интересом глядя на экраны.

– Ты здесь что-нибудь понимаешь, Грант? – поинтересовался он.

– Нет, – ответил я.

– А я вроде бы понимаю, – ответил Кристофер. – Но чтобы убедиться окончательно, понадобится твоя помощь. – Он указал на экран, по которому прыгали цифры. – Например, что означает «Коу-Смит»?

– Что-то связанное с биржей, – сказал я. – Вернее, я так думаю.

– То-то! – торжествующе воскликнул Кристофер. Он указал на другой экран, по которому проносились колонки синих цифр – так быстро, что я ничего не успевал прочитать. – А что такое Будапариж?

– Это такой город, – ответил я. – В центральной части континента. Там находятся все крупные банки.

– А вот Лудвич, – сказал Кристофер, подходя к другому экрану. – Его я знаю. В Лудвиче ведь тоже есть крупные банки и фондовая биржа, верно? А вот спорим, что города с названием «Фьючерсы на металл» не существует. Выходит, на этих экранах отражаются акции и котировки. Да, химикаты, тяжелое вооружение, углеводороды – все одно к одному. И… – Он помедлил у грозди экранов, по которым скакали зеленые и красные зигзаги; они извивались и уползали вверх. – А это, похоже, графики. А самые непонятные, – он прошел вперед, к дальней стене, – вот эти. На первый взгляд просто какие-то узоры. Что ты про это думаешь? Вот этот, с непонятными кляксами.

– Фракталы? – предположил я наугад.

– Я без понятия, кто такие фракталы и с чем их едят, – ответил Кристофер. – Хотя больше похоже, что это они слопают нас. Ага, смотри-ка. Тут, похоже, кнопки управления.

Под фракталами, или как их там, находилась огромная панель. Верхнюю ее часть занимали ряды кнопок. В нижней части располагалась немало послужившая клавиатура. Отсветы с экранов окрашивали сосредоточенное лицо Кристофера в разные цвета – он оперся обеими руками о край панели и разглядывал ряды кнопок.

– Любопытно, – сказал он. – Если кнопками много пользуются, можно распознать, какие из них самые важные. Эта клава здорово перепачкана жирными пальцами. Похоже, ею пользуются каждый день. И этой, отдельной, которая сверху, тоже пользуются немало.

Тонким белым пальцем он показал на квадратную кнопку, располагавшуюся справа, выше всех остальных. Краска вокруг нее стерлась, отполированный металл блестел, и на блестящей поверхности виднелись следы жира. Подпись на кнопке стерлась почти начисто. Мне показалось, что раньше там значилось «Сдвиг».

– Видимо, это… – Тут Кристофер повернулся ко мне. Ну и видок у него был в этих разноцветных сполохах. – Ты как думаешь? – спросил он. – Стоит рискнуть, Грант? Стоит?

– Не стоит, – ответила.

Кристофер ухмыльнулся и решительно нажал на квадратную кнопку.

Здесь сдвиг пространства ощущался почти как землетрясение. Нас будто дернуло за ноги вниз. Экраны дружно мигнули, а потом бешено замерцали новыми рисунками. Странные узоры над панелью дернулись и искривились, мгновенно поменяв и форму, и цвет.

– И что ты натворил? – осведомился я. – Давай сматываемся!

Сперва Кристофер скорчил рожу, а потом все же кивнул и принялся отступать от панели. Я повернулся было, чтобы двинуться следом, но тут раздался голос. Женский, чрезвычайно интеллигентный и довольно глубокий.

– Амос! – произнес он, и мы оба встали как вкопанные. Стояли на цыпочках, подавшись вперед и вывернув шею, чтобы видно было круглую решетку на потолке, из которой голос и раздавался.

– Амос! – повторил он. – Извольте быть повнимательнее. Мне кажется, сейчас вовсе не время для сдвигов. Так и до неприятностей недалеко. Я же вам говорила про этого крысеныша, который что-то вынюхивал в конторе, – правда, мы его изловили. Охранники посадили его под замок, но он, похоже, разбирается в магии, потому что ночью сбежал. Амос! Вы меня слушаете?

Дальше мы с Кристофером ждать не стали. Я схватил его за руку, он стиснул мое плечо, и мы потащили друг друга сначала за угол, а потом и за дверь. Меня так разбирал хохот, что я с трудом повернул ключ-штопор в замочной скважине. Кристофер тоже хихикал. Такая смешливость всегда нападает после того, как тебя едва не поймали.

Мы помчались обратно мимо батарей винных бутылок; Кристофер спросил, похихикивая:

– Это ведь не графиня говорила, а?

– Нет, – ответил я. – Может, миссис Амос?

– А что, ты такую видел? – осведомился Кристофер.

Все еще хихикая, мы добежали до первой двери, вышли, и я старательно запер за нами; подавить смех нам удалось, только когда мы добрались до входа в подклеть и я стал запихивать штопор в карман жилета. Он не влезал. Он оказался раза в два длиннее пробки и торчал наружу, как я ни старался.

Кристофер сказал:

– Погоди-ка, дай помогу.

Он выхватил из пустоты кусок бечевки, пропустил ее сквозь ручку штопора, связал концы и повесил бечевку мне на шею.

– Запихивай под рубашку, Грант, – скомандовал он.

Пока я затискивал штопор под шейный платок, у дверей появилась мисс Семпл – она мчалась на всех парах, так что ее полосатые юбки развевались по ветру.

– Я вас обоих уже обыскалась! – объявила она. – Отныне будете питаться в средней зале с новой прислу… – Тут она осеклась, отступила на шаг и в ужасе вскинула руки. – Господи помилуй! – сказала она. – А ну ступайте и переоденьтесь в чистое, немедленно! У вас на это две минуты. А то опоздаете на обед – впрочем, так вам и надо.

Мы помчались вверх по лестнице и влетели в уборную для прислуги на верхнем уровне подклети. Кристофер привалился к ближайшей стене.

– У меня в жизни не было такого бурного утра! – произнес он. – И чтоб я провалился, если еще когда сунусь в эту часть чердака!

Тут я с ним был полностью согласен. А потом посмотрел в зеркало и сразу понял, почему мисс Семпл пришла в такой ужас. Мы оба были чумазые, как я не знаю что. Кристофер – весь в пыли и ворсинках с ковра. Один его чулок сполз, а шейный платок снова напоминал серую веревку. Я же был покрыт паутиной, а волосы торчали в разные стороны.

– Самое время прибегнуть к волшебству, – сказал я.

Кристофер испустил вздох, а потом махнул рукой:

– Готово!

И мы опять стали с иголочки – чистые, наглаженные рубашки и опрятные шейные платки.

– Вымотался, – сказал Кристофер. – Совсем сил не осталось, Грант. Ты ведь меня заставил колдовать без передышки. Если так и дальше пойдет, я состарюсь раньше срока.

Я-то видел: на самом деле ничего он не вымотался, но Кристофер продолжал гнуть свое, пока мы спускались вниз. Мне, в принципе, было все равно. Главное – мы оба избегали говорить про Странника, про экраны в погребе и про голос с потолка. Слишком все это было серьезно, пока не хотелось вдаваться.

Открыв дверь средней залы, мы обнаружили, что сидят там, почитай, одни незнакомцы: горничные в желтых капорах и лакеи в жилетах и полосатых чулках – на вид даже смазливее, чем привычная нам публика. Эндрю, Грегор и все остальные наши знакомые сидели в ряд в дальнем конце длинного, низкого помещения и как-то оцепенело таращились перед собой. Одна из самых хорошеньких горничных стояла на столе, прямо среди посуды и приборов. Когда мы вошли, она театральным жестом простерла руку и произнесла:

– Когда же придет лазурная ночь, а с нею – моя любовь?

Парень в темном костюме, который стоял на коленях между стульями, откликнулся:

– Еще не окрасится алым восток, а мы уже встретимся вновь!

– Дешевка! – фыркнула барышня, стоявшая на столе.

– Чего? – спросил Кристофер.

Все так и подскочили. Все новые горничные и все странные лакеи скромненько заняли свои места у столов, причем с такой скоростью, что даже поверить трудно, – за исключением парня в темном костюме, который стоял, одергивая пиджак. А барышня – кстати, она действительно была на диво хорошенькой – так и осталась стоять на столе.

– Ах вы, невежи! – воскликнула она. – Могли бы помочь мне слезть. А теперь я вляпалась.

– Не переживай, – сказал я. – Мы всего лишь Постигающие.

Все дружно выдохнули. Парень в костюме отвесил нам поклон. Он был до смешного длинным и тощим, а физиономия у него оказалась какая-то скособоченная.

– Прендергаст, – представился он. – Временно исполняющий обязанности младшего помощника дворецкого. Имя тоже временное, – добавил он и скособочил физиономию на другую сторону. – Мой сценический псевдоним Борис Вестов. Слыхали небось? Нет, – грустно ответил он сам себе, увидев, что на физиономии Кристофера отразилось недоумение (то же самое, что и у меня в голове).

– Мы тут все актеры, лапочки, – пояснила еще одна хорошенькая горничная.

– Что? Почему? – изумился Кристофер. – В смысле…

– Да потому, что мистер Амос – человек сугубо практичный, – ответила барышня, стоявшая на столе.

Она опустилась на колени и улыбнулась Кристоферу. Волосы у нее были белокурые, а вот так, вблизи, она выглядела и вовсе ошеломительно. Во всяком случае, вид у Кристофера был ошеломленный, у Эндрю и всех прочих – тоже. Я потом выяснил, что зовут барышню Фэй Марли и она – восходящая звезда. Кстати, еще я вспомнил, что как-то, когда был в гостях у друга, видел ее по телевизору.

Я толкнул Кристофера в бок.

– Не врет, – сказал я. – Она в прошлом сезоне играла в «Шоке».

– И что с того? – не понял Кристофер. – Как из этого вытекает, что мистер Амос – практичный человек?

Фэй Марли слезла со стола и принялась объяснять. Вернее, объяснять принялись все хором. Очень они были дружелюбные ребята, эти актеры. Они хохотали, шутили, обзывали нас лапочками – и объяснения были в самом разгаре, когда нормальные горничные принесли обед. Нормальные горничные просто исходили на «хи-хи» и «ха-ха» и все время нашептывали то мне, то Кристоферу:

– Вон она играет молодую медсестру в «Шоке»!

– А он выпрыгивает в окно в рекламе шоколада!

И еще:

– Он – пропавший без вести эльф в «Чик-Чаке»!

Мистеру Прендергасту/Вестову пришлось чуть не силой выпихивать их за дверь.

В конце концов выяснилось, что практичный мистер Амос давно уже подписал с Союзом актеров договор о том, что, если в Столлери случится срочная нехватка горничных или лакеев, он имеет право нанимать любых актеров, которые на тот момент окажутся без работы.

– А без работы актеры сидят довольно часто, – пояснил сногсшибательной красоты лакей.

– Правда, Союз поставил одно жесткое условие, – сказала темноволосая горничная, тоже неописуемой красоты. – Если во время пребывания здесь кто-то из нас получает какое-то предложение от театра или кинокомпании, его обязаны сразу же отпустить.

– И питаться мы должны все вместе, – добавила симпатичнейшая подавальщица. – Кроме того, наш рабочий день ограничен. У вас, лапочки, он гораздо длиннее!

– А с чего это, – сказал Кристофер, – вы решили, что вообще годитесь для здешней работы?

Они расхохотались.

– Да среди нас тут нет ни единого, – ответил мистер Прендергаст, – кому по ходу своей карьеры не приходилось выходить на сцену со словами: «Кушать подано, госпожа», или таскать поднос с подкрашенной водичкой, разлитой по бокалам. Уж эти-то роли мы знаем назубок.

– А еще у нас есть пара дней на репетиции, – добавил еще один красавец-лакей. Его звали Франсис, был он, как Фэй, светловолос. – Я слышал, что гости приедут только после того, как дамы вернутся из Лудвича.

Они рассказали, что прибыли нынче утром на автобусе, все вместе.

– Вместе с этой очаровательной чертовкой, которая разбирает книги в библиотеке, – добавила смазливая горничная. – Я бы зуба не пожалела за такой цвет лица!

Эту часть рассказа мы выслушали дважды. А все потому, что по ходу обеда произошло как минимум две перемены. И каждый раз разговор вроде как встряхивался и откатывался немного назад. Кристофер, похоже, чувствовал себя виноватым. Каждый раз он смотрел на меня и закатывал глаза, в надежде, что я не проболтаюсь. К концу обеда он совсем притих и вид у него был встревоженный.

А потом прозвонил колокольчик. Нам с Кристофером нужно было возвращаться к работе – а кроме нас, Эндрю, Грегору и еще парочке лакеев-актеров. Мистер Амос дожидался на верхней площадке лестницы – тушил, как обычно, свою сигару. Я был твердо уверен: он знает, что мы побывали в его тайном погребе. Я едва не бросился наутек. Кристофер побелел. Однако мистер Амос хотел поговорить с новыми лакеями. А нас отправил в столовую.

Не знаю, что там мистер Амос наговорил актерам, но они явно разнервничались. Работники из них были никакие. Они постоянно путались друг у друга под ногами. Франсис разбил две тарелки, а Манфред грохнулся на пол, споткнувшись о стул. Эндрю и Грегор обдавали их презрением. А когда в залу вошли графиня, леди Фелиция и граф Роберт, их встретил продолжительный звон ножей, падающих из ящика, который Франсис выдвинул слишком далеко. Графиня остановилась и вытаращила глаза. Она была разряжена в пух и прах перед предстоящей поездкой в Лудвич.

– Прошу прощения, миледи, – сказал мистер Амос. – Новая прислуга, сами понимаете.

– А, вот оно в чем дело! – откликнулся граф Роберт. – А я было подумал, что война.

Графиня бросила на него испепеляющий взгляд и поплыла к своему стулу, а Франсис покраснел так, как, по-моему, люди вообще не краснеют, и, ползая на коленях, принялся убирать ножи с ее пути. Мистер Амос кивком приказал нам с Кристофером ему помочь. Я ползал по полу на коленях, а Манфред как раз облил добрую половину ножей супом, когда где-то вдалеке раздался величественный перезвон – можно подумать, что в соборе звонили к похоронам.

– Звонят у парадной двери, – возвестил мистер Амос. – Прошу прощения, миледи, миледи, милорд. Мистер Прендергаст пока еще недостаточно опытен. – Он ухватил Эндрю за рукав и прошипел ему в ухо: – Поставь этих двух идиотов к стенке до моего возвращения.

После этого он буквально выкатился за дверь.

Грегор дал мне чувствительного пинка – чего еще от него ждать, – чтобы я вместо Манфреда подал суп. Я поставил перед каждым по тарелке, графиня понесла ложку к губам и, не донеся, заговорила:

– Фелиция, милочка, по дороге в Лудвич у нас с тобой будет чрезвычайно серьезный разговор по поводу мистера Сейли…

И тут мистер Амос влетел обратно. Вид у него был степенный и все же самую малость встрепанный. Дворецкий беззвучно, как и положено, затворил дверь, и я услышал снаружи голос мистера Прендергаста:

– Говорю же, я вполне в состоянии сам открыть дверь, тюфяк грушевидный!

Мистер Амос подошел к графу Роберту и склонился в поклоне.

– Милорд, – сказал он, – в прихожей ждет Королевский Курьер, он желает говорить с вами!

Графиня вздернула голову. Ложка со звоном упала обратно в суп.

– Что-что? Желает говорить с Робертом? Какой вздор! – Она вскочила. Поднялся и граф Роберт. – Сядь, – бросила она ему. – Это какое-то недоразумение. Тут распоряжаюсь я. И я сама переговорю с курьером.

Она отпихнула графа Роберта в сторону и зашагала к дверям. Манфред попытался загладить свою вину и бросился распахнуть перед нею двери, но поскользнулся на пролитом супе и с глухим стуком плюхнулся на пол. Вместо него двери открыл Кристофер, и графиня выплыла из залы.

Граф Роберт передернул плечами и, пока Франсис и Кристофер поднимали Манфреда, невозмутимо обошел их копошение и приблизился к леди Фелиции. Она сидела, повесив голову, и вид у нее был совершенно несчастный. Я почти ничего не расслышал из того, что он ей сказал, но когда Грегор пихнул меня на пол, чтобы я вытер суп, граф как раз говорил:

– Держись. Помни, она не может заставить тебя выйти замуж. В крайнем случае просто скажешь «нет» у алтаря.

Леди Фелиция бросила на него угрюмый взгляд.

– Не поручусь, – буркнула она. – Сам знаешь – мама умеет добиться своего.

– Я что-нибудь придумаю, – пообещал граф Роберт.

Тут вернулась графиня, злая как я не знаю что.

– Да уж! – произнесла она. – Какое беспардонство! Я выставила его за дверь.

– А что он хотел, миледи? – поинтересовался мистер Амос.

– В наши края приезжает Королевский Уполномоченный, – поведала графиня. – И они, вообразите себе, хотят, чтобы я приняла его в Столлери! Я сказала этому человеку, что об этом и речи быть не может; с тем его и отослала.

По грушевидной физиономии мистера Амоса разлилась легкая бледность.

– Но, миледи, – сказал он, – скорее всего, просьба исходила от самого короля.

– Знаю, – ответила графиня; Эндрю как раз отодвинул для нее стул, и она села. – Но король не имеет никакого права вмешиваться в мои планы.

Мистер Амос громко сглотнул.

– Я прошу прощения, миледи, – проговорил он, – но в обязанности любого пэра страны входит по первому требованию оказывать гостеприимство посланцам короля. Не следует огорчать его величество.

– Амос, – сказала графиня, – этот тип надумал устроиться здесь, в моем поместье, аккурат в то самое время, когда у меня будет полон дом самых высокопоставленных гостей. Приезжает леди Мэри, невеста графа, со всей своей семьей, приезжают все те, кого я считаю достойными с ней познакомиться. Все гостевые комнаты заняты до последней. Лакеи и горничные гостей займут оба верхних этажа. А с этим посланником приедут десять человек прислуги и еще двадцать охранников. И куда, скажите на милость, я их всех поселю? В конюшню? Ну уж нет. Я сказала им – пусть снимут гостиничный номер в Столчестере.

– Миледи, мне это представляется в высшей степени неблагоразумным, – изрек мистер Амос.

Графиня ледяным взглядом уставилась в тарелку с супом, а потом – на котлеты, которые Эндрю как раз доставал из подъемника.

– Не буду я это есть, – заявила она. Швырнула на стол тарелку и встала снова. – Идем, Фелиция, – приказала она. – Мы отправляемся в Лудвич немедленно. Я не намерена оставаться в доме, где мой авторитет ежеминутно ставят под сомнение. Амос, прикажите подать машины к дверям через пять минут.

Они с леди Фелицией удалились, отрывисто стуча каблучками. Тут все остальные тоже забегали. Эндрю помчался в гараж передавать поручение, Кристофера отправили вызвать двух личных горничных графини, которым надлежало сопровождать дам в Лудвич, остальные лакеи понеслись тащить вниз багаж. Мистер Амос, мрачный, как грозовая туча, повернулся к графу Роберту:

– Вы изволите продолжать трапезу, милорд, или подождете, пока дамы уедут?

Граф Роберт сидел, откинувшись на спинку стула, и, готов поклясться, с трудом сдерживал смех.

– Знаете, вам бы стоило пойти прилечь, Амос, – сказал он. – А за обед не переживайте. Никто тут не умрет от голода. – А потом, еще до того, как мистер Амос успел услать меня на кухню, он повернулся и поманил меня пальцем. – Ты, – сказал он, – ступай в библиотеку и скажи молодой даме, которая там дожидается, что через десять минут она должна присоединиться ко мне на конюшне.

Когда я уходил, он как раз одаривал мистера Амоса любезной, непостижимой улыбкой.

Антею я обнаружил в библиотеке – она, явно сердясь, сидела перед экраном компьютера.

– Насчет всех этих здешних каверз они были совершенно правы, – сказала она мне. – Текст так и скачет, а когда я его возвращаю обратно, он уже совсем другой.

Я передал ей просьбу графа Роберта, и она подскочила, сияя.

– Здорово! А как отыскать конюшню в этом лабиринте?

– Я тебя провожу, – сказал я.

Мы пошли окольным путем и всю дорогу проговорили. Я рассказал про экраны в погребе.

– Полагаю, твой компьютер начал дурить именно в тот момент, когда Кристофер нажал на кнопку, – сказал я. – Я сразу понял, что там не обошлось без волшебства.

– Вполне возможно, – ответила она. – Получается, что этот грушевидный дворецкий регулярно устраивает потрясения на мировом финансовом рынке? Спасибо. Роберт очень обрадуется, когда об этом узнает.

– А как ты познакомилась с графом Робертом? – спросил я.

Сестра улыбнулась:

– В университете, разумеется. И с Хьюго тоже – хотя он постоянно мотает лекции, чтобы сбегать на свидание к Фелиции в ее школу. С Робертом мы встретились на первой же лекции по волшебству и с тех пор неразлейвода.

– Вот только, – сказал я, – графиня утверждает, что граф Роберт должен жениться на какой-то леди Мэри, которая скоро сюда приедет.

Антея улыбнулась – улыбка была счастливая и уверенная.

– Поглядим. Ты еще увидишь, что Роберт такой же упрямый, как и его жуткая мамочка. Да и я не лучше.

Я немного подумал.

– Ну а мне-то что делать, Антея? Оставаться здесь в качестве Постигающего я не могу, в школу меня дядя Альфред не отправит, потому что с пробкой я поступил вовсе не так, как он велел, – да и вообще, он же узнает, что я теперь знаю, что он мне наврал. Так и что мне делать?

– Не переживай, Конрад, – сказала Антея. – Побудь здесь еще немножко. Побудь, подожди. Роберт все устроит. Это я тебе обещаю.

Тут мы как раз дошли до двора конюшни, где ждал граф Роберт в красной спортивной машине. Сестра бросилась ему навстречу, радостно махая рукой. Я отошел в сторонку. Похоже, она верила ему безоговорочно. А вот я – нет. Я никак не мог себе представить, что человек вроде графа Роберта сможет разобраться во всех этих хитросплетениях. А вера Антеи основывалась на одном: на любви.

Глава пятнадцатая

Следующие два дня выдались очень странными и суматошными.

Антею я почти не видел – разве что когда она пулей вылетала из верхней залы после завтрака. Почти все время она где-то разъезжала с графом Робертом на его спортивной машине. В библиотеку они, по-моему, и вовсе не заглядывали. А к завтракам, обедам и ужинам граф Роберт не приходил, так что его я не видел вовсе. Хьюго – другое дело. Я то и дело на него наталкивался – он бродил по замку, тоскуя по леди Фелиции.

Поскольку Семейство временно не нуждалось в столовой, мистер Амос стал использовать ее для обучения лакеев-актеров. Меня, Кристофера, Эндрю и Грегора он продержал там все первое утро – мы сидели за столом, изображая Семейство, а Манфред и остальные разливали воду по винным бокалам, подавали нам сухофрукты и сливочный крем на тарелках. Нужно отдать им должное – эти актеры схватывали все на лету. К вечеру Франсис один-единственный раз уронил ложку, когда подавал мне крем, и больше уже никто (кроме Манфреда) не спотыкался и не падал. Правда, на вкус ужин оказался так себе.

Кристофер выразил и мои чувства тоже, когда, ковыряя вилкой картофель под сыром, сказал:

– Знаешь, Грант, как-то у меня не получается забыть о том, что это сливочный крем.

Пока он ковырял, еда у него на тарелке превратилась в печень и цветную капусту. Поскольку всю середину дня мистер Амос в поте лица перевоспитывал актеров, мы знали точно, что он не мог спуститься в погреб и нажать на квадратную кнопку. Выходит, виновником этих изменений был Кристофер. Я ждал, что он начнет меня уговаривать вечером еще раз сходить с ним в погреб. И собирался сказать на это решительное «нет». С меня хватило. От одной мысли об этом чужеродном, технологическом волшебстве у меня мурашки бежали по коже – а еще более жуткой была мысль, что мистер Амос может нас там застукать.

Но Кристофер сказал только одно:

– Там, где находится Милли, наверняка происходят такие же перемены. И если я ее в ближайшее время не вытащу, она может потеряться навсегда.

Ночью я наполовину проснулся и услышал, как он на цыпочках крадется в сторону запретной части чердака.

Не знаю, сколько он там проторчал, но утром я его едва добудился.

– Ну, как успехи? – спросил я, пока мы собирали обувь.

Кристофер покачал головой:

– Я ничего не понимаю, Грант. Сегодня вообще не было никаких перемен, хотя я просидел там целую вечность.

Тут открылись двери лифта, и мы оказались в толпе актеров, разыгрывавших сцену из «Одержимых». Была у актеров такая странность: им настолько нравилось играть, что они играли не переставая. Когда они не разыгрывали сцены из всяких спектаклей, то разговаривали уморительными голосами и подражали разным людям. А в лифте играть как раз было очень удобно, потому что там их не видели ни мистер Амос, ни миссис Балдок. Соответственно, в лифте теперь постоянно либо шел отрывок из какой-нибудь пьесы, либо кто-нибудь говорил: «Нет, милочка, лучше всего сыграть эту сцену вот так…» – и сцену тут же разыгрывали. В промежутках в лифте катался вверх-вниз угрюмый Хьюго – вид у него был такой, что лучше не подходить. Мы с Кристофером уже смирились с тем, что проще топать по лестнице.

Кроме того, в подклети толпилась штатная прислуга – в надежде хоть одним глазком увидеть кого-то из актеров. Все горничные успели по уши втрескаться в новоиспеченных лакеев. Первое место по популярности держал Франсис, а за ним шел Манфред, темноволосый и одухотворенный, но даже и мистеру Прендергасту перепадало немало хихиканья, хлопанья ресницами и робких просьб дать автограф – а уж он с виду был чудик из чудиков.

– Все дело в гриме, Грант, – пояснил мне Кристофер. – Он действует как любовное зелье. Ну, что я тебе говорил? – добавил он, когда мы столкнулись по очереди с тремя штатными лакеями, мистером Максимом и мальчишкой-разносчиком, – все они желали знать, не видели ли мы нынче утром Фэй Марли.

– В лифте, – сообщил им Кристофер. – Она делала вид, что одержима дьяволом или что-то в таком духе.

В тот день по Столлери так и гуляло эхо всевозможных репетиций – причем не одни лицедеи лицедействовали, проходили и официальные приготовления. Миссис Балдок и мисс Семпл оторвали горничных от актеров-лакеев, а горничных-актрис выудили из лифта и забрали наверх, чтобы натаскать там как следует. Мистер Амос отвел мистера Прендергаста и всех лакеев в вестибюль и стал там учить, как надлежит встречать гостей. Заарканили мистера Смайзерса и заставили изображать гостя; иногда его изображал Кристофер. Торжественный вход удавался Кристоферу как нельзя лучше. Я по большей части торчал на лестнице, постигая искусство управляться с десятком пустых чемоданов, которые где-то раздобыл мистер Амос, чтобы изобразить багаж гостей. Мистер Амос заставлял меня затаскивать их в лифт по две штуки и развозить по нужным спальням. У меня всякий раз уходила на это целая вечность. Если в лифте мне не подворачивался Хьюго, там непременно оказывалась парочка актрис, на вид совершенно обессиленных.

– Если меня заставят застелить еще одну постель или собрать еще один завтрак на подносе, я свалюсь с ног, милочка!

– И зачем эта мисс Семпл все пересчитывает? Она что, принимает меня за воровку, милочка?

А стоило мне явиться в очередную спальню со своим ненастоящим багажом, на меня тут же набрасывалась миссис Балдок и начинала читать наставления про всякие другие вещи, которые мне, возможно, придется приносить гостям в спальни. Меня заставили таскать подносы, газеты, напитки и полотенца. Миссис Балдок почему-то решила, что прав на меня у нее не меньше, чем у мистера Амоса. Я несколько раз поймал себя на мысли, что в этом, наверное, виноват мой Злой Рок – строго говоря, я почти все время так думал и только изредка спохватывался, что ведь все это измышления дяди Альфреда. В результате в голове целый день крутились какие-то невнятные вихри. А кроме того, я постоянно боялся, что мистер Амос того и гляди пронюхает, что Кристофер нажал ту квадратную кнопку.

По счастью, у мистера Амоса дел пока было по горло. Я вернулся на свое место на главной лестнице как раз в тот момент, когда должна была начаться генеральная репетиция.

– Так, приступаем! – заорал мистер Амос.

Сам он стоял в самом центре вестибюля, ни дать ни взять режиссер.

Мелодично зазвенел дверной звонок. По этому сигналу лакеи в бархатных панталонах, полосатых жилетах и чулках дружно выскочили из-за лестницы и выстроились двумя полукружьями по сторонам от входной двери.

– Ну прямо балетный номер, – фыркнул мистер Прендергаст.

Он хмуро стоял рядом со мной, скрестив руки на груди; запястья явственно торчали из рукавов его щегольского черного сюртука.

Мистер Амос величественно прошагал к входной двери. Взялся за ручку. Замер. Проорал через плечо:

– Прендергаст! Ну и где ты на этот раз?

– Иду-иду! – откликнулся мистер Прендергаст, медленно и внушительно спускаясь по лестнице.

– Пошевеливайся! – рявкнул на него мистер Амос. – Ты что, королем себя там возомнил?

Мистер Прендергаст встал как вкопанный.

– А… да нет, в общем-то, – проговорил он. – Все дело, понимаете ли, в лестнице. Как актеру устоять перед красивой лестницей? Сразу хочется изобразить красивый выход.

Тут мне показалось, что мистер Амос его сейчас пристукнет.

– Давай… шевели… ногами, – произнес он медленно, сдержанно и отчетливо.

Мистер Прендергаст спустился – вернее, по-королевски прошествовал – к подножию лестницы, пересек вестибюль и встал у мистера Амоса за левым плечом.

– За правым, осел! – рявкнул мистер Амос.

Мистер Прендергаст невозмутимо сделал два шага вбок.

– Так-то! – возгласил мистер Амос и распахнул обе дверные створки.

Франсис прыгнул вперед и схватил одну из них, Грегор – другую, и они открыли двери до половины. Мистер Амос отвесил поклон. Мистер Прендергаст – тоже, причем куда изящнее. В вестибюль робко проскользнул мистер Смайзерс. За ним шел Кристофер – небрежной походкой, ну право слово – важный гость.

Но тут приключился очередной сдвиг, и вся сцена распалась. Ни с того ни с сего все оказались не на своих местах, засуетились, а мистер Амос стоял посреди всего этого хаоса и чуть не верещал от ярости.

– Нет, нет, НЕТ! Франсис, ты почему там? Эндрю, заносить багаж – не твоя обязанность. Прими пальто у мистера Смайзерса!

Сам мистер Амос, похоже, не заметил произошедшей перемены. До меня начинало доходить, что он их, похоже, вообще не воспринимает, как и мистер Максим. Странное дело, потому что мистер Амос наверняка ведь волшебник, и уж ему-то, казалось бы, полагается знать, когда приходит в действие его собственное волшебство – а вот поди ж ты. Какое облегчение! Кристофер задумчиво смотрел на мистера Амоса, – похоже, и ему в голову пришла та же мысль. Рядом с ним стоял, тревожно оглядываясь, мистер Смайзерс – он пытался понять, которому лакею полагается снять с него пальто.

– Все сначала, – распорядился мистер Амос. – И попрошу постараться.

– А уж я-то как стараюсь! – сознался мистер Прендергаст, снова вставая со мной рядом. – Я, можно сказать, из кожи вон лезу, чтобы этот тип меня уволил, – так ведь не дождешься!

– А почему? – не понял я.

– Видимо, в Союзе не врали, когда говорили, что найти с кондачка приемлемого младшего дворецкого – задачка головоломная, – сокрушенно поведал мистер Прендергаст.

– Да нет, я не о том. Почему вы хотите, чтобы он вас уволил? – уточнил я.

Мистер Прендергаст схватил себя за локти и горестно скособочил физиономию.

– Не нравится мне этот тип, – сознался он. – И дом этот не нравится. Мне кажется, он с привидениями.

– В смысле, с переменами, – поправил его я.

– Нет, – ответил мистер Прендергаст. – С привидениями. Или, если угодно, с призраками.

И ведь интересное дело – к обеду все уже говорили о том, что в Столлери водятся привидения. Несколько человек взволнованно поведали мне, что кто-то – или что-то – сбросил все книги с одного из библиотечных стеллажей. Я попытался отыскать Антею и расспросить ее, но она куда-то смылась с графом Робертом. К чаю все горничные уже жаловались на то, что в спальнях кто-то все передвигает. Некоторые из них, кроме того, слышали странные постукивания и перестуки. К концу дня мистер Прендергаст был далеко не единственным актером, который мечтал смыться из Столлери.

– Все дело в сдвигах, – сказал Кристофер, когда вечером мы поднимались по лестнице; в лифте шла какая-то драма, где действие происходит в суде, мистер Прендергаст играл судью, а сногсшибательной внешности девица по имени Полли Варден обвинялась в убийстве Манфреда. – Говорят, актеры – самые суеверные люди на свете.

– Хорошо, что мистер Амос не замечает сдвигов, – сказал я.

– Да, нам повезло, – согласился Кристофер.

Тут на лице его отобразилась тревога, и он опрометью помчался на чердак.

В нашу комнату он не зашел вовсе. Похоже, провел всю ночь там, в запретной части. Проснувшись, я обнаружил, что он уже одет и нависает надо мной.

– Грант, – сказал он. – Вчера ночью тоже не было никаких сдвигов. Мне кажется, этот жирный мошенник просто отключает свою машинку, прежде чем отправиться на боковую. Попробую поискать Милли днем. Слушай, будь другом, прикрой меня, ладно?

– Это ты в каком смысле? – пробормотал я сонно.

– Скажи, что я заболел. Сделай вид, что я лежу в комнате, весь в желтых и зеленых пятнах. Я тебя очень прошу, Грант. – Кристофер, похоже, перенял у актеров их повадки. Он встал на одно колено и умоляюще простер ко мне руки. – Я тебя заклинаю, Грант! Там ведь ведьма, ты помнишь?

К этому моменту я почти проснулся и начал соображать.

– Ничего не выйдет, – сказал я. – Мисс Семпл наверняка явится сюда, чтобы проверить, а когда выяснит, что в комнате тебя нет, мне влетит тоже!

Кристофер испустил вздох, полный безысходного отчаяния.

– Погоди-ка, – сообразил я. – Есть один выход: ты должен убедить миссис Балдок, что действительно нездоров. Можешь с помощью колдовства напустить на себя больной вид? Ну, приболеть ненадолго бубонной чумой или чем-нибудь в таком духе. А потом, шатаясь, войти к ней в комнату, с печатью смерти на лице?

Кристофер встал.

– Во! – сказал он. – Спасибо, Грант. А я об этом и не подумал. Как на самом деле все просто. Мне только нужно немного серебра, а уж с остальным Седьмые Миры сами сладят. Вот только носить лекарства и еду к ложу страдальца-меня придется тебе. Справишься, Грант?

– А то, – сказала.

Мы потащили вниз обувь, причем потащили по главной лестнице. В этот час никого вокруг не было, увидеть некому. Тем сильнее мы удивились, когда наткнулись на большой красный резиновый мяч, который явно выкатился из детской и, медленно подпрыгивая, направлялся к лестнице.

– Похоже, там и правда привидение, – пробормотал Кристофер.

Впрочем, нам было не до мяча – надо было срочно раздобыть серебро для нашего плана. Мяч укатился прочь по черным мраморным плитам вестибюля, а мы оставили корзины у входа в утреннюю столовую и проскользнули внутрь. Кристофер быстро обшарил ящики буфета. Выудил крошечную серебряную ложку из огромного соусника и сунул ее в карман жилета.

– Сойдет, – сказал он.

Действие ложка возымела почти мгновенное. Лицо у Кристофера сделалось синевато-бледным, а когда мы вернулись к дверям, у него уже подкашивались ноги.

– То, что надо, – одобрил он. – Пошли.

Мы выскочили обратно в вестибюль – красный резиновый мячик, если меня не обманывали глаза, успел куда-то испариться. Впрочем, высматривать его мне было некогда, потому что Кристоферу уже было не по силам нести корзину – причем он не притворялся. Он тяжело дышал и пошатывался; пришлось мне взяться за одну ручку.

– Не пугайся ты, Грант, – попросил он ворчливо. – Это такая волшебная аллергия.

На деле-то я чуть не в ужасе искал глазами пропавший мяч, а по спине ползли мурашки, но признаваться в этом не хотелось. Я отвел Кристофера обратно в подклеть, помог ему опустошить корзину в обувной кладовке, а потом дотащил его до средней залы, где подавали завтрак. Там уже собрались почти все; вид у Кристофера был как у смерти, которую слегка разогрели на сковородке.

Актеры дружно ахнули. Фэй самолично повела Кристофера к миссис Балдок, и та решила, что жить ему осталось всего ничего, – как, впрочем, и все остальные. Кристофер вновь появился в дверях средней залы, бледный до синевы; он едва брел, с одной стороны его поддерживала Фэй, а с другой – миссис Балдок.

– Позовите Гранта! – прохрипел он. – Пусть Грант отведет меня наверх!

Я знал, что он имеет в виду: серебряную ложку необходимо вернуть на место до того, как мистер Амос обнаружит пропажу. Я тут же вскочил и театрально перекинул руку Кристофера через плечо. Кристофер привалился ко мне, да так крепко, что я сам едва не рухнул.

К моему изумлению, все начали протестовать.

– Ты ему не слуга! – хором выпалили сразу несколько актеров.

А другие добавили:

– Пусть Фэй поможет тебе его отвести!

А Грегор изрек:

– Я, пожалуй, смог бы его донести.

Миссис Балдок произнесла тревожно:

– Ты уверен, что тебе хватит сил, Конрад? Он мальчик крупный. Пусть лучше кто-нибудь другой.

– Грант! – из последних сил настаивал Кристофер. – Грант!

– Не волнуйтесь, – успокоил их я. – До лифта я его как-нибудь дотащу, а там уж просто.

Они отпустили нас, правда не без колебаний. Я поволок Кристофера к лифту – дальше у меня сил всяко бы не хватило. Вид у Кристофера сделался настолько больной, что я искренне разволновался. Я вытащил ложку из кармана его жилета и переложил в свой еще до того, как открыл двери лифта, – на случай, если нас кто-нибудь подслушивает. В лифте обнаружился Хьюго – он сидел на полу, обхватив колени руками, и таращился в пустоту. Пришлось закрыть дверь. Я повернулся к Кристоферу и обнаружил, что он порозовел и стоит без посторонней помощи – вот как быстро прошла его аллергия.

– Ты еще поизображай больного, – посоветовал я, и мы, шатаясь, двинулись через вестибюль.

Там мы встретили Антею – она сбежала по лестнице и промчалась было мимо.

– Что это с ним такое? – осведомилась она.

– Хроническая мышечная дисфункция, – ответствовал Кристофер. – Сокращенно ХМД. У меня она с колыбели.

– На мой взгляд, ты здоров как бык, – высказалась Антея.

По счастью, она очень спешила и больше вопросов задавать не стала.

Мы, старательно покачиваясь, побрели дальше, в верхний вестибюль, а оттуда в утреннюю столовую – там Кристофер быстренько огляделся.

– Положи ее на место, Грант, – распорядился он. – А мне пора.

И он умчался прочь по главной лестнице.

Я слегка обозлился на него, а потом вздохнул и проскользнул в столовую.

Едва оказавшись внутри, я понял, что там призрак. В комнате ощущалось чье-то присутствие, а воздух казался гуще обычного. Пахло не выпечкой и кофе, как полагалось, а сыростью и пылью. Я постоял, гадая, что страшнее – призрак или обвинение в покраже серебряной ложки. Мистер Амос страшнее, решил я. Намного страшнее. Но когда я наконец-то заставил себя подбежать к буфету, спина у меня так и дрожала. Я как можно быстрее положил блестящую ложечку туда, откуда, по моим понятиям, ее взяли.

За спиной раздался какой-то глухой стук.

Я резко обернулся и увидел, что большая ваза с фруктами, стоявшая посреди стола, того и гляди опрокинется. А стукнул апельсин, который вывалился первым. За ним последовали яблоки, груши, нектарины, еще апельсины – они раскатились по столу и попадали на пол. Ваза стояла покачиваясь и пыталась вытряхнуть толстую гроздь винограда.

– А ну прекрати! – заорал я.

Ваза рывком вернулась на место. Больше ничего не произошло. Я простоял там, наверное, минут пять, а волосы у меня так и норовили встать дыбом. Потом заставил себя подойти, собрать фрукты и положить на место.

– Я это делаю только для того, чтобы мистер Амос потом не ругался, – объяснял я, ползком собирая яблоки. – Это я не тебе помогаю. Хочешь – иди дразни мистера Амоса, а меня не надо. Вот его не мешает как следует напугать.

Я втиснул в вазу последние яблоки – поверх винограда – и пустился наутек. Совсем не помню, как добрался до средней залы. Слишком был напуган.

Помню, как оказался в зале – и актеры хором принялись меня приветствовать.

– Давай садись, – ворковали они. – Мы тебе завтрак оставили. Хочешь, поделюсь сосиской?

Полли Варден сказала:

– Я очень рада, что ты не заболел. Нам нравится твое общество, Конрад.

– Вот только зря ты постеснялся принять помощь насчет Кристофера, – сказала Фэй Марли. – Вовсе не обязательно тебе было одному тащить его на чердак.

На это мне ответить было нечего. Я только сумел выдавить:

– Ну, Кристофер… э-э… он особенный.

– Вовсе нет. Не больше, чем ты, – ответил Франсис.

– Лапушка, он просто корчит из себя звезду, – сказала Фэй. – Не поддавайся ты на этот выпендреж.

А мистер Прендергаст пояснил:

– Может, у человека и есть задатки, но право быть звездой еще надо заслужить. Что такого невероятного совершил юный Кристофер, что получил право считаться особенным?

– Ну… он скорее с этим родился, – ответил я.

Это им тоже не понравилось. Мистер Прендергаст сказал, что он не верит в благородную кровь, а другие сообщили мне, каждый на свой лад, что звездой человека делает только упорный труд. А Полли и вовсе смутила меня своими словами:

– А вот ты никогда ничего из себя не корчишь, Конрад. И ты нам нравишься.

Я даже обрадовался, когда настало время идти подпирать стенку – пока граф Роберт заглатывал свой завтрак; похоже, он спешил не меньше, чем Антея. Призрак никуда не делся. Думаю, именно из-за него Манфред уронил себе под ноги и расквасил горячую пикшу, – впрочем, Манфред запросто мог это проделать и без посторонней помощи.

Глава шестнадцатая

В то утро мистер Амос повел нас всех на бальный этаж: сперва в большой банкетный зал, где показал, как накрывают стол для парадного ужина, а потом – в главный салон, где заставил одну половину понарошку подавать кофе другой. Дела шли не слишком гладко. Изменения следовали одно за другим, сдвиг за сдвигом, и после каждого сдвига кто-нибудь непременно ошибался. Одна позолоченная подставочка для ног оказывалась в стольких разных местах, что даже мистер Амос не мог этого не заметить. Да и как тут не заметишь, если Манфред споткнулся о нее ровно шесть раз. Мистер Амос решил, что это мои шуточки.

– Нет-нет, не наговаривайте на парня, – вступился мистер Прендергаст, вставая между мной и мистером Амосом. – Просто здесь завелось привидение. Тут поможет изгнание злого духа, а не нотация. Вам нужен толковый человек с колокольчиком, книгой и свечой. Мне много раз доводилось играть епископов, так что я с удовольствием выступлю в роли клирика и попробую что-нибудь сделать.

Мистер Амос посмотрел на него еще свирепее, чем до того смотрел на меня.

– В Столлери, – произнес он, – отродясь не было призраков и никогда не будет.

Впрочем, читать мне нотации он перестал.

Позже горничные рассказали мне кое-что такое, что опровергало слова мистера Амоса: оказывается, привидение все утро орудовало в спальнях, грохая в стены и разбрасывая мыло. Миссис Балдок пришлось уйти и прилечь. Горничные чуть не свихнулись от страха. Возможно, они были правы и там действительно хозяйничало привидение. Беда в том, что сказать точно было почти невозможно, со всеми этими изменениями. Сдвиги в тот день происходили вдвое чаще обычного.

Горничные сгрудились вокруг меня и рассказали про все эти неприятности, когда в обед я пошел на кухню за подносом с едой для Кристофера. Пришлось проталкиваться. Я знал, что если быстренько не отнесу Кристоферу еду, Фэй или Полли заявит, что я стесняюсь попросить о помощи, и понесет поднос сама. А там либо обнаружит Кристофера в полном здравии, либо вовсе не обнаружит.

Мистер Максим вручил мне поднос, на котором стоял очаровательный серебряный колпак, и прошептал:

– Ты себе не представляешь! Мистер Авенлох пропал! Теперь садовники не знают, что им делать!

– Пропал, как и пес Чемп? – спросил я.

– Именно так, – подтвердил мистер Максим. – Настоящая загадка!

Я видел, что ему это страшно нравится.

Я помчался к подносом к лифту – успеть, пока там не началось представление. И хорошо, что я сам понес еду. Кристофера в комнате не было. Да и вообще нигде на чердаке. Некоторое время я гадал, куда он мог подеваться. Потом сообразил, что от серебряного колпака ему все равно станет плохо, а от серебряных вилок и ножей, которые ему положил мистер Максим, – тем более; то есть ничто не мешает мне съесть его обед. Я сел на кровать и спокойно принялся заеду.

Я уже доедал желейный торт, когда вдруг случился сильнющий сдвиг. Я сидел, и меня слегка подташнивало: интересно, может, торт на пути в желудок тоже во что-нибудь превратился? Остается надеяться, что не в сардины, думал я – и тут услышал вдали звук шагов по голым половицам.

Кристофер вернулся! – такова была моя первая мысль, не без доброй примеси угрызений совести. Я положил поднос на свою кровать и побежал докладывать, что съел его обед, но он может сделать вид, что поправился, пойти вниз и съесть мой. Возле туалета на углу я уже отчетливо слышал, что шагают две пары ног – одна полегче, другая потяжелее. Он отыскал Милли! – подумал я. Ну, теперь всем нашим бедам конец!

За углом копошились мистер Авенлох, старший садовник, и его новоиспеченный помощник Смедли. Они топтались по комнате, и вид у обоих был усталый, взмокший и озадаченный.

– Ну и куда нас теперь занесло? – вопрошал мистер Авенлох, сердито и с подвыванием. – Опять все поменялось!

Смедли увидел меня. Дернул мистера Авенлоха за твидовый рукав, перепачканный в земле.

– Сэр, сэр, смотрите, Конрад! Похоже, мы снова в Столлери! – Лицо у него было красным, как помидор, и он чуть не плакал от облегчения. – Это ведь Столлери, да? – обратился он ко мне умоляющим тоном.

– Ну разумеется, – ответил я. – А что? Где вы были?

Это я, понятное дело, и без них неплохо представлял.

– Половину утра – рядом с каким-то разрушенным замком, – с содроганием поведал мистер Авенлох. – Там озеро есть, совсем заросшее. Его сто лет назад нужно было осушить и вычистить, да ни у кого, похоже, руки не дошли. Покажешь, парень, нам дорогу вниз? Я в подклети был всего один раз за всю жизнь.

– Конечно, – согласился я с самым любезным видом. – Вот, сюда.

Я провел их к лифту, а по дороге прихватил поднос. Они топали за мной следом в своих огромных грязных башмаках.

– Там был не только замок, – сказал Смедли. – Вернее, замок был не один и тот же. Он все время менялся. И там была такая огромная стеклянная штуковина…

– Грязная и разбитая, – уточнил мистер Авенлох. – В жизни не сталкивался с такой халатностью.

– А потом было три дворца, и в них повсюду белый мрамор, – продолжал трещать Смедли. Я прекрасно его понимал. После таких переживаний ужасно хочется выговориться. – А еще этот огромный кирпичный особняк, а когда мы в него зашли, там постоянно все менялось. Лестницы во все стороны. Старая мебель, бальные залы…

– А людей вы каких-нибудь видели? – спросил я, в надежде узнать что-нибудь про Кристофера.

– Только одну, – свирепо сообщил мистер Авенлох, – да и та держалась на расстоянии.

Я видел: ему не по душе, что Смедли так разболтался.

Я с ужасом подумал про ведьму.

– Такая старуха в резиновых сапогах? – предположил я.

– Скорее молоденькая девица, – ответил мистер Авенлох. – А когда мы ее окликнули, она сразу удрала.

– Так мы сюда и попали, – объяснил Смедли. – Она побежала вверх по лестнице в этом поместье – только к тому времени это скорее уже был собор, – а мы следом: хотели узнать, что там происходит и как нам выбраться.

Тут мы дошли до лифта. Дверь отворилась, и внутри оказался мистер Прендергаст, изображавший мистера Амоса. Я до того и понятия не имел, что мистер Прендергаст такой отличный актер. Он был высоким и тощим, а мистер Амос – низеньким и толстым, но Прендергаст откидывал голову и медленно помахивал рукой в точности как мистер Амос – я почти уже решил, что он напоминает мне грушу. Мистер Авенлох и Смедли дружно ахнули.

– Подают обед, – сообщил мистер Прендергаст. – Ты нужен мне в качестве подпорки для стены. Подпорки с ногами и головой. – После этого он бросил на мистера Авенлоха и Смедли взгляд, точь-в-точь такой же, как мистер Амос. – И позволь поинтересоваться, Конрад, где ты подобрал эти грабли и тачку?

– Долгая история, – ответил я. В лифте, за спиной у мистера Прендергаста, маячил Хьюго с улыбкой от уха до уха. – Можно нам с вами спуститься? – спросил я.

– Милости просим, – согласился Хьюго. – Он ведь за тобой сюда и приехал.

Мистер Прендергаст жестом пригласил обоих садовников войти в лифт – таким же жестом мистер Амос приглашал к столу графиню.

– Прошу вас. В твои обязанности не входит прислуживать твоему коллеге Постигающему, Конрад, – сказал он мне, и на миг мне правда показалось, что это мистер Амос меня отчитывает. – Прошу тебя, поставь грабли в углу, а тачку – у стены. Поднос на пару дюймов повыше. Начинаем спуск. – Он величественно, прямо как мистер Амос, нажал кнопку. И пока мы спускаемся, – продолжал он, – я употреблю образовавшееся время на то, чтобы обучить тебя, как правильно расставлять стулья в банкетном зале. Все ножки должны стоять строго по одной линии. Поставив их в ряд, ты должен проползти под ними и измерить расстояние между стульями при помощи рулетки, каковую для такой надобности носишь в кармане жилета.

Так он разливался, пока мы не приехали в подклеть. Смедли не удержался и захихикал – ответом ему были испепеляющие взгляды в стиле мистера Амоса, означавшие: «Знай свое место, тачка!» – через некоторое время даже мистер Авенлох начал ухмыляться. Хьюго же хохотал не меньше моего.

Когда мы спустились в подклеть, мистер Прендергаст возвестил:

– Мистер Хьюго, попрошу вас удалиться в верхнюю залу, я же провожу Конрада навстречу его судьбе в средней. А вы, огородный инвентарь…

– Я прошу прощения, – жалобно перебил его Смедли, – а мы что, пропустили обед, сэр?

– Возьми этот поднос, – распорядился мистер Прендергаст, забирая его у меня и бухая на руки Смедли, – и следуй за своим ментором на кухню, где, как вы скоро выясните, с трепетом дожидаются вашего возвращения. Давайте, дуйте. – Он сделал вид, что посмотрел на часы. – Через две минуты ваш обед пойдет на корм собакам.

Смедли тут же умчался. Мистер Авенлох сказал, прежде чем уйти:

– Играться-то так забавно. Только глядите, чтобы мистер Амос вас не застукал. Потом беды не оберешься.

– Да, полагаю, уж этого-то он мне точно не простит, – жизнерадостно согласился мистер Прендергаст. – Вот поэтому и репетирую. Идем, Конрад. Твой обед ждет.

Пришлось пообедать по второму разу. Актерам действительно не понравилось, что я этак вот суечусь ради Кристофера. А объяснить я им ничего не мог. Вторую половину дня меня немилосердно клонило в сон – до самого ужина, когда я вдруг проснулся и понял, что зверски хочу есть. А кроме того, у меня откуда-то появилась твердая уверенность, что Кристофер вернулся. Я пораньше улизнул на кухню и попросил выдать мне поднос, предназначенный для Кристофера. Не хотелось снова напороться на мистера Прендергаста.

Было так рано, что штатные горничные еще только собирались к ужину. Они сказали мне, что привидение всю вторую половину дня катало красный резиновый мяч по коридорам. Теперь-то уже не страшно, уточнили они, просто работать мешает. Кроме того, добавила одна из них, кто же захочет уходить из коридора, когда есть шанс встретить там бесподобного Франсиса? Или Манфреда, пискнула другая.

А третья сказала:

– Ну да, тут-то он тебя соусом и обольет!

И все завизжали от смеха.

В мужской части чердака по сравнению с кухней было очень тихо. Я зашел в нашу комнату, закрыл дверь – это не так-то просто, если в руках у тебя поднос, – и мне показалось, что Кристофер там. То есть, когда я вошел, мне привиделось, что он спит в своей постели, однако, когда я поставил поднос на комод и обернулся, там никого не оказалось. Постель была пустой и плоской.

– Слушай, хватит! – сказал я. – Кончай валять дурака. Это же я. Что там с тобой приключилось? Ты нашел Милли?

Ответил мне девчачий голос:

– Мамочки! Что еще на мою голову? Ты не Кристофер.

Я резко обернулся, пытаясь сообразить, откуда доносится голос. Кровать Кристофера была все такой же плоской, нетронутой, а вот на моей имелась вмятина, углубление – как будто кто-то сидел на самом краешке. Сидевшая, похоже, страшно нервничала.

Я сказал:

– Не пугайся. Я Конрад. Работаю тут, в Столлери, вместе с Кристофером. А ты Милли, да? Он мне говорил, что ты чародейка.

Тут она постепенно сделалась видимой – сперва просто воздух задрожал, потом появилось пятно, которое постепенно затвердело и стало девочкой. Похоже, она готова была в любую секунду снова сделаться невидимой и броситься наутек, если я проявлю хоть малейшую враждебность. Девочка как девочка, совсем не такая сногсшибательная, как Фэй или Полли, немножко помладше Кристофера. Прямые каштановые волосы, круглое лицо, очень прямой, открытый взгляд. Я подумал: а она ничего.

– Я так себе чародейка, – сказала она расстроенно. – А ты тот мальчик, который в тот раз был с Кристофером на лестнице, да? Зря меня понесло во все эти поместья. Оттуда назад никакими силами не выбраться.

– Может быть, тебя просто ведьма не выпускала, – предположил я.

– Ну конечно! – воскликнула она. – Хотя я не сразу поняла. Она была вроде как добрая, на какую кухню я ни пойду – там еда на плите, а еще она все время давала мне понять, что знает, как и почему здания меняются. Сказала, что, когда все будет готово, покажет мне дорогу обратно. А потом вдруг исчезла, и тут до меня сразу дошло, что это у нее такое вязание – она как бы ввязывала меня в свою пряжу и, наверное, пыталась побороть. Я потом целый день распутывала ее вязанье и только потом смогла двинуться дальше.

– А как ты сюда попала? – спросил я.

– Кристофер крикнул мне с этой двойной лестницы, чтобы я поднималась на самый верх и отыскала там комнату, где к дверной ручке привязан его галстук, – пояснила Милли. – А я к тому времени так устала, что послушалась.

– Так он все еще там? – спросил я.

Милли пожала плечами:

– Наверное. Вернется рано или поздно. У него такие штуки хорошо получаются – все-таки целых девять жизней в запасе.

Как-то очень хладнокровно она об этом говорила. Я стал думать – может, вместо нее ведьма схватила Кристофера, но он-то посильнее, вот за счет этого Милли и удалось выбраться.

– Ну ладно, – сказал я. – Его здесь нет, зато здесь ты. Считается, что он болеет, а я должен приносить ему еду. Хочешь поесть, раз уж я все равно все это притащил?

Милли так и просияла.

– Да, с удовольствием! – воскликнула она. – Я, кажется, в жизни не была такой голодной!

Я передал ей поднос. Она водрузила его на прикроватный столик, который поставила перед кроватью, и с жаром принялась за еду. Пока она ела, яичница с картошкой превратилась в мясной пудинг, но она, по-моему, даже и не заметила.

– Еду-то мне покупать было не на что, – объяснила она. – А ведьма меня кормила только завтраком. Последний раз я завтракала два дня назад.

– Так ты сбежала из школы совсем без денег? – спросил я.

– Вроде того, – ответила Милли. – Деньги из Двенадцатых Миров в Седьмых не принимают, так что я взяла только то, что было в кармане. Собиралась устроиться служанкой и тем зарабатывать. Вот только когда я попала в эти поместья, оказалось, что прислуживать там некому. Но… – Тут она бросила на меня очень серьезный взгляд. Было видно: она хочет, чтобы я поверил в то, что она скажет дальше. – Но я не могла не убежать из этой школы. Совершенно ужасное место – ужасные ученицы, ужасные учителя, – а на уроках мы занимались только танцами, хорошими манерами, вышивкой, как полагается беседовать с посланником, и все в таком духе. Я сказала Габриэлю де Витту, что мне там очень плохо и меня ничему не учат, но он решил, что я просто валяю дурочку.

– И тогда ты все рассказала Кристоферу, – догадался я.

– В конце концов – да, – ответила Милли. – Но это было самое последнее средство; впрочем, Габриэль и его никогда не слушает. А Кристофер, понятное дело, стал изображать из себя главного, как всегда. Ну, сам знаешь: «Милли, дорогая моя, ни о чем не тревожься, я все улажу», – только в тот раз он нес еще большую чушь. Наплел, что мы переберемся в Пятые Миры и поселимся вдвоем на острове. А когда я сказала, что я не очень-то хочу жить с ним вдвоем на острове… а вот ты бы захотел, Конрад?

– Нет, – ответил я решительно. – Очень уж он любит поступать по-своему. И еще все эти снисходительные шуточки – иногда просто треснуть его хочется!

– Вот именно! – согласилась Милли.

После чего, пока Милли ела сладкое – сначала на тарелке у нее лежал пирожок с вареньем, потом он превратился в шоколадную меренгу, – мы дружно перемывали Кристоферу косточки. Было очень весело. Милли знала Кристофера уже много лет и усматривала у него два недостатка – я же пока вычислил только один. Как он одевается, сказала она, – только о том и думает, чтобы быть одетым совершенно безупречно. И это продолжается уже целых три года. Он довел всех обитателей замка Крестоманси чуть не до трясучки, настаивая, что нужно носить только шелковые рубашки, а пижамы – строго определенного фасона.

– Причем он давно бы научился их себе наколдовывать, – заметила Милли, – если бы не был таким лентяем. Он ведь страшный лентяй. Терпеть не может заучивать факты. Сообразил, что всегда может сделать вид, будто знает, – и все ему сойдет с рук: в общем, водит всех за нос. Но сильнее всего меня раздражает, что он никогда не берет на себя труд запомнить, как кого зовут. Если человек его не интересует, он постоянно забывает его имя!

После этих слов Милли я вдруг сообразил, что мое имя Кристофер не забыл ни разу – ладно, не имя, а псевдоним. И мне вдруг пришло в голову, что не очень-то красиво обсуждать недостатки Кристофера, который, за отсутствием, не может ничего сказать в свою защиту.

– Да, – сказал я. – Но он ни разу не поступил по-настоящему некрасиво. Мне кажется, в глубине души он хороший. И еще он меня смешит.

– Меня тоже, – согласилась Милли. – Вообще-то, я к нему хорошо отношусь. Но ты ведь не станешь отрицать, что часто от него просто на стенку лезть хочется… Кто там?

Снова явился мистер Прендергаст. Мы услышали, как он изображает под дверью мистера Амоса:

– Грант! – воззвал он. – Конрад, хватит таиться у одра больного, немедленно спускайся в подклеть. Пора подавать ужин!

Оказалось, что он ближе, чем мы думали. В следующую секунду он распахнул дверь и возник на пороге. Милли дернулась было – видимо, хотела стать невидимой, но сразу поняла, что уже поздно, и вместо этого встала на ноги. Мистер Прендергаст скособочил физиономию, и брови его запрыгали вверх-вниз, точно два курсора. Он посмотрел на меня, потом на поднос.

– Это как понимать? – осведомился он. – Выходит, Кристофер – на самом деле девушка?

– Нет-нет, – успокоил его я. – Это Милли.

– Она не похожа на садовую тачку, – отметил мистер Прендергаст. – Верно?

У Милли сделался совершенно растерянный вид. Тогда мистер Прендергаст прищурился и сказал:

– И откуда вы взялись, милая барышня?

И голос у него был настолько суровый, что у меня по рукам побежали мурашки.

У Милли, видимо, тоже.

– Ну, на самом деле из Двенадцатых Миров, – созналась она.

– Тогда мне лучше не знать подробностей, – откликнулся мистер Прендергаст. Скривил лицо на другую сторону, и я, к великому своему облегчению, вспомнил, что он просто очень хороший актер. – Мне кажется, – изрек он, – что ее можно назначить перьевой метелкой.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила Милли, испуганная, обескураженная – но с трудом сдерживающая смех. Такое уж действие производил на всех мистер Прендергаст.

– Нельзя же вгонять Конрада в краску, – пояснил он. – А без этого не обойдется, если ты поселишься с ним в одной комнате. Лучше уж тебе спуститься вниз – можешь прикинуться очередной новой горничной. Их там сейчас, по счастью, столько, что никто и не заметит. Ну, пойдемте в лифт, вы оба. Нет, Конрад, пусть уж она несет поднос. Так ей проще будет войти в роль.

С трудом веря своим ушам, мы последовали за мистером Прендергастом к лифту. Там оказался Хьюго. Он уставился на Милли с мрачным изумлением.

– Новая метелка, – пояснил беспечно мистер Прендергаст. – Играет главную детскую роль в «Моем зайчике» – вы его пока не видели, его прокатывают в провинции, но он еще станет хитом, зуб даю.

Милли залилась краской и уперлась взглядом в поднос, кусая губы. Похоже, сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

Мистер Прендергаст не сказал больше ни слова почти до самой подклети. А потом вдруг вспомнил:

– Кстати, а Кристофер-то где?

– Где-то тут, – ответила.

Милли добавила:

– Он как раз вышел в туалет.

– Ага, – сказал мистер Прендергаст. – Понятно. Ну, это все объясняет.

К моему удивлению, больше он ничего не стал спрашивать. Дошел с нами до средней залы, там отозвал в сторонку Фэй и перекинулся с ней несколькими словами. Дальше все пошло как по волшебству. Фэй, Полли и еще две девушки тут же окружили Милли и поспешно повели в гардеробную для горничных. Когда они вернулись, на Милли было платье в коричневую и золотую полоску, как на всех, и форменный капор. Она присела и начала болтать с ними и с другими актерами, пока остальные ужинали.

Фэй и Полли, видимо, придумали, куда устроить Милли на ночь. Встретились мы на следующее утро за завтраком – волосы у нее были собраны на затылке и спрятаны под капором, а Фэй или кто-то еще как-то хитро подкрасил ей лицо: Милли выглядела совсем иначе, гораздо старше. Похоже, ей все это очень нравилось. Когда я ее увидел, на лице у нее отражались радость и изумление.

Я решил некоторое время держаться от нее подальше. Не мог без ужаса вообразить себе тот момент, когда мисс Семпл ее заметит. Мягкие, серьезные, рассеянные глаза мисс Семпл редко что пропускали, и я был уверен, что она очень быстро сообразит, что Милли никакая не горничная. А уж там греха не оберешься – мистера Прендергаста, например, наверняка уволят. Я, кстати, не сомневался, что он превратил Милли в метелку прежде всего ради этого.

Однако ни мисс Семпл, ни мисс Балдок за весь день так и не заметили Милли. Отчасти причиной тому было привидение. Оно всех отвлекало своими шуточками – стаскивало пододеяльники со свежезастеленных кроватей на детской половине, кокало стаканы для зубных щеток и гоняло свой красный резиновый мяч по лестницам. Каждый раз, когда миссис Балдок тащила меня наверх, чтобы научить чему-то новому, оно выкидывало очередной номер. Ох, зря Кристофер тогда нажал в погребе эту квадратную кнопку – наверняка потому-то теперь и не было спасения от перемен. Стоило что-нибудь поставить, отвернуться и попытаться взять снова – глядь, а его уже и нет на месте. Те, кто замечал перемены – а через некоторое время не замечать стало попросту невозможно, – списывали их на проделки привидения. И только вздыхали. Даже когда все постельное белье и полотенца оказались рассованы совсем не по тем шкафам на разных этажах, слуги сказали, что это опять привидение, и испустили еще один вздох.

Но вот когда ближе к концу дня вся наша форменная одежда вдруг поменяла цвета, это уже трудно было списать на привидение. Вместо золотых и коричневых полоски вдруг сделались яблочно-зелеными и кремовыми.

Эта перемена крайне огорчила мисс Семпл.

– Ах, Конрад! – воскликнула она. – Что же это такое творится? Это те самые цвета, которые были во времена моей мамы. Мама их и поменяла, так как считала, что они приносят несчастье. Зеленый, кстати, приносит. Вот и в те времена неприятности шли чередой – в конце концов в Столлери едва наскребли денег на новую форму. Ох, как бы не поджидали нас какие беды! – добавила она и, как обычно, промчалась мимо.

Весь этот гомон и кавардак еще продолжались, когда внезапно вернулись графиня и леди Фелиция.

Глава семнадцатая

Графиню с леди Фелицией ждали не раньше следующего утра – перед самым прибытием гостей. Но они, похоже, быстро покончили со всеми покупками и вот, явились – на трех машинах, которые остановились у парадного входа.

Их появление вызвало жуткий переполох. Я как раз пришел на кухню на занятие по кулинарии, но мистер Максим немедленно отослал меня прочь, потому что нужно было срочно готовить дамам ужин. Он сказал, чтобы я пошел и помог в вестибюле. Когда я проходил мимо лифта, оттуда выскочил Хьюго и помчался в гараж выяснять, куда уехали граф Роберт и Антея, чтобы по возможности вернуть графа обратно. В зале с черным полом происходил главный переполох, то, что мистер Прендергаст назвал «генеральной репетицией перед завтрашним спектаклем». Лакеи неслись вниз с чердака и вверх из подклети – и, что удивительно, все оказались на местах в тот самый момент, когда мистер Амос (за правым плечом у него, как тощее черное пугало, маячил мистер Прендергаст) распахнул огромную парадную дверь, а Франсис с Эндрю потянули створки в разные стороны.

Графиня вплыла в вестибюль – с плеч ее стекала новая меховая накидка. Передавая ее Манфреду, ее светлость обвела нас всех милостиво-удовлетворенным взглядом, хотя, похоже, ее слегка озадачило то, что теперь мы одеты в зелено-кремовое.

– Амос… – начала она.

Мистер Амос откликнулся:

– Да, миледи?

– Я забыла, что собиралась сказать, – проговорила графиня. Похоже, она, как и мистер Амос, не замечала перемен. – Все ли в порядке?

– Разумеется, миледи, – ответил мистер Амос.

При этих словах он обернулся и бросил взгляд на красный резиновый мяч, выкатившийся из библиотеки. Посмотрел на меня. Я поднял мяч – ощущение было такое, что его пришлось вырывать из сжимавшей его руки. Я передернулся, бросил его в библиотеку и закрыл дверь.

– Где же тогда граф Роберт? – осведомилась графиня.

– Мистер Хьюго в данный момент разыскивает его, миледи, – отозвался мистер Амос.

– А, – угрожающе произнесла графиня.

И зашагала к лестнице, бросив на ходу:

– Распорядитесь багажом, Амос.

Для этого потребовались мы все. Три автомобиля были забиты коробками, мешками и пакетами. Трудно было поверить, что две дамы в состоянии столько накупить за такое короткое время – хотя, строго говоря, дам было четыре. Снаружи вошли две личные горничные с полными руками всяких свертков и устроили жуткий шум на предмет того, что носить все нужно аккуратно и ни в коем случае не переворачивать. Было видно, что они прекрасно провели время. А вот леди Фелиция, которая торопливо прошла через вестибюль, пока мы передавали друг другу пакеты и мешки по цепочке, выглядела отнюдь не счастливой. Голова у нее была опущена, и я сразу заметил, что она недавно плакала.

Заплаканной она выглядела и за ужином, где я прислуживал Семейству. Кушанья были столь великолепны, что вы никогда бы не догадались, что великого диктатора и мистера Максима, как и всех нас, застали врасплох, и они – это мистер Максим мне поведал лично – сотворили всю эту роскошь буквально с колес; вдобавок еще приходилось сражаться с тем, что курятина превращалась в осетрину, а сливки по дороге из кладовой на кухню перекидывались укропом. Сдвиги в тот вечер были еще те.

– Я-то ничего не замечаю, – сказал мне мистер Максим, – а вот шеф – тот да, и он очень переживает, Конрад.

Так что мне было очень обидно, что ни леди Фелиция, ни граф Роберт, похоже, не были голодны. Граф Роберт, который только что вернулся из какого-то трактира под Столстедом, наверняка успел отужинать с моей сестрой еще до того, как его нашел Хьюго. Он гонял еду по тарелке, а графиня выговаривала ему, что ему полагалось бы встретить ее как положено в вестибюле и как это неучтиво, что его там не оказалось. Он даже не стал ей напоминать, что она вернулась на сутки раньше обещанного. А вот когда она пустилась в перечисление всего того, что он должен делать и говорить, когда завтра прибудет леди Мэри Огворт, он и вовсе перестал делать вид, что что-то ест.

«Плакали все шансы Антеи!» – подумал я, одиноко стоя у стены. Кристофер так и не появился, и я начинал не на шутку за него тревожиться. Со всеми этими изменениями он запросто мог оказаться в любом замке, башне или поместье, которые в это самое время отодвигаются все дальше и дальше от Столлери, и если пока ведьма его еще не поймала, то уж обязательно поймает, если он застрянет там нынче вечером, когда мистер Амос отключит на ночь все свои машинки. Впрочем, сделать-то я все равно ничего не мог…

– Что касается Фелиции, – долетели до меня слова графини, – я как минимум настаиваю на том, чтобы она вела себя учтиво по отношению к мистеру Сейли.

Тут леди Фелиция с грохотом швырнула вилку.

Граф Роберт подался вперед.

– Мама, – сказал он, – правильно ли я понял, что ты предприняла некие шаги для того, чтобы этот мистер Сейли стал супругом Фелиции?

– Ну разумеется, милый, – откликнулась графиня. – Мы заехали к нему по дороге в Лудвич, у нас состоялся долгий разговор. Он сделал мне крайне щедрое предложение в отношении Фелиции – я имею в виду финансовую сторону дела.

– Можно подумать, я лошадь! – возмущенно фыркнула леди Фелиция.

Графиня сделала вид, что не слышит.

– Я не перестаю повторять Фелиции, – сказала она, – что мистер Сейли даже богаче леди Мэри Огворт.

– В таком случае, – сказал граф Роберт, – почему бы тебе самой не выйти за него замуж?

После этой реплики повисло изумленное молчание. Мистер Амос вытаращил глаза, графиня вытаращила глаза, у Грегора отвалилась челюсть и даже леди Фелиция подняла взгляд от тарелки и посмотрела на брата так, будто не поверила своим ушам. Наконец графиня произнесла затухающим, полным укора шепотом:

– Роберт! Как можно такое говорить!

– Ты же это первая сказала. Фелиции, – напомнил граф Роберт. И, не дав графине возможности собраться с мыслями, продолжил: – Скажи, мама, почему ты так озабочена тем, чтобы дети твои сделали богатые партии?

– Почему? – так и ахнула графиня, широко распахнув голубые глаза. – Почему? Но, Роберт, я ведь только хорошего вам обоим и хочу. Я хочу, чтобы вы были обеспечены – прежде всего деньгами, понятное дело, – и тогда, если что случится, вам обоим будет хорошо.

– Что ты имеешь в виду под этим «если что случится»? – осведомился граф Роберт. – Что такое, по-твоему, может с нами случиться?

Графиня посмотрела сначала в одну сторону, потом в другую – похоже, ответа на этот вопрос у нее не было.

– Ну, друг мой, – сказала она наконец, – всякое бывает в жизни. Мы можем потерять все деньги, или… или… или… В этом мире никогда нельзя ни в чем быть уверенным, Роберт, и уж ты-то прекрасно знаешь, что мама тебе дурного не присоветует. – Эти слова она сказала от всего сердца, на кончиках ресниц даже задрожали крупные слезы. – Ты меня очень обидел, – добавила она.

– Сердце кровью обливается, – откликнулся граф Роберт.

– В любом случае, – сказала графиня, и голос ее сорвался на умоляющий визг, – вы оба, душеньки, должны мне пообещать, что будете вести себя при гостях как положено!

– Вести себя как положено мы обещаем, – сказал граф Роберт, – а вот на другие обещания даже не рассчитывай. Это ясно?

– Я знала, что могу на тебя положиться! – возгласила графиня. И одарила любящей улыбкой сперва графа Роберта, потом леди Фелицию.

Оба они явно смешались. Тут поди не смешайся. К этому моменту уже трудно было разобраться, кто кому и что обещал. Я посмотрел на мистера Амоса, пытаясь понять, что он думает. Он скалился, – правда, может быть, потому, что увидел пылинку на бокале, который рассматривал на свет. Я пожалел, что здесь нет Кристофера. Уж он-то бы разобрался, в чем потайной смысл этого разговора.

Но Кристофера в тот вечер не было, да и к утру он не появился. Мне пришлось в два приема собирать все башмаки и туфли. Это меня разозлило. А потом на меня градом посыпались поручения, так что стало не до Кристофера. Впрочем, не совсем так. Люди часто лукавят, когда говорят: «Не было у меня времени об этом подумать». На самом деле, если вас что-то тревожит или беспокоит, тревога и беспокойство все равно будут пробиваться сквозь все остальные ваши дела – соответственно, ощущать их вы будете даже тогда, когда по уши погружены во что-то другое. Так что я немало передумал – и перечувствовал, – пока прибывали гости. Я думал о Кристофере, тревожился за Антею и переживал за себя: вот ведь, застрял здесь за просто так, даже никакого Злого Рока у меня нет.

Гости начали прибывать вскоре после полудня и потом прибывали все время. Очень важные люди подкатывали к парадным дверям в огромных машинах и шествовали вдоль шеренги лакеев – одежда на них была такая дорогая, что в вестибюле все равно что показ мод прошел. Потом мистер Прендергаст выкликал что-нибудь в таком духе: «Багаж леди Клифтон в сиреневые покои!» или: «Чемоданы герцога Алмондского в желтые покои!» – и я опрометью мчался вслед за Эндрю и Грегором или Франсисом и Манфредом, таща в каждой руке по тяжеленному кожаному чемодану. Когда гости не прибывали, мы по поручению мистера Амоса измеряли расстояния между стульями у банкетного стола – нужно было, чтобы они стояли совершенно ровно. Так что это оказалось не шуткой! А я-то думал, что мистер Прендергаст надо мной издевается! А потом звонил колокольчик, и мы вновь неслись в вестибюль из черного мрамора и снова таскали чемоданы.

А я чувствовал себя все несчастнее и несчастнее, и мне очень хотелось, чтобы Кристофер вернулся. Милли к этому времени тоже разволновалась за него не на шутку. Я то и дело натыкался на нее – она неслась куда-то с подносами или стопками постельного белья. И каждый раз она спрашивала:

– Ну что, Кристофер вернулся?

А я отвечал:

– Нет.

А потом, когда все совсем уж закрутилось, Милли просто спрашивала:

– Что Кристофер?

А я просто качал головой. К середине дня Милли только бросала на меня взгляд, когда мы пробегали мимо друг друга, а у меня едва находилась секундочка, чтобы мотнуть головой.

В этот момент и прибыла леди Мэри Огворт. Она прибыла с матерью – та, если сказать честно, сильно напомнила мне графиню. На обеих были этакие просторные летние пальто, однако мать в этом пальто выглядела просто как очередная гостья. А вот леди Мэри была удивительно хороша собой. До того момента я и подумать не мог, что появится кто-то красивее Фэй Марли, но вы уж мне поверьте, леди Мэри оказалась красивее. У нее была целая копна воздушных белокурых волос – личико под ними выглядело совсем крошечным, а большие темно-синие глаза – огромными. Шла она – точно ива на ветру качалась, а пальто колыхалось вокруг будто бы само по себе, и фигура у нее была безупречная. Почти все лакеи, стоявшие со мной рядом, ахнули, когда ее увидели, а Грегор даже тихо застонал. Вот какой красавицей оказалась леди Мэри.

Граф Роберт встретил ее в вестибюле. Он уже довольно давно ошивался на лестнице рядом с мистером Прендергастом, переступая с ноги на ногу, шаркая и поддергивая манжеты, – ну прямо как жених, который дожидается невесту у алтаря. Увидев леди Мэри, он тут же бросился вниз и через вестибюль, взял ее руку и поцеловал, честное слово.

– Добро пожаловать, – сказал он каким-то придушенным голосом. – Добро пожаловать в Столлери, Мэри.

Леди Мэри не подняла стыдливо опущенной головы и что-то прошептала в ответ.

Тогда граф Роберт сказал:

– Позвольте, я провожу вас в ваши комнаты.

И повел, так и не выпустив ее руки, через вестибюль, потом вверх по лестнице. И все время ей улыбался.

Грегору пришлось дать мне тычка в спину, чтобы я очнулся и взял свою порцию багажа. Я так и таращился им вслед, и на душе у меня было удивительно скверно. «Ничего Антее не светит! – подумал я. – Зря она строит воздушные замки. Граф Роберт просто играл с ней».

Едва избавившись от чемоданов, я проскользнул в библиотеку, чтобы отыскать сестру, но ее там не было. Зато был призрак. Едва я сунул голову в дверь, как в нее немедленно полетела книга. Антеи же нигде не было видно. Я уклонился и захлопнул дверь. Потом пошел поискал Антею в подклети, но там ее тоже не оказалось. А в подклети все носились как очумелые, потому что леди Мэри звонила в звонок не переставая.

– Да уж, лапочка, – сказала Полли, проносясь мимо, – можно подумать, что ее поселили в свинарник. Всё ей не то и не так!

– Вода, постельное белье, стулья, матрасы, – задыхалась Фэй, летя в другую сторону. – Вот теперь полотенца. А в прошлый раз мыло. Мы уже все туда сбегали раз по шесть. Сейчас там Милли.

В вестибюль влетела по ступеням мисс Семпл, говоря на ходу:

– Мистер Хьюго починил ей душ, – вернее, он так думает. Но…

Тут вновь зазвонил звонок с надписью «Дамск. опоч.» – и они все выкрикнули хором:

– Ну, что там на этот раз?

Мисс Семпл первая добралась до телефона и принялась увещевающе бормотать в трубку: «Да, мадам». Потом отвернулась от аппарата в полном отчаянии.

– Ну, это уже ни в какие ворота! Теперь у нее паук в графине с водой. Фэй – нет, погоди, ты же ищешь ей колодки для обуви, да? – Ее мягкий всевидящий взор остановился на мне. – Конрад. Возьми чистый графин, стаканы и отнеси их в дамскую опочивальню на одном из лучших позолоченных подносов. Поживее, пожалуйста.

Будь я Кристофером, подумал я, я бы изобрел какой-нибудь остроумный способ объявить, что у меня уже руки отваливаются после всех этих чемоданов. Но я – это я, поэтому я только вздохнул и отправился в кладовую, где держали стеклянную посуду, – туда вела дверь, обитая зеленым сукном. Нагрузив поднос чистым блестящим стеклом, я потащил его к лифту, думая по дороге, что леди Мэри, наверное, расстраивают сдвиги. А они совсем распоясались. Пока я добрался на третий этаж, лифт из коричневого сделался светло-желтым. Тут кто угодно расстроится, особенно с непривычки.

Лифт остановился, дверь скользнула в сторону. Снаружи ждала Милли – она по-прежнему выглядела в своей форме очень опрятной и взрослой; ей нужно было спуститься вниз. Она бросила на меня очередной выразительный взгляд.

– Нет, – сказал я. – Кристофера по-прежнему нет.

– Я на сей раз не это имела в виду, – поправила меня Милли. – Ты этот поднос понесешь леди Мэри?

– Да, – ответил я. – Фэй и все прочие уже сыты по горло.

– Не хочу создавать у тебя предвзятого мнения, – сказала Милли, – а вот предупредить обязана. Она ведьма.

– Правда? – сказал я, выходя из лифта. – Но тогда…

Милли извернулась и проскользнула мимо. Я видел, что она очень сердита – лицо пылает, дышит тяжело.

– Да ничего тогда! – сказала она. – Ты просто поаккуратнее. И еще, Конрад, забудь все те гадости, которые я наговорила тебе про Кристофера, – это меня просто понесло. Кристофер никогда не пользуется волшебством не по делу, так… так, как она!

Дверь затворилась, и лифт унес Милли вниз. Я зашагал по пушистому голубому ковру, свернул за угол к лучшей гостевой спальне – и все время думал про Кристофера. Он, конечно, может кого угодно довести, но, вообще-то, довольно славный. А кроме того, подумал я, он ведь бросился спасать Милли, как настоящий рыцарь – попавшую в беду красавицу. Это произвело на меня впечатление. Я даже удивился, как мне это раньше не пришло в голову. Мне очень хотелось, чтобы он вернулся.

Я постучал в большую, обрамленную позолотой двустворчатую дверь, но никто не пригласил меня войти. Через несколько секунд я постучал снова, аккуратно удерживая поднос на одной руке, а потом вошел.

Леди Мэри полулежала в кресле, которое, судя по всему, притащили из какой-то другой комнаты. В этом огромном нарядном покое все было розовым, а кресло – темно-синим, да и узор на ткани был другой. Фэй, Полли или кто-то еще, видимо, приволок его сюда. Леди Мэри стиснула подлокотники так, что руки сделались похожи на когтистые лапы, и скалилась, глядя в камин. Сейчас она выглядела не моложе графини и совсем некрасивой. За спиной у нее была приоткрытая дверь. Из-за двери доносились рыдания, – видимо, плакала личная горничная ее светлости.

– Стивенс, да умолкни ты и гладь дальше! – рявкнула леди Мэри, когда я вошел. И только потом увидела меня. Ее огромные синие глаза неприятно сузились. – Я не сказала, что можно входить, – заметила она.

Я ответил без малейшей запинки – как мистер Прендергаст, когда он изображал мистера Амоса:

– Чистый графин и стаканы, как было приказано, миледи.

Она отцепила руку от подлокотника и помахала.

– Поставь вон туда. – Дождалась, пока я пересек комнату и опустил поднос на маленький столик, а потом отчеканила: – А теперь встань и отвечай на мои вопросы.

Хорошо, что Милли меня предупредила. Видимо, помахав рукой, леди Мэри сотворила какое-то заклинание. Я и сам не заметил, как встал рядом со столиком по стойке «смирно», а дверь в коридор оказалась где-то в далекой дали. Леди Мэри еще раз помахала рукой. На этот раз я почувствовал, будто голову мне стиснул какой-то обруч – настолько тугой, что в руках и ногах почему-то стало покалывать. Я пытался его скинуть, но не мог.

– Зачем вы это делаете? – спросил я.

– Потому что я хочу знать, во что тут вляпалась, – ответствовала она. – И ты мне сейчас все расскажешь. Что ты думаешь про графа Роберта?

– Он вроде как симпатичный, но я его почти не знаю, – сказал я. К этому времени я уже пыхтел и обливался потом. Обруч давил на голову все сильнее. – Снимите, пожалуйста, – попросил я.

– Нет. Граф Роберт пользуется волшебством? – спросила леди Мэри.

– Понятия не имею. Вряд ли, – ответил я. – Ну пожалуйста!

– Но кто-то здесь пользуется, – сказала она. – Кто-то пользуется волшебством, чтобы постоянно все менять. Зачем?

– Деньги зарабатывает, – ответил я помимо своей воли.

– Кто? – выпалила леди Мэри.

Я подумал про Кристофера, про то, как он нажал на ту кнопку. Подумал про мистера Амоса. Подумал, что голова у меня того и гляди лопнет. И все же я твердо знал, что ничего не скажу этой жуткой девице.

– Я… я совсем не разбираюсь в волшебстве, – сказал я.

– Вздор, – отрубила леди Мэри. – У тебя такой талантище – только держись. В последний раз спрашиваю: кто?

– Никто не учил меня волшебству, – попытался я вывернуться. И подумал, что голова сейчас просто расколется, как яйцо. – Я не могу вам ничего сказать, потому что не знаю!

Леди Мэри сердито поджала губы и пробормотала:

– Почему никто из них ничего не знает? Бред какой-то! – После чего снова посмотрела на меня и осведомилась: – А что ты думаешь о графине?

– Просто жуть, – сказал я. Стало легче – хоть что-то я сумел ей сказать честно.

Леди Мэри улыбнулась – правда, улыбка вышла довольно людоедская.

– Все это говорят, – заметила она. – Видимо, так оно и есть. Значит, первым делом придется от нее избавиться. А теперь скажи…

Тут приключился очередной сдвиг. Вот уж никогда бы не подумал, что обрадуюсь сдвигу! Обруч на голове лопнул – дзинь! – точно резинка, которую слишком сильно растянули. Я немножко покачался – в руки и ноги впивались тысячи иголок, перед глазами все плыло, – но успел заметить, что графин со стаканами превратился в чайник, элегантную чашку на блюдце и тарелку засахаренного печенья.

Я посмотрел на леди Мэри. У нее вид был такой, будто оборванный конец этой самой резинки вмазал ей прямо по физиономии – она моргала огромными глазами и ловила ртом воздух.

– Приятного вам чаепития, миледи, – сказал я. Повернулся и побежал.

В лифте мне было жуть как худо. Иголки больше не кололи, но чувствовал я себя совершенно несчастным. Нет сомнений, что, едва выйдя за графа Роберта, леди Мэри приберет Столлери к рукам – а может, даже и раньше. Меня она сразу же уволит – я ведь теперь знаю, какая она на самом деле. Что я тогда стану делать, я не имел ни малейшего понятия. Спрашивать у Антеи бессмысленно – ей придется еще хуже моего. А Кристофера и вовсе нет, не спросишь.

У Кристофера было одно замечательное свойство. Он никогда не считал ситуацию безнадежной. Если что-то шло не так, он отпускал одну из своих дурацких шуточек, а потом придумывал какой-нибудь выход. Мне сейчас очень нужен был какой-нибудь выход. Я подошел к лифту и на всякий случай поехал наверх – вдруг после этого сдвига Кристофер вернулся. Но в нашей комнате было пусто. Я посмотрел на галстук Кристофера, все еще висевший на ручке, и мне сделалось так одиноко, что я даже подумал: может, дядя Альфред все-таки прав относительно моего Злого Рока. Вечно у меня все наперекосяк.

Глава восемнадцатая

В средней зале в тот вечер было не протолкнуться. Мистера Смайзерса и многих горничных с верхнего этажа прислали ужинать с актерами, потому верхняя зала была забита лакеями и горничными гостей. Но тем, понятное дело, полагалось сначала одеть своих хозяев, так что ужинать им предстояло позднее. А перед тем миссис Балдок устроила для них в покое домоправительницы коктейль. Так что Полли, Фэй, Милли и остальным девушкам пришлось наскоро проглотить по кусочку и мчаться к миссис Балдок, чтобы обслуживать ее гостей. Да и остальные едва успели доесть – тут зазвонили звонки, и в комнату влетела мисс Семпл:

– А ну, живо, живо, подъем! Мистер Амос звонит. Гости спустятся через пять минут. Мистер Прендергаст, ваше место в главном салоне, распоряжайтесь напитками…

– Что, правда? – удивился мистер Прендергаст, распутывая ноги. – Простая физическая работа: орешки и розовый джин, так?

– С Франсисом, Грегором и Конрадом, – торопливо продолжила мисс Семпл. – Остальные лакеи – в банкетный зал, и там всем приготовиться. Горничным – в бальную залу, кладовую с посудой и к кухонному подъемнику. Бегом!

Подклеть так и загудела от топота – мы все помчались по своим местам.

От главного салона у меня остались довольно расплывчатые воспоминания. Слишком уж я был взбудоражен и расстроен и почти ничего не замечал – кроме разве что того, что мистер Прендергаст сунул мне в руки тяжеленный серебряный поднос, отчего руки скоро заболели. Гости превратились в моей голове в рокот громких голосов, тонкие шелковые платья и дорогие вечерние костюмы. Помню, как учтиво приветствовала их всех графиня, в струящемся синем платье, с чем-то блестящим в волосах; помню, как подошел граф Роберт и схватил бокал с моего подноса – судя по его виду, ему действительно необходимо было выпить; я только потом сообразил, что в том бокале был апельсиновый сок. Я подумал, не крикнуть ли ему в спину, что он ошибся, но он уже отошел – здоровался с гостями, болтал, а между делом пробирался поближе к двери, как будто с минуты на минуту ожидал появления леди Мэри.

Леди Мэри появилась перед самым концом. Была она в белом, в прямом белом платье, и напоминала столб из снега. Она почти сразу же подошла к графу Роберту и заговорила с ним, нагнув голову и застенчиво улыбаясь. Поверить было невозможно, что весь день она только и делала, что скандалила, и накладывала заклятия, и доводила своих горничных до слез.

– Это, – заявил, возникая рядом со мной, мистер Прендергаст, – классический пример обвораживающего заклятия. Решил, что тебе интересно будет узнать.

– А! – сказал я.

Хотел спросить у мистера Прендергаста, как он догадался, но он сказал:

– Поднос ты держишь криво. – И умчался, чтобы принести Грегору полный сифон с содовой.

Появилась леди Фелиция, тоже в белом, и явно ужасно нервничая. Лицо ее почти сравнялось цветом с ее платьем, когда мистер Амос распахнул двери и возгласил:

– Мэр Столчестера мистер Игор Сейли!

Мистер Сейли выглядел здесь как-то чужеродно. Одет он был не хуже остальных, но при этом почему-то казался меньше, будто весь съежился в своем дорогом костюме. Он пытался идти небрежной походкой, но скорее полз, точно жук. Когда к нему учтиво подшелестнула графиня, он прямо-таки ухватился за ее руку, будто утопающий. А потом увидел меня с подносом, подошел и взял самый большой бокал – тоже будто ухватился за последнюю соломинку.

– Ты разобрался, как они тут тасуют вероятности? – спросил он шепотом.

– Не до конца, – ответил я. – Я… э-э… мы…

– Я так и думал, – сказал мистер Сейли. Похоже, ему от этого полегчало. – Ладно, теперь уже не переживай, – сказал он. – Когда я породнюсь с Фелицией, я буду частью этой компании и во всем за тебя разберусь. Так что до тех пор ничего не предпринимай. Понял?

– Но дядя Альфред сказал… – начал было я.

– С дядей я тоже разберусь, – ответил мистер Сейли. А потом повернулся и скрылся в толпе.

Через некоторое время мистер Амос распахнул двери в дальнем конце зала и возвестил в самой что ни на есть величественной манере:

– Милорды, миледи и джентльмены, прошу к столу!

Все неспешно поплыли в банкетный зал, перемещение прошло вполне мирно. И вот мы с Франсисом и Грегором уже собирали рассыпанные орехи и составляли бокалы на подносы, а подносы отдавали Полли и ее коллегам, стоявшим в дверях, а мистер Прендергаст со вздохом растянулся на самом удобном диване.

– Как минимум час мира и покоя, – возвестил он, зажигая длинную тонкую сигару. – Передай мне пепельницу, Конрад. Да нет, я думаю, часа три мира и покоя. Я слышал, что ужин будет из десяти перемен.

Двустворчатые двери снова открылись.

– Прендергаст, – произнес мистер Амос, – ваше место – в вестибюле. Туда и ступайте.

– Да зачем? – изумился мистер Прендергаст, возмущенно выпрямляясь. – Уж наверняка все, кто собирался приехать, уже приехали.

– Этого никто не знает, – возразил мистер Амос. – На подобные мероприятия всегда пытаются прорваться бедные родственники. Мы в Столлери гордимся тем, что готовы встретить их во всеоружии.

Мистер Прендергаст вздохнул – а точнее, застонал – и поднялся.

– И что мне прикажете делать, если вдруг какая-нибудь нищая кузина Марта или подвыпивший дядюшка Джим затеют колотить в парадную дверь? Не впускать?

– Руководствуйтесь доводами благоразумия, – проворчал мистер Амос. – Если оно у вас, конечно, имеется. Ну разумеется, вам надлежит проводить их в библиотеку, а потом поставить меня в известность. А вы, Грегор, Франсис и Конрад, как закончите, сразу ступайте в банкетный зал. Мне не нравится, с какой скоростью там обслуживают. Нужны лишние руки.

И вот следующие два с половиной часа я усердно трудился, поднося другим лакеям блюда, которые они ловко переправляли через элегантные плечи, и таскал мистеру Амосу бутылки, из которых он разливал вино. Манфред показал себя с лучшей стороны и раскокал всего одну тарелку, но мистер Амос не подпускал нас с Манфредом непосредственно к столу. Он сказал, что не может так рисковать. Зато под конец нам позволили разносить тарелки с сыром. К этому времени позвякивание серебра и гудение голосов притихли до слабого гула с редкими позвякиваниями. Мистер Амос отправил Эндрю обратно в главный салон готовить кофе. А когда я обнес гостей специальным вином для речей и тостов, меня отправили туда же.

Там уже суетились миссис Балдок и мисс Семпл, раскладывая на серебряных подносах аппетитные горки шоколада. Миссис Балдок не слишком твердо держалась на ногах. Мне даже показалось, что она пару раз икнула. Я вспомнил слова Кристофера в первый вечер – что, по его мнению, миссис Балдок любит приложиться к бутылке, – впрочем, она ведь только что проводила коктейль, так что уж там. Я попробовал стибрить одну шоколадку – для Кристофера. Никаких перемен не было уже много часов. Похоже, мистер Амос отключил все свои машинки, а значит, Кристофер застрял незнамо где еще на целую ночь… Но тут мисс Семпл шлепнула меня по протянутой к блюду руке и вернула к действительности. А именно – отправила носиться по огромной комнате, элегантно располагая подносы с шоколадом на столиках. Так что шоколадку мне все же удалось стибрить еще до того, как Эндрю кликнул меня расставлять целые батальоны крошечных кофейных чашек и бесконечные ряды крошечных рюмок.

Я думал о Кристофере, а потому сказал то, что мог бы сказать он:

– У нас тут что, кукольное чаепитие?

– Ликеры подают в маленьких рюмках, – великодушно объяснил Эндрю и показал мне на столик, заставленный круглыми бутылками, длинными бутылками, треугольными бутылками, плоскими бутылками, красными, синими, золотистыми и коричневыми бутылками – а одна была большая и зеленая. Он, видимо, подумал, что я совсем не разбираюсь в ликерах. Будь на его месте Кристофер, тот бы сообразил, что я просто шучу.

– Большие круглые бокалы – для бренди, – продолжал наставлять меня Эндрю. – Смотри не перепутай.

Не успел я придумать в ответ подходящую шутку в духе Кристофера, а в дальнюю дверь уже вплыла графиня – она говорила через плечо какому-то бородатому толстяку:

– Но это же Столлери, ваша милость. Невыдержанного бренди у нас не бывает!

Следом толпой шли остальные гости.

Миссис Балдок и мисс Семпл разом исчезли. Мы с Эндрю прикинулись мебелью. Гости постепенно рассредоточились по комнате, устроились на диванах и стульях. Мистеру Сейли этот маневр дался непросто. Он все пытался сесть поближе к леди Фелиции, но леди Фелиция неизменно вставала еще до того, как он угнездится, и с печальным, рассеянным выражением лица шла искать другой стул в другой части салона. Граф Роберт растворился в толпе. По крайней мере, рядом с леди Мэри, которая сидела рядом с матерью на позолоченном диване, его не было. Выглядела она даже красивее, чем раньше.

Потом появился мистер Амос. Он громко захлопнул двойную дверь, чтобы заглушить какой-то грохот снаружи – похоже, Манфред опять взялся бить тарелки, ведь остальные лакеи убирали остатки пиршества, – и поманил нас с Эндрю к столу, где стояли кофейные чашки. Дальше я только и делал, что разносил эти крошечные верткие чашечки. Запомнил только тот момент, когда принес кофе леди Мэри и ее матери. Когда я подошел к их дивану, мать как раз протянула руку за одной из шоколадок на столе. А леди Мэри зашипела на нее, тихо, но злобно:

– Мама! Тебе вредно!

И мать немедленно отдернула руку, причем с таким несчастным видом, что я ее даже пожалел. Я передал леди Мэри чашку кофе на блюдце, заставив чашку дребезжать и бренчать так, что леди Мэри взяла ее обеими руками и, обернувшись, бросила на меня испепеляющий взгляд. За ее спиной рука маменьки метнулась к шоколадкам. Схватила она, по-моему, штук пять. Когда я подавал кофе матери, та посмотрела на меня, будто говоря: «Пожалуйста, не выдавай!»

Я ответил пустым взглядом, каким может смотреть предмет мебели: чего не выдавать, миледи? Тут служебная дверь у нас за спиной отворилась, и в салон тихонько вошли Хьюго и Антея. На них, как и на всех гостях, были вечерние туалеты. Хьюго в костюме выглядел очень недурно и куда менее скованно, чем мистер Сейли. На сестре было красное платье, и вид у нее был умереть-не-встать.

Поначалу их, похоже, никто, кроме меня, не заметил. Они медленно прошли, держась рядом, в середину комнаты – вид у них был чрезвычайно решительный. Хьюго выглядел настолько решительно, что напоминал бульдога. А потом Антея сделала незаметный магический жест, графиня подняла глаза и увидела их. Она вскочила и понеслась в их сторону, шурша развевающимся синим шелком.

– Как прикажете это понимать? – проговорила она торопливым и злым шепотом. – Я не позволю устраивать такое в присутствии гостей!

При этих словах леди Мэри подняла глаза, глянула на Антею и буквально позеленела от ярости. Черные волосы и сияющая кожа моей сестры просто уничтожили леди Мэри. Леди Мэри рядом с ней выглядела как выцветшая фотография и прекрасно это сознавала.

Мистер Амос, по-прежнему распоряжавшийся чашечками и рюмочками, тоже поднял взгляд. Вытаращился. Потом выпучился. Если бы взглядом можно было убить, Хьюго немедленно упал бы замертво, а Антея следом.

А леди Фелиция вставала со стула – медленно, растерянно. Ее яркое белое платье притягивало взгляд, и почти все гости повернулись к ней – посмотреть, что она делает. Сперва они посмотрели на нее, а потом на Хьюго с Антеей. Разговор умолк. И тогда встал граф Роберт и зашагал к ним с другого конца салона. Все вытаращились на него. Одна из дам даже достала лорнет, чтобы таращиться получше.

– Прошу прощения, что прерываю ваши беседы, – сказал граф Роберт, – однако мы должны сделать несколько объявлений.

Графиня метнулась было к нему, складывая лицо в вопрос: «Почему, душенька?» Она элегантно лопалась от ярости. Мистер Амос тоже, вот только без всякой элегантности. Но ни один из них не успел и слова сказать, потому что тут главная дверь в дальнем конце салона распахнулась и в проеме возник мистер Прендергаст.

– Достопочтенная госпожа Франкония Тесдиник! – возгласил он своим звучным актерским голосом.

А потом попятился прочь, и в салон вступила моя мама.

Выглядела она еще неряшливее, чем обычно. Волосы были собраны на затылке в большой неопрятный узел, сильно напоминающий птичье гнездо. В каком-то шкафу она отыскала длинное платье из желтой шерсти, которое, должно быть, провисело там лет двадцать. От времени оно побурело. Я даже со своего места видел дырки, проеденные молью. К платью она добавила разлапистую сумку – похоже, купленную в игрушечном магазине. Но в эту огромную залу она вплыла так, будто была разряжена под стать графине.

Я в жизни не чувствовал себя хуже. Хотелось залезть в одну из этих ее дырок и там спрятаться. Я посмотрел на Антею – думая, что ей как минимум так же неудобно, как и мне. Но сестра взирала на нашу маму чуть ли не с восхищением. По лицу ее начала расползаться счастливая улыбка, и она сказала Хьюго:

– Моя мама любительница пошутить. Знаю я это платье. Она его специально держит, чтобы вгонять людей в краску.

Мама шествовала по залу точно королева, пока не оказалась лицом к лицу с графиней.

– Добрый вечер, Доротея, – поздоровалась она. – Похоже, выйдя замуж за денежный мешок, ты приобрела некоторый лоск. А куда же подевались твои планы стать актрисой? – Она обернулась к даме с лорнетом и пояснила: – Видите ли, мы с Доротеей когда-то вместе учились в школе.

– Совершенно верно, – ледяным тоном подтвердила графиня. – А куда же подевались твои планы стать писательницей, Фанни? Что-то не припомню, чтобы мне попалась хоть одна твоя книга.

– Это потому, что ты так толком и не выучилась читать, – парировала мама.

– А что тебе здесь нужно? – осведомилась графиня. – И как ты сюда попала?

– Обычным образом, – ответила мама. – На трамвае. Привратник прекрасно меня помнит, а этот милый новый лакей впустил меня в дом. Сказал, что ему даны особые указания касательно бедных родственников.

– Но что тебе здесь понадобилось? – не отставала графиня. – На моей свадьбе ты поклялась, что больше ноги твоей не будет в Столлери.

– А, когда ты выходила замуж за того актера, да? – уточнила мама. – Полагаю, ты понимаешь, что только крайне важное и неотложное дело могло заставить меня приехать сюда. Я приехала…

Тут ее перебил мистер Амос. Лицо его приобрело какой-то странный цвет, а когда он встал рядом с мамой, мне показалось, что его трясет. Он положил руку на побитый молью рукав.

– Мадам, – обратился он к ней. – Мне кажется, ваш наряд требует внимания. Позвольте, я провожу вас к экономке.

Мама бросила на него быстрый презрительный взгляд.

– Не заводись, Амос, – отрезала она. – Ты тут ни при чем. Я приехала только затем, чтобы не дать моей дочери выйти за сына милейшей Доротеи.

– Что? – выпалила графиня.

А на другом конце зала леди Мэри повторила «ЧТО?» еще громче и тут же вскочила на ноги.

– Боюсь, милейшая, вы что-то перепутали, – сказала она. – Роберт собирается жениться на мне.

Тут граф Роберт кашлянул.

– Она ничего не перепутала, – сказал он. – Вернее, перепутала, но не слишком существенно. Прежде чем вы все втроем окончательно решите мою судьбу, хочу вам заявить, что я уже сам ее решил. – Он подошел к Антее, взял ее ладонь и положил себе на предплечье. – Это одно из объявлений, которые я собирался сделать, – пояснил он. – Мы с Антеей обвенчались две недели назад в Лудвиче.

По всей комнате раздались ахи и перешептывания. Мама с графиней уставились друг на дружку почитай с одинаковой яростью. Граф Роберт лучезарно улыбнулся сначала им, потом застывшим гостям – как будто сообщил самую радостную весть на свете.

– А сегодня утром, в Столчестере, Хьюго обвенчался с моей сестрой Фелицией, – добавил он.

– Что? – грохнул мистер Амос.

– Этого не может быть, душенька, – возразила графиня. – Я ведь не дала своего согласия.

– Фелиция совершеннолетняя. Она не нуждается в твоем согласии, – напомнил граф Роберт.

– Послушайте-ка, молодой человек, – сказал мистер Сейли, вставая и приближаясь к графу Роберту. – Мне однозначно дали понять…

Но его прервал мистер Амос, выкрикнув громовым голосом:

– Я запрещаю это! Я все запрещаю!

Все уставились на него. Лицо багровое, глаза выпучены; похоже, он задыхался от ярости.

– Здесь распоряжаюсь я, и я запрещаю! – вопил он.

– Он свихнулся, – промолвила какая-то герцогиня, стоявшая со мной рядом. – Он же всего лишь дворецкий.

Мистер Амос услышал ее слова.

– Вовсе нет! – проревел он. – Я – граф Амос Тесдиник Столлерийский, и я не позволю, чтобы мой сын женился на дочери лицедейки!

Тут все повернулись к графине, причем мама моя глядела крайне ядовито. Графиня отвернулась и с упреком простерла руки к мистеру Амосу.

– Ах, Амос! – воскликнула она трагическим голосом. – Как вы могли? Зачем вы вот так нас всех выдали?

– Ну и раздрай, – сказал Хьюго, обнимая леди Фелицию за талию.

Мистер Амос повернулся к нему с лицом, багровым от гнева.

– Ты!.. – выкрикнул он.

Даже и не знаю, что могло бы случиться дальше. Мистер Амос бросил заклинание в лицо Хьюго и леди Фелиции. Хьюго вскинул руку, похоже, перехватил волшебство и отправил обратно. К ним присоединилась леди Мэри – она кинула какую-то гадость в Антею. Мама развернулась и принялась отправлять гудящие рои заклинаний в сторону леди Мэри. Леди Мэри заверещала и стала отбиваться – в результате гнездо у мамы на голове развалилось, и волосы рассыпались по плечам. К этому времени мистер Сейли, Антея, граф Роберт и некоторые из гостей уже вовсю обменивались магическими ударами. Комната так и гудела, будто растревоженное осиное гнездо, к гудению примешивались вопли и взвизги. Несколько стульев упали – гости в большинстве своем пытались отступать в сторону банкетного зала.

Мистер Прендергаст снова распахнул двери. Его громовой голос затопил собою весь шум:

– Милорды, миледи и джентльмены, прошу вашего внимания! Соблюдайте тишину и встречайте Королевского Посланника по особым поручениям!

Глава девятнадцатая

Крики утихли, колдовство прекратилось. Все вытаращились. Мистер Прендергаст шагнул в сторону от двери и стал возвещать имя каждого из новоприбывших, когда они входили. Их была целая толпа. Впереди шли двое крупных, внушительных мужчин в темных костюмах – они встали по обе стороны от мистера Амоса.

– Сэр Саймон Колдуэл и капитан Уильям Форсайт, – представил их мистер Прендергаст, – личные чародеи его величества короля.

Мистер Амос переводил изумленный, затравленный взгляд с сэра Саймона на капитана Форсайта, а потом немного повеселел, когда две щеголеватые дамочки подошли и встали по обе стороны от графа Роберта.

– Принцесса Вильгельмина и мадам Анастасия Дюпонт, придворные чародейки! – представил их мистер Прендергаст.

При этих словах граф Роберт сделался белым как мел.

А когда представили следующую группу, побледнели и довольно многие гости. Мистер Прендергаст возгласил:

– Миссис Хейвелок-Хартинг, королевский прокурор; мистер Мартин Бейнс, поверенный его величества; лорд Констант Гудвел и леди Пирс-Уиллоуби, судьи Верховного королевского суда…

Остальных я уже не упомню, но все они были законниками, а миссис Хейвелок-Хартинг выглядела особенно устрашающе: седая, строгая, безжалостная. Все они окинули присутствовавших пронзительным взглядом, а потом рассредоточились, чтобы освободить место для следующей группы.

– Старший комиссар полиции сэр Майкл Уэзерби, инспекторы Хэнбери, Кардросс и Горинг! – продолжал вещать мистер Прендергаст.

Эта компания была в форме.

Тут до меня дошло, что именно по поводу всех этих людей графиня заявила курьеру, что им самое место в столчестерской гостинице. От такой ее храбрости у меня даже голова закружилась. Я попытался представить себе, как они все набились бы в «Герб Столчестера» или в «Королевского оленя» – а может, и туда и туда, – но воображение мне отказало. Графиня, видимо, поняла, что натворила. Она закрыла руками лицо. Когда инспектор Горинг (дама) подошла и с каменным видом встала с ней рядом, мне показалось, что графиня сейчас упадет в обморок. Еще два инспектора встали рядом с Хьюго – он выглядел чрезвычайно хмуро – и с мистером Сейли, который сразу же пожелтел, а главный комиссар пересек салон и встал у дверей банкетного зала. Те из гостей, кто до того пытался просочиться к этим дверям, тут же поспешно сели.

– Собственные чародеи Королевского Посланника! – объявил мистер Прендергаст, и в зал вошла еще группа неприметных с виду людей.

С ними явилось холодное, чистое жужжание волшебства, чем-то напомнившее мне Странника.

– И, – провозгласил мистер Прендергаст, – по особому распоряжению его величества короля, Королевский Посланник по особым поручениям монсеньор Габриэль де Витт!

«Этого не хватало!» – подумал я.

Габриэль де Витт действительно выглядел устрашающе, Кристофер мне не соврал. Рядом с ним миссис Хейвелок-Хартинг сразу сделалась заурядной. Был он очень высок, одет в какие-то чужеземного вида узкие штаны и черный сюртук – казалось, что росту в нем метра три. Волосы у него были седые, лицо – серое, треугольное, а глаза – такие пронзительные, каких я в жизни не видел. С ним в комнату вошла такая сильная и древняя магия, что у меня загудело во всем теле, а желудок начал проваливаться куда-то к центру земли. Нужно предупредить Милли! – сообразил я. Но тронуться с места не посмел.

После этого я уже не удивился, когда мистер Прендергаст стукнул себя в грудь огромной правой рукой и в свою очередь представился:

– А также я, особый дознаватель короля.

Ну разумеется, мистер Прендергаст – сыщик, сообразил я. Совершенно логично.

Габриэль де Витт медленно шагнул вперед.

– Позвольте пояснить, – начал он. Голос у него был древний, сухой, будто говорило мертвое тело. – Изначально я прибыл в Седьмые Миры в поисках двух моих юных подопечных, которые, похоже, потерялись в этом мире. Естественно, первым делом я отправился к королю и испросил разрешения продолжить поиски в его владениях. Но оказалось, что у короля возникли собственные неурядицы. Похоже, кто-то в этой стране постоянно тасовал вероятности этого мира. В результате происходило столько сдвигов, что все Седьмые Миры оказались на грани того, чтобы впечататься в Шестые с одной стороны и в Восьмые – с другой. Королевские чародеи были крайне обеспокоены.

Мистер Амос, насмерть перепуганный, затряс головой и начал протестующе махать руками.

– Не могло быть таких последствий! – проговорил он.

– Могло, и еще как, – откликнулся Габриэль де Витт. – Уверяю вас, это правда. Я заметил это, как только сделал первый шаг в этот мир. Начались серьезные изменения климата и даже более серьезные нарушения географической структуры: горы уменьшались, моря сдвигались, континенты разламывались, – потому что эти миры подстраивались к соседним. Данные изменения представляют собой столь серьезное преступление в области колдовства, что, когда король попросил моего содействия, я без колебаний согласился. Вместе со своими помощниками я немедленно приступил к расследованию. Первым его итогом стало то, что женщина, называющая себя леди Амос, вчера была арестована, а ее контора в Лудвиче закрыта.

– Нет! – выкрикнул мистер Амос.

– Да, – отозвался Габриэль де Витт. – Полагаю, это ваша жена. И, – он повернулся к Хьюго, – ваша мать, надо думать. Мы собрали достаточно улик, чтобы приступить к арестам здесь, в Столлери. Миссис Хейвелок-Хартинг, попрошу вас зачитать обвинения.

Седая безжалостная дама шагнула вперед. С дребезгом раскрыла официальный документ и почти с таким же дребезгом прочистила горло.

– Роберт Винстенли Генри Браун; Доротея Кларисса Пеони Браун, урожденная Партридж; Хьюго Вандерлин Корнелиус Тесдиник и Амос Рудольф Персиваль Вандерлин Тесдиник, – зачитала она, – вы все четверо обвиняетесь в злостном мошенничестве, использовании волшебства вопреки интересам королевства, подлоге, заговоре и государственной измене. Вы арестованы…

– Не было государственной измены! – произнес мистер Амос.

Лицо его приобрело странный светло-малиновый оттенок.

Граф Роберт – вернее, как теперь выяснилось, просто Роберт Браун – стал в лице примерно того же цвета, что и Кристофер, когда тот прикасался к серебру.

– Я не совершал государственной измены! – сказал он, задыхаясь. – Я сказал Амосу, что больше не буду играть в эти игры. Сказал сразу же, как женился на Антее.

Моя сестра, которая, сразу видно, изо всех сил старалась не разрыдаться, открыла было рот, чтобы что-то добавить, но миссис Хейвелок-Хартинг лишь сурово повернулась к одному из юристов.

– Пометьте, – распорядилась она. – Тесдиник-старший и Браун не признают свою вину.

– А я вообще ни в чем не виновата! – заявила сквозь слезы графиня. Если она и не плакала, то очень хорошо притворялась. – Я никогда ничего такого не делала!

– И я не делал, – сказал мистер Амос. – Все это надуманные…

Он осекся и отступил, потому что по салону поплыл красный резиновый мяч. Добравшись до мистера Амоса, он яростно запрыгал прямо перед ним.

– …заявления, – закончил мистер Амос, испуганно глядя на мяч.

– Минуточку. – Габриэль де Витт поднял руку и подошел к прыгающему мячу. – А это что такое?

– Привидение, монсеньор, – пояснил один из королевских чародеев, стоявший рядом с мистером Амосом.

А другой чародей глухо и испуганно добавил:

– И оно утверждает, сэр, что его убили.

Габриэль де Витт поймал мяч и сжал обеими руками. В салоне повисло мертвое молчание – де Витт стоял, рассматривал мяч, а лицо его делалось все угрюмее.

– Да, – сказал он наконец. – Именно так. Призрак женского пола. Утверждает, что доказательства убийства находятся в библиотеке. Сэр Саймон, не сочтите за труд, сопроводите это несчастное привидение в библиотеку и принесите мне доказательства.

Он передал мяч чародею. Сэр Саймон кивнул и понес красный шар прочь, мимо мистера Прендергаста, потом в открытую дверь.

– Тут я уж точно ни при чем, – заявил мистер Амос. – Но поймите – вы, все! – Он раскинул руки в умоляющем жесте.

Вот только беда состояла в том, что все так перепугались этого призрака, что мистера Амоса никто уже не воспринимал всерьез. На мой взгляд, мистер Амос сейчас очень походил на грушевидного пингвина-недомерка, и все же он продолжил со страстью в голосе:

– Вы должны понять! Я действовал исключительно в интересах Столлери. Когда скончался мой отец, граф Хамфри, Столлери был разорен. Сады зарастали, крыша текла, мне пришлось заложить поместье, чтобы расплатиться с прислугой, а прислуга, кстати, была второсортная и неумелая. У меня чуть сердце не разорвалось. Я очень люблю Столлери. Мне так хотелось, чтобы здесь все было как положено – порядок, достаток, красота, штат вышколенных, почтительных слуг. Я знал, что на это нужны миллионы, знал, что на это уйдут все мои силы и энергия, знал, что без волшебства не обойтись, – особого волшебства, волшебства, которое, да будет вам известно, я сам изобрел и тайно установил в погребе! Чтобы зарабатывать деньги, я должен был иметь свободный доступ к этому погребу. А единственный человек, который имеет свободный доступ к погребу, – это дворецкий; соответственно, мне пришлось стать дворецким. Поймите, пожалуйста, я вынужден был стать дворецким! Я заплатил одному молодому актеру, чтобы он занял мое место, – мы с Рудольфом Брауном были в те дни очень похожи…

– Да, а своего брата – моего мужа – ты выставил за дверь, – внезапно произнесла с горечью моя мама. – Чтобы не путался под ногами. Хуберт так от этого и не оправился.

Мистер Амос уставился на нее – похоже, он вовсе забыл о ее присутствии.

– Хуберту очень нравилось заправлять книжным магазином, – сказал он.

– Ничего подобного, – отрезала мама. – Это я придумала книжный магазин.

– Вы упускаете две вещи, граф Амос, – вставил Габриэль де Витт. – Первая состоит в том, что, возвеличив своего приятеля-актера, вы обманули короля, а это измена, а второе – что ваша попытка возродить Столлери с самого начала была обречена на провал.

– Обречена? – повторил мистер Амос. Он поднял руку и широким жестом обвел Главный салон, гостей, люстры, прекрасную роспись на потолке, позолоченные диваны и стулья. – И вот это вы называете провалом?

– Провалом, – подтвердил Габриэль де Витт. – Вы, возможно, успели заметить, что все без исключения остальные здания, выстроенные над этой вероятностной аномалией, представляют собой опустевшие развалины. Эта аномалия – как слив в раковине. Рано или поздно она утянет Столлери в ту же воронку разрушения – сколько бы вы ни прибегали к магии, сколько бы денег сюда ни вкладывали. Полагаю, расходы по содержанию этого поместья превосходят… А, вот и сэр Саймон.

Он отвернулся от мистера Амоса, продолжавшего взирать на него в испуганном недоумении. Вошел сэр Саймон в окружении законников и чародеев. Еще бы – с этого этажа в библиотеку можно было попасть через галерею, на все потребовалось несколько минут. Сэр Саймон подошел к Габриэлю де Витту – в одной руке он держал резиновый мяч. А в другой болтался мой фотоаппарат.

– Прошу вас, монсеньор, – сказал он. – Жертва утверждает, что убийца лишил ее жизни, заловив ее душу вот в этот фотоаппарат.

В первый миг я даже забыл, как дышать. И могу поклясться, что сердце мое тоже остановилось. А потом вдруг мощным толчком вернулось к жизни и загрохотало в ушах, пока мир не подернулся рваной серой завесой и мне не показалось, что я сейчас потеряю сознание. Тут я вспомнил, что положил фотоаппарат на полку, когда у Кристофера свело ногу. Вспомнил, как вспышка ударила прямо ведьме в лицо, когда она начала накладывать на меня заклятие. Вспомнил тот журнал, проиллюстрированный скверными картинками. Картинками, не фотографиями. Ведьма явилась из мира, где никто не решался фотографировать, потому что душа сфотографированного застревала в фотоаппарате. Я оказался убийцей. И тут я подумал: да, меня действительно преследует Злой Рок.

Смутно долетали до меня слова Габриэля де Витта:

– Попрошу всех подождать либо в этом помещении, либо в банкетном зале вместе со слугами. Я либо кто-то из моих сотрудников или полицейских должны допросить вас всех по очереди под действием заклятия на правду.

Очень многие гости начали возмущаться. Я понял – нужно выбираться отсюда! Огляделся и понял, что стою совсем рядом со служебной дверью. Меня оттеснили к ней, когда явилась вся эта компания с Габриэлем де Виттом. А Габриэль де Витт тем временем продолжал:

– Да, возможно, на это уйдет вся ночь, но речь об убийстве, мадам.

Очень медленно и аккуратно я начал отползать к двери. Отполз еще немножко, пока возмущались другие гости. Когда я добрался до двери, Габриэль де Витт говорил:

– Прошу прощения, но правосудие должно восторжествовать, сэр.

Я пятился, пока дверь не отворилась у меня за спиной. А потом, про себя возблагодарив мистера Амоса за его долгие уроки входить и выходить бесшумно, я взялся за дверь и скользнул на другую ее сторону. Затворил ее, не вынимая пальцев, чтобы не раздалось хлопка, а потом немного постоял в надежде, что никто ничего не заметил.

– Там Габриэль де Витт, да? – раздался шепот.

Я отскочил в сторону и увидел, что к стене у двери прижалась Милли. Вид у нее был такой же испуганный, как и у меня.

– И в доме полно полиции, – продолжала она. – Помоги мне выбраться отсюда, Конрад!

Я кивнул и на цыпочках стал красться к лестнице для прислуги. Я решил, что Милли перепугается еще сильнее, если я объясню, что мне еще важнее выбраться отсюда, чем ей. Просто прошептал – она кралась следом:

– А где эти полицейские по большей части?

– Собирают всех горничных и кухонных работников и ведут в банкетный зал на допрос, – прошептала она. – Мне все время приходилось прятаться.

– Это хорошо, – сказал я. – Тогда, возможно, нам удастся выбраться через подклеть. Ты можешь нас сделать невидимыми?

– Да, но среди них много чародеев, – шепнула Милли. – А они нас увидят.

– Все равно давай, – сказал я.

– Ладно, – откликнулась она.

Мы на цыпочках двинулись дальше. Не могу сказать, были мы невидимыми или нет. Видимо, были, потому что перед тем, как добраться до лестницы, мы прошли мимо лифта и оттуда как раз вышел полицейский, толкая перед собой миссис Балдок и мисс Семпл, и никто из них нас не увидел. Обе экономки плакали – миссис Балдок громко и самозабвенно рыдала, а мисс Семпл хлюпала носом и изливала потоки слез.

– Ничего вы не понимаете! – завывала мисс Семпл. – Мы обе проработали здесь чуть ли не всю жизнь! Если нас выставят на улицу, куда мы пойдем? Что мы будем делать?

– Это не мое дело, – рассудил полицейский.

Мы с Милли обогнули их и помчались по лестнице на первый этаж. Я чуть-чуть приоткрыл зеленую дверь. В вестибюле было очень шумно, – похоже, большинство полицейских тащили по главной лестнице садовников, конюших и шоферов. Те по большей части возражали в том смысле, что по этой лестнице ходит только Семейство. Я подождал, пока дверь закроется, а потом мы оба рванули в подклеть.

Никогда еще не видел в подклети такого безлюдья. Там было полутемно, пустынно и гулко. Можно было даже поверить в то, что вероятностная аномалия просто проглотила всю здешнюю жизнь. Я как можно быстрее довел Милли до двери между кухней и погребом – туда, куда садовники обычно приносили овощи и фрукты.

Здесь пусто не было. Свет из открытой двери внизу заливал ступени погреба. Внизу суетилось много людей. Мы с Милли разом подпрыгнули, когда зычный чародейский голос заорал снизу:

– Идите скажите им, что кнопка «сдвиг» застряла в положении «включено»! Если я врублю питание, у нас тут снова начнутся перемены. Ну, ступайте!

Я чуть не рассмеялся. Это Кристофер натворил такое с кнопкой! – подумал я. Но тут кто-то бегом помчался вверх по ступеням. Милли стиснула мое запястье, и мы понеслись мимо лестницы в прихожую, где разгружали продукты, и спрятались, чтобы неизвестный нас не увидел. Я открыл дверь, мы на цыпочках выбрались наружу. На сей раз совсем наружу, в сад.

Я страшно расстроился, когда обнаружил, что там совершенно темно; тем не менее сказал:

– А теперь – бежим!

Мы не столько побежали, сколько потрусили, вытянув вперед руки, чтобы во что-нибудь не врезаться, стараясь придерживаться бледных линий, которые, наверное, и были дорожками. Вряд ли они вели нас по прямой. Возможно, иногда мы просто бежали по каким-то случайным просветам. В любом случае, протрусив с полчаса, мы вдруг выскочили из-за каких-то черных как ночь кустов на открытое пространство парка – а не сада, как я предполагал. Здесь было гораздо светлее.

– Здорово, теперь мы хоть видим! – сказала Милли.

«И нас видят», – подумал я. В любом случае нужно было как-то выбираться из поместья. Я со всех ног помчался туда, где, по моим понятиям, находились главные ворота, – поперек подъездной дорожки, по подстриженной траве лужаек. Мне хотелось как можно скорее убраться из Столлери.

Тут где-то поблизости раздалось зычное «гав!», а потом послышался топот могучих лап. Совсем я забыл про Чемпа. Я произнес про себя некрасивое слово и замедлил бег. Милли тоже.

– Это сторожевой пес? – спросила она.

Похоже, она перепугалась даже сильнее, чем я.

– Да, но ты не волнуйся, – сказал я, пытаясь сообщить голосу уверенность. – Он меня знает. – И я окликнул: – Чемп! Эй, Чемп!

Поначалу мы следили за его приближением только по топоту и громкому сопению. Потом из темноты показался темный силуэт – он мчался в нашу сторону. Мы с Милли оба впали в панику и вцепились друг в друга. Но Чемп лишь дернулся в нашу сторону, показывая, что заметил, а потом понесся дальше, и на ходу еще раз зычно гавкнул.

Через секунду вдали раздался совершенно жуткий шум. Чемп залаял – глубоким, глухим лаем, напоминавшим раскаты грома. К нему присоединилась другая собака, у той голос был высокий и пронзительный, она тявкала и тявкала, и шума от нее было даже больше, чем от Чемпа. Заржала лошадь, снова и снова, будто ополоумела. А к голосам животных примешивались голоса людей, они кричали, кто-то громко, кто-то тихо и сердито. Мы понятия не имели, что происходит, пока над всеми этими голосами не прозвенел другой:

– Эй, вы все, тихо!

Мгновенно воцарилось молчание. А потом тот же голос произнес:

– Ну да, Чемп, я тебя просто обожаю. Только сними лапы с моих плеч, будь другом.

Милли завопила:

– Кристофер!

И бросилась на голос.

Когда я ее догнал, она висела на Кристофере, вцепившись в него обеими руками, и, кажется, плакала. А Кристофер говорил:

– Все в порядке, Милли. Я просто немного запутался во всех этих сдвигах. А остальное все нормально. Все хорошо!

А за ними на фоне темного неба вырисовывалась цыганская кибитка, запряженная белой лошадью. За дергающимися ушами и размахивающим хвостом явно недовольной лошади я различил мужчину на козлах. Кожа у него была такая темная, что я его почти не видел. Разглядеть можно было только глаза, он переводил их с меня на Милли. А вот белую собачку, сидевшую с ним рядом, было видно вполне отчетливо. Последними я разглядел лица женщины и двоих ребятишек, высунувшихся из-за спины мужчины.

Тут белая собачка вдруг решила, что я здесь совсем лишний, и опять растявкалась. Чемп, сидевший рядом со мной на земле, счел это смертельным оскорблением и решил ответить. Они долго еще переругивались, причем так, что разбудили бы и мертвого.

– Да заткни ты их! – заорал я, пытаясь перекричать лай. – Тут полное поместье юристов и полиции!

– И Габриэль тоже здесь! – крикнула Милли.

Видимо, все эти опасности и на нее подействовали. Ее била дрожь.

Кристофер сказал псам: «Молчать!» – и они тут же заткнулись.

– Я знаю, что он здесь, – сказал он. – Габриэль и его славное воинство вчера целый день носились по башням и заброшенным замкам, рассматривая все эти перемены. Нелегко было от них скрываться.

– Нужно бежать отсюда, – напомнила Милли.

– Знаю, – ответил Кристофер и посмотрел на цыгана, сидевшего на козлах. – Вы не могли бы отвезти нас еще немного подальше? – осведомился он.

Цыган что-то пробормотал, обернулся и заговорил с женщиной. Говорили они быстро и на языке, которого я раньше никогда не слышал. Обернувшись снова, цыган сказал:

– До города внизу мы вас довезем, но не дальше. У нас сразу после рассвета важная встреча.

– Там мы, наверное, сможем сесть на поезд, – сказал Кристофер. – Вот и отлично. Спасибо.

А женщина сказала:

– Давайте залезайте назад.

Мы все полезли в кибитку, а Чемп остался грустной черной кучей сидеть посреди парка; цыган цыкнул лошади, и мы двинулись в путь.

Глава двадцатая

Странно было в этой кибитке. Толком я ее так и не рассмотрел, потому что там было ужасно темно, но внутри оказалось куда просторнее, чем можно было подумать. Там было тепло – вернее, мне казалось, что тепло, Милли же все дрожала – и витали разные теплые запахи: ткань, лук, специи – и еще какой-то металлический, оловянный запах. На стенах постоянно позванивали и бренчали неразличимые в темноте вещи. Там вроде нашлись скамейки, туда мы с Кристофером и сели, а Милли посадили в середину, чтобы ей было теплее, и смотрели на двух ребятишек, которые поспешно перебрались внутрь и таращились на нас в полумраке, как будто мы были вообще невесть что. Говорить с нами они отказывались, хотя мы и пытались.

– Опять застеснялись. Не обращайте внимания, – сказал Кристофер. – А ты-то с какой радости сбежал из Столлери, Грант?

– Я убийца, – ответил я и рассказал ему про призрак и фотоаппарат.

– Да ну! – хладнокровно сказал Кристофер. А через некоторое время добавил: – Иногда мне начинается казаться, что у тебя действительно дурная карма, Грант, хотя на самом деле это не так. А вот удача не спешит тебе улыбаться. Может, тут дело в волшебстве – ты хоть знаешь, что, когда мы с тобой встретились, ты был просто опутан заклинаниями? Может, среди них было и смертное заклятие. Правда, мне казалось, что я их все снял, пока мы шли через парк.

Тут настал мой черед говорить «да ну!». После чего я объяснил довольно сердито:

– Одно из этих заклятий было наложено для того, чтобы мистер Амос взял меня на работу.

– Знаю, – сказал Кристофер. – Именно поэтому я тебя и расколдовал. Я ведь сам хотел получить эту работу. А что Габриэль делает в Столлери – в смысле, помимо того, что ищет нас с Милли?

– Арестовывает мистера Амоса, – сказал я. – Ты, кстати, знал, что он мой дядя?

– Не может Габриэль быть твоим дядей, – воспротивился Кристофер. – Он же из Двенадцатых.

– Да не он, дурачина, а мистер Амос, – объяснил я. – Мама утверждает, что она была замужем за братом мистера Амоса.

– В таком случае он, скорее всего, действительно твой дядя, – согласился Кристофер.

– А мистер Амос на самом деле – граф Столлери, – сказал я. – А граф Роберт – нет. Его отец был актером по имени мистер Браун. И герцогиня на деле – обычная миссис Браун.

Кристофер пришел в восторг:

– Давай рассказывай все, Грант, – распорядился он.

Я и рассказал.

Милли спросила, стуча зубами:

– А эту ведьму, леди Мэри, они тоже арестуют?

– Вряд ли, – сказал я. – Зато они, может быть, арестуют мистера Сейли.

– Очень жаль, – сказала Милли. – Леди Мэри следовало бы арестовать. Она пользуется волшебством, чтобы творить зло. Правда… Нет, Кристофер, заткнись. Хватит с нас твоих умных замечаний, лучше расскажи, что случилось с тобой. Как ты оказался у цыган?

– Поработав мозгами, – ответил Кристофер, – наконец-то. Пока они не сгнили и не вывалились из головы. Должен признаться, что я действительно крепко застрял во всех этих пустых башнях и поместьях. Каждый раз, как происходил сдвиг – а они происходили все время, – я оказывался дальше и дальше от Столлери, а в половине случаев вообще никуда не было дороги, даже если я выходил наружу. Я совсем устал, проголодался и запутался. А потом я оказался в огромном здании из чистого стекла, и тут откуда ни возьмись набежали люди Габриэля. Вам когда-нибудь приходилось прятаться в стеклянном здании? Не пробуйте. Это невозможно. А еще они перегородили мне путь на крышу, так что я не мог забраться туда и дожидаться очередного сдвига. Я запаниковал. И тут подумал: должен же быть другой способ! Вспомнил про Чемпа. Чемпа ведь не впускали в дом…

– С мистером Авенлохом и Смедли произошло то же самое! – сообразил я. – Значит, и в парке сдвиги происходили тоже!

– Вот именно, Грант, – подтвердил Кристофер. – У вероятностной аномалии два конца, но один из них расположен неведомо где, поэтому его никто не замечает. Как только я это сообразил, я выскочил из этого чертова парника и помчался по пустоши искать другой конец. Правда, не уверен, что я бы его нашел, но примерно тогда, когда я до него добрался, туда же подъехали цыгане. Они меня накормили, и я попросил отвезти меня в Столлери – я очень надеялся, Милли, что ты уже там, – и поначалу они ни за что не соглашались. Они сказали, что тогда мы окажемся в самом центре парка. А я сказал, что выведу их через ворота, на том мы и порешили.

– А как мы окажемся за воротами? – спросил я.

Едва я закрыл рот, как цокот копыт прекратился. Цыган свесился с козел и сказал:

– Вот и ворота.

– Ясно. – Кристофер встал и перебрался в передний конец кибитки.

Понятия не имею, что он там сделал. Лошадь опять пошла, и через секунду внутри стало так темно, что сидевшие напротив детишки заверещали от страха. А потом я обнаружил, что смотрю через заднюю дверцу на арку, а ворота широко открыты, а лошадь уже поворачивает на дорогу. Я услышал, как звякнули и проскользнули копыта на трамвайных путях; тут вернулся Кристофер, а потом лошадь, видимо, приладилась идти между рельсами, потому что дальше опять раздавалось размеренное цоканье.

– Как ты это сделал? – спросила Милли.

То был вопрос профессиональной чародейки, хотя зубы у нее стучали по-прежнему.

– Привратника на месте не было, – ответил Кристофер, – так что снять защиту оказалось проще простого. Его, видимо, тоже арестовали.

Путь до Столчестера был неблизкий, а лошадь по скорости сильно уступала трамваю. Неспешное цоканье копыт раздавалось очень размеренно, а в кибитке было тепло, так что я уснул, и мне снились сны с запахом металла и гвоздики. Время от времени я просыпался – как правило, на крутых участках, где лошадь шла уж совсем медленно, а цыган с долгим, гнетущим завыванием тормозил кибитку и что-то говорил лошади на своем непонятном языке. А потом я засыпал снова.

Окончательно я проснулся, когда в кибитку с обеих сторон начал вливаться утренний свет. Цокот копыт сделался громче и более гулким. Я выпрямился и увидел, что мимо задней стены кибитки очень медленно проплывает Столчестерский собор.

Через минуту цыган нагнулся и сказал:

– Здесь мы вас высаживаем.

Кристофер тут же подскочил и сказал:

– А. Конечно. Спасибо.

Милли же, похоже, так и не проснулась, пока мы не оказались на улице, – кибитка устремилась дальше, бренча и позванивая: лошадь пошла неплохой рысью.

Милли опять задрожала. Ничего удивительного. Ее полосатая форма была совсем легкой – да и моя, если подумать, тоже. На мокрой, слегка затянутой туманом улице выглядели мы крайне странно. Что до Кристофера, одежда его переменилась при каком-то сдвиге. На нем был широкий мешковатый балахон из холстины – в нем он выглядел еще нелепее, чем мы с Милли.

– Ты в порядке? – спросил он у Милли.

– Страшно замерзла, – сказала она.

– Она почти всю жизнь прожила в теплом климате, – объяснил мне Кристофер. В надежде оглядел туристические магазинчики по обе стороны улицы. – Слишком рано, они пока закрыты. Может, я сумею наколдовать тебе пальто…

Пальто, подумал я, свитера, шерстяные рубашки – я знаю, где все это достать.

– Тут в конце улицы наш книжный магазин, – сказал я. – Мои зимние вещи наверняка все еще в моей комнате. Давайте заберемся туда и переоденемся.

– Отличная мысль, – сказал Кристофер, с беспокойством глядя на Милли. – А потом ты покажешь нам, как попасть на железнодорожную станцию.

Я провел их по улице, а потом в проулок за книжным магазином. Наша калитка открылась, как обычно, когда я залез на нее, нагнулся, отодвинул засов, а потом спрыгнул и поднял задвижку. Ключ от задней двери висел за водостоком, как и всегда. Можно подумать, я никуда и не уезжал; мы на цыпочках прокрались через контору. В магазине кое-что переменилось. Касса и почти все большие стеллажи стояли на новых местах. Не знаю, то ли дядя Альфред их переставил, то ли так на них повлияли сдвиги. А вот пахло здесь так же, как и раньше, книгами, мастикой и чуть-чуть химикатами из кабинета дяди Альфреда.

– Оставайтесь здесь, – прошептал я Кристоферу и Милли. – Я проберусь наверх и принесу одежду.

– А нас никто не услышит? – спросила Милли.

Дрожа от усталости, она опустилась на стул за кассой.

По моим понятиям, мама все еще была в Столлери. К моменту своего появления в главном салоне она уже опоздала на последний трамвай, а первый утренний приходил в Столчестер только в половине девятого. Что до дяди Альфреда, он ставил сразу два огромных будильника со звонками размером с чайную чашку – иначе ему было утром не проснуться.

– Нет, – сказал я и, стараясь не шуметь, побежал вверх по лестнице.

Странное дело: после Столлери наша лестница показалась мне убогой и обтерханной. Жужжание волшебства, доносившееся из кабинета дяди Альфреда, тоже казалось убогим и обтерханным после того волшебства, которое исходило от Кристофера, да и от самого Столлери. А еще я забыл, что жилая часть дома так сильно пахнет пылью. Я быстренько проскочил сквозь все эти странности на самый верх, в свою комнату.

А оказавшись там, едва поверил собственным глазам. Мама устроила в моей комнате писательский кабинет. Тут громоздились вечные ее кипы бумаги и стопки книг, у окна притулился колченогий столик, а на нем – пишущая машинка. В первый момент я подумал, что на это тоже повлияли перемены в Столлери, однако, вглядевшись, нашел следы на полу там, где раньше стояли моя кровать и комод.

Все еще не веря своим глазам, я спустился на полэтажа ниже, в бывший мамин кабинет. Кровать моя была там, но поставленная на попа, а рядом был втиснут мой комод – ящики выдвинуты и пусты. Вся моя одежда исчезла, и модель самолета, и все мои книги. Похоже, здесь не ждали, что я когда-то вернусь. Я почувствовал… боль, по-другому это не опишешь. Сильную, нестерпимую боль. А потом на всякий случай решил спуститься и заглянуть в комнату Антеи.

Там было еще хуже. Когда я уезжал, там все еще стояла мебель сестры, лежали мамины бумаги. Все это куда-то унесли. Дядя Альфред устроил в комнате склад своих волшебных материалов. На новеньких полках по трем стенам громоздились бутылки и пакеты, а в середине стоял шкафчик со стеклом. Некоторое время я стоял и таращился, думая про Антею. Каково ей сейчас – ведь ее новоиспеченного мужа арестовали за мошенничество.

Мне, впрочем, было не лучше.

Но я все же взял себя в руки и на цыпочках отправился на другую сторону лестничной площадки в мамину комнату. Тут дела обстояли лучше. Комната и выглядела, и пахла как обычно – только пыли в ней, похоже, прибавилось, – а на неубранной постели грудой лежали побитые молью одежки. Другие одежки громоздились на полу. Похоже, мама повыбрасывала все из шкафов, пока разыскивала это страшное желтое платье, чтобы заявиться в нем в Столлери. Я взял один из ее обычных свитеров горчичного цвета, надел. От свитера пахло мамой, и мне сделалось еще больнее. Поверх моей зелено-кремовой формы свитер выглядел просто ужасно, зато в нем было тепло. Я нашел еще один свитер, потолще, для Милли и куртку для Кристофера и побежал вниз.

По пути я вроде бы услышал, как отворилась дверь в магазин – с обычным приглушенным дребезгом. Только не это! – подумал я. Опять умник Кристофер решил учинить какую-то глупость. Я прибавил шагу и буквально ворвался в магазин.

Там было пусто. Я остановился на отполированном полу рядом с кассой, уныло оглядываясь. Похоже, Кристофер с Милли не дождались меня и ушли.

Я хотел было выскочить на улицу и пуститься вдогонку, размахивая свитерами, но тут услышал торопливое шлепанье домашних туфель на лестнице. В магазин ворвался дядя Альфред, запахивая халат поверх полосатой пижамы.

– В магазине кто-то есть, – приговаривал он по дороге. – Стоит только отвернуться… сомкнуть глаза… – Тут он увидел меня и встал как вкопанный. – Что это ты тут делаешь? – осведомился он. Поддернул очки, чтобы убедиться, что это действительно я. А убедившись, провел руками по встрепанным волосам – вид у него был растерянный. – Ты же должен быть в Столлери, Кон, – сказал он. – Тебя что, мама послала обратно? Ты хочешь сказать, что уже убил своего дядю Амоса?

– Нет, – ответил я. – Не убил.

Хотел рассказать ему, что мистера Амоса арестовали. Так-то! Но еще сильнее я хотел сказать дяде Альфреду, что я думаю о том, что он околдовал меня и наплел мне про мой Злой Рок, – я прямо не знал, с чего начать. Заколебался и в результате упустил момент. Дядя Альфред заорал на меня.

– Ты его не убил! – верещал он. – Да я тебя с ног до головы опутал смертными заклятиями! Я отправил тебя, чтобы ты призвал Странника! Я наложил на тебя заклятие, чтобы ты понял, что тебе необходимо убить именно Амоса Тесдиника! А ты меня подвел! – Он пошел на меня, свирепо шлепая туфлями и вытянув пальцы, будто когти. – Ты за это ответишь! – вопил он. Лицо у него было совершенно безумным, все в каких-то странных пятнах, а глаза таращились из-за очков, как две огромные желтые бусины. – Столлери был бы у меня в руках – вот в этих руках! – если бы не ты! – не унимался он. – Если бы Амос умер, а тебя повесили, поместье бы досталось твоей матери, а уж с ней-то я бы справился.

– А вот и нет, – сказал я, отступая. – Потому что ведь еще есть Хьюго. И Антея.

Он не слушал. Впрочем, он почти никогда меня не слушал, если только я не устраивал забастовку по очередному поводу.

– Я бы мог уже прямо сейчас тасовать вероятности! – ревел он. – Ну, погоди, уж я с тобой разберусь!

Я почувствовал, как меня обволакивает волшебство. Хотел развернуться и убежать, но ноги не слушались. Я совсем не знал, что теперь делать.

– Призови еще раз Странника! – раздался у меня в ухе голос Кристофера. Я почувствовал, что его дыхание щекочет мне щеку, почувствовал рядом его невидимое тепло. Даже не передать, как я обрадовался. – Призови прямо сейчас, Грант!

Невидимые пальцы дернули ключ-штопор, по-прежнему висевший у меня на шее, и вытащили его из-под маминого горчичного свитера.

Я бросил куртку и Миллин свитер и с последней надеждой ухватился за штопор-ключ. Поднял его повыше. Бечевка, на которой он висел, по счастью, растянулась, так что мне удалось помахать этой штуковиной перед безумным лицом дяди Альфреда.

– Призываю Странника! – заорал я. – И да принесет он мне все необходимое!

Тут же явились и холод, и ощущение бескрайнего простора. За взлохмаченными волосами дяди Альфреда раскинулся далекий горизонт, озаренный светом, сиявшим откуда-то снизу. Дядя Альфред обернулся и тоже его увидел. Попытался отступить за кассу, но у него не вышло. Я видел вмятины на рукавах его халата – его крепко держали две пары рук. И вот фигура Странника замаячила на горизонте, стремительно приближаясь, и я почувствовал, что с одной стороны от дяди Альфреда стоит Кристофер, а с другой – Милли и оба они держат его точно тисками.

Дядя Альфред заголосил:

– Нет! Нет! Отпустите меня!

Он задергался, пытаясь вырваться. Руки вздымались тяжело, будто отягощенные свинцом, – на них повисли Кристофер и Милли.

Странник приближался с удивительной быстротой, его неподвижные волосы и одежды раздувал ветер, неощутимый морозный ветер, который он с собой принес. Не прошло и минуты, а Странник уже вступил в магазин и навис над шкафами, заполнив пространство запахом стужи. И вот он уже высился над нами. Суровое бледное лицо и удлиненные темные глаза поворачивались то ко мне, то к дяде Альфреду.

– Нет, нет! – выкрикнул дядя Альфред.

Темные удлиненные глаза Странника опять обратились к нему. Он протянул ему маленькую пробку от винной бутылки, всю в багровых пятнах, с надписью «Винодельня Иллари, 1893».

– Не наставляй ее на меня! – завизжал, отшатываясь, дядя Альфред. – Наставь на Кона! Она вся в смертных заклятиях!

Странник кивнул, опустив белое лицо. Один раз. Вытянул вперед обе руки. Подхватил дядю Альфреда и прошагал мимо меня, – дядю Альфреда он нес с такой легкостью, будто тот был младенцем. Последнее, что я видел, – дядины ноги в полосатых штанинах пижамы, он отчаянно дрыгал ими, когда его проносили мимо моего правого плеча. А потом и Странник прошел мимо, что-то дернуло меня за шею, ключ-штопор вылетел из моей руки и исчез. В тот же миг ветер стих, и ощущение вечности на горизонте пропало.

Тут Милли и Кристофер снова стали видимыми – они покачивались, и вид у них был совершенно измотанный. А потом Кристофер проговорил своим обычным негромким, рассудительным голосом:

– Что-то не по душе мне оба твоих дядюшки, Грант.

– Знаешь, – произнес у меня за спиной низкий сухой голос, – это, пожалуй, первое твое дельное замечание за много, много месяцев, Кристофер.

Там стоял Габриэль де Витт, серый и суровый; в своем черном сюртуке он казался чуть ли не одного роста со Странником. И он был не один. Тут же толпились все те, кто явился с ним в главный салон, – они теснились у стеллажей и занимали то место, где только что прошел Странник. Был тут и мистер Прендергаст, и Королевский Посланник, и одна из придворных колдуний – мадам Дюпонт, и еще эта жуткая миссис Хейвелок-Хартинг. А рядом с Габриэлем де Виттом стояли мама и Антея, обе измученные и заплаканные. И вот что было интересно: оглядевшись, я понял, что появление Странника потрясло всех не меньше, чем меня. Даже Габриэль де Витт посерел чуть сильнее, чем в Столлери.

Увидев его и всех остальных, Кристофер явно оторопел – таким я его еще никогда не видел. Лицо у него сделалось белым, как у Странника. Он сглотнул и попытался расправить шейный платок, вот только платка на нем не было.

– Я все могу объяснить, – сказал он.

– Я тоже, – прошептала Милли.

Вид у нее был совсем больной.

– С вами обоими я разберусь позднее, – произнес Габриэль де Витт. Прозвучало это крайне зловеще. – А сейчас, – добавил он, – я хочу говорить с Конрадом Тесдиником.

Это прозвучало еще более зловеще.

– И я все могу объяснить, – сказал я. Ноги подкашивались от страха. Было даже страшнее, чем говорить с дядей Альфредом. – Понимаете ли, я родом из семьи преступников, – сказал я. – Оба моих дяди… и еще я уверен, что надо мной все-таки тяготеет Злой Рок, что бы там Кристофер ни говорил.

Антея при этих словах почему-то хихикнула сквозь слезы. А мама вздохнула.

– Мне нужно задать тебе несколько вопросов, – продолжал Габриэль де Витт, будто и не услышав моих слов. Он вытащил из внутреннего кармана своего чернильно-черного сюртука какой-то конверт и протянул его мне. В конверте, судя по всему, были открытки. – Пожалуйста, просмотри эти изображения и скажи, что ты там видишь.

Убейте меня, но я не мог сообразить, с чего бы это Габриэль де Витт заинтересовался открытками. Я полез в конверт и вытащил их оттуда.

– Ой, – вырвалось у меня.

Это были отпечатки снимков, которые я сделал на двойной винтовой лестнице, где мы встретились с Милли. На одной была просто лестница, потом на двух – Милли на этой самой лестнице, она что-то кричала Кристоферу – а потом еще одна фотография лестницы – объектив направлен вверх, к грязному стеклу на вершине башни. Вот только что-то со всеми снимками было не так. На заднем плане каждого, зыбкие, но отчетливые, виднелись какие-то другие помещения, десятки помещений. Я видел пыльные коридоры, другие лестницы, комнаты со сводчатыми потолками в самых разных стилях, разрушенные каменные арки, а в нескольких местах какой-то гигантский парник. Все они громоздились слоями одно на другом.

– Кажется, я заправил в аппарат пленку, которую уже кто-то отснял, – сказал я.

Габриэль де Витт ответил:

– Пожалуйста, смотри дальше.

Я просмотрел всю пачку. Вот помещение, куда нас привела двойная лестница; а кто-то другой до меня, похоже, сфотографировал зал, отделанный мрамором, с вроде как бассейном посередине, а за ним – что-то темное, украшенное статуями. На следующем снимке была комната с арфой, но сюда добавились смутные силуэты десятков комнат, размытые очертания бальных зал, столовых, огромных гостиных, а еще комната с бильярдными столами поверх нескольких библиотек. На следующих двух фотографиях были кухни, за ними смутно проступали другие кухни – в том числе и вязанье на стуле, и стол с этим странным журнальчиком. А на следующей…

Я заорал во все горло. Не удержался. Оказалось, что ведьма была куда ближе, чем я думал. Лицо ее вышло плоским, круглым и размытым – так обычно и выходят лица, если поднести фотоаппарат совсем близко. Рот был распялен черным зловещим полумесяцем, плоские глаза злобно сверкали. Она очень напоминала разгневанный блин.

– Я не хотел ее убивать, – сказал я.

– Да ты ее и не убил, – ответил, к моему удивлению, Габриэль де Витт. – Ты просто заловил ее душу. Тело мы нашли в коме в одной из кухонь, когда осматривали альтернативные здания, и вернули его в Седьмой «Д», где, рад тебе сообщить, ее сразу заключили под стражу. Ее давно разыскивали в этом мире за убийство нескольких чародеев с целью завладения их волшебством.

Милли тихонько пискнула.

Кустистая бровь Габриэля де Витта чуть дрогнула в направлении Милли, однако он продолжил:

– Теперь мы, понятное дело, возвратили ее душу в Седьмой «Д», чтобы она могла должным порядком предстать перед судом. Скажи, что еще ты видишь на этих фотографиях?

Я еще раз пересмотрел всю пачку.

– Вот эти две, где Милли на лестнице, вроде бы ничего, – сказал я, – только все эти здания у нее за спиной портят дело.

– А когда ты фотографировал, их там не было? – спросил Габриэль де Витт.

– Разумеется, – ответил я. – Я их вообще никогда раньше не видел.

– Зато мы видели, – вступил в разговор один из спутников Габриэля де Витта, молодой человек с копной кудрявых светлых волос и смуглой кожей. Он подошел ближе и протянул мне пачку фотографий другого размера. – Вот, это то, что я наснимал, пока мы осматривали вероятности в поисках Милли и Кристофера, – пояснил он. – Что скажешь?

На этих фотографиях было два разрушенных замка, мраморная лестница, идущая от какого-то бассейна, бальная зала, огромная теплица и снова – двойная винтовая лестница; а на последней – хлипкая деревянная башня, где мы с Кристофером отыскали Чемпа. Все они были отчетливыми, внятными, хорошо сфокусированными – не то что мой хлам.

– Эти гораздо лучше моих, – признал я.

– Верно, но ты посмотри внимательнее, – настаивал мой собеседник. Он взял мою первую фотографию Милли на лестнице и положил рядом с четырьмя своими. – Посмотри, что на твоей на заднем плане, – сказал он. – У тебя там видны и оба разрушенных замка, и теплица, а вот эта размытая штука за ними, видимо, и есть деревянная башня. А если взять твою фотографию с арфой, на ней сзади совершенно отчетливо видно мою бальную залу. Рассмотрел?

Придворная колдунья изрекла:

– По нашему убеждению, каковое полностью поддерживает миссис Хейвелок-Хартинг, ты, Конрад, обладаешь исключительным талантом фотографировать альтернативные вероятности, не видимые глазу. Так ведь, монсеньор? – обратилась она к Габриэлю де Витту.

Мистер Прендергаст добавил:

– Правда истинная.

Габриэль де Витт забрал у меня мои фотографии и некоторое время стоял, разглядывая их и хмурясь.

– Да, именно так, – произнес он наконец. – Юный господин Тесдиник обладает исключительным, хотя и неразвитым талантом волшебника. Я хотел бы… – теперь он хмурился, обращаясь к маме, – забрать его к себе в Двенадцатые Миры, чтобы дать ему соответствующее образование.

– Ой, не надо! – вскрикнула Антея.

– Полагаю, что выбора у меня нет, – ответствовал Габриэль де Витт. Он все еще хмуро глядел на маму. – Не могу понять, куда вы смотрели, мадам, и почему не обеспечили сыну соответствующего обучения.

Мамины волосы к этому времени рассыпались совсем и смахивали на распотрошенный матрас. Я видел, что ответить Габриэлю де Витту ей нечего. Она лишь возгласила трагическим голосом:

– Вот так, меня окончательно лишили семьи!

Габриэль де Витт распрямился; вид у него сделался даже угрюмее и суровее обычного.

– Этим, мадам, – отчеканил он, – обычно и заканчивается дело, если пренебрегать своими обязанностями в отношении других.

Мама еще не придумала, что ответить, а он продолжил:

– Кстати, если вас это утешит, то же самое в полной мере относится и ко мне. – Он обратил свое угрюмое лицо к Милли. – Ты была совершенно права относительно этой швейцарской школы, моя милая, – сказал он. – Прежде чем сюда отправиться, я съездил туда самолично. А следовало бы сделать это до того, как тебя туда посылать. Школа дрянь. Как вернемся домой, сразу же подыщем тебе другую.

На лице Милли расцвела торжествующая, дрожащая улыбка.

Кристофер сказал:

– Ну, что я тебе говорил?

Было понятно, что дела Кристофера плохи по-прежнему. Габриэль де Витт обратился к нему:

– Я уже сказал: с тобой, Кристофер, я разберусь позднее. – А потом повернулся к миссис Хейвелок-Хартинг: – Могу ли я оставить дела в ваших надежных руках, прокурор? Мне давно пора возвращаться в свой мир. Попрошу вас передать мои наилучшие пожелания его величеству, равно как и мою благодарность за позволение проводить здесь расследование.

– Безусловно, передам, – откликнулась страшная дама. – Без вас мы бы во всем этом не разобрались, монсеньор. Однако, – добавила она не без некоторого сомнения, – вы уверены, что заклинания, которые вы наложили вчера вечером, окончательно прекратили все эти ужасные сдвиги вероятностей?

– Совершенно уверен, – ответил Габриэль де Витт. – Похоже, что какой-то малоумный человек слишком сильно нажал на клавишу «сдвиг» и она застряла. В этом-то и было дело.

Я заметил, что Кристофер при этих словах моргнул. По счастью, Габриэль де Витт не обратил на него внимания. Он продолжал:

– А если у вас возникнут еще какие-то затруднения, безотлагательно пришлите за мной компетентного волшебника. Как, все готовы? Нам пора.

Антея бросилась ко мне и крепко обняла:

– Конрад, ты только вернись потом, пожалуйста!

– Обязательно вернется, – с некоторым нетерпением заверил ее Габриэль де Витт. – Собственный мир навсегда не покидают. Конрад вернется и станет моим постоянным представителем в Седьмых Мирах.

Я только что вернулся в Седьмые Миры – теперь я здешний постоянный агент Крестоманси.

А до того я провел шесть безоблачно счастливых лет в замке Крестоманси, изучая такое волшебство, о существовании которого раньше и не догадывался; здесь я познакомился с другими молодыми чародеями, проходившими курс обучения, с Элизабет, Джейсоном, Бернардом, Генриеттой и еще много с кем – хотя первая неделя далась мне непросто. Кристоферу здорово влетело, а он так разозлился, что в замке словно все время бушевала гроза, пока Габриэль де Витт его наконец не простил. А еще Милли слегла с гриппом. Поэтому-то она так и мерзла. Из-за болезни она уехала в новую школу только после Рождества.

А когда миновали эти шесть лет и мне исполнилось восемнадцать, Габриэль де Витт вызвал меня к себе в кабинет и объяснил, что мне необходимо вернуться домой в Седьмые Миры – в противном случае я начну истаивать, потому что живу в чужом мире. Еще он предложил, чтобы я, дабы опять попривыкнуть к своему миру, поступил в Лудвичский университет. Кроме того, он сказал, что ему жаль со мной расставаться, потому что я единственный человек, способный направить энергию Кристофера в мирное русло. Честно говоря, мне кажется, что на это не способен даже я, но Кристофер почему-то согласен с де Виттом. Он попросил меня на будущий год приехать в гости и стать шафером на его свадьбе. Они с Милли решили сделать из кольца, в котором хранится жизнь Кристофера, обручальное – по-моему, отличный способ его сохранить.

Как бы там ни было, я поступил в университет Лудвича и сейчас обитаю у мистера Прендергаста в его квартирке напротив театра варьете. Хотя на самом деле мистер Прендергаст и не актер, он просто жить не может без театра. Антея хотела, чтобы я поселился у нее. Она постоянно названивает мне из Нового Рима, чтобы я приехал и погостил у них с Робертом, – когда Роберт вернется. В Новом Риме она готовится к своему очередному показу мод – она стала довольно известным модельером. Роберт сейчас снимается в Африке. Как только полицейские его отпустили, он сразу же стал актером. Миссис Хейвелок-Хартинг пришла к выводу, что, поскольку Роберт узнал о мошенничестве мистера Амоса только после смерти своего отца, а потом сразу отказался в этом участвовать, его нельзя признать виновным. Хьюго пришлось похуже, но и его в конце концов выпустили. И теперь – когда мистер Прендергаст мне об этом сказал, я с трудом поверил – Хьюго с Фелицией заправляют нашим книжным магазином в Столчестере. Мама по-прежнему пишет книги у них на чердаке. В выходные мы собираемся съездить к ним в гости.

Мистер Амос все еще в тюрьме. Год назад его перевели на тюремный остров Святой Елены. А графиня живет на широкую ногу в Будапариже и, похоже, не жаждет показываться на родине. А еще – мистер Прендергаст сказал, что точно не знает, но вроде бы это так, – мистер Сейли уехал туда же, как только его выпустили из тюрьмы. Как бы то ни было, в Столчестере теперь новый мэр.

Про дядю Альфреда никто ничего не слышал с тех пор, как его унес Странник. Я теперь лучше разбираюсь в таких вещах, поэтому не вижу в этом ничего удивительного. Странники – посланцы Властителей Кармы, а дядя Альфред попытался использовать Властителей Кармы в своей бесчестной игре.

А Столлери постепенно разрушается, с грустью поведал мне мистер Прендергаст, и становится все больше похож на все эти заброшенные поместья из других вероятностей. Я вспомнил, как рыдали у лифта миссис Балдок и мисс Семпл, и спросил, что же стало со всей прислугой, оставшейся без места.

– Тут в дело вмешался сам король, – жизнерадостно ответил мистер Прендергаст. – Ему всегда не хватает вышколенной прислуги для работы в королевских резиденциях. Так что они теперь все слуги его величества. Кроме Манфреда, – добавил мистер Прендергаст. – Ему пришлось уйти из театра после того, как в одной сцене в тюрьме он провалился сквозь пол темницы. Кажется, теперь он преподает в школе.

Король дал знать, что завтра желает меня видеть. Я страшно волнуюсь. Правда, Фэй Марли пообещала сопроводить меня как минимум до дверей и подержать за руку. Она хорошо знакома с королем и говорит, что он, возможно, сделает меня дознавателем по особым делам, как мистер Прендергаст.

– Ты замечаешь то, чего другие не видят, душенька, – пояснила она. – Так что не переживай. Все будет хорошо, вот увидишь.

Content

Диана Уинн Джонс
Сказочное невезение

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая