Итальянская новелла XX века

Предисловие

В эпоху Рисорджименто — борьбы на освобождение и воссоединение Италии — в умах многих патриотов созрела и укоренилась идея об особой исторической миссии, которая должна выпасть на долю их страны. Эта миссия в их представлении была связана со славной традицией античного Рима и Ренессанса, — понимать характер традиции и существо великой миссии можно было по-разному. Было одно, благородное и идеалистическое, толкование: возрожденная и обновленная Италия покажет всем народам мира путь к созданию гуманного, справедливого, прекрасного общества, основанного на разуме и добре, понятие нации как морального факта, идея свободного и сознательного содружества людей, связанных традицией, славным прошлым, общей борьбой за национальную независимость, общими верованиями и надеждами, и всё это было одним из краеугольных камней Рисорджименто. Национальный миф был чрезвычайно силён и формировал сознание нескольких поколений. Он нашел свое отражение и в литературе долгого периода борьбы за воссоединение Италии.

Буржуазно-демократическая революция Рисорджименто осталась незавершенной надежды, мечты и иллюзии мадзинистов и гарибальдийцев развеялись как дым, и отрезвление наступило очень скоро. К власти пришла савойская династия; две исторически сложившиеся партии, сменявшие друг друга в правительстве — Правая и Левая, — проводили политику, не соответствующую общенациональным интересам и выгодную только крупной промышленной и торговой буржуазии и аграриям. Жизнь очень быстро показала, что «социальный вопрос», как тогда выражались, сохраняет всю свою остроту не только в деревне, но и в городах; значительные слои общества были охвачены глубоким разочарованием.

Если попытаться найти короткое определение новых процессов, возникших в сознании интеллигенции, разочаровавшейся в прежних своих идеалах, можно сказать, что она пожелала взглянуть правде в глаза, отказаться от мифов, увидеть Италию такой, какова она в действительности, заменить, как говорил знаменитый итальянский критик Франческо Де Санктис, идеальное — реальным. Таким образом, в последней трети девятнадцатого века господствующим течением в итальянской философии стал позитивизм, который крупный итальянский мыслитель Антонио Банфи определил как философское сознание развивающейся буржуазии. А в литературе возникло мощное реалистическое и демократическое течение — веризм.

Эстетика веризма (от слова vero — правдивый) была четко сформулирована его теоретиками и зиждилась на трех главных принципах: достоверность взятого из жизни и положенного в основу произведения материала, бесстрастие и безличность художника, обязанного правдиво излагать факты, но не интерпретировать их (этого требовала «научность» искусства); язык, соответствующий материалу, — отсюда регионализм, широкое использование областных диалектов. К счастью, в лучших своих произведениях писатели-веристы, и прежде всего крупнейший из них, Джованни Верга, отступая от теории, выражали свое авторское отношение к персонажам и событиям: не только фиксировали на бумаге факты и явления, но сочувствовали или осуждали.

Но в середине девяностых годов в Италии возникло и заявило о себе другое теоретическое и идеологическое течение, лидеры которого относились к позитивизму в философии и веризму в искусстве с величайшим презрением. Возник итальянский национализм в его грубой и отвратительной форме; идея исторической миссии Италии, лишившаяся благородной идеализации времен Мадзини, приобрела иной смысл и звучание. Политически идеологи национализма обвиняли стоявшую у власти буржуазию в том, что она труслива, ограниченна, несамостоятельна и ничего не делает для того, чтобы Италия превратилась в великую державу, достойную своего прошлого и обладающую такой же мощью, богатством и престижем, как, например, Франция. Это органически сочеталось с отвращением к самой идее политической демократии; народ трактовался как «сумма нулей», провозглашалась идея «высших индивидуумов и высших рас», что предвещало расизм. Идеологии национализма соответствовала и новая концепция аристократического искусства для избранных. В 1893 году Габриэле Д’Аннунцио в своих остро полемических статьях о Золя заявил, что вся культура и все мифы девятнадцатого века мертвы. Философии позитивизма и поэтике веризма, идеям прогресса, разума и демократии объявлялась беспощадная война Высшим законом искусства объявлялась Красота, отвергались все произведения, находившиеся «вне сферы чистой красоты». Вызывающе агрессивный аскетизм вполне естественно сливался с презрением к «черни» и крайним национализмом.

Главным идеологом итальянского национализма был весьма посредственный писатель, но очень волевой человек Энрико Коррадини. Он оказался на авансцене примерно в то же время, когда, Д'Аннуцио (начинавший как верист) провозгласил свой новый символ веры. Их идеи стали быстро распространяться, и в начале двадцатого века увлечение позитивизмом и поэтикой веризма уступило место новым, быстро менявшимся, иногда искренним, зачастую просто снобистским увлечениям и модам. Время было неспокойное, волна антидемократизма прокатилась по всей Западной Европе, увлекая многих представителей интеллигенции. Может быть, правы некоторые итальянские авторы, которые считают, что итальянская культура того времени, и своем отвращении к «провинциализму», жадно хваталась за каждый последний крик интеллектуальной моды, утверждавшейся в Америке или Европе. По мнению известного критика Карло Салинари, конец девятнадцатого и первое пятнадцатилетие нашего века, вплоть до первой мировой войны, прошли и Италии под знаком отрицания, под знаком «анти»: антидемократизм в политике, антипозитивизм в философии, антинатурализм в искусстве.

В январе 1903 года во Флоренции вышел первый номер журнала, которому да символическое имя «Леонардо», в честь Леонардо да Винчи. «Синтетическая программа» из семнадцати строчек, в которой молодые деятели культуры, объединившиеся вокруг журнала, провозгласили свое кредо, была предельно выразительной. В жизни они «дикари и индивидуалисты», враги христианского смирения и плебейской покорности. В философии они — «персоналисты и идеалисты». В искусстве — сторонники идеального преобразования действительности, презирающие низшие ее формы (это явная полемика с веризмом), поклонники Красоты, ибо только в ней высший и глубочайший смысл человеческого существования.

В этом номере журнала была помещена резкая, без полутонов, талантливо написанная статья: полемика с националистами и с самим Энрико Коррадини. Автор статьи, подписавшийся «Джан Фалько» показал незаурядную хватку: он писал зло и саркастично, издеваясь над убожеством риторики националистов, над пошлостью их аргументов. Очень легко, изящно и беспощадно срывались маски с жалких «современных кондотьеров», не возвышавшихся в действительности над культурным уровнем «немецкого ефрейтора». Надо, однако, вдуматься, с каких позиций вели спор. «Мы, — писал Джан Фалько, — также яростные противники буржуазной демократии и идеологии прогресса. Но вульгарному идеалу жалкого и благополучного человеческого муравейника мы не желаем противопоставлять вашу грубость, вашу двусмысленную мечту о господстве над людьми».

Джан Фалько — один из псевдонимов писателя Джованни Папини. В сборник включены две его новеллы, одна из них называется «Обмен душами». Трудно, пожалуй, придумать более выразительное название, говоря о самом Папини. Он менял свои собственные души настолько часто, что составить его интеллектуальную биографию нелегко. Он был человеком большого и оригинального таланта, интеллектуалом pur sang, для которого жизнь духа, или, точнее, может быть, авантюры этого духа — были несравненно важнее событий и проблем реальной жизни. На протяжении нескольких десятилетий все обращения, все увлечения новыми идеями, все новые души Папини привлекали к нему громадное внимание в Италии и за ее пределами. Им восхищались, его ненавидели, многим он казался загадкой. Это не было прочной, подлинной славой, да у Папини и не было данных, которые могли бы сделать его «классиком». Он работал во многих жанрах, он был отличным стилистом и мастером парадокса, его книги (за исключением откровенно неудачных, ибо он был чрезвычайно плодовит) большей частью интересны, оригинальны, «занятны», блистают выдумкой, но им не хватает той глубины дыхания, той истинной убежденности, той идеи, без которых литература не может жить в веках, продолжая активно воздействовать на сознание людей.

Лучшей его вещью мне кажется «Конченый человек», вышедший в 1910 году. Эта книга — исповедь, местами, пожалуй, несколько претенциозная и чересчур «красиво написанная», но в чем-то удивительная по искренности, горечи и иронии, с которыми Папини говорит не только о других людях, но прежде всего о самом себе. В книге очень мало фактов, хотя какой-то минимум фактов есть. Так, мы узнаем, что мальчик рос в бедной семье, — и это правда. Мы узнаем, что у юноши больные глаза и он отчаянно боится грозящей ему слепоты. Это трогает теперешнего читателя, который знает, что Папини действительно ослеп и все последние свои книги диктовал. В «Конченом человеке» нет темы любви, нет сюжетного стержня, почти нет действия. Это — интеллектуальная автобиография, точный, подробный рассказ о том, что думал, что читал, чем увлекался, во что верил и в чем разочаровался Джованни Папини. О том, как был создан журнал «Леонардо», о друзьях и единомышленниках, о смене надежд, удач и поражений, об отвращении к «официальной культуре», об исступленном, болезненном индивидуализме Папини, о том, как он искал свое призвание, обо всех философских системах, которые он то восторженно принимал, то решительно отвергал. Книга жестокая, высокомерная, порою циничная, в какие-то редкие моменты по-настоящему волнующая, написанная уверенным в своем мастерстве профессиональным литератором высокого класса.

Книга «Конченый человек»— это история тех душ, которые Папини успел сменить до того времени, как ему исполнилось двадцать девять лет.

Это — 1910 год. Папини предстоит прожить еще сорок шесть лет. Я говорила уже, как трудно составить хотя бы приблизительный перечень идеологий, приверженцем (а потом противником) которых выступал Папини: он был прагматиком, мистиком, футуристом, анархистом, атеистом, католиком. Когда он стал националистом и начал тесно сотрудничать с тем самым Энрико Коррадини, которого прежде так высмеивал, его национализм был яростным и исступленным, он договаривался до таких вещей, которых не мог придумать даже Коррадини, вроде того, что для оздоровления нации надо окунуть ее в ванну, наполненную горячей черной кровью. Было ли это подлинным его убеждением, или привычный момент эпатажа присутствовал в этих писаниях Папини — трудно сказать. Как бы то ни было, после этого уже не кажется неожиданным, что позднее Папини — на какое-то время — примкнет к торжествующему фашизму.

В середине двадцатых годов Папини обратился в католичество, и тогда появился новый литературный псевдоним: Frate Lupo (Брат Волк). Вскоре после обращения Папини выпустил книгу стихов «Хлеб и вино», с многозначительным посвящением, которое гласило:

Всем моим врагам

Посвящаю эту книгу

с дружеской признательностью.

Стихи были второсортными и претенциозными. Само обращение Папини к католицизму вызывало у многих вдумчивых критиков большие сомнения.

Предельная «эластичность» переменчивых убеждений Папини, его эклектизм, его интеллектуальная и моральная всеядность, естественно, отталкивает нас. Но представить себе итальянскую литературу первой половины нашего века без Папини уже невозможно. Нельзя зачеркнуть годы очень интересных исканий, годы «Леонардо» и позднее журнала «Воче», когда Папини, как и другие интеллектуалы его поколения и культурной формации, был охвачен искренней, хотя и смутной, жаждой обновления. Писательским своим мастерством он владел великолепно, перо повиновалось ему, и он знал секреты формы настолько изощренной, что ее словно и не замечаешь. Он создал, если можно так выразиться, поджанр внутри жанра: знаменитые stroncatura (буквальное значение: облом, обрез, обруб). Приемы, к которым он нередко прибегал в стронкатурах, на грани дозволенных в литературе. Он не написал ни одного романа в традиционном понимании (роман «Гог» — один из самых знаменитых — тоже, по существу, множество новелл, объединенных главным персонажем, самим Гогом). Есть у него и сюжетные новеллы; но излюбленный им тип произведений — полубеллетристика, полуэссеистика, сплав философских рассуждений, — не всегда глубоких, по правде говоря, — с парадоксами, саркастической полемикой, морализированием, аллегориями.

Мне хотелось рассказать о Папини потому, что он, может быть, лучше и полнее, чем кто-либо иной, отразил в своем творчестве предвоенное смятение, острое ощущение кризиса духовных ценностей, надвигавшегося краха. При всех слабостях Папини — писателя и мыслителя, его книги живут по праву в истории литературы итальянского XX века, потому что в них запечатлены не только черты яркого и острого таланта автора, но и некоторые черты, общие для интеллектуального и морального облика многих, слишком многих представителей итальянской элиты его времени.

* * *

Когда думаешь об этом времени, о предвоенном периоде и о primo dopoguerra, как выражаются итальянцы, имея в виду годы сразу после первой мировой войны (в отличие от secondo dopoguerra), неизбежно все время возвращаешься к глубокому кризису привычных духовных ценностей предшествующего столетия. Не случайно Салинари писал о трех «анти», да и Папини, думаю, не играл в кошки-мышки сам с собою в судорожных поисках кого-то, «кто уверен, кто знает, кто живет и движется в истинном».

На итальянской литературной авансцене первого пятнадцатилетия нашего века мы видим поздних веристов, Д’Аннунцио и различных д'аннунцианцев более мелкого калибра, Антонио Фогаццаро, умевшего очень изящно и занимательно переплетать в своих книгах религиозную и эротическую линии, и многих беллетристов. Я не говорю сейчас о футуризме, который не создал своей прозы. Единственным футуристическим в строгом смысле слова романом был «Мафарка-футурист» Ф.-Т. Маринетти, вышедший на французском языке в Париже в 1910 году, одновременно переведенный на итальянский. Роман этот интересен главным образом потому, что в нем отчетливо выражена политическая программа Маринетти, очень близкая к программе Коррадини и других националистов, — все они позднее примкнут к фашизму.

Было еще одно направление, вошедшее в историю литературы под названием crepuscolarismo (от слова crepuscolo — сумерки), оно дало интересных поэтов и драматургов, но не прозаиков, и поэтому мы только упомянем о нем, заметив, что сумеречники ненавидели Д’Аннунцио и стояли на «принципиально-антириторических» позициях.

В Италии в эти годы жили и работали два очень больших писателя, только они не пользовались ни известностью, ни признанием, — слава пришла к ним обоим поздно. Эти писатели — Луиджи Пиранделло и Итало Свево. С творчеством Пиранделло наши читатели знакомы. Зато следует как можно подробнее рассказать о другом замечательном писателе, Итало Свево, судьба которого сложилась странно и удивительно. Две его новеллы открывают наш сборник, эти первые переводы на русский язык знакомят с писателем, которого сейчас почти единодушно считают лучшим итальянским романистом нашего века.

Когда в 1892 году в итальянских книжных лавках появился роман «Одна жизнь», подписанный никому не известным именем Итало Свево, на это откликнулись снисходительно благосклонными рецензиями две местные триестинские и одна авторитетная миланская газета «Коррьере делла сера»; этим, однако, все и ограничилось. В 1898 году вышел второй роман Свево — «Дряхлость»; на этот раз ни одна из крупных газет не поместила рецензий, а всего откликов было шесть, и даже наиболее благожелательные критики явно не поняли значение романа и силу таланта автора. Может быть, эту слепоту можно объяснить тем, что оба романа Свево стояли совершенно особняком, не соответствуя ни поэтике веризма, ни тем более эстетическим канонам приверженцев «чистой красоты». Колорит обоих романов казался тусклым и серым, язык вызывал серьезные возражения, ибо не соответствовал ритмической музыкальной стройности итальянской прозы. Раздражали и пристальный интерес писателя к внутреннему миру его персонажей, и их постоянное самонаблюдение, и сознательный и нарочитый «прозаизм» этой прозы, начисто лишенной «поэзии». В целом, реакция критики и отсутствие читательской заинтересованности были равносильны провалу романов.

Никому в то время не могло прийти в голову, что триестинский промышленник Этторе Шмиц, избравший псевдоним Итало Свево (псевдоним символический, так как Шмиц хотел подчеркнуть свою связь с двумя культурами — итальянской и германской: «Свево» — название одного древнегерманского племени), через двадцать пять — тридцать лет приобретет мировую славу, станет добычей критиков и биографов, анализирующих каждую страницу в его книгах и каждый эпизод в его жизни, и что его будут ставить в один ряд с классиками европейской прозы. Однако именно так все и произошло.

После неуспеха — употребим самое мягкое слово — первых двух его романов Свево исчез с литературной сцены. Остался Этторе Шмиц, коммерсант и промышленник, благонамеренный гражданин Триеста, примерный семьянин, отчасти интересовавшийся «социальным вопросом» и даже сочувствовавший социализму, подобно многим представителям буржуазной интеллигенции того времени. Казалось, он с горечью в душе, но смирившись с неудачей, отказался от своих «дилетантских» литературных опытов. Правда, он сохранил страстный интерес к литературе. В 1904 году в Триест приехал Джеймс Джойс, между ним и Итало Свево завязались дружественные отношения. Когда же в 1923 году, после длившегося четверть века перерыва, вышел в свет третий роман Свево — «Самопознание Дзено», Джойс показал этот роман, а также роман «Дряхлость» своим парижским друзьям-итальянистам, те пришли в восторг и восприняли эти книги как откровение.

К тому времени обстановка и вся духовная атмосфера в европейской культуре коренным образом изменилась. Интеллигенция находилась под исключительно сильным влиянием работ Зигмунда Фрейда. Была открыта сфера подсознания, и возник страстный интерес к психоанализу, охвативший и элиту, и среднего читателя. Роман «Самопознание Дзено» формально (повторяю, лишь формально, и позднее разъясню свою мысль) вполне отвечал новым литературным вкусам, и успех этого романа был предопределен развитием литературного процесса, а также стечением обстоятельств, на этот раз чрезвычайно благоприятных. Короче говоря, и для французов, и для англичан Свево оказался предшественником и первооткрывателем, пророком, не признанным в своем отечестве и открытым французами.

Перечитав подряд все романы и новеллы Свево, легко почувствовать, что, хотя в чисто формальном отношении есть разница между ранними и более зрелыми вещами, в них есть и неоспоримая внутренняя преемственность, цельность, Нелегко установить литературную генеалогию Свево. С кем только его не сравнивают теперь: Бальзак, Стендаль, Мопассан, Золя, Чехов, Шницлер, Кафка, Гарди, Шоу… И, само собой разумеется, он представляется одним из наиболее крупных западно европейских последователей Достоевского. На мой взгляд, в той мере, в какой Свево погружается в дебри, психологии своих героев, его действительно можно считать предшественником «психоаналитического» романа. Но в основе своего творчества Свево был и остался реалистом. Он дал нам с беспощадной силой большого реалистического таланта образ человека fin de Siecle и начала нашего века, человека, лишенного нравственных идеалов и воли, склонного к рефлексии, может быть, и неплохого, но не знающего с уверенностью, что такое добро и что такое зло, человека, который сам говорит о себе: io sono un debole[1].

У Свево — свой мир, за рамки которого он не выходит. Действие всегда происходит в Триесте, атом «городе-мученике», как его называли, тяготевшем к Италии и находившемся под владычеством Австрии. Среда чаще всего крупная буржуазия, мир, где безраздельно властвуют деньги, законы купли и продажи, законы выгоды, которым подчиняются и приносит в жертву естественные человеческие отношения, желания и чувства. Свево создал удивительные по мощи безжалостно реалистического письма образы капиталистов, хозяев итого мира. Таков банкир Маллер в романе «Одна жизнь», таков коммерсант Джовани Мальфенти в «Самопознании Дзено». Таковы и герои новеллы «По-предательски». Очень точно, беспощадно разоблачает Свево и их психологию, и их философию, и их жизненную практику. Писатель не прибегает ни к гротеску, ни к риторике, он не морализирует. Хищники, образы которых вылеплены уверенным, вес насквозь видящим и презирающим иллюзии художником, не слишком много разговаривают (внутренний монолог, который до Пруста, до Джойса открыл для итальянской литературы Итало Свево, — это достояние его «слабых» героев), они действуют, и их действия вытекают из железной логики, из самой сущности людей этой породы, дельцов и стяжателей.

Романы Свево, героями которых всякий раз оказывается «слабый», достоверны и значительны. Это не натурализм, тяготеющий к фотографии, и не любование занятными психологическими пустячками. Это серьезная, большая литература, отражение жизни и осмысление этой жизни. Свево пишет просто и реалистически, никогда не впадая в натуралистическую безвкусицу. Последняя короткая глава в «Самопознании Дзено» называется «Психоанализ» и написана откровенно полемически по отношению к фрейдизму. Я отнюдь не хочу доказать, что Свево не испытал, подобно множеству других интеллигентов его поколения, влияния Фрейда. Впрочем, глубокий интерес к внутреннему миру персонажей, анализ ощущений и неврозов, умение и желание вскрывать мотивы даже как будто мелких поступков, — все это было свойственно Свево с самого начала, с романа «Одна жизнь». Естественно, что Свево должен был с особым интересом и пониманием отнестись к исканиям Зигмунда Фрейда; ирония Свево относилась к преувеличениям и «издержкам» фрейдизма, к интеллектуальной моде, распространившейся после открытия «подсознания».

Я все время подчеркиваю реалистический талант Свево и считаю это правильным, но в то же время какая-то печать «конца века» лежит на его творчестве. Все герои Свево, наиболее близкие ему, по тем или иным причинам неудачники и не умеют найти себе место в обществе, отступая перед сильными, властными, жадными и самоуверенными буржуа. «Слабым» оказывается даже убийца Джорджо в рассказе «Убийство на улице Бельподжо». Отсутствие каких-либо моральных устоев сочетается в нем с безволием, страхом перед жизнью, которые роднят этого обитателя «дна» с героями романов Свево — Альфонсо Питти из «Одной жизни», Эмилио Брентани из «Дряхлости».

Но вернемся к рассказу о литературной судьбе Свево. Мы остановились на том, как его открыли для себя, по совету Джойса, французы. Незадолго до этого, в 1922 году, умер Марсель Пруст, и французская критика пошла по легкому пути аналогий и сопоставлений, в чем был какой-то резон, хотя нередко перебарщивали, искусственно подыскивая аргументы. В 1925 году итальянцы, наконец, также открыли для себя триестинского писателя. Поэт Эудженио Монтале прочитал все три романа и опубликовал большую статью «Дань уважения Итало Свево». Эта статья положила начало страстной полемике, настоящей литературной дуэли между итальянскими и французскими критиками. Многие итальянцы решительно выступали против Свево: его обвиняли просто-напросто в том, что он «плохо пишет», что его итальянский язык неуверен и беден, некрасив и невыразителен. Высказывалось даже предположение, что книги Свево нравятся французам лишь потому, что выигрывают в переводе. Некоторые критики видели в романах Свево сознательный «антилитературный протест»: по их мнению, его интересовало только содержание, только переживания и судьбы персонажей, и он сознательно ограничивал себя, избегая формального блеска. Но, разумеется, не вся итальянская критика тех лет ополчилась на Свево. После статьи Монтале появились и другие исследования, проникновенные и глубокие.

Говорить о намеренном пренебрежении, с которым Свево будто бы относился к форме, неверно. Даже сравнительный анализ языка первых и последних его вещей показывает серьезную работу писателя над стилем. Но и само несовершенство формы в какой-то мере соответствует ритму повествования, то заторможенному, то нервному. В одной из дневниковых записей Свево мы читаем: «Это человек, который пишет слишком хорошо, чтобы быть искренним». Можно найти немало других суждений Свево, которые позволяют говорить об «антилитературном протесте», только надо правильно понимать характер этого протеста. На фоне всеобщего увлечения подлинными, а также и второсортными «чисто эстетическими» ценностями, пресловутой Красотой, — позиции Свево представляют большой принципиальный интерес.

У Свево была неутолимая потребность а правде: правде характеров, взаимоотношений, поступков. Его горькие, иронические романы и новеллы при всей жестокости его таланта — глубоко человечны. Новеллы, вошедшие в наш сборник, не составляют исключения. Мы видим в них отблеск нравственной проблематики, всю жизнь волновавшей Свево, в них та же тема: деньги, деньги и связанные с ними волнения, унижения, иллюзии, предательства, — страшная правда мира, окружавшего Свево. И — смерть. Смерть, приобретающая характер символа.

* * *

В итальянской новеллистике не нашел отражения напряженнейший период между вступлением Италии в первую мировую войну и приходом к власти фашизма. То было время прямых публицистических высказываний и четкого размежевания позиций. В эти годы итальянская литература вырабатывает моральные и политические основы своего будущего развития, избирает пути, по которым различные ее представители пройдут через «черное двадцатилетие» фашистской диктатуры и через эпоху Сопротивления.

Маринетти с большинством футуристов, Д’Аннунцио и другие воинствующие «эстеты», принявшие самое прямое участие в пропаганде за вступление Италии в войну, заняли позицию, которая полностью совпадала с позицией бывшего лидера левого крыла Социалистической партии и редактора газеты «Аванти» — ренегата Бенито Муссолини. И после войны, которая, по выражению одного итальянского историка, была выиграна с таким трудом, что казалась проигранной, в годы, когда неслыханно обострились классовые противоречия, когда вся страна была потрясена выступлениями рабочих и крестьян, повторявших лозунг «Делать так, как в России», — представители этого крыла литературы идеологически подготавливали «поход на Рим» и захват власти «дуче». Но была и другая группа писателей, находившихся в решительной оппозиции к Д'Аннунцио и к футуристам. Объединившись в апреле 1919 года вокруг журнала «Ронда», они пытались отгородиться от политики, не желали также заниматься «морализированием» и выдвинули концепцию самодовлеющей литературы, стиля, который — «превыше всего», возвращения к высокой классической литературной традиции — к Петрарке, Мандзони, в особенности к Леопарди. Они в самом деле серьезно занимались литературой, разрабатывая, в частности, жанр лирической автобиографии, жанр «фрагмента», требовавший от писателя ювелирного мастерства. Но, с другой стороны, стремление к аристократическому уединению, брезгливость по отношению к набиравшему силу фашизму можно, при самой снисходительной оценке, назвать позицией обороны и не более того. Да и оборона эта была не очень активной: чтобы существовать в тогдашних условиях, «Ронда» вынуждена была идти — и шла — на очень унизительные компромиссы. Но, к счастью, были тогда среди деятелей итальянской культуры и люди совершенно иного интеллектуального и морального склада, а не только поклонники жестокости и насилия либо больные дети века. Я имею в виду прежде всего Антонио Грамши, чье имя стало символом Сопротивления, и его друга Пьеро Гобетти, ставшего, подобно Грамши, жертвой фашизма.

Между позицией Гобетти и его журналов — прежде всего выходившего уже в годы фашизма журнала «Баретти» — и позицией писателей, группировавшихся вокруг «Ронды», существовала огромная принципиальная разница. Гобетти решительно отрицал возможность для творческой интеллигенции оставаться в стороне от событий, он знал, что нельзя «сохранять нейтралитет», и очень четко выразил свою мысль; «Все политики, все борцы или в свите хозяев, или в оппозиции. Те, кто находится посредине, отнюдь не являются независимыми или бескорыстными. Скептики угодны режиму». Самый факт существования журнала «Баретти» имел исключительное значение для всей итальянской культуры тех лет. Очень многим представителям интеллигенции именно «Баретти» помог разобраться в том, что происходит и какой долг лежит на интеллектуальной элите.

* * *

Сразу после свержения Муссолини, когда союзные войска высадились в Сицилии, гитлеровцы оккупировали Северную и Центральную Италию и в стране началась гражданская война, в печати, выходившей на освобожденной территории, вспыхнула жаркая полемика относительно взаимоотношений фашистского режима и культуры. В той или иной форме (уже не по горячим следам, а ретроспективно) эта полемика продолжается и сейчас, четверть пека спустя. В самом деле, вопрос об отношениях между фашизмом и культурой, между режимом и творческой интеллигенцией, между официальной идеологией чернорубашечников и развитием литературного процесса — чрезвычайно сложен и важен. Реакционный и эклектический характер идеологии итальянского фашизма сам по себе исключал возможность создания подлинных духовных и художественных ценностей, и поэтому режиму пришлось ограничиться «соттокультурой», то есть культурой третьего сорта.

В 1966 году знаменитый итальянский поэт Эудженио Монтале, тот самый, который в свое время написал «Дань уважения Итало Свево», включил я свою книгу, вышедшую под несколько загадочным названием «Ауто да фэ», статью, датированную 7 апреля 1945 гида и озаглавленную «Фашизм и литература». Статья любопытная, остроумная и язвительная. Монтале безоговорочно заявляет, что фашизм не оставил в итальянской литературе решительно никакого следа, не выдвинул ни одного выдающегося писателя, не дал ни одного произведения, о котором стоило бы вспомнить. И это — несмотря на все старания дуче поставить литературу на службу режиму. Муссолини был, но мнению Монтале, всего лишь «желтым» журналистом и неудачливым сочинителем бульварных романов, но все же отдавал себе отчет в громадном значении литературы в жизни общества. Муссолини «отлично понимал, что провозглашенный им новый политический порядок окажется совершенно ничтожным, если не возникнет по-настоящему оригинальная и значительная литература, которая этот новый строй поддержит».

Монтале рассказывает — с большим сарказмом — о некоторых характерных чертах фашистской культурной политики. Ни Д’Аннунцио, ни Маринетти не были уже в состоянии написать что-либо значительное, ни одного сколько-нибудь выдающегося произведения фашистской литературы не появлялось, а режим страстно хотел «означать новую жизнь также и в искусстве». Поэтому Муссолини и его иерархи пытались оказывать непосредственное влияние на развитие литературного процесса. Монтале рассказывает, что писателей «ловили на крючок», используя разветвленную систему различных премий и возможность попасть в созданную чернорубашечниками «королевскую академию Италии». Проводились конкурсы, подсказывались темы — например, колониальный роман или же лирика с «общественными мотивами». Все это должно было соответствовать «линии», которую попеременно устанавливали разные компетентные учреждения — от управления по делам печати до «Минкульпопа» (министерства народной культуры). И все-таки ничего не получилось, фашистское искусство никак не удавалось создать.

Если фашистскую литературу, несмотря на все усилия режима, так и не удалось создать и мы, действительно, не можем назвать ни одного сколько-нибудь значительного произведения, — это не означает, разумеется, что на протяжении двадцати лет итальянская литература была спящей красавицей. Разумеется, — нет. Но литература, достойная этого имени, развивалась вне фашистской идеологии и вопреки ей. Вся официальная культура режима была не только помпезной, но и сугубо провинциальной. Чернорубашечники проводили идиотскую политику культурной автаркии, а убогая фашистская эстетика требовала официального оптимизма, «жизнелюбия» и славословий. Значительная часть писателей, отказывавшаяся принимать «фашистские духовные ценности», искала выход в так называемом герметическом искусстве, изысканном, зашифрованном и пассивно-оппозиционном.

Фашистский режим делал все возможное, чтобы парализовать свободную мысль и независимое общественное мнение. Одних убивали физически, других лишали возможности работать. Некоторые эмигрировали (мы помним «Записки цирюльника» Джерманетто, вышедшие в Москве). И все-таки лишить весь народ и его интеллигенцию человеческого и гражданского достоинства чернорубашечникам не удалось. Грамши, один из самых светлых людей нашего века, умерший после почти одиннадцатилетнего тюремного заключения, оставил в наследство своей стране и всем нам «Тюремные тетради», оплодотворившие новую итальянскую культуру. Несмотря на свирепствовавшую цензуру, несмотря на вынужденный эклектизм и необходимость как-то приспосабливаться, в Италии все же легально выходили некоторые журналы, находившиеся в оппозиции к официальной культуре, к фашистской риторике. Они печатали стихи, повести, иногда умудрялись даже издавать книги, антифашистское звучание которых нетрудно было уловить. Реалистическая струя в итальянской литературе не иссякла.

В сборнике вы прочтете новеллы одного из тех крупных писателей, чей голос никак не сливался с хором официальных прославителей режима. Это Коррадо Альваро. Некоторые критики считают его поздним веристом, другие обнаруживают в его творчестве влияние модернизма. Мне кажется правильным считать его самобытным писателем, а не эпигоном. Если первоначально он посвятил свое творчество теме Юга, то все же с течением времени в нем все больше места стал занимать оригинальный жанр импрессионистического и отчасти идиллического bozzetto (эскиз, набросок), превосходные образцы которого есть в этой книге. Альваро обладал острым писательским зрением и давал зарисовки нравов, порой чрезвычайно выразительные. Во всем этом обычно присутствовал более или менее явный момент морализирования.

Во время «двадцатилетия» Альваро на принадлежал к числу политически активных антифашистов, но морально всегда стоял на антифашистских позициях, и его выслали в глухую провинцию Аспромонте. С ним произошла интересная история: в 1930 году вышла его повесть «Люди из Аспромонте» (она у нас переведена) и Муссолини в разговоре с бразильским послом на дипломатическом приеме похвалил повесть. Положение Альваро мгновенно изменилось: вспоминая обо всем этом, он писал, что в то время мог сделать головокружительную карьеру. Муссолини несколько раз выражал желание встретиться с ним, но Альваро не поехал в Рим, отказался принять tessera — членский билет фашистской партии, и остался в Аспромонте. Много лет спустя, в 1954 году, в одном радиоинтервью он попытался определить свои позиции в жизни и в искусстве. Он сказал: «Каждый настоящий писатель имеет свою формулу жизни, морали, норм поведения, которую он может предложить. Иными словами, каждый писатель, маленький или большой, — это реформатор». Коррадо Альваро — писатель того поколения, которое пришло в литературу уже после первой мировой войны; но и его старшие собратья по перу в годы фашизма создавали произведения, отнюдь не отвечавшие требованиям, предъявляемым к литературе правящей партией. В этом смысле интересен пример Альдо Палаццески. Начав свой путь в лагере футуристов, он уже в 1914 году порвал с прежними друзьями, а вскоре выпустил резко антивоенную книгу. В тридцатых годах Палаццески пришел к реалистическому письму и написал три сборника сатирических новелл и роман «Сестры Матерасси», в которых нанес серьезный удар мнимо-благопристойному, мнимодобродетельному, а в сущности затхло-мещанскому обществу, породившему на свет и допустившему к власти фашизм.

В 1926 году во Флоренции стал выходить крошечным тиражом журнал «Солярия». Объединившиеся вокруг него молодые люди не были единомышленниками ни в вопросах политики, ни в вопросах эстетики, но это была антифашистская группа. «Солярия» выпустила книгу стихотворений Чезаре Павезе «Работать тяжко» в то время, когда автор, арестованный в 1935 году как антифашист и высланный на три года, жил под надзором полиции в маленьком местечке в Калабрии. Павезе, представленный в нашем сборнике, был одним из талантливейших писателей своего поколения. Книга «Работать тяжко», по свидетельству современников, сыграла большую роль в формировании антифашистских взглядов молодежи. Творческий путь Павезе был сложным, он не укладывается в однозначную формулу. У Павезе бывали периоды мучительных поисков и сомнений, бывали взлеты и падения. Он был человеком тонко чувствовавшим, человеком с обнаженными нервами. Новеллы, включенные в наш сборник, очень показательны, в них переплетаются чрезвычайно характерные для Павезе мотивы: одиночество, отчужденность, жажда разбить перегородки, отделяющие людей друг от друга, глубокая печаль. Иногда Павезе приоткрывает социальные причины разобщения людей («Друзья»), иногда представляет его извечным проклятием, тяготеющим над всей нашей жизнью («Свадебное путешествие»); иногда же оно является следствием все той же моральной пустоты, к которой были так чутки лучшие писатели-реалисты во времена фашизма.

Павезе — поистине сложный писатель: наряду с такими вот камерными, построенными на полутонах новеллами он написал переведенный у нас роман «Товарищ», прочно вошедший в литературу Сопротивления. Убежденным антифашистом Павезе был начиная с юности, в 1943 году вступил в коммунистическую партию, работал над романом «Подпольщики». Одно время Чезаре Павезе был настоящим кумиром левой итальянской интеллигенции. В нем соединялись большой талант, уверенный вкус (он многое делал для ознакомления итальянской публики с лучшими произведениями современной американской литературы), качества тонкого стилиста и, если можно в данном случае так сказать, абсолютный слух: органическое отвращение к штампу, к приблизительности, к риторике. Времена и вкусы меняются, но самоубийство Павезе в 1950 году было тяжелым ударом для демократической послевоенной культуры, а творчество его по праву вошло в золотой фонд итальянской литературы нашего века.

В том же журнале «Солярия», который поддерживал ссыльного Павезе, еще раньше, в 1931 году, печатались первые рассказы Элио Витторини, вошедшие впоследствии в сборник «Мелкая буржуазия»; один из этих рассказов вы прочтете здесь (больше писатель не возвращался к жанру новеллы). Четверть века спустя, в своих воспоминаниях, Витторини писал: «Я был «соляриано», а в то время это означало в литературных кругах: антифашист, европеист, универсалист, антитрадиционалист». О Витторини я хочу и должна рассказать подробнее, потому что он был одним из самых интересных и благородных деятелей левой итальянской культуры нашего времени.

В 1933–1934 годах все в той же «Солярии» был напечатан роман Витторини «Красная гвоздика», — много мест вымарала цензура. Роман был написан с большим настроением, с подтекстом, речь шла о психологических ферментах начавшегося брожения, о зарождавшемся антифашизме, уже охватившем значительные слои общества. Когда же в 1938–1939 годах, в преддверии близкой войны, в атмосфере тревоги и недовольства, вызванного начавшимся в Италии разгулом расизма, в другом флорентийском журнале «Леттература» появилась повесть Витторини «Сицилийские беседы», это стало большим общественным, а не только литературным событием и вызвало необычайно широкий резонанс.

Повесть в самом деле была замечательная. В привычном понимании, в ней почти не было сюжета, не было действия, не было обозначено время, ни разу не упоминалось даже слово «фашизм». Сицилиец Сильвестро, давно уже перебравшийся, подобно тысячам южан, в Северную Италию, едет на несколько дней на родину, чтобы повидаться с матерью. Не происходит решительно никаких событий, никто не совершает никаких поступков, только «беседы», но и то скупые, сверхлаконичные, зашифрованные. Но писатель с удивительным тактом и мастерством, без всякого нажима, без намека на патетику ведет лейтмотив: тема «иного долга», «иных обязанностей», проходит через весь текст. Беспросветная нужда, выжженная солнцем земля, малярия, смиренные люди, полуголодные, неграмотные. Кажется, выхода нет. Но в душе Сильвестро — печаль, отчаянье и гнев. И люди говорят не только о «живой воде», но и «ножах». Существуют, может быть, помимо нашего сознания, «иные обязанности», и хотя слово «революция» не произнесено ни разу, мы угадываем его. Когда в 1943 году книга была переведена на французский язык и вышла в Брюсселе, в бельгийской печати Сопротивления писали: «К нам пришла из фашистской страны антифашистская книга, — может быть, самая великая антифашистская книга, крик скорби и протеста всех угнетенных». Существует множество свидетельств, подтверждающих, что книга была великолепно понята людьми (недаром фашисты кричали о «скандале») и сыграла выдающуюся роль в формировании сознания антифашистов в начале сороковых годов. Она по праву считается переломным моментом в развитии молодой итальянской прозы.

«Сицилийские беседы» явились, по сути дела, первым в Италии произведением той литературы, которую принято называть «letteratura impegnata». Что это значит? Сразу после второй мировой войны Жан-Поль Сартр впервые употребил слово engagement (по-итальянски: impegno). Слово это, переосмыслившись, получило широкое хождение, — в тех случаях, когда речь идет о добровольно принятых на себя художником гражданских и моральных обязательствах. Художник engage (impegnato) решает активно отстаивать определенную идеологию, отстаивать в жизни и в творчестве определенные принципы, в которые он верит. В общем, это позиция — прямо противоположная той, что в свое время была провозглашена «Рондой», которая отстаивала самодовлеющее значение литературы. У нас выражение литература impegnata зачастую переводят: «завербованная» литература, что мне кажется неудачным и двусмысленным. Поскольку точно соответствующее русское слово подобрать трудно, я буду в дальнейшем, когда это понадобится, говорить: impegno, impegnato.

Началась война. Зимой 1944 года Витторини, примкнувший тогда к коммунистической партии, жил в Милане, где свирепствовали немецкие оккупанты, и принимал активное участие в подпольной работе. Тогда он написал одно из самых значительных своих произведений — роман «Люди и нелюди», о «народных мстителях», которые вели борьбу не на жизнь, а на смерть с немецкими палачами, учинявшими неслыханные зверства в оккупированном Милане.

Личное участие Витторини в подпольной работе придало его роману особую убедительность и достоверность. Это не просто хорошее литературное произведение, посвященное важной теме; это итог глубоких переживаний и раздумий талантливого писателя и чистого, нравственного, справедливого человека, который хочет до конца понять и осмыслить, что такое люди и что такое нелюди. Ведь ни Гитлер, ни Муссолини не могли бы делать то, что они делали, если бы не находились исполнители: садисты и палачи. Витторини не только ненавидит врагов, он глубоко презирает их, и это проходит как подтекст и как лейтмотив через всю книгу.

Витторини всю жизнь был страстным гуманистом и сумел стать бойцом. Поэтому он написал такую горячую, взволнованную, трагическую и чистую книгу, на мой взгляд — одну из лучших книг европейского, а не только итальянского Сопротивления.

После Освобождения Элио Витторини стал одним из организаторов демократической итальянской культуры. В 1945 году он создал единственный в своем роде журнал «Политекнико». Программная статья, написанная Витторини, звучала как манифест impegno: задачей литературы ни в коем случае не является «утешить людей» в их горестях и бедах — литература обязана бороться за то, чтобы устранить причины, порождающие эти горести и беды, за то, чтобы изменить жизнь. Таким образом, «Политекнико», с полным сознанием своего гражданского долга, с исключительной целеустремленностью вступил в борьбу за очищение и обновление национальной культуры, за создание нового общества.

В конце сороковых и в пятидесятых годах Витторини вел поистине громадную работу редактора в крупном прогрессивном издательстве Эйнауди. Именно Витторини, неизменно отстаивая принципы литературы impegnata, выпустил в свет множество книг, обязательно связанных с исторической драмой, пережитой народом, с фашизмом, подпольем, Сопротивлением. Это время прошло в Италии под знаком глубоко демократического искусства — неореализма. С ложными мифами, с низкопробной фашистской позолотой и риторикой было покончено навсегда. Казалось, сама жизнь хлынула на страницы книг, на полотна художников, создала неповторимые кинофильмы, позволившие всему миру увидеть настоящую Италию.

* * *

Известный критик-марксист Карло Салинари дал такое определение этого движения: «Неореализм возник как выражение кризиса, который в 1944–1945 годах потряс все итальянское общество. Следовательно, в его основе лежало новое мировоззрение, новая мораль, новая идеология, присущая антифашистской революции. В нем было сознание кризиса старых правящих классов, сознание того места, которое впервые в нашей новой истории заняли народные массы. В нем было стремление раскрыть реальную Италию и в то же время революционная вера в возможность обновления и прогресса для всего человечества. Это было подлинное движение авангарда (уже не просто формального в недрах культуры правящего класса), ибо оно стремилось к перестройке действительности, а не только культуры».

Вопрос о связях искусства неореализма с прогрессивной литературой дофашистского периода, о преемственности, о влиянии веристской поэтики очень сложен. Мне кажется, что правильнее было бы, пожалуй, отбросить приставку «нео» и говорить просто о реализме в его итальянском варианте того времени.

Разумеется, неореализм не возник внезапно, на пустом месте. Его корни уходят в литературу последних лет фашистского двадцатилетия. Мы уже говорили о той роли, которую сыграли «Сицилийские беседы» Витторини. Другой писатель, которого тоже причисляют к «отцам неореализма», Карло Бернари, еще в 1934 году написал роман «Трое рабочих». Книга была пессимистическая и горькая, в ней описывался спад рабочего движения, но сама тема, само упоминание о забастовках и протестах напугали режим, и книга была изъята по личному распоряжению Муссолини. После войны творчество Бернари органически влилось в поток неореалистической литературы. Ему оказалась близкой тема простых людей — бедняков Неаполя и Юга, темных, сбитых с пути грандиозной ломкой традиционного уклада, утративших в жизни материальную и моральную основу и ищущих новых устоев. Этим героям посвящены и лучший роман Бернари — «Сперанцелла», и новеллы, вошедшие в этот сборник.

В 1937 году вышли первые рассказы Карло Кассолы. Для них характерна нарочитая фрагментарность, предельный лаконизм, сознательный отказ от анализа психологии, от обычного построения сюжета, от выявления авторской позиции. Крошечные рассказы Кассолы — нечто вроде серии моментальных фотографий, сделанных при ярком свете и резкой наводке на фокус. Они прежде всего сознательно антириторичны. Сопротивление обогатило творчество Кассолы, раздвинуло его горизонты. В «длинном рассказе» «Баба» он впервые начинает писать о коммунистах и партизанах и приходит к важнейшей для него теме — теме выбора пути, поисков правильной позиции. Проблемы, стоящие перед героями Кассолы, касаются, по существу, целого поколения итальянской интеллигенции. Речь идет о коренных вопросах: об отношении интеллигенции к народу, к борьбе за построение нового общества, за создание новой культуры. Долгий, нелегкий путь лежит от позиции замкнутого в себе, скептически настроенного, колеблющегося интеллигента к позиции активного участника политической жизни страны. Пройти этот путь помогает героям Кассолы пример Баба — коммуниста Бальдини, чей образ получает полное развитие в повести «Старые товарищи».

Одним из первых и значительнейших произведений неореализма был роман Васко Пратолини «Квартал». Пратолини — один из тех писателей, которые создали моральную атмосферу литературы Сопротивления. Все творчество Пратолини глубоко демократично, он пишет о народе, с которым неразрывно связан. Он создает подлинную хронику народной жизни своей родной Флоренции — от начала двадцатых годов до наших дней. Пристальное внимание к правде жизни — вплоть до самых мелких деталей — в сочетании с ярко выраженным лиризмом повествования привели Пратолини, в его немногочисленных новеллах, к жанру своеобразного лирического очерка, прекрасным примером которого служит три наброска, вошедшие в цикл «Мое сердце на мосту Мильвио».

Вообще очерковость, стремление к «лирической документальности» весьма характерно для неореализма. Иногда эти очерки почти плакатны — как написанная в разгар борьбы новелла Марчелло Вентури «Лето, которое мы никогда не забудем», или рассказ Беппе Фенольо «Хозяин платит плохо». Такое пристрастие к резким, без полутонов, краскам, полемический заряд объясняются, на мой взгляд, тем взрывом народного гнева, тем отвращением к фашистской лжи и демагогии, которые накапливались и созревали постепенно и вырвались на свободу в период Сопротивления. Нет сомнения в том, что антифашистская революция 1943–1945 годов была не только политической, но и моральной революцией. Отсюда — естественное желание многих писателей вернуться к только что пережитому двадцатилетию, сказать о нем всю правду.

В наш сборник включена новелла талантливого писателя Витальяно Бранкати — «Старик в сапогах»; она написана в 1944 году, тоже по горячим следам, блестяще сделана в литературном отношении. Главное же — за этим гротеском мы видим достоверную реальность «двадцатилетия». Бранкати сам — характерная фигура. Он прошел через увлечения различными иррационалистическими теориями, одно время примыкал к фашизму и даже получил в 1932 году премию председателя совета министров за «патриотическую» пьесу «Пиаве». Однако вскоре после этого Бранкати сблизился с крочеанскими кругами; он не превратился в «активного антифашиста, но его отношение к режиму резко изменилось и стало откровенно критическим. Писал он под сильным влиянием Гоголя. Попутно стоит заметить, что Гоголь, как и Достоевский, по свидетельству многих итальянских писателей, играл огромную, подчас решающую роль в их формировании. Читатели, несомненно, увидят влияние гоголевской поэтики в произведениях многих новеллистов, представленных в нашем сборнике. Кроме Бранкати, укажу, например, имена Палумбо или Монтеллы, открывшего мир мелкого итальянского чиновничества и посвятившего свой роман «Пожар в земельной управе» «всем, кто ходит в потертой изношенной шинели со времен Акакия Акакиевича Башмачкина».

Неореализм выдвинул целый ряд новых писательских имен, самое значительное из которых — имя Итало Кальвино. В написанном недавно предисловии к своей первой повести «Тропинка к паучьим гнездам» Кальвино вспоминает о себе и своих товарищах: они были так молоды, «что едва успели стать партизанами». Будущие писатели оказались в той же гуще событий, что и их будущие читатели, у них накопился общий жизненный и боевой опыт, перед ними открывалась многоликая Италия, не та, о которой трубила лживая фашистская пропаганда, а настоящая страна, с ее бедами, традициями, пейзажами, с ее диалектами, с ее многообразием и противоречиями. У них была страстная жажда жизни, великолепное презрение к смерти и глубокое чувство impegno. В этой атмосфере родились партизанские рассказы Кальвнно с их обостренным сюжетом и напряженностью, скрытой за внешней суховатостью изложения. «Язык, стиль, ритм имели огромное значение для нас, для нашего реализма, который должен был быть как нельзя более далеким от натурализма», — писал Кальвино. От натурализма защищала писателя своеобразная «сказочность», сразу же отмеченная критикой. Именно это свойство его манеры и позволило Кальвино создать цикл хорошо известных у нас неореалистических сказок о бедняке Марковальдо, а потом — фантастические философские повести из трилогии «Наши предки» и «Космикомические истории».

Однако и неореализм и сказочность не мешали Кальвино уже в начале пятидесятых годов создать ряд острых психологических новелл и повестей. Основной смысл новелл из цикла «Трудная любовь» (в наш сборник включен рассказ «Случай со служащим») — полемика с «крестным отцом» Кальвино в литературе Чезаре Павезе. Кальвино стремится доказать, что разобщение людей, их отчужденность — вовсе не извечное и роковое проклятие, что она имеет социальные корни и психологически преодолевается даже самой простой близостью двух любящих… Было бы, разумеется, упрощением представлять всех итальянских писателей-неореалистов сороковых и пятидесятых годов как некую сплоченную школу, объединенную общими канонами и приемами письма. Мы уже видели немало различий в их среде, когда говорили об отдельных писателях. Многие неореалисты в большей мере устояли перед «искушениями хроники», сохранили приверженность к психологизму. В их числе нужно назвать Джорджо Бассани. Его вершина — «Феррарские повести», откуда взят рассказ «Ночь 1943 года»; эта книга тесно связана с темой антифашистских битв. Писатель ставит лицом к лицу с великими и трагическими событиями своих персонажей — провинциальных обывателей, мелких буржуа, чтобы с помощью тонкого и точного психологического анализа показать их конформизм, неспособность к действию и прочие качества, служившие питательной средой для фашистского микроба. По своему пафосу психологические повести Бассани близки к социальному пафосу неореализма с его глубоким демократизмом, правдивостью и человечностью, благодаря которым они навсегда сохранят свое значение как образец благородного искусства, созданного неповторимой эпохой.

* * *

Сейчас всеми критиками признано, что в середине пятидесятых годов неореализм пережил кризис и был преодолен большей частью талантливых писателей. Чем же вызвано было это неожиданное оскудение прежде столь могучего потока? Для понимания этого уместно будет провести историческую параллель, очень многозначительную, несмотря на всю обычную условность исторических аналогий. Я имею в виду параллель между периодами Рисорджименто и Сопротивления, которое, кстати, итальянцы часто называют «вторым Рисорджименто».

Итак, первый ряд: мощный национальный миф, идеология Рисорджименто, литература, порожденная долгим периодом борьбы за национальную независимость, романтизм. Затем — реакция против позднего романтизма, утверждение позитивистской философии и веристской эстетики, порожденные стремлением отказаться от иллюзий, заменить идеальное реальным и познать подлинную Италию. И, в сущности, очень быстро, через каких-нибудь двадцать — двадцать пять лет, расцвет спиритуализма, националистической идеологии толка Коррадини — Д'Аннунцио, воинствующий эстетизм, потом — «больные дети века».

Второй ряд: идеология Сопротивления. Этот термин вполне закономерен, его не раз употреблял Тольятти, подчеркивая всенародный характер движения. Но именно в силу того, что в движении Сопротивления приняли участие самые различные общественные слои, эта идеология была несколько абстрактной. Партизаны, сражавшиеся в бригадах имени Гарибальди, подобно карбонариям девятнадцатого века, верили, что надо только добиться победы над наци-фашизмом (в девятнадцатом веке — освободиться от власти иноземцев и светской власти папы), и тотчас, почти автоматически, будет создана справедливая, демократическая, свободная, совершенно новая Италия. Однако история сложилась иначе.

Несмотря на крушение монархии, демократическую конституцию, несмотря на быструю индустриализацию страны и некоторый рост жизненного уровня, мечта о справедливой, демократической и свободной Италии не сбылась. «Обществу благоденствия» не удалось радикально решить многие из исторически образовавшихся хронических сложностей и бед, продолжающих терзать страну. А к ним прибавились новые, вызванные к жизни «неокапитализмом» и связанные с подчас уродливой урбанизацией, диспропорцией экономического развития и т. д. И, быть может, самое обидное и тревожное — все возрастающая обезличенность человека, производителя и потребителя материальных и духовных ценностей.

Нет сомнения, что люди, пережившие ужас и позор двадцатилетия, а потом знавшие славные месяцы Сопротивления, имеют право на иные условия человеческого существования.

В новых условиях метод неореализма оказался недостаточным для подлинно глубокого проникновения в действительность, для активного вмешательства в нее средствами искусства. Неореалистов сковывали расплывчатость их общедемократической программы, нечеткость идейных позиций. Теперь, когда сама жизнь не давала больше столь яркого, героического материала, когда мир перестал четко делиться на «людей и нелюдей», партизан и фашистов или оккупантов, «искушения хроники» стали опасны для литературы, от нее потребовался более глубокий анализ мира и человека. От несколько плоскостного видения мира, от бытописания, порой граничившего с натурализмом из-за неотобранности деталей, надо было перейти к более глубинному постижению действительности, к созданию персонажей во всей сложности их внутренней жизни.

За эту работу взялись лучшие писатели-реалисты Италии, вышедшие из неореализма, как Кальвино, Кассола, Бассани, или те, для кого неореализм был плодотворным этапом творчества, как для Биджаретти и многих других. Именно они несут сейчас подлинные традиции неореализма через пеструю толчею современной литературной жизни Италии.

А картина этой жизни действительно пестра и сложна. Несколько лет назад весьма шумно выступили «неоавангардисты», во имя «новаторства» отвергшие чуть ли не весь опыт предшествующей литературы. Как бы противоположным полюсом по отношению к неудобопонятным опусам новаторов являются слишком даже понятные, рассчитанные на самый примитивный вкус, откровенно пропагандистские книжки католических писателей. Одна за другой появляются якобы проблемные, а по сути дела развлекательные книги, зачастую стоящие на грани порнографии. И — самое главное — литература испытывает мощный нажим со стороны «неокапиталистических» корпораций, перешедших в весьма активное идеологическое наступление, преимущественно в плане культуры. У меня кет возможности в рамках этой статьи сколько-нибудь подробно говорить на эту тему, но один пример я приведу.

В 1966 году в Риме был создан «Академический институт», на организацию которого многие сотни миллионов лир предоставили частные фирмы. На открытии Института его директор, Кампилли, произнес высокопарную речь, полную многозначительных намеков. Радикально настроенный журнал «Эспрессо», расшифровывая эти намеки, пишет без обиняков, что поставлена задача «в переживаемый деликатный момент» вырвать итальянскую культуру и творческую интеллигенцию «из плена левых идей и настроений», в который она попала после краха фашизма. Это уточняется: надо создать такие условия (и «высокие экономические сферы это полностью сознают»), при которых творческая интеллигенция сможет чувствовать себя совершенно независимой и свободной от идеологии, от обязательств занимать ясную моральную позицию перед лицом сегодняшней реальности.

Возник специальный термин: disimpegno, — надо ли его разъяснять? Это отказ от impegno, отказ от гражданских и нравственных обязательств интеллигенции, возведенный в принцип, в добродетель. На это делается ставка, и очень серьезная.

В годы, когда кризис неореализма обозначился с полной отчетливостью, Элио Витторини вместе с Итало Кальвино создали новый журнал «Менабо» (это типографский термин, соответствующий слову «факсимиле»). Вокруг журнала сгруппировались писатели, принадлежавшие к прогрессивному, демократическому крылу деятелей культуры; многие из них в той или иной степени испытали влияние марксистской идеологии. В 1961 году «Менабо» положил начало одной из важнейших дискуссий: о литературе и индустрии, — эта тема ставилась в порядок дня самой жизнью.

Витторини обладал удивительной чуткостью и умением улавливать в зародыше общественно важные проблемы. Именно в те годы, когда на страницах «Менабо» началась дискуссия, которая затем перекинулась с другими вариациями в другие журналы, весь сложный пучок переплетающихся вопросов, связанных с положением человека внутри «общества благоденствия», стал занимать все большее место в сознании интеллигенции, а значит, и в литературе.

Новый круг вопросов привлек пристальное внимание многих писателей, которые не замыкаются в сфере чисто формальных поисков, а серьезно вглядываются в действительность. Они не объединены между собой, у них нет какой-либо «группы». Среди них есть поэты, романисты, эссеисты, это люди разного почерка и уровня таланта, разных политических взглядов, и общим является только отталкивание от тех суррогатов, которые им предлагает «неокапитализм» (а также христианская демократия, использующая все средства массовой коммуникации: иллюстрированную печать, радио, телевидение, кино). За последние годы вышло немало значительных произведений прозаиков и поэтов, старающихся демистифицировать «моральные ценности» так называемого «общества благоденствия».

Это — достояние преимущественно романистов и эссеистов. Вообще в последние годы новелла как бы потеснилась, стала занимать меньше места в литературной продукции. Сама новелла как жанр расширяет свои границы, сливаясь с другими жанрами. Примером такого слияния могут служить фантастические новеллы-притчи Итало Кальвино, где писатель использует научные гипотезы и даже самый стиль научной прозы, чтобы иносказательно дать ответ на основные вопросы человеческого бытия в современном мире: вопросы свободы и «отчуждения», индивидуальной ответственности и приспособления и т. д. Представление о «последней манере» Кальвино дает включенная в этот том новелла «Преследование».

В своем докладе на X съезде Итальянской коммунистической партии Пальмиро Тольятти говорил о том, что старая, замкнутая в себе аристократическая культура безвозвратно ушла со сцены. Он никогда не рассматривал вопросы интеллигенции и культуры как нечто, касающееся только одной части общества. В одной из важнейших своих речей, произнесенной 29 апреля 1945 года, в момент, когда Италия только что сбросила фашистский режим, Тольятти, выступая перед неаполитанцами, собравшимися почтить память Антонио Грамши, говорил о том, что именно культура выражает глубокую сущность общества, именно в культуре общество сознает себя.

И одна из лучших страниц этой культуры — прогрессивная итальянская литература, представленная в этом сборнике лучшими образцами своей новеллистики.

Цецилия Ким

Итало Свево

Убийство на улице Бельподжо

I

Стало быть, убить человека не так уж трудно? На мгновение он замедлил бег и оглянулся: в начале длинной улицы, освещенной редкими фонарями, он увидел распростертое на земле тело этого Антонио, фамилии которого даже не знал, он увидел это тело с такой ясностью, что поразился. Поразился тому, что в один миг успел разглядеть его лицо, худое лицо, отмеченное страданием, и позу, в которой тот застыл, позу почти естественную, но необычную. Он видел это неподвижное тело в ракурсе — Антонио лежал на пригорке, склонив голову на плечо, — верно, падая, он неловко ударился головой о стену; с первого же взгляда было понятно, что это тело мертвеца, больше того — убитого, и только подошвы негнущихся ног, отбрасывавших в скудном свете редких фонарей длинные тени, казалось, принадлежали безмятежно отдыхающему человеку…

Он выбирал для бегства самые прямые улицы; он хорошо знал их все и избегал переулков, по которым пришлось бы петлять.

Он мчался стремглав, как будто его преследовали по пятам полицейские. Чуть не сбил с ног какую-то женщину и пронесся дальше, не обращая внимания на крики и проклятья, которыми она его осыпала.

На небольшой площади Сан-Джусто он остановился. Кровь бурно пульсировала в жилах, но он не запыхался: значит, его не бег утомил. Может, вино, которое он выпил незадолго перед случившимся? Но уж, во всяком случае, не убийство, нет, оно его не утомило и не испугало.

Антонио попросил его подержать пачку банкнот. А затем, когда Антонио потребовал их обратно, в голове у него молнией промелькнула мысль, что лишь пустяковая преграда мешает ему навсегда завладеть этими деньгами: жизнь Антонио! Он еще не додумал до конца эту мысль, а она уже заставила его действовать, и он поражался тому, как это мысль, еще даже не ставшая твердым решением, позволила ему нанести такой страшный удар, что у него еще до сих пор болят мышцы руки.

Прежде чем уйти с площади, он разорвал конверт, в котором лежала пачка банкнот, выбросил его, а деньги беспорядочно рассовал по карманам; потом неторопливым шагом двинулся дальше, но почти тотчас же, хотя он изо всех сил старался идти медленно, ноги понесли его быстрее, потому что, взяв бегом крутой подъем, он не мог уже спокойно шагать по ровному месту. В конце концов он почувствовал сильную одышку, и это заставило его остановиться; он оказался прямо под сторожевой башней, на которой стоял часовой и глядел на город, где только что было совершено тяжкое преступление.

На лестнице, ведущей на площадь Ленья, ему удалось умерить шаг, но для этого пришлось внимательно следить за собой и поочередно ставить обе ноги на одну и ту же ступеньку, а уж потом опускаться на следующую. Ему вдруг захотелось все хорошенько обдумать, но он никак не мог собраться с мыслями. И почти тотчас же сказал себе, что в этом, в сущности, нет нужды, ибо отныне любое его действие будет подчинено необходимости! Он снова ускорил шаг. Ему нужно без промедления добраться до вокзала и попробовать уехать в Удине, а уж оттуда… оттуда легко будет перебраться в Швейцарию.

Теперь он полностью владел собой. Легкое облачко, туманившее голову после ужина, которым угостил его несчастный Антонио, уже рассеялось. Винные пары не были причиной преступления, но вино, за которое платил этот бедняга, помогло совершиться преступлению.

Если бы его голова не была затуманена винными парами, он бы, конечно, не упустил из виду, что плодами преступления сразу не воспользуешься, что с этим делом еще не оберешься хлопот; а ведь по натуре он был человек вялый и пассивный, он без конца искал надежные пути и средства, он бы стал действовать только наверняка, иными словами — никогда.

Разве где-нибудь можно убить, не подвергая себя опасности? А если бы такое место и нашлось, разве Антонио дал бы себя туда затащить? Тут ему вдруг стало смешно: ведь этот Антонио был такой простофиля, что его можно было затащить, как теленка, хоть на самую дальнюю бойню.

Теперь он спокойно и уверенно шел по улице, но отлично понимал, что он так спокоен только потому, что знает: никому из прохожих еще не может быть известно о совершенном им преступлении. В их глазах он, без сомнения, был еще честным человеком, и он смело смотрел им в лицо, как будто в последний раз хотел воспользоваться правом, которое вот-вот должен был утратить.

На вокзале, однако, им вновь овладело такое же возбуждение, какое он испытал незадолго перед тем. Здесь ему предстояло совершить шаг, который должен иметь решающее значение для его будущей судьбы. Если ему удастся уехать, он спасен! Как спокойно он бы чувствовал себя, если б сидел в курьерском поезде, который с головокружительной быстротой уносил бы его вдаль; ведь каким-то обостренным чутьем, о существовании которого он даже не подозревал, он ощущал, что с другого конца города уже приближается весть об убийстве человека, спешат преследователи, и знал, что если не убежит, то очень скоро будет схвачен.

Поезд отходил в час ночи. Оставалось еще около получаса. Ему не хотелось появляться в пустом зале ожидания задолго до отправления, но стоять здесь одному в темноте было трудно: его томил не страх, его мучило нетерпение. Он долго глядел на вокзальные часы, следя, как медленно движется минутная стрелка, а потом перевел взгляд на безоблачное, звездное небо.

Что ему оставалось делать? «Если б я мог хоть с кем-нибудь поговорить!» — подумал он и уже собрался подойти к какому-то кучеру, дремавшему на козлах своего экипажа, но удержался, так как боялся, что заговорит с ним о своем преступлении: он стоял как бы по ту сторону страха перед судом своих ближних и, к собственному удивлению, не только не испытывал угрызений совести, но, напротив, ощущал некую гордость от того, что разом принял твердое решение и без колебаний, без промедления осуществил его.

Он вошел в зал ожидания. Ему хотелось взглянуть на лица находившихся там людей, словно он надеялся понять таким образом, какая его ожидает судьба.

На скамье возле входа сидели две женщины из Фриули, рядом стояли их корзины; женщины клевали носом. В глубине зала таможенники перекладывали тюки, слева, в буфете, сидел одинокий толстяк и курил, а на столике перед ним стоял недопитый стакан пива.

Он снова удивился тому, что все замечает; никогда еще он не чувствовал себя таким сильным и собранным, готовым к борьбе и к бегству. Казалось, все его существо, взвинченное угрожавшей опасностью, мобилизовало свои силы, которые могли ему понадобиться в любую минуту.

Шаги его громко звучали в пустом зале, рождая смутное эхо. Женщины подняли головы и посмотрели на него.

Он постучал в окошечко кассы, чтобы привлечь внимание железнодорожного служащего, и заставил себя с кажущимся спокойствием неподвижно ожидать его ответа.

— Один билет до Удине!

— Какого класса?

Об этом он не подумал.

— Третьего.

Он выбрал третий класс не из экономии, а из осторожности: там его сильно поношенная одежда не привлечет внимания.

— Туда и обратно, — быстро прибавил он и сам удивился тому, какая удачная мысль пришла ему в голову.

Собираясь уплатить за билет, он вытащил пачку банкнот, но тут же снова сунул их в карман — они были достоинством в тысячу флоринов каждый. Потом он отыскал тоненькую пачку, где были банкноты по десять флоринов, и расплатился.

Теперь, когда в кармане у него лежал билет, ему показалось, что дело уже наполовину сделано. Даже больше, чем наполовину, ведь ему уже не надо ни с кем разговаривать. Останется только спокойно сидеть в купе вагона рядом с этими женщинами, не внушавшими ему почти никаких опасений, а остальное сделает за него паровоз.

Надо было как-то заполнить время до отхода поезда. Он засунул руки в карманы и ощупал банковые билеты. Они были шелковистые и словно символизировали роскошную жизнь, которую сулили.

Не вынимая рук из карманов, он прислонился к пилястре возле входа: тут было темно и он мог видеть отсюда все помещение, оставаясь незаметным. Хотя он чувствовал себя в полной безопасности, но все же считал нужным принять меры предосторожности.

Ощупывая банкноты, он не ощущал особой радости и говорил себе, что это происходит потому, что у него нет уверенности, дадут ли ему возможность спокойно обладать ими. Но дело было не только в этих сомнениях, — мысль о совершенном преступлении вытесняла все остальные. Нет, он не испытывал ни тревоги, ни угрызений совести. Но то неприятное ощущение, которое возникло в правой руке, когда он нанес удар, теперь, казалось, распространилось по всему телу. Подумать только, такой мгновенный, короткий удар — а отдается в каждой клеточке! Он не мог заставить себя не думать об этом.

«Дай-ка сюда мои деньги», — сказал Антонио, разом остановившись. А он уже принял решение не возвращать пачку и боялся, как бы Антонио не догадался об этом; поэтому он сделал движение, которое должно было усыпить подозрительность Антонио: протянул левую руку, в которой были зажаты деньги, отлично понимая, что они стоят довольно далеко друг от друга и тому не дотянуться до банкнот. Антонио порывисто шагнул вперед, и если нанесенный ему удар был таким страшным, это отчасти объяснялось тем, что он сам двинулся навстречу ножу. Антонио согнулся от боли, не поняв еще толком, что с ним произошло. Прижал руки к груди, и они тут же покрылись кровью. Он испустил вопль, рухнул наземь и сразу же замер. Как странно! Предсмертный вопль Антонио прозвучал сурово и торжественно; даже звук голоса у него стал совсем другой, трудно было поверить, что он принадлежал тому же человеку, который только что молол какую-то пьяную чепуху. «Да, это и впрямь был самый серьезный миг в жизни бедняги Антонио!» — серьезно подумал Джорджо.

Внезапно ход его мыслей был прерван. В зал ожидания быстрым шагом вошел полицейский и направился прямо к кассе. У Джорджо кровь заледенела в жилах. Неужели его уже ищут? Он подавил инстинктивное желание выбежать на улицу и не тронулся с места; но потом, заметив, с каким оживлением полицейский разговаривает с кассиром, он решил, что тот явился специально затем, чтобы помешать ему уехать, и скользнул в дверь, скользнул так бесшумно, что даже две крестьянки, сидевшие возле самого выхода, не заметили его исчезновения.

На темной площади царило такое спокойствие, что он усомнился в том, следовало ли ему убегать, но возвратиться в зал ожидания все-таки не осмелился. И решил немного постоять тут, надеясь, что фортуна, быть может, улыбнется ему и подскажет, как действовать дальше. Принять такое решение и выполнить его было нелегко, потому что по-настоящему спокойно он почувствовал бы себя лишь в том случае, если бы подчинился инстинкту и сломя голову бросился подальше от этого места. Достаточно ему было взглянуть на человека, в кармане у которого, быть может, лежал ордер на его арест, и вся отвага, которой он только недавно кичился, мгновенно улетучилась. Джорджо подумал, что ему следует принять такую позу, чтобы меньше бросаться в глаза, и опустился на каменные ступени лестницы. Сидеть было неудобно, но он знал, что более естественной позы ему не придумать: несколько дней назад, когда он, после вынужденного поста, продолжавшегося двое суток, плотно пообедал, он так же уселся на каменные ступени церковной паперти и заметил, что никто из прохожих не обратил на него никакого внимания.

Может, все-таки уехать? Собраться с духом и уехать, доверившись слепому случаю, не думая о том, что при посадке в поезд или на ближайшей станции его могут задержать? Еще больше, чем боязнь этого, его останавливал страх перед тревогой, которая охватывала его при одной мысли об аресте.

Ему удалось облечь этот страх в подобие разумного довода:

«Отъезд означал бы бегство, а бегство — уже признание. Если меня схватят, то я пропал, пропал безвозвратно!»

Уж лучше остаться… Как только он окончательно решил не уезжать из города, ему сразу же начали приходить в голову доводы, благодаря которым такое решение стало казаться разумным. Кто мог его выследить? Два или три человека, которым он был даже незнаком, видели его с Антонио, да и происходило это совсем в другом конце города, далеко от того места, где он жил.

Испытав первый приступ малодушия, он уже не мог собраться с духом. Лихорадочно работавший мозг подсказывал ему полезный шаг; обманывая самого себя, он как бы обдумывал его, но в действительности ни на минуту не допускал мысли осуществить его: ему мучительно хотелось узнать, что уже известно людям об убийстве и кто, по их предположениям, совершил его. Он бы мог снова отправиться к месту преступления и осторожно обо всем разузнать. Однако в этом случае непременно пришлось бы говорить о совершенном убийстве, говорить, быть может, с полицейским… При одной мысли об этом волосы вставали дыбом у него на голове.

Нет! Лучше сразу вернуться в логово, которое уже столько лет служит ему пристанищем, и не выходить оттуда подольше. Он будет продолжать привычный образ жизни, он не позволит себе ничего, что может навлечь на него подозрение.

Чтобы добраться до своего жилья в старом предместье, ему надо было пройти по широкой улице Торренте. Непреодолимый страх перед ярко освещенным проспектом парализовал его, он убедил себя в том, что страх этот вполне основателен, и двинулся по пустынной улочке, которая привела его на холм, расположенный рядом с широкой улицей; но она лежала далеко от центра и в этот час была безлюдна и скудно освещена. В конце концов, выбирая самые темные улицы, он, сделав огромный крюк, добрался до другой части города. И остановился перед дверью, расположенной чуть ниже уровня мостовой. Проскользнул внутрь, закрыл за собой дверь и, только очутившись в полной темноте, почувствовал себя спокойно. Да, он допустил оплошность, когда пошел на вокзал, но теперь, когда ему удалось благополучно возвратиться домой, он считал, что промах исправлен.

Ведь тут никто не знал о его попытке бежать из города; в углу комнаты храпел Джованни — должно быть, он был пьян.

Джорджо ощупью добрался до своего тюфяка, разделся и лег. Куртку, в которой были деньги, он сунул под подушку и почти тотчас же забылся беспокойным сном. В его усталом мозгу проносились беспорядочные видения. Он не сознавал себя убийцей. Перед ним мелькала длинная прямая улица, по которой он убегал и которую быстро оглядел, обернувшись; он видел убитого, с которым недавно познакомился, он помнил весь путь к вокзалу, но все это его совершенно не трогало и не пугало. Даже во сне он ощущал свинцовую усталость, и ему чудилось, что окружавшая его тьма больше никогда не рассеется. Кому придет в голову искать его здесь?

II

В той жалкой среде, где жил Джорджо, его прозвали «синьором». Этой кличкой он был обязан не столько своим манерам, хотя, быть может, они и были немного лучше, чем у других, но тому пренебрежению, с которым он относился к привычкам и развлечениям своих товарищей. Сидя в остерии, они от души веселились, а Джорджо входил туда как бы нехотя и все время молчал; чем больше он пил, тем печальнее становился. Простой народ с уважением относится к людям, которые не любят предаваться веселью, и Джорджо, заметив, какое впечатление он производит на окружающих, намеренно напускал на себя еще большую грусть.

Его история была, в сущности, очень проста и обычна, и у него вовсе не было того блестящего прошлого, на которое он многозначительно намекал. Образование, которым он кичился, сводилось к двум классам лицея, причем, чтобы окончить их, ему пришлось затратить целых пять лет. После этого он бросил школу и за короткий срок промотал те небольшие деньги, которые скопила мать. Он пытался удержаться в порядочном обществе, как о том мечтала мать, но попытки эти оказались тщетными, он не мог найти себе подходящего места и стал работать грузчиком. Убедившись, что надеяться ему не на что, он бросил мать и с тех пор жил в этой конуре вместе с другим грузчиком, неким Джованни, работая самое большее два или три дня в неделю.

Он был недоволен и собой, и другими. Ворчал во время работы, ворчал при получении жалованья и не знал, как убить время в долгие периоды безделья.

Богатым он никогда не был, но одно время жил в таких условиях, когда мог мечтать, что положение его изменится к лучшему, и окружавшие его люди, в первую очередь мать, мечтали об этом вместе с ним; без сомнения, эти мечты и горечь от сознания того, что они, видимо, так никогда и не сбудутся, послужили причиной гибели Антонио.

Он вздрогнул и проснулся от сильного шума. Джованни одевался и по ошибке схватил его башмак; заметив это, он разразился бранью и с яростью швырнул башмак на землю.

Джорджо сделал вид, будто все еще спит, и громко засопел; в ту же минуту он с удивлением вспомнил о своем преступлении. Если бы преступление это уже не совершилось, у Джорджо, по всей вероятности, недостало бы духу его совершить; но все было позади, нервы после длительного отдыха у него успокоились, он находился в этой глухой дыре, где чувствовал себя в безопасности, а под головой у него было спрятано целое сокровище; вот почему он не испытывал ни сожаления, ни угрызений совести.

Так начался для Джорджо этот долгий день.

Джованни, уже одетый, взял его за плечо и потряс:

— Ты что, не собираешься нынче искать работу, лодырь?

Джорджо открыл глаза, потянулся с таким видом, будто он только-только просыпается, и пробормотал:

— Сегодня ее уж не найти. Пожалуй, поваляюсь еще немного.

Джованни воскликнул:

— Ну и барин! Ладно, отдыхай.

И он вышел, захлопнув за собой дверь.

Теперь, без ключа, снаружи никто не мог войти в комнату, но Джорджо этого показалось мало. Он встал и задвинул засов. Потом вытащил из всех карманов банкноты и пересчитал их.

Вид денег не принес ему радости: они были живым напоминанием об убийстве и могли стать тяжкой уликой. Взглянув в окно на освещенную утренним солнцем улицу, Джорджо почувствовал беспокойство; тщетно пытаясь вновь вызвать чувство довольства собой, он принялся лихорадочно высчитывать, сколько лет он сможет прожить привольно и богато на эту сумму. Все возраставшая тревога мешала подсчету и все портила.

«Где спрятать деньги?»

Пол в комнате был дощатый, доски настланы кое-как и лишь у стен прибиты гвоздями. Поэтому недостатка в тайниках не было, однако найти надежный тайничок оказалось не просто: в помещении стоял лишь один шкаф, да и тот не запирался, и оба жильца имели обыкновение все ценное прятать под досками пола.

Но чего-чего, а хитрости у Джорджо хватало. Он спрячет банкноты под теми досками, на которых лежит тюфяк Джованни!

С самодовольной улыбкой на губах он принялся за работу; внезапно легкий треск, раздавшийся в углу комнаты, заставил его вздрогнуть, он выронил из рук доску, которую уже приподнял, и она, упав, так сильно прищемила ему руку, что он закусил губу от боли, стараясь подавить стон. Ему показалось, что донесшийся до него шум напоминал шум борьбы, и испытанный им страх был так велик, что, успокоившись, он должен был со стыдом признать: если хитрости у него и хватало, то ему явно не хватало других качеств, которые в этих обстоятельствах были гораздо важнее.

Он решил пока не выходить. Куда легче было оставаться здесь, в полумраке, чем идти по улице, озаренной солнцем. Взглянув на луч света, проникавший в единственное окно, он сразу же почувствовал, как страшно ему будет идти днем по ярко освещенной улице, — ведь даже ночью ему там было не по себе!

Джованни, конечно же, принесет ему новости, расскажет, какие слухи ходят насчет убийцы. Он имеет привычку ежедневно читать «Пикколо Коррьере» и потому будет хорошо информирован.

По всей вероятности, самым важным происшествием этого дня окажется совершенное им злодеяние!

Самым важным! Ему стало так худо, словно кто-то безжалостно сдавил его сердце.

Товарищи, конечно, тоже будут обсуждать это происшествие.

Разве у него хватит духа спокойно говорить о собственном злодеянии? А ведь раньше или позже ему придется это делать. Да, ему не просто будет выступать в такой роли, ведь у него настолько дурные нервы, что при малейшем волнении вся кровь бросается в лицо!

Как же держать себя? Хотя в таких делах у него не было никакого опыта, он сразу понял, что в подобных обстоятельствах, услышав о преступлении, он должен выказать глубокое, крайнее возмущение. Не спокойствие, не безразличие, а именно возмущение, потому что в противном случае притворяться ему будет очень трудно. Ведь если он возмутится, тогда станет понятно, почему он побагровел, и почему у него дрожат руки, и почему он с таким напряженным вниманием выслушивает мельчайшие подробности, которые ему сообщают о злодеянии, а он заранее знал, что не сможет скрыть своего болезненного интереса.

Джорджо оделся и в одиннадцать часов утра направился в ближайшую остерию — в это время там всегда было мало народу, перерыв на обед у рабочих еще не начинался. Прежде чем покинуть свое логово, он долго осматривал его: комната выглядела как обычно, он предусмотрительно замел в уголок пыль, осевшую возле ложа Джованни, когда он поднимал доски.

Никому и в голову не могло прийти, что в этой жалкой конуре спрятано целое сокровище!

В остерии не было никого, кроме служанки. С этой красивой, хотя уже увядшей женщиной, он нередко заигрывал; но в этот день ему было не до того.

Он сидел за столиком, вздрагивая при каждом шорохе, боясь, что кто-нибудь может войти.

А ведь он до сих пор еще ни слова не слыхал об убийстве! И ему захотелось услышать хоть что-нибудь.

Он уже дошел до двери, но потом повернулся к Терезине, которая шла к буфету, неся в руках посуду.

Джорджо взял ее за подбородок и пристально посмотрел в глаза.

— Что новенького, Терезина? — спросил он, не придумав ничего лучшего, и с удивлением услышал, что голос его дрожит от волнения.

— Да ничего особенного! — ответила она, отстраняясь, потому что они стояли слишком близко от входной двери. — А вы не больны? Что-то у вас нынче такой серьезный вид?

— Малость нездоровится! — ответил он и несколько раз повторил эту фразу, чтобы служанка поверила ему.

Она думала, что теперь, когда они оказались в затененном уголке, он ее поцелует, но Джорджо только придвинулся ближе, дружески взял ее за руку и повторил свой вопрос:

— Что новенького?

— Ну, видно, от вас сегодня ничего другого не дождешься! — вымолвила она с жеманством, высвободила руку и убежала.

Выйдя на улицу, он зашагал прямо к дому, стараясь придать уверенность своей походке. Вот он какой, оказывается, рохля и трус! От одной мысли о своем преступлении теряет всю естественность. Даже со служанкой он вел себя неестественно, по-дурацки. И почему он вбил себе в голову, что весь город только и занят этим убийством? Он спросил у Терезы, не знает ли она, «что новенького»? И ожидал, что в ответ на его расплывчатый вопрос она обязательно начнет рассказывать о злодейском убийстве. «О! Надо вести себя по-другому, — сказал он себе решительно, закусив губу, — ведь дело идет о моей шкуре». Да, он вел себя с Терезой так глупо, что она, чего доброго, еще может стать свидетелем обвинения.

Может быть, в городе вовсе ничего и не знают о преступлении?! Эта безрассудная, нелепая надежда умерила его волнение. Она, только она одна, сулила ему относительное спокойствие, ибо он уже понял, что не останется безнаказанным, даже если не будет схвачен: непрерывно владевший им страх уже был тяжким наказанием. Как знать? Может, каким-нибудь чудесным образом труп Антонио исчез с лица земли? Должно быть, именно надежда всегда заставляет людей верить, что в природе может совершиться чудо!

Но уже вскоре надежда Джорджо разлетелась в прах. В полдень появился Джованни, и Джорджо, чтобы объяснить, почему он не пошел искать работу, пожаловался на недомогание.

— Вот как? — хмыкнул Джованни, и Джорджо принял блуждавшую на его губах ироническую улыбку за подозрение. — Твоя всегдашняя болезнь, да?

Джорджо и в самом деле нередко ссылался на недуг, чтобы хоть как-то оправдать свою лень.

Потом, без всякого перехода, только небрежно спросив: «Слыхал?», Джованни принялся рассказывать о преступлении на улице Бельподжо. Жуя хлеб, оставшийся у него после обеда, Джованни делал длинные паузы и медленно ронял слова, которые Джорджо ловил с лихорадочным нетерпением:

— Некий Антонио Ваччи… Похитили, кажется, больше тридцати тысяч флоринов. И какой страшный удар ножом! Пробито сердце! Если несчастный жил после такого удара хотя бы десять секунд, то и это много.

Джорджо был сильно взволнован не только потому, что последняя его надежда рухнула. Оказывается, он пробил ему сердце, вот почему так болела рука! Видимо, в руке отдалось последнее содрогание остановившегося сердца Антонио, и мысль об этом ужасала его. Значит, уже известны подробности преступления? Каким же оно, верно, представляется страшным?! Стало быть, о том, что он, Джорджо, нанес этот удар внезапно, неожиданно даже для самого себя, никому не известно, а то, что удар был такой страшный, это они установили. Он не решался раскрыть рот. Взвешивал каждое слово, вертевшееся на языке, и проглатывал его, потому что ему казалось, что любое слово может вызвать подозрение. «Как заставить его разговориться? — думал он, глядя на Джованни. — Как сделать, чтобы он перестал жевать свой хлеб? Ведь он до сих пор ничего не сказал о том, какие предположения высказывают в городе насчет убийцы».

Наконец Джорджо сочинил фразу, которая показалась ему совершенно естественной:

— А кто его убил?

Прежде чем произнести эти несколько слов, он придирчиво проверил в уме, не будут ли они свидетельствовать о том, что ему слишком многое известно о преступлении, потом мысленно повторил все, что ему рассказал Джованни, чтобы не создалось впечатления, будто он, Джорджо, понял больше того, что было сказано.

— А кто его убил? — снова спросил он.

К его великому удовольствию, Джованни рассердился. Значит, он недаром старался, ему удалось достаточно ловко провести приятеля, и мучило его только одно: он так обрадовался, придумав удачную фразу, что почти безотчетно тут же повторил ее.

— Разве я тебе не сказал? — вспылил Джованни. — Его пока еще не нашли. Никто не знает, кто убийца.

Как видно, из него больше ничего не вытянуть! И Джорджо отказался от дальнейших расспросов. Чтобы узнать новости, которые мог ему сообщить Джованни, не стоило продолжать этот мучительный разговор. О них можно будет прочесть в газете.

Через четверть часа после ухода грузчика Джорджо, немного поколебавшись, собрался с духом и вышел на улицу, восхищаясь собственным мужеством. Поговорив с Джованни, он жаждал узнать новости и ждать дольше был не в силах.

До ближайшего киоска, где продавали «Пикколо Коррьере», надо было идти минут десять. Сперва он пробирался вдоль стен, но потом подумал, что, прячась, скорее навлечет на себя подозрение, и эта нехитрая мысль заставила его сойти на мостовую; ему хотелось бы идти вперед с непринужденным видом, но он то и дело спотыкался. Что это с ним? Ходить он, что ли, разучился?

Купив газету, он тотчас же заперся у себя в комнате. Подтащил тюфяк к единственному окну, растянулся на нем и стал читать. Никогда в жизни в нем не вызывал еще такого интереса газетный лист, никогда еще он не углублялся с таким вниманием в чтение: он забыл обо всем на свете, и, когда отложил газету, ему показалось, будто он пробудился после долгого сна.

Почти вся рубрика местной хроники была посвящена убийству — самому значительному происшествию за минувший день. Рассказу о самом злодеянии газета предпослала несколько рассуждений о том, что подобного рода кровавые преступления слишком часто происходят в городе; с горечью, которая, без сомнения, произвела гораздо большее впечатление на убийцу, чем на власти, которым она была адресована, газета жаловалась на то небрежение, с каким в городе относятся к безопасности граждан.

Читая все это, Джорджо остро ненавидел газету. Откуда такое ожесточение? Даже если он будет наказан, убитый от этого не воскреснет! Так разве недостаточно того ожесточения, с каким власти, конечно же, разыскивают его?

Из статьи следовало — или должно было следовать, — что убийство произвело в городе настоящую сенсацию. Речь шла о злодеянии, писал журналист, которое отмечено неслыханной дерзостью, оно совершено почти в самом центре города, и, хотя час был довольно поздний, убийца никак не мог надеяться на полное безлюдье вокруг. И вот там-то был вероломно убит прохожий, убит только потому, что у него были с собой деньги.

Газета ошибалась, и Джорджо должен был бы радоваться этому, потому что это отводило от него подозрение: никто, значит, не видел жертву в сопровождении убийцы. Однако, если верить журналисту, убийца набросился на прохожего только потому, что предполагал обнаружить в его карманах деньги, и поэтому преступление казалось особенно ужасным и отвратительным; Джорджо испытал необыкновенно тягостное чувство. Те, кто рассуждает о нем, не знают, какому сильному соблазну он подвергся из-за глупости этого Антонио!

Нетрудно было понять, что убийство, описанное таким образом, должно взбудоражить весь город. Каждый решит, что его драгоценной особе угрожает опасность, и потому при случае охотно поможет полиции в поимке преступника.

Ни одного правдивого слова об убийце!

Вскоре после того, как совершилось преступление, продолжала газета, поблизости были замечены два субъекта подозрительного вида — возможно, то были преступники, совершившие убийство.

Такого рода заблуждение было, безусловно, весьма утешительным для Джорджо, и он сам удивился тому, что, узнав о нем, не почувствовал в душе никакого облегчения.

Статья в газете глубоко потрясла его. Он предполагал, что его будут упорно разыскивать, и даже допускал, что розыски эти увенчаются успехом, но, едва узнав, что они уже начались, он страшно разволновался и перетрусил, хотя пока что на его след не напали. Как видно, внутри нас есть такие чувствительные струны, которые отзываются уже на одно только предчувствие беды. Он ощущал, что сделался объектом жгучей ненависти, и хотя она еще непосредственно не угрожала ему, все же она его угнетала.

Газета, которая ничего не могла рассказать об убийце, взамен этого подробно излагала биографию убитого.

Антонио Ваччи был женат и имел двух дочерей. До последнего времени семья его жила в бедности, но несколько месяцев назад он неожиданно получил значительное наследство. По словам журналиста, Ваччи был человек недалекий: получив наследство и разбогатев, он постоянно таскал с собой большую сумму денег и хвастался ими перед каждым встречным и поперечным.

Вот почему невозможно взять под подозрение всех тех, кому было известно, что в его карманах постоянно находится целое сокровище: таких людей было слишком много. «Тем не менее, — продолжала газета, — власти допрашивают всех обитателей дома, где жил несчастный Ваччи».

«Надо было мне скрыться!» — сказал себе с острым сожалением убийца. Из прочитанного ему стало ясно, что до сих пор его ни в чем не подозревают, и если бы он ночью уехал из Триеста, то, вероятно, уже был бы в Швейцарии[2] и мог бы не опасаться преследования. Он не сомневался, что то мучительно тягостное чувство, которое делало его глубоко несчастным, не терзало бы его, находись он далеко от того места, где совершил убийство.

К вечеру он снова решился выйти на улицу. Теперь он чувствовал себя увереннее и поспешил приписать вернувшееся к нему присутствие духа сознанию, что за ним никто не следит. Однако страх продолжал владеть всем его существом. Он вздрагивал из-за каждого пустяка, от любой неожиданности — ему достаточно было, к примеру, внезапно столкнуться с человеком в форме, которая хотя бы отдаленно походила на форму полицейского. Присутствие духа вернулось к нему вовсе не после чтения газеты, вовсе не потому, что он был уверен, что за ним не следят, — ему вскоре пришлось мысленно признать это. Он чувствовал себя теперь более непринужденно просто потому, что уже привык к своему новому положению. Зачастую мы именуем присутствием духа лишь опыт и привычку к опасности.

III

В восемь часов вечера возвратился Джованни. Он хмуро уставился на Джорджо и — то ли в шутку, то ли всерьез — неожиданно выпалил:

— Знаешь, подозревают, что ты — убийца Антонио Ваччи.

Джорджо лежал на своем тюфяке, лицо его было скрыто полумраком. Он почувствовал, что если бы не это, то приятель при одном взгляде на его физиономию, должно быть, неузнаваемо изменившуюся при этих словах, понял бы, что подозрение, о котором он сказал, возможно, в шутку, вполне обоснованно. Куда девались его благие намерения держаться хладнокровно и непринужденно?

— Кто? — с трудом выдавил из себя Джорджо.

Ему не удалось придумать более естественного вопроса, но он предпочел его всем другим, потому что этот был самым коротким из всех, что вертелись у него на языке.

Джованни ответил, что об этом толкуют все их товарищи. По сообщению вечернего выпуска газеты «Пикколо Коррьере», какая-то женщина видела убийцу, убегавшего от места, где он совершил преступление; он чуть было не сбил ее с ног, и она даже успела разглядеть и запомнить две его приметы: у злоумышленника были густые, длинные, черные волосы и мягкая фетровая шляпа.

Страх, мгновенно охвативший Джорджо, при этих словах Джованни немного уменьшился. Они успокоили — пускай самую малость, но все же успокоили его. Он вспомнил эту женщину, которая видела его в темноте и лишь одну секунду, так что она, без сомнения, не запомнила ничего, кроме фетровой шляпы и черных волос. К тому же она ведь не видела, как он убивал, и если б его даже задержали и она бы опознала его, он еще не совсем пропал — он будет все отрицать, а это шанс к спасению. Слов нет! Его положение ужасно, он это понимал, но все же отчаиваться рано. Ведь можно остричь волосы и сменить шляпу.

— Подумай, как странно получилось! — быстро сказал он с такой дерзкой решимостью, какой за минуту до этого сам в себе не подозревал. — Я вот тут валялся сегодня и надумал постричься, а то тяжело ходить с такой шевелюрой, и потом… и потом надумал сменить свою фетровую шляпу, что-то она мне разонравилась.

Фраза прозвучала неплохо, но страх, владевший Джорджо, сказывался если не в словах, то в звуке его голоса, и человек, более наблюдательный, чем Джованни, заметил бы это.

Джованни довольно разумно сказал:

— Если не хочешь иметь неприятности с полицией, то лучше уж не стригись и не брейся, шляпу тоже сейчас не меняй.

— Но ведь ты сможешь подтвердить, что я собирался все это проделать прежде, чем заговорили о шляпе и волосах убийцы.

О, если б он мог перетянуть Джованни на свою сторону, превратить его в сообщника! Если бы не отвратительный страх, что тот сделается его первым обвинителем, он бросился бы на шею приятелю, доверился ему, предложил ему половину всех денег и при этом переложил бы на него половину своих мучений. О, какое бы он почувствовал облегчение, если бы имел сообщника: Джорджо казалось, что владевший им ужас был бы не так страшен, если бы он мог рассказать обо всем кому-нибудь. Не оставлявшая его мысль о преследователях казалась тем более грозной, что он не смел ни с кем ею поделиться. Ему чудилось: только потому, что он не может услышать разумного совета, ему не удается принять энергичного решения, которое спасет его! Сам он плохо соображал, в голове у него беспорядочно проносились различные мысли, они не оставляли следа и исчезали через несколько мгновений после того, как рождались.

Он сделал слабую попытку добиться помощи от Джованни; он уже отказался от мысли воззвать к его дружбе, во всем признавшись, и рассчитывал теперь на то, что ему удастся перехитрить этого недалекого человека.

— К тому же, — небрежно сказал Джорджо, — ты хорошо знаешь, что в тот час, когда, как говорят, произошло убийство, я уже лежал в постели. Ведь ты, войдя вечером в комнату, поздоровался со мной.

— Что-то не припомню! — возразил Джованни, немного подумав.

И слова эти заставили Джорджо замолчать: ему почудилось, что в них прозвучало подозрение. Он больше не раскрывал рта, хотя Джованни в дальнейшем говорил такие вещи, словно хотел вернуть приятелю мужество, которого он сам его и лишил.

Перед уходом Джованни сказал:

— Этот удар ножом немало принес денег молодчику, который убил Антонио. Если я проживу еще сто лет и весь век буду работать, я и тогда не заработаю столько, сколько он прикарманил за одну минуту. В сущности, нам мешают разбогатеть только предрассудки. Раз! Один ловкий удар — и у тебя больше ни в чем не будет недостатка!

Глядя вслед выходившему из комнаты Джованни, Джорджо подумал, что тот, пожалуй, был бы способен убить его и завладеть сокровищем, если бы он был уверен в собственной безнаказанности, но что он ни за что не согласился бы стать сообщником в опасном деле. И он сказал себе, что он куда лучше этого Джованни, который так хладнокровно говорит об убийстве. Ведь хотя он, Джорджо, и совершил убийство, но он совершил его внезапно, поддавшись искушению завладеть деньгами, которые сулили ему избавление от нужды, от жалкого прозябания. В ту минуту он не рассуждал; но если бы даже он и подумал о наказании, которое грозило ему потом, о каре за преступление — о виселице, о палаче, он все равно не удержался бы от удара. Стало быть, отнимая жизнь у другого, он рисковал собственной жизнью, между тем как этот подлый трус, Джованни, лелеял мысль убить человека, не подвергаясь при этом опасности.

А может, он просто забыл? Может, он вовсе не внезапно нанес удар, может, он нанес его не в силу мгновенного помрачения рассудка? И Джорджо показалось, что где-то в глубине его души вновь зашевелилось довольство собой, которое он уже как-то испытал, думая о таком ударе, который требует от человека силы и смелости. И он смутно припомнил, что мысль, очень похожая на ту, которую только что высказал Джованни, в свое время и ему приходила в голову. Какой странный провал в памяти! Убийство как будто рассекло его жизнь на две части, и после преступления он вспоминал о своих прошлых мыслях, о своих прошлых чувствах, о том, каков он был раньше, как-то неясно, точно речь шла не о том, что он сам пережил, а о чем-то таком, про что ему только рассказывали много-много лет назад.

Теперь — Джорджо был вынужден признать это — он превратился в человека, уничтожить которого жаждали решительно все.

Как спастись от подобной ненависти? Как убедить людей, что он ее заслужил не в такой мере? Что он скажет, если от него потребуют объяснить мотивы преступления? Как добиться, чтобы оно не казалось другим таким свирепым? Как внушить им, что он не такой ужасный преступник, как это может показаться, если судить только по совершенному им злодеянию? Он рассказал бы им, что едва знакомый ему человек сам вложил в его руку деньги, будто говоря: «Если ты убьешь меня, они — твои!» И он, последовав этому молчаливому приглашению, убил беднягу.

Неужели ему нечего больше сказать людям? Конечно, этого недостаточно, чтобы оправдать его, этого даже мало, чтобы существенно смягчить его вину. И, поняв, что он не в состоянии убедить других людей в собственной невиновности, Джорджо должен был признать, что его надежды — неестественны, безрассудны. В самом деле, разве не странно, что человек, убивший другого не из вражды, не из ревности, а единственно из корыстолюбия, может чувствовать себя невиновным?

Нет, дольше обманывать самого себя было невозможно, но Джорджо испытывал такую потребность смягчить ненависть и презрение своих будущих судей, что он сосредоточил на этом все свои мысли и, вместо того чтобы попытаться спастись, убивал драгоценное время на поиски путей к этому; наконец ему показалось, что он нашел такой путь.

Вот уже несколько лет он ни разу не вспоминал о матери, и теперь он подумал о ней только потому, что надеялся на ее помощь в осуществлении выработанного им хитрого плана. Если совершенное им преступление будет раскрыто — а ведь он не в силах этому воспрепятствовать! — он заявит, что совершил его для того, чтобы избавить от нищеты свою старенькую маму.

С наступлением темноты Джорджо отправился в квартал Сан-Джакомо, где жила его мать. Идти туда было довольно далеко, и по пути он ни разу не ощутил удовольствия от предстоящей встречи с матерью; мысленно он то и дело возвращался к сцене, которую уже ясно себе представлял: он оправдывается перед судьями.

Совершенное им преступление имело только одну цель — он хотел скрасить последние годы жизни бедной старушки, своей матери. Джорджо больше не сомневался — ему нетрудно будет разжалобить судей, отвращение и ужас, вызванные убийством, уступят место сочувствию и жалости.

Он был уверен, что ему удастся уговорить мать, уговорить ее принять участие в задуманной комедии. Она женщина умная, она, правда, его не жалует, потому что он обманул ее надежды, но, как только она узнает, что он разбогател, она, конечно, сменит гнев на милость. Надежда на ласку и участие матери — он бы всей душой отозвался на них! — была для него огромным утешением. Материнское сочувствие помогло бы ему успокоиться, избавиться от того тягостного чувства, которое Он приписывал угрызениям совести. Он будет с нею мягок, он доверится ей, как самому себе, он даже отдаст ей все деньги. Этот внезапный прилив сыновних чувств был, надо сказать, неожиданным даже для него. Никогда еще в его душе не происходило ничего похожего. Он всегда был эгоистом, бесчувственным человеком, а теперь с удовольствием думал о том, как будет лелеять эту беспомощную старушку, которой суждено стать одновременно его рабыней и защитницей.

Уже издали он заметил какого-то мальчишку, сидевшего возле дома, населенного бедным людом. Он узнал мальчишку и обрадовался: это был Джакомино, сын соседей.

Пользуясь темнотой, тот жадно курил; увидя Джорджо, он покраснел, вскочил на ноги и торопливо спрятал сигарету в ладони.

Джорджо улыбнулся и хотел было успокоить сорванца, заверив, что не выдаст его отцу, но ему было не до того, и он ограничился улыбкой.

— Как там моя мамаша? — торопливо спросил он с таким видом, будто у него спешное дело.

Джакомино так обрадовала эта улыбка, что он даже не подумал, какую печальную весть должен будет сообщить.

— Ваша матушка? — переспросил он и, видимо, решив, что двух этих слов вполне достаточно, чтобы подготовить Джорджо, быстро прибавил: — Ваша матушка неделю назад умерла в больнице. Мой отец будет очень рад вас видеть, синьора Аннетта поручила ему что-то вам передать. Я его сейчас позову!

— Не стоит, не стоит! — остановил его Джорджо хриплым голосом и быстро пошел прочь. Отойдя на несколько шагов, он прибавил, не заботясь о том, слышит его Джакомино или нет: — Я завтра зайду, прощай!

Итак, эта надежда рухнула, а ведь уже несколько часов он цеплялся за нее, как за соломинку, она стала для него почти такой же важной, как надежда остаться непойманным. Джорджо шел пошатываясь, взгляд у него был мрачный, но происходило это вовсе не из-за того, что его огорчила смерть матери. Перед его глазами не стоял восковой лик усопшей, в ушах не звучал голос, которого он уже никогда больше не услышит, он не вспоминал ее ласковые руки, так часто гладившие его по голове. До чего же некстати умерла старуха! И смерть ее вновь превращала его в подлого и алчного убийцу.

Это неожиданное известие лишило его способности рассуждать и облегчило задачу преследователям. Вместо того чтобы неотступно думать, как ему спастись от наказания, он весь вечер предавался пустым мечтам, надеясь придать своему преступлению оттенок благородства и тем самым вызвать жалость у своих ближних. И теперь, когда эта надежда лопнула, страх снова завладел всем его существом, и он даже не подумал, что, возвращаясь в город, подвергает себя большей опасности.

Когда он вступил на темную в этот час площадь предместья, перед ним возникло странное видение.

Своей обычной быстрой походкой перед ним шел маленький, жалкий, согнувшийся человечек, державший руки в карманах, словом — Антонио Ваччи. Джорджо отчетливо видел его, он различал каждую черточку этого убогого существа, видел даже его редкие седые волосы, аккуратно прилизанные на висках. Сомнений быть не могло: Антонио жив!

И Джорджо мигом в это поверил, хотя он сам видел, как бездыханное тело Антонио лежало на земле. Антонио жив, он, Джорджо, не убил его! Он с воплем кинулся вдогонку за этим человеком. Джорджо решил вернуть ему все деньги и даже пообещать, что в будущем он даст ему еще денег. А в награду он хотел лишь одного, чтобы Антонио Ваччи жил, свидетельствуя этим, что Джорджо не убивал его.

Но уже через несколько мгновений он ошеломленно глядел на жалкое пергаментно-желтое лицо — то не было лицо Антонио, оно принадлежало совершенно незнакомому человеку; и Джорджо вновь впал в отчаяние, оно было тем безысходнее, что перед тем он страстно желал увидеть Антонио живым и потому считал, что людям не следует отныне так ненавидеть его и преследовать; он настолько проникся жалостью к самому себе, что у него даже слезы выступили на глазах.

Джорджо казался себе человеком, который по собственной глупости забрался на крутой обрыв и теперь судорожно, но безуспешно пытается удержаться на нем, а земля уползает из-под ног, и кусты, за которые он хватается, не выдерживают его тяжести. Такими судорожными попытками удержаться на крутизне представлялись ему сейчас надежда на помощь матери и запоздалое желание увидеть Антонио живым!

И все же именно тогда, весь охваченный лихорадочным возбуждением, Джорджо сделал единственную попытку к спасению, но попытка эта была настолько неловкой, что она-то окончательно и погубила его. Человек, с трудом удерживавшийся на крутизне, желая спастись, не нашел ничего лучшего, как очертя голову устремиться вниз.

Ему необходимо было избавиться от своей мягкой фетровой шляпы, которая давила на голову, точно само преступление. Джорджо забыл разумное предостережение Джованни и решительно вошел в шляпный магазин. В этот час — перед самым окончанием торговли — он надеялся привлечь к себе меньше внимания, однако он упустил из виду, что настолько вспотел от быстрой ходьбы и так взволнован, что достаточно подозрительного жеста, и в нем опознали бы злоумышленника, убегающего от кары.

Элегантно одетая продавщица уже собралась уходить и натягивала перчатки; она неторопливо взглянула на него своими черными глазами и спросила, что ему угодно; услышав, что ему нужна шляпа, она сделала гримасу и возвратилась за прилавок. Хозяин магазина, высокий и худощавый молодой человек, поднялся из-за маленького столика, стоявшего в глубине.

Джорджо сперва не заметил его, он и теперь не смотрел в ту сторону, но чувствовал, что тот внимательно наблюдает за ним, и это в конце концов привело его в смятение.

— Поскорее, — пробормотал он просительным тоном, который, видимо, удивил продавщицу.

Она предложила ему мягкую фетровую шляпу.

— Нет! — решительно запротестовал он.

Она протянула ему другую, и он, не раздумывая, взял ее; ему хотелось только одного — поскорее уйти из этого освещенного магазина, где за ним с нескрываемым любопытством наблюдали продавщица, хозяин и рассыльный, который даже перестал убирать с витрины выставленные там шляпы.

Джорджо не стал бы даже примерять новую шляпу, а прямо уплатил бы за нее, но он понимал, что простая осторожность требует, чтобы он ее примерил. Он снял с головы фетровую шляпу, и все увидели, что лицо его покрыто каплями пота.

— Жарко? — насмешливо спросила продавщица.

Джорджо ответил не сразу. Ему показалось, будто этот вопрос дает ему удобный повод объяснить, что он так вспотел только потому, что долго и быстро шел, а вовсе не из за чего-нибудь другого. Но он не отважился вступить ни в какие объяснения. Только пробормотал:

— Да, здорово жарко! — и вытер лоб.

Он расплатился и вышел из магазина, забыв захватить свою старую фетровую шляпу. Новая шляпа была ему мала, она непрочно сидела на голове, сползала набок, и это сильно раздражало его.

На площади Баррьера, через которую ему вновь пришлось пройти, Джорджо увидел Джованни в компании трех других рабочих. Он нерешительно приблизился к ним, заранее понимая, что каждое его слово, каждый жест теперь настолько неестественны, что непременно вызовут подозрение.

Все четверо холодно поздоровались и равнодушно посмотрели на него. Нет, ему это не померещилось со страху — никогда они еще так с ним не обращались! Они с любопытством глядели на него, но никто не произносил ни слова.

Теряя самообладание от ужаса, он сделал последнюю попытку и с нарочитой непринужденностью предложил:

— Пошли в остерию? Сегодня вечером я угощаю.

Джованни ответил:

— Они подозревают, что ты убийца с улицы Бельподжо, и до тех пор, пока ты не очистишь себя от этого подозрения, они никуда с тобой не пойдут!

Джорджо понимал, что человек, несправедливо заподозренный в таком преступлении, должен схватить за горло всякого, кто посмеет бросить ему в лицо такое оскорбительное предположение. Но он ничего не мог поделать с охватившей его дрожью — руки и ноги его не слушались, он был не в силах произнести хотя бы слово!

Рабочие удалились, с ужасом и отвращением оглядываясь на него. Их подозрение превратилось в уверенность.

Джорджо, пошатываясь, двинулся дальше.

Пройдя несколько шагов, он вдруг почувствовал, как кто-то резко стиснул ему оба запястья и чей-то голос крикнул над самым его ухом: «Именем закона!»

Он был во власти ужасной галлюцинации, хотя у него хватило здравого смысла понять, что это всего лишь галлюцинация. Он слышал ужасающий грохот, рушились какие-то гигантские предметы, до него доносились проклятия несметной толпы, а перед глазами стоял Антонио и смеялся ему прямо в лицо; Антонио не вынимал рук из карманов; должно быть, он сжимал в них свое вновь обретенное сокровище. Больше Джорджо ничего не помнил.

Очнувшись, он увидел, что лежит на своем тюфяке. В комнате находился полицейский.

Двое мужчин в штатском — один из них, невысокий и коренастый, с пухлым и добрым лицом, видимо, был старший — пересчитывали деньги, которые они уже обнаружили под тюфяком Джованни.

Тот, должно быть, помог им поднять доски, а теперь стоял в углу, и вся его поза выражала почтение. У дверей топтался второй полицейский, он сдерживал толпу, напиравшую снаружи.

— Убийца! — крикнула какая-то старуха, которой удалось наконец переступить через порог, и яростно плюнула.

Он пропал! Он не в силах был ничего отрицать, и хуже всего было то, что он даже не мог найти слов, чтобы описать пережитые им мучения, что хоть отчасти смягчило бы вину. Ведь для всех этих людей он был лишь смертоносной машиной, каждое движение которой приносило вред или грозило принести его; а между тем сам Джорджо чувствовал, что он всего только жалкая игрушка, жертва злосчастного стечения обстоятельств.

Человек с добрым лицом мягко спросил, чувствует ли он себя лучше, потом осведомился о его имени. В лице этого человека не было и следа ненависти или презрения, и, назвав свое имя, Джорджо не сводил с него глаз, чтобы не видеть толпы, бесновавшейся у дверей.

Потом человек с добрым лицом приказал полицейскому ввести женщину и владельца шляпного магазина — для опознания преступника.

— Не надо! — взмолился Джорджо, и крупные слезы потекли по его лицу. — Мне кажется, вы так добры, не надо мучить меня напрасно. Я вам скажу правду, всю правду.

Он на мгновение запнулся, словно подчиняясь инстинкту, который повелевал ему молчать ради собственного спасения, но достаточно было его собеседнику нетерпеливо передернуть плечом, и Джорджо перестал колебаться.

— Я убил Антонио, — проговорил он упавшим голосом.

По-предательски

Отправляясь к синьору Ревени, синьор Майер толком еще не решил, будет ли просить у него поддержки и помощи. Они всегда были добрыми друзьями. Поначалу у обоих ничего не было, но потом, не давая себе ни минуты отдыха, они постепенно сколотили себе значительный капитал; все это происходило в одно и то же время, но действовали они совсем в разных сферах, так что между ними никогда не возникало повода для конкуренции, и, хотя они никогда не вели общих дел, дружба, связывавшая их еще с юности, осталась незыблемой до преклонных лет. Незыблемой, но поверхностной. Жены их никогда не встречались. Сами же они ежедневно мельком встречались на бирже. Теперь обоим было уже за шестьдесят.

Проведя всю ночь без сна, Майер решился написать своему другу письмо, в котором просил о встрече; и теперь, когда он приближался к дому Ревени, в голове у него был лишь смутный план: нужно убедить друга, что тот может оказать ему помощь, ничем при этом не рискуя. Майер считал, что ему обязаны прийти на помощь. Подумать только! Долгие годы безупречной и успешной коммерческой деятельности были перечеркнуты одним неосмотрительным шагом! Нет, примириться с этим было немыслимо. Стремясь расширить поле своей деятельности, старый коммерсант поддался на уговоры и подписал контракт, которым предал себя в руки дельцов, а эти дельцы, злоупотребив кредитом, который открыла им подпись Майера, попросту сбежали из Триеста, оставив после себя лишь жалкую обстановку, не имевшую никакой ценности. Майер решил погасить все обязательства — этого требовала его репутация честного коммерсанта. Но теперь ему казалось несправедливым, что он должен расплачиваться по чужим обязательствам. Вот если бы Ревени, человек известный своей отзывчивостью, согласился хотя бы ненадолго принять на себя часть этих обязательств, положение Майера переменилось бы. Сейчас Майер не помнил, что сам он не раз отвергал подобные предложения. Он помнил (и весьма отчетливо), что подписал этот контракт (так ему, по крайней мере, теперь казалось) из человеколюбивых побуждений: он уже и думать забыл, что, подписывая контракт, был движим прежде всего желанием умножить свои доходы.

Если судьба ему улыбнется, думал Майер, Ревени сам, не ожидая просьбы, предложит свою помощь. Об этом Майер и молил судьбу. Только в этом случае он отважится изложить свой план, который Ревени примет, если будет расположен пойти на некоторый риск. Впрочем, Майеру казалось, что никакого риска-то и нет. С сущности, он ведь просит только о долгосрочном кредите и имеет все основания на него рассчитывать. Правда, он уже не молод, но все еще полон энергии, и если один раз в жизни он попался в сети, то мог бы привести сотню случаев, когда умело избегал расставленных сетей. Поэтому вести с ним дела можно безо всякого риска.

Майер поднялся по парадной лестнице дома Ревени, расположенного в центре города; с той самой минуты, когда лакей открыл перед ним двери, душою Майера владело лишь чувство зависти. Правда, и в его доме пока еще была такая же просторная и нарядная прихожая, где висели гобелены, и в его доме была уютная гостиная, застланная коврами, как та, где его ожидают Ревени с супругой и где они станут угощать его кофе. Но так будет недолго. Жена, бедняжка, уже подыскивает квартиру поменьше и поскромнее. Здесь — у Ревени — все имело солидный и надежный вид жилища, которое существует уже долго и еще долго будет существовать. У него же — у Майера — все, напротив, казалось, готово вот-вот взлететь на воздух. Все, за исключением драгоценностей жены, было еще на месте, но все предметы обстановки, казалось, готовы убежать.

Ревени был полнее Майера, и голова его побелела больше, хотя они были ровесники. Он расположился в глубоком кресле напротив Майера; гость устроился в таком же кресле, но робко примостился на самом краешке, и ему казался необыкновенно величественным восседавший перед ним человек, который всю жизнь только увеличивал да увеличивал свой капитал, ни разу не позволив уговорить себя подмахнуть такой документ, как тот, что послужил причиной разорения самого Майера.

Синьора Ревени подала кофе. Даже дома она одевалась роскошно, ее утреннее платье было обшито кружевами; платье это выглядело бы восхитительным, если бы женщина была красивее и моложе.

Майер прихлебывал кофе и думал: «Оставит она нас вдвоем или нет?»

Казалось, дама вдруг сочла необходимым предупредить Майера, что она не оставит его наедине с мужем.

Она объявила, что ее Джованни уже несколько дней нездоров и все время проводит дома, а она не покидает его.

Майеру показалось странным, что здоровый на вид человек, который только что поднялся из-за стола после завтрака, должен не только сидеть дома, но и находиться под неусыпным надзором жены. Майер пришел к выводу, что супруги Ревени, видимо, решили не оказывать ему никакой помощи. И он вспомнил, что в этом семействе более черствой была жена: сам Ревени однажды рассказал ему, как она умудрилась избавить его от бедного родственника, докучавшего просьбами о денежной помощи. Вот и теперь, узнав, что он, Майер, захотел повидаться с Ревени, она решила присутствовать при их разговоре.

Он почувствовал себя униженным, почти оскорбленным. Как она смеет ставить его на одну доску с каким-то бедным и назойливым просителем! Ведь он, Майер, явился сюда с деловым предложением, и если Ревени согласится принять участие в его планах, то, пожалуй, извлечет из этого немалый доход. Ему захотелось распрямиться, избавиться от ощущения униженности. И он тоже развалился в кресле, подражая позе Ревени. Легким кивком поблагодарил хозяйку, которая предложила ему еще чашечку кофе. И его усилия не пропали даром: Майер и вправду почувствовал, что избавился от несносного ощущения унижения. Нет, он ничего не станет предлагать Ревени, он сделает вид, будто искал этой встречи совсем не из тех соображений. Из каких? Придумать это было не так легко, ведь они не вели никаких совместных дел. Стало быть, о коммерческом начинании речи быть не могло. Но в каком еще деле мог ему понадобиться совет Ревени? И тут Майер вспомнил, что несколько недель назад какой-то приятель мимоходом спросил его, согласен ли он баллотироваться в муниципальные советники. А что, если спросить у Ревени совета по этому поводу?

Вдруг Ревени сам заговорил о том, что привело Майера к нему.

— Каков Барабих! — воскликнул он. — Подумать только! Отпрыск старинного и почтенного семейства из Триеста дал втянуть себя в подобную аферу! Кстати, где он сейчас? По слухам, уже добрался до Корфу.

Слова эти не имели ничего общего с предложением помощи. Совсем не того ждал Майер от судьбы. Ему даже показалось, что Ревени больше сочувствует мошеннику, чем ему, Майеру, которого тот ограбил.

Он удобнее устроился в кресле, стараясь удержать в трясущихся руках чашечку кофе. С усилием придал безразличное выражение своему лицу:

— Сам понимаешь, я был вынужден подать жалобу. А теперь мне, в сущности, безразлично, ускользнет он из рук правосудия или нет.

Хозяйка вновь налила кофе в чашечку мужа. Не сводя с нее глаз, она сделала несколько шагов к креслу Ревени и тотчас же повернулась к гостю.

— Но ведь есть еще и мать! — вымолвила она сокрушенно.

Не только в свой туалет, но и в каждый звук голоса, в каждое движение и даже в смысл своих слов синьора Ревени стремилась вложить особую мягкость. Вот почему, заговорив о событии, разорившем Майера, она прежде всего вспомнила о матери мошенника. Нет, каково! Ведь эта женщина с манерами знатной дамы в молодости была певичкой в кафешантане и оголялась перед всеми, пока в том был для нее какой-то прок. А может, она хранит к нему недоброжелательство именно потому, что он в свое время пытался помешать ее браку с Ревени?

Больше Майер не в силах был притворяться равнодушным. Покраснев от негодования и горько улыбнувшись, он воскликнул:

— Думаю, вы понимаете, что меня мало трогает его мамаша! По вине ее сына еще долго будет мучиться другая мать — мать моих детей!

— Понимаю, понимаю! — все так же слащаво пробормотала синьора Ревени и, усевшись возле столика, поднесла к дымящемуся кофейнику свою чашечку.

Казалось, теперь она и в самом деле кое-что поняла, но далеко не все: ведь если б она поняла все, то должна была бы объявить, что они с мужем готовы прийти на помощь ему, Майеру, а они, видимо, и не собирались этого делать.

В разговор вмешался Ревени. Должно быть, он сообразил, что на всю эту историю следует смотреть лишь с точки зрения его бедного друга. Он беспокойно заерзал в кресле, поднял взор к потолку и пробормотал:

— Скверное дело, очень скверное дело! — Потом тяжело вздохнул и прибавил, взглянув, наконец, в лицо Майеру: — Ты попал в весьма скверную историю!

Слова эти, без сомнения, означали: приключилась настолько скверная история, что нечего думать о том, чтобы вмешаться в нее и облегчить положение потерпевшего. Стало быть, помощи ждать нечего, и Майеру незачем унижаться. Он приподнялся, поставил на стол чашечку, которую перед тем осушил, не почувствовав, верно, даже вкуса кофе, потом вновь уселся в кресло и с деланным равнодушием проговорил:

— У меня пропали деньги, много денег, однако не все. Мне очень жаль, что состояние мое уменьшилось и мой сын унаследует меньше, чем я того хотел, но все же после моей смерти он получит больше денег, чем я — после смерти своего отца.

Ревени, который до того сидел с непроницаемым видом, как человек, не желающий слушать о том, что его не касается, сбросил маску и воскликнул с неподдельной радостью:

— Стало быть, мои предположения верны! Эта скверная история тебя не совсем разорила, как утверждают городские сплетники. Позволь мне пожать тебе руку, мой добрый друг. Меня это радует не меньше, чем если бы я сейчас заработал уж не знаю сколько.

Теперь Ревени оживился. Он даже поднялся с кресла, подошел к гостю и пожал ему руку. Однако Майер при виде столь бурного излияния радости лишь с трудом изобразил на своем лице благодарность, а рука его неподвижно лежала в руке Ревени; затем тот снова опустился в кресло. Майер между тем думал: «Они охотно разделяют мою радость, но никакими силами их нельзя было заставить разделить мое горе». И он сразу же вспомнил о подсчете, который произвел в то утро: в результате мошенничества, жертвой которого он оказался, все его состояние, все без остатка, было потеряно; больше того, он даже не был уверен, что в сейфе какого-нибудь неизвестного ему дельца не хранятся еще новые обязательства, которые он отныне уже не может оплатить. Если он не будет трудиться, не покладая рук, все те немногие годы, которые ему еще отпустит судьба, то сын не унаследует после его смерти ни гроша. Однако Майер был способен производить подсчеты и делать верные выводы лишь до тех пор, пока оставался один. Теперь же, в присутствии своего старого друга, он утратил присущую ему трезвость ума. К тому же, разве не лучше было утаить от Ревени истинное положение вещей, коль скоро он рассчитывает получить от него ссуду, в которой нуждается для продолжения своей деятельности? Это тактическое соображение, которое Майер даже не успел толком проанализировать, придало ему немного бодрости. Хозяйка дома также пожелала выразить свою радость по поводу доброй вести и предложила гостю еще чашечку кофе, он принял ее из рук дамы с благодарной улыбкой, стоившей ему немалых усилий. И чтобы выказать свою признательность, залпом проглотил кофе, хотя и без того выпил его слишком много.

Теперь, когда Ревени узнал, что вся история не нанесла Майеру столь серьезного ущерба, как он думал раньше, ему казалось, что он может говорить о случившемся гораздо свободнее.

— Признаюсь тебе, — объявил он, — я в жизни не доверился бы Барабиху. Я узнал о том, что ты ведешь с ним дела, лишь после того, как все уже было кончено. Но ведь все в Триесте знают, что деловые начинания Барабиха в прошлом неизменно заканчивались самым плачевным образом.

— Конечно! Но это совсем другое дело! — запротестовал Майер, — Ведь могло показаться, что он всегда действовал наилучшим образом, но его начинания преследовал злой рок.

Ревени только покачал головой.

— Не могу я верить человеку, который столько раз всплывает на поверхность и снова идет ко дну. Очевидно, он не умеет плавать. Впервые о Барабихе заговорили лет десять назад в связи с его пресловутыми поставками риса из Китая. Сколько денег тогда было выброшено на ветер! Потом он занялся различными промышленными предприятиями. Правда, некоторые из задуманных им начинаний имели успех. Но не по его милости, ибо рано или поздно его отстраняли от дел. О нем не говорили ничего дурного, скорее даже напротив; немало толковали о его порядочности, но никто не возьмется объяснить, почему он в конечном счете оказывался не у дел. Ну, а на что он жил потом? Пока ему не удалось поймать на крючок тебя, он занимался только тем, что говорил, говорил!.. Говорил о заселении Аргентины, о заселении Клондайка, о всевозможных начинаниях, которые не могли принести ему больших барышей, если принять во внимание, что он их так и не осуществил. Затем он открыл для себя уж совсем далекую страну — производство автомобилей, и трудно поверить, что такой опытный человек, как ты, согласился последовать за ним туда.

Ужаснее всего было то, что Майер сознавал правоту Ревени. Ведь он-то хорошо знал, что его прельстила перспектива огромных и близких барышей. Но, стремясь оправдаться в собственных глазах, он все время напоминал себе, как любил этого Барабиха, человека гораздо более молодого, чем он сам, столь уверенного в себе и обладавшего такими обширными знаниями, что он вполне мог сойти за инженера. И Майеру хотелось помнить только о своей привязанности к нему.

— Я принял участие в этом деле, — сказал он, — прежде всего желая помочь Барабиху. Мне было досадно, что такой одаренный человек влачит столь жалкое существование.

Ревени с минуту помолчал, словно колеблясь. Потом испытующе поглядел на Майера, как бы желая удостовериться, говорит ли тот серьезно или нет. Но тут он о чем-то вспомнил, решился и заговорил со смехом, тщетно стараясь вызвать улыбку на устах собеседника:

— Помнишь старика Альмени? По его милости мы в первый и в последний раз в жизни встретились на деловом поприще. Не припоминаешь? Этот настойчивый старик сумел собрать нас — меня, тебя и двух наших друзей — на совещание, где предстояло решить, следует ли ссудить его деньгами для того, чтобы он мог открыть в центральном квартале города бар, которым бы заправлял вместе с сыном. Бар следовало поставить на широкую ногу, это требовало больших расходов, но лишь таким способом и можно было добиться успеха. Ни я, ни ты толком не понимали, что из всего этого получится, но один из наших предполагаемых компаньонов все нам разъяснил, выказав серьезные сомнения в том, что подобное начинание может иметь успех в нашем городе. В заключение он все же прибавил, что в этом деле есть и другая сторона: мы таким образом окажем большую помощь Альмени, почтенному старику, обремененному семьей, который, несмотря на все свои достоинства, никак не может выбиться из нужды. Тогда вмешались мы оба — ты и я — и в один голос заявили, что в нашем суетном мире необходимо заниматься делами, необходимо также совершать и добрые поступки. Но смешивать одно с другим не следует, ибо тогда и дело загубишь, и доброго поступка не получится. И под конец все согласились на том, что старику надо оказать небольшое вспомоществование, что он заслуживает именно этого, но дела вести уже не способен. Я отлично помню все твои логические доводы, и меня поражает, что сам ты о них забыл.

Майеру захотелось энергично выступить в свою защиту. Это уж было слишком: Ревени не только не желал помочь ему, он еще и пытался доказать собственную правоту!

— Разве ты не понимаешь, что между Альмени и Барабихом большая разница. Альмени был просто жалкий старикашка, а Барабих — ловкий и образованный молодой человек, у которого только один недостаток — то, что он мошенник.

Майер произнес эти слова с таким жаром, лицо его так побагровело от злобы, что синьора Ревени решила вмешаться, опасаясь, как бы не дошло до ссоры. Накануне она встретила синьору Майер с дочерью.

— До чего у вас милая дочка! — прощебетала она. — Глаза у нее такие чистые, как у газели.

Газель, как известно, животное нежное, и потому она входила в лексикон синьоры Ревени.

Однако Майер не смягчился бы, даже если б его самого сравнили с этим прелестным животным. Одно воспоминание поразило его. Теперь он не только припомнил эпизод со стариком Альмени, но готов был поклясться, что именно он привел тот самый довод, который Ревени приписывал себе. До чего ж он был тогда прозорлив! А теперь ему напоминали об этом только Для того, чтобы сделать еще более тягостным сознание совершенной им оплошности.

Преисполненный жалости к самому себе, он со слезами на глазах сказал Ревени:

— Человек живет долго, слишком долго, жизнь его — длинная вереница дней, и в любой из этих дней он может допустить оплошность, которая способна свести на нет все то, чего он достиг за всю свою жизнь благодаря уму и усердию. Один день… И он перечеркивает все остальные.

Ревени не глядел на Майера, — быть может, он окидывал мысленным взором свою собственную жизнь, пытаясь обнаружить в ней тот день, когда и он допустил оплошность, которая могла зачеркнуть дело всей его жизни. Он поддакивал старому другу, но, видимо, только затем, чтобы утешить его. Мысль об опасности, которая угрожала ему или могла угрожать, казалось, не взволновала Ревени. Он проговорил:

— Верно, человек живет долго, очень долго, и жизнь его полна опасностей.

Майер почувствовал, что Ревени не способен вообразить себя на его месте, но не испытывал возмущения, ибо знал, как трудно человеку, сидящему в тепле, мысленно представить себе, что другой страдает от холода; но пока Ревени говорил, супруга глядела на него самозабвенно, с улыбкой, исполненной веры. Во взгляде ее, казалось, можно было прочесть: «Курьезное предположение! Нет! Ты не способен допустить такой промах!»

И от этого неприязнь Майера к ней возросла до такой степени, что он не захотел дольше сносить ее общество. Он встал и заставил себя учтиво распрощаться с хозяйкой дома. Протянул ей руку и сказал, что спешное дело вынуждает его удалиться. Про себя он решил, что на следующий же день придет в контору к Ревени, но не затем, чтобы просить у него помощи, а лишь для того, чтобы убедить этого процветающего дельца, что человек живет долго и что не подобает осуждать ближнего своего, который однажды, только однажды, поступил опрометчиво. Пожимая руку хозяйке дома, Майер повернулся спиной к Ревени, который неожиданно издал какой-то странный звук. Непривычно низким голосом Ревени тихо и неразборчиво произнес какое-то слово. Позднее Майер силился припомнить, что это было за слово, но так и не смог, ибо трудно вспомнить ряд слогов, лишенных всякого смысла. Он с любопытством обернулся, а синьора Ревени быстро подбежала к мужу и с испугом спросила:

— Что с тобой?

Ревени без сил откинулся на спинку кресла. Но через мгновение, словно придя в себя, еще успел явственно ответить: «Болит вот здесь!» При этом он с трудом оторвал ладонь от ручки кресла, но тут же бессильно уронил руку. И только. Так и застыл неподвижно, опустив голову на грудь. Лишь вздохнул со стоном — и все. Жена поддерживала голову Ревени и кричала ему прямо в ухо:

— Джованни! Джованни! Что с тобой?

Майер вытер слезы, выступившие перед тем на его глазах от жалости к самому себе, и обернулся к другу. Он сразу же понял, что случилось, но был еще всецело поглощен собственными делами, и потому первая его мысль была: «Он кончается! Теперь если бы он даже захотел, то не смог бы мне помочь».

Ему пришлось сделать усилие над собой, чтобы освободиться от низкого эгоизма. Он приблизился и синьоре Ревени и мягко сказал:

— Не пугайтесь, это всего лишь обморок. Позвольте, я вызову врача.

Она стояла на коленях возле мужа. Повернула к Майеру залитое слезами лицо, которое при его словах осветилось надеждой, и воскликнула:

— Да! Да! Вызовите поскорее!

И назвала помер телефона.

Майер кинулся в ту сторону, где прежде стоял, но жена Ревени, не поднимаясь с колен, крикнула: «Не туда!» Окрик, приглушенный рыданием, прозвучал менее резко. Майер открыл дверь в противоположной стене и очутился в столовой, где суетились две служанки, упирая со стола. Он послал их в гостиную, на помощь хозяйке, а сам, быстро подойдя к телефону, назвал номер, который сообщила ему синьора Ревени.

Его соединили не сразу, и он, дрожа от нетерпения, с беспокойством спрашивал себя: «Он умирает? Или уже умер?» В эти минуты ожидания он был полон подлинного сочувствия: «Да, да, он умирает!» Но тут же подумал: «Он уже не может ни помочь мне, ни отказать в помощи».

Врач пообещал тотчас же приехать, и Майер положил трубку на рычаг, но не сразу возвратился к синьоре Ревени. Сперва он оглядел столовую. Какая роскошь! Его дружеские отношения с Ревени стали значительно менее тесными после того, как тот женился, и семьями они не встречались. Майер впервые видел эту залу при дневном освещении: яркий свет вливался в большие окна, отражаясь на мраморе, которым были выложены стены снизу, на золотой резьбе дверей, на хрустальной посуде, еще не убранной со стола. Все предметы прочно стояли на своих местах, потому что их бедняга-хозяин, находившийся в соседней комнате, никогда не совершал опрометчивых поступков и теперь уже никогда их не совершит.

«Кому все-таки лучше — ему или мне?» — подумал Майер. С помощью служанок синьора перенесла бесчувственное тело мужа на софу. Она все еще хлопотала возле него, смачивала его лицо уксусом и держала возле носа флакон с нюхательной солью. Ревени, без сомнения, был уже трупом. Глаза у него закрылись сами собой, но левое глазное яблоко отчетливо виднелось из-под века. Теперь Майер чувствовал себя особенно чужим этой женщине и не решался заговорить. Он вспомнил о дочери Ревени и собрался было опять пойти к телефону, но потом передумал и решил отправиться к ней домой. Она жила недалеко.

— Пожалуй, я сам схожу к синьоре Аличе, — нерешительно начал он, взглянув на синьору Ревени, — и сообщу ей, что отец занемог.

— Да, да! — всхлипнула дама.

Майер поспешно вышел из комнаты. Не потому, что спешил выполнить свою миссию, ибо отныне Ревени уже никто не мог помочь, а потому, что ему хотелось поскорее оказаться дальше от этого трупа.

На улице он вновь задал себе вопрос: «Кому все-таки лучше — ему или мне?» Как безмятежно покоился его старый друг на софе! Странно! Он больше не кичился своим успехом, казавшимся еще более полным из-за неудачи Майера. Ревени вернулся в царство вечности и оттуда неподвижно взирал на мир своим остановившимся взглядом, навсегда лишенным радости и печали. Жизнь продолжалась, но то, что случилось о Ревени, говорило о тщете и суетности этой жизни. То, что случилось с Ревени, лишало всякого значения то, что приключилось с самим Майером.

Массимо Бонтемпелли

Остров Ирэн

Историческое освещение

Направляясь к Галерее на деловое свидание, я увидел, что вход в нее загораживает цепь смеющихся солдат. По ту сторону цепи орала — правда, не слишком громко — и размахивала руками кучка каких-то людей.

Немного покричав, эти люди стали один за другим выходить на площадь Скала, где я стоял, и постепенно затерялись в толпе.

На площади люди шумели уже сильней и многие, повышая голос, поднимали глаза к дворцу, выстроенному в расцвете эпохи Возрождения деятельным генуэзцем Томмазо Марино для собственной резиденции. В описываемое время, — как и сейчас еще, — в нем помещался Миланский муниципалитет.

Были и такие, что молча пытались протолкаться внутрь Галереи, но смеющиеся солдаты, выпуская зараз человек по пяти, не впускали ни души. И можно было с полной достоверностью высчитать, что благодаря такому образу действий Галерея спустя некий промежуток времени опустеет совершенно.

Но вовсе не намеренье занять Галерею или освободить ее делило на два лагеря толпу в это февральское утро первого года после войны. Дело шло о знаменах.

Возникла в то время в Италии некая политическая партия под названием «фашисты». Ядро ее составляли еще не растратившие недавний пыл военные, и, естественно, новая организация сразу же заняла враждебную позицию по отношению к революционному коммунизму.

И вот в то утро фашисты сожгли красное знамя, а революционеры — в отместку — трехцветное. Но ни те, ни другие, очевидно, не удовлетворились равновесием, установленным таким образом.

Дух приключений

Так как шум все усиливался и на площади то и дело вспыхивали драки, со стороны Сан-Феделе стали прибывать отряды солдат, — уже не столь весело настроенных, как те, что преграждали доступ в Галерею. Прибытие их всякий раз вызывало в толпе неожиданную давку и крики ушибленных.

Несколько женщин и молодых девушек, протиснувшихся вперед, кинулись врассыпную, как нимфы, преследуемые сатирами, или как вспугнутая велосипедистом стая кур; но едва наступило затишье, как они снова стали проталкиваться вперед с упорством, достойным более стойкого пола.

Вдруг раздался глухой рев мотора, и на площадь ворвалась пожарная машина. Высокая струя, словно из фонтана, взлетела над толпой, сверкая в лучах зимнего солнца, изогнулась с холодным изяществом и всей своей массой обрушилась в гущу возбужденной толпы.

Некоторые утверждают, что во время уличных демонстраций пожарная кишка, выбрасывающая струю, чистой воды, страшнее пулемета. Не знаю, как было бы здесь встречено появление пулемета, но, лишь только сверкнула над головами вода, люди мгновенно и самым жалким образом ударились в бегство. Меня подхватило, потащило теченьем, подбросило в воздух, швырнуло о какую-то стену и выкинуло не знаю куда. Только тут смог я встать на ноги и осмотреться. Оказалось, что я и еще восемь или десять человек находимся в каком-то дворе. Двое моих товарищей по несчастью поспешно запирали ворота.

Отгородившись от остальной вселенной, мы стали прислушиваться.

Снаружи гул политических волн перекатывался то туда, то сюда, время от времени в него врывался сухой ружейный треск. Выстрелы то затихали, то становились чаще. Один из запиравших ворота, с гневом прислушиваясь к отзвукам событий, промычал:

— Негодяи!..

Я не понял, к кому относился эпитет, — к той или другой партии демонстрантов, к пожарным ли, ко всему ли человечеству, бунтующему на улицах и площадях во имя наступления новой эры, — но и не стал углубляться в этот вопрос, потому что мой ум волновала другая проблема. Лишь только мое тело высвободилось из человеческой каши и снова стало индивидуальной величиной, моим первым страстным побуждением было засунуть руки в карманы в поисках пачки папирос. Но пачка подмокла и окончательно погибла. Ни единой целой папиросы. Я воскликнул:

— Да! Это неприятно!..

Суровый человек, запиравший ворота, бросил на меня презрительный взгляд. Но другой, очевидно, сочувствующий моей драме, подошел, улыбаясь, и протянул полный портсигар.

— Пожалуйста!.. Берите!..

В это время уличный шум как будто начал стихать. Я сидел на первой ступеньке лестницы, спускавшейся во двор.

Стрельба совсем прекратилась. Один из наиболее любопытных предложил приотворить ворота и посмотреть, по сердитый человек запретил делать это.

Спокойный человек, что предложил мне папиросу, сел рядом на ступеньке, и, пуская дым, с олимпийской невозмутимостью сказал:

— Уже восемь дней, как не было дождя, — поэтому такой холодище.

Это умение отвлечься от всего нас сблизило и сразу отрезало от группы любопытных и перепуганных.

Наслаждаясь неожиданно возникшим взаимным расположением, мы молча покуривали. Ворота отперли. Все вышли. Площадь была похожа на озеро. Народное волненье прекратилось.

— Вы куда направляетесь? — спросил мой спутник.

— У меня деловое свиданье, но уже поздно… Пойду обедать в какой-нибудь ресторанчик.

— А почему бы вам не пообедать у меня в пансионе?

— Где это?..

— Положитесь на меня. Останетесь довольны…

Непобедимая страсть к приключениям всегда заставляла меня с удовольствием принимать самые неожиданные предложения. Я согласился и послушно пошел за человеком, который помог мне в трудную минуту жизни.

Идя с ним бок о бок, я ждал, что он представится мне. Но он не прерывал молчания. Я спрашивал себя, — что же, собственно, удерживает его от этого обычнейшего акта вежливости? Потом подумал: верно, он так же ждет, чтобы представился я.

Плохой знаток в этом деле, я заключил, что в конце концов совершенно не понимаю, как в таком случае следовало бы поступить.

Занятый этими мыслями, я не заметил, как мы дошли до места.

— Вот!..

Мы поднялись по узкой и светлой лестнице, какие теперь строят в «модерных» домах торговых центров, — с гладкими, блестящими, белыми ступенями и стенами, которые всегда кажутся мокрыми и напоминают чисто убранный ватерклозет. Потом мы вошли в опрятную квартиру на втором этаже; а прихожая, в которой стояли пальмы, была похожа на зимний сад.

Мой провожатый подошел к двери и кому-то сказал:

— Со мной пришел один господин, — он обедает о нами.

Потом он провел меня в гостиную. Помню в углу небольшой диван, а позади него высокое зеркало, подвешенное к клюву свирепого деревянного орла.

Вошла дама, очень молодая, но довольно полная. Мой спутник представил ее:

— Синьора Ирэн, — наша хозяйка.

Я поклонился и пробормотал фамилию.

— Вы миланец?..

— Нет, я только месяц в Милане.

Синьора Ирэн обратилась к моему проводнику.

— Этот господин из наших?..

— Надеюсь, — мне, по крайней мере, кажется, что он как нельзя лучше подготовлен к тому…

Я несказанно удивился…

Первый и второй

Несказанно удивился, и думаю, что всем своим видом выразил неожиданно возникшее во мне недоверие; и я почувствовал даже смутный страх, — уж не попал ли я в какую-нибудь скверную ловушку.

Мой проводник сказал:

— С вашего позволенья!..

И пошел во внутренние комнаты таинственного жилища. Это еще больше взволновало меня — еще и потому, что толстые женщины мне не нравятся.

Но почти тотчас же из прихожей вошел очень серьезный человек. И дама мне представила:

— Джулио. Мой муж.

И тотчас добавила:

— Мой второй муж.

После обычных приветствий вновь пришедший исчез в тех же дверях, что и первый.

Мы со вновь вышедшей замуж вдовой остались одни. Я, наконец, решился присесть. Из прихожей кто-то шел к нам, напевая басом арию из «Нины» Паизиелло. Песенка оборвалась в тот миг, когда в гостиной появился новый персонаж — маленький, юркий человечек с брюшком. Пританцовывая, он приблизился к даме, почтительно склонился к ее руке и спросил:

— Как поживаете, синьора Ирэн?

Синьора Ирэн представила:

— Пьеро.

И сейчас же добавила:

— Мой первый муж.

Я почувствовал, что бледнею, волосы от ужаса зашевелились у меня на голове, холодное дуновение коснулось лба.

Но господин Пьеро вовсе не был призраком, потому что призраки безмолвно исчезают из глаз смертных, первый же супруг вновь вышедший замуж вдовы церемонно попросил разрешения пойти вымыть руки и, выходя, вполголоса запел арию, прерванную в прихожей.

Все эти приметы живого человека несколько меня успокоили, я овладел собой и решил сам заговорить с синьорой Ирэн. Было необходимо отбросить вуаль, опущенную мне на глаза.

Чтобы начать разговор, я спросил!

— Где вы были на даче прошлым летом, синьора?

Она наморщила брови, точно вспоминая, потом вдруг вздохнула:

— Ах, не говорите мне о прошлом лете!..

Я смутился, но сделал над собой усилие и начал атаку с другой стороны:

— А куда вы поедете на дачу будущим летом, синьора?

На этот раз вопрошаемая улыбнулась, но, однако, сказала:

— Не говорите со мной о даче, о будущем лете…

— Извините! — возмутился я. — О каких же дачах я должен с вами говорить?

— Значит, — возразила с необычайной рассудительностью синьора Ирэн, — вам кажется необходимым говорить именно о дачах?

Это замечание меня убило наповал. Я понял, что до этого момента, сам того не замечая, находился под влиянием глубокого потрясения и говорил, как пьяный.

— Вы правы, синьора! — воскликнул я. — И, ради бога, не думайте, что дача — моя навязчивая идея. Нисколько! Я никогда об этом не буду ни думать, ни говорить и даже никогда не поеду ни на какую дачу по весьма серьезным причинам, — я объяснил их в рассказе «Флорестан и ключи», который советую вам прочесть, потому что решил больше не писать и посвятил себя практической деятельности. Таким образом, вы уже из этого краткого разговора можете составить обо мне представление и постичь мой характер, мое прошлое и настоящее. Будущее же в руце божией.

Скажу вам еще одну вещь: главное, чем я обречен всю жизнь заполнять часы праздности, — это выслушиванием чужих исповедей. Вы не можете себе представить, чего я только не наслушался!.. Днем и ночью, зимой и летом, весной и осенью мне рассказывают, а я слушаю. Мне рассказывают свою жизнь, поверяют свои надежды, печали, признаются в своих пороках — духовных, телесных, всяческих, а я слушаю, слушаю — все, всех: идиотов и мудрецов, детей и дряхлых старцев, мужчин, женщин, дев, полудев, кокоток, жен, бабушек, вдов неутешных, вдов, вновь вышедших замуж. Если вы, синьора, принадлежите к одной из этих категорий, говорите, и я буду слушать вас. Если же вы принадлежите к какой-нибудь иной категории, мной забытой или мне еще неизвестной, — рассказывайте, все равно рассказывайте, и я обогащу разнообразный запас моих наблюдений. А теперь, если позволите, я закурю…

Говоря это, я вспомнил, что папирос-то у меня и нет. Но прежде чем я успел об этом сказать, синьора принесла полную коробку папирос. Это мне напомнило сцену в чужом дворе во время политической демонстрации на площади Скала, и в тот же миг я вспомнил, что не знаю ни улицы, ни квартала, где нахожусь, а также и цели, ради которой судьба меня привела перед очи синьоры Ирэн; словом, я почувствовал себя вне времени и пространства.

Синьора улыбалась. Улыбалась, как улыбаются все маленькие, полные женщины, не глазами, а только губами, щеками и всей грудью. Потом сказала:

— Еще шесть месяцев тому назад я жила в провинции. А последние шесть месяцев живу в Милане с мужем, с первым моим мужем…

При этих словах на моем лице само собой появилось то выражение сочувствия, которое мы стараемся принять, когда вдова говорит о своем покойном муже. Но я тотчас же вспомнил, что покойный муж только что пожимал мне руку в гостиной и вышел, напевая арию из «Нины» Паизиелло. Тогда я поспешил улыбнуться и насторожился.

Зеркало, висящее в орлином клюве, отражало меняющееся выражение моего лица.

Синьора продолжала:

— Конечно, мы привезли сюда и нашего двухлетнего ребенка. В Милане еле-еле нашли комнату — одну-единственную, маленькую, скверную, и жили в ней втроем в тесноте, отвратительно, — и совершенно напрасно искали хоть крохотную квартирку. У моего мужа был друг, Джулио, холостяк, он жил один в большой квартире — вот в этой. Тогда, как это было справедливо, я развелась с Пьеро и вышла замуж за Джулио.

— Развелись!..

— Это был, конечно, только фактический развод. Если в Италии пройдет проект закона о разводе и если за это время не разрешится квартирный кризис, мы разведемся и юридически. Дружески… Здесь много комнат: мы открыли маленький пансион. И знаете, кто был первый жилец? Пьеро!

— Покойный?

— Что вы этим хотите сказать?

— Ничего! То, что вы рассказали, синьора, в высшей степени современно и патетично.

— Все это нас навело на одну мысль, — о, это великолепная идея! И я думаю, что ей я обязана вашим присутствием здесь.

— Моим присутствием?..

Пока я ждал объяснения, вошла горничная звать к столу. Синьора встала, и я последовал за ней в столовую. Из нескольких дверей уже выходили и жильцы синьоры Ирэн — три синьора и одна дама.

Платоническое объединение

Мы все уселись за длинным столом: по одну сторону — синьора Ирэн, справа от нее — священник, слева — синьор Пьеро, еще напевающий свою арию, напротив синьоры — справа от меня — синьорина или синьора, я бы сказал, недурненькая, а слева от меня — серьезный господин в смокинге с ассирийской бородой. На одном конце стола — нынешний муж Ирэн, на другом — мой спутник. Я слышал, его называли Джонато.

Вначале все ели молча. Я старался ухаживать за моей веселой, шустрой соседкой.

Первые членораздельные слова, услышанные мною среди щелканья жующих челюстей, произнес самый молчаливый и самый значительный здесь персонаж — Джулио, второй муж синьоры Ирэн. Это было замечание чисто гастрономического характера по поводу курицы, которую мы ели. До сих пор ничего страшного! Но после кулинарного замечания я ждал замечания экономического. Вернувшись с фронта месяц назад, я не мог прожить и дня, не услышав подобных разговоров: дома, в гостях, в ресторане, какое бы блюдо ни подавалось, — мясное или растительное, сырое или вареное, простое или изысканное, — я только и слышал, что разговоры о дороговизне продуктов. С того дня до сегодняшнего, когда я пишу эти строки, прошло еще пятнадцать месяцев, то есть почти пятьсот дней; значит, я съел почти тысячу обедов и ужинов. В течение дня я выслушивал также рассуждения о дороговизне предметов необходимых и предметов роскоши и, наконец, приготовился выслушивать в течение всей жизни, до глубокой старости (а хироманты предсказывают мне очень долгую жизнь!) сравнения новых цен с ценами 1914 года.

В то время моя мука длилась всего тридцать дней, я к ней еще не привык и потому с приятным удивлением прислушался к словам синьора Джулио. Но самое удивительное было впереди… Дверь, через которую вошла горничная, скрипнула. Синьор Пьеро, — человек практический, — заметил, что следовало бы смазать маслом петли. Синьора Ирэн, женщина романтическая, как все полные женщины, нежно сказала:

— Точно жалуется на что-то!.. Бедняжка!..

Тогда тот, что предложил мне папиросу во дворе после потопа, тот, что привел меня в это таинственное убежище, тот, кого звали именем сына Саула, — сказал:

— Ваше замечание, донна Ирэн, меня возвращает к одной из тех проблем, что мучат мой ум в последнее время. Эта проблема такова: если бы дверь была предметом одушевленным, одаренным фантазией и волей, что предпочла бы она — быть открытой или закрытой?

Я посмотрел на него с восхищением. Но никто из присутствующих как будто не удивился духовным мукам Джонато.

— Я, — продолжал он, — могу решить ее пока только приблизительно: сначала необходимо установить, для чего предназначена дверь по своему существу — для разделения или для соединения? Следуйте за мной! Дверь, поскольку в стене для нее сделан проем, служит для соединения одной комнаты с другой. Но, затворяясь, она служит обратной цели, то есть прекращает это соединение, восстанавливая целость стены. Итак, когда она закрыта — соединение бесполезно, когда открыта — сама она бесполезна.

Он отхлебнул глоток рубинового кьянти.

Синьор Пьеро напевал каватину из «Дона Паскуале», но его голос снова заглушили слова Джонато:

— Представляя себе дверь предметом одушевленным, мы можем легко вообразить, какие мучения она испытывает от того вечного противоречия, в котором обречена существовать!

Последовало молчание. Очевидно, диалектика Джонато — знатока в философских вопросах, — не нашла оппонентов.

Как человек практический (не забудьте, что в то время я погряз по уши в делах), я попробовал абстрактную логику Джонато приложить к политике и сказал:

— Ваше неоспоримое заключение, синьор Джонато, может найти курьезное соответствие в существующем социальном строе…

При этих моих словах обедающие странно насторожились и застыли в своих позах: кто с поднятым стаканом в руке, кто воткнув вилку в кусок, кто с салфеткой у губ. Окаменелые, они не спускали с меня глаз.

На губах Ирэн блуждала материнская улыбка.

— …И так как мы переживаем трудную, переходную эпоху…

При этих словах со всех сторон стола послышался искусственный кашель. Я неосторожно продолжал:

— …Мрачная неизвестность, в которую нас повергла война, — будь то по необходимости, будь то в силу заблуждения…

Гул голосов меня прервал, но гул веселый:

— Платите!

И еще:

— Платите! Вы должны платить!

Я, оглушенный, посмотрел на Ирэн. Она слабо пыталась защитить меня:

— Но ведь синьор не знает…

— Незнание закона недопустимо! — загремел Пьеро.

— Может быть, вина моя, — сказал Джонато. — Я не предупредил вас. Но вы должны узнать теперь: здесь запрещено, под страхом наказания, говорить хорошо или плохо, шутя или серьезно, кратко или пространно об условиях современной жизни. С вас штраф — две бутылки вина!

— Божественно! — воскликнул я. — Этот закон мне страшно нравится, и я позволяю себе отказаться от защиты донны Ирэн, и даже, наоборот, требую немедленного наложения кары.

Синьора Ирэн сделала знак горничной, и немедленно появились две бутылки красного вина.

Ассириец, сидевший слева от меня, заметил:

— Но это не уменьшает вины Джонато, по-моему, он тоже должен платить.

Сотрапезники приняли предложение, и пока мое вино обходило стол, горничная принесла две бутылки шампанского за счет Джонато.

— Но не думайте, — сказал сосед, — что этот закон имеет самодовлеющее значение, нет, он является лишь следствием других, более широких правил, на которых зиждется наше содружество. Здесь, — его голос зазвучал торжественно, — здесь встречаются люди только одной редчайшей категории, то есть те немногие, которые по какой-либо причине довольствуются современным положением вещей.

— Мне кажется, — возразил я, — что они уж не так редки. Поставщики и спекулянты-нувориши, торговцы модным товаром, социалисты, промышленники…

— Нет! Нет! — перебил Джонато. — Я говорю лишь об удовлетворенных, а не о пресыщенных материальными благами. Те, что извлекли колоссальные выгоды из современных событий, пребывают, естественным образом, в постоянной тревоге, — это тяжелый успех, он обязывает к непрестанной интенсивной деятельности, и, во всяком случае, душевное состояние этих людей не имеет ничего общего с настроением умов тех, кто объединился на этом острове блаженных, или в этом оазисе философов, — называйте как хотите.

Наш принцип: довольство малым и сохранение личного равновесия среди мировых катастроф. Блестящий пример тому — донна Ирэн. Другие под гнетом подобных трудностей пали бы духом совершенно. Она же сумела гениально извлечь из них ясные принципы жизни, Да здравствует донна Ирэн, ее первый и второй мужья!..

Все с воодушевлением приняли тост за брачный триумвират: кто чокался красным, кто белым, — эти два сверкающих цвета, преобладающие за нашей трапезой, начали, сливаясь, горячить наши мысли и речи.

Добросовестно поддержав тост, я сказал:

— Рискуя второй раз подвергнуться пене, я сознаюсь, что не понимаю, где еще можно найти довольных современным положением вещей, если синьор Джонато исключает спекулянтов всякого рода…

— Я уже сказал, что они редки, — возразил Джонато, — да и часто весьма скромны. Вот, например, наш досточтимый друг, — он кивнул в сторону священника, — он всегда пил кофе без сахару, и этот факт не имел для него никакого особого значения и не давал ему в обществе никаких особых преимуществ. С тех же пор, как все любители кофе по два-три раза на день проклинают сахарин, он наслаждается известным преимуществом, которое дает ему простая привычка, и извлекает из него утонченное удовольствие, вечно обновляемое сознанием, что он живет в историческую эпоху сахарина. И это дает ему полное право участвовать в нашей трапезе.

В этот миг священник как раз пил кофе с блюдечка, — как, говорят, делал и экс-император Вильгельм (а, впрочем, может быть, это просто сплетня, порожденная войной).

Итак, приподняв от блюдечка разгоряченное лицо, он бросил взгляд на меня.

Подали ликеры в большом количестве, отечественные и импортные.

Тогда, вытерев салфеткой ассирийскую бороду, заговорил мой сосед справа:

— Столкнувшись со столь совершенным примером удовлетворенности современным ходом вещей, я спрашиваю себя: могу ли я с чистой совестью оставаться среди вас? Мое состояние так сложно, что иногда я думаю, не причислить ли мне себя к ловцам успеха, справедливо не допущенным в этот оазис. Я — историк, но историк-художник, влюбленный во все, что связано с предметом моих исследований.

Я исследователь средневековья и обожаю средние века — и давно уже сожалею, что не родился в средние века, во времена Ромула Августула или Алариха, что не был придворным Карла Великого, как его историограф Эйнгард, в которого влюбилась Эмма, королевская дочь. Я ненавижу телефоны, автомобили, свободный стих, палату труда, микроскоп, фрак и парламент. Но вот уже несколько лет чувствую, как медленно, но верно иду, или, лучше сказать, возношусь к средневековью — предмету моих занятий и моих мечтаний. Прежде всего вот уже больше четырех лет, — с благословенного августа 1914 года по ноябрь 1918, — я с наслаждением прислушиваюсь к бряцанию доспехов, к борьбе рас, к катастрофам. Моя душа взыграла в первую же ночь, когда город утонул во тьме. Когда бастуют трамваи, я с наслаждением хожу по улицам, и смотрю на бесполезные рельсы, и надеюсь, что все это со временем навеки провалится в тартарары. Мне приятно сознавать, что каждую ночь на улицах города хозяйничает чья-то вооруженная рука и с уверенностью опустошает лавки, как во времена архиепископа Ариберта. И когда я думаю, что все это лишь цветочки, а ягодки впереди, когда предвижу, что сначала наступит промышленная диктатура, а потом революция и таким образом на некоторое время (и, конечно, на всю мою жизнь) мы погрузимся в полное средневековье с альтернативой враждующих и дерущихся между собой олигархий…

— Платите!.. Платите!.. Платите!..

И не помню уже, какого цвета вино появилось на этот раз.

Я обратился к смеющейся, раздушенной девице или даме, сидящей рядом, и спросил:

— Простите за нескромный вопрос, но чему обязано счастьем вашего присутствия это собрание?

Девица или дама весело расхохоталась и посмотрела на меня исподлобья взглядом гусыни, осаждаемой вакхическими видениями, — таким знакомым, волнующим взглядом, что я забыл свой вопрос. Но за нее ответил Джонато:

— В какую бы эпоху ни жила женщина, — это лучшая для нее эпоха. И синьорина присутствует здесь в качестве избранной выразительницы этой святой истины.

Не помню, продолжал ли философ свои рассуждения на эту тему, потому что, сознаюсь, мозг мой был уже не способен следить за логическим развитием его мысли.

Помню только, и очень ясно, что в какой-то момент, совершенно неожиданно, изобилие жидкостей, препровожденных мною извне внутрь, заставило меня пожелать восстановления равновесия между мной и вселенной посредством выведения жидкости обратно во внешний мир.

Жидкие улицы

Но стыд — столь же абсурдный, сколь и присущий цивилизованному человеку вообще, и, может быть, самый безусловный признак цивилизации, — этот стыд удержал меня от желания сознаться в этом кому-нибудь из гостей.

В моих воспоминаниях этот миг подобен вихрю дыма, ароматов, огней, пронзительных голосов, а в центре его — мое желание, становящееся с каждой минутой все беспокойнее и мучительнее.

Не помню, как и кому заплатил я должную контрибуцию за ужин и штраф, не помню, обещал ли побывать здесь еще раз, с какими словами откланялся и провожал ли меня кто-нибудь до двери. Знаю только, что я вышел и очутился на улице — пустынной, почти совсем погруженной во мрак. И туг на каменном тротуаре, в немом мировом одиночестве, под ледяным зимним небом, я стоял долго-долго, устремив взоры в твердь.

Над моей головой во всем своем великолепии сверкал Орион, а я стоял, как статуя, посреди улицы. И мало-помалу, по мере того как я считал звезды, успокаивались мои нервы и мозг.

Когда установилось желанное равновесие, я почувствовал, что туман рассеялся совершенно и я крепче стою на ногах. Тогда взгляд мой оторвался от звезд и вернулся к знакомой земле. И в полумраке с отеческой гордостью я различил посреди улицы блаженный берег Аркадии, убегающий вдаль.

При этом видении я не мог удержаться от бессмысленного смеха. И так же безрассудно разгоряченная фантазия повлекла меня к нему. Я перебежал улицу, и вдруг всякие следы видения исчезли и стерлись; но по инерции меня еще влекло вперед. Идя так, теперь уже наудачу, я начал размышлять о забавном вечере и о дневной сумятице на площади Скала. Пожалел о напрасно потерянном дне, потом подумал, что имел законное право на некоторый отдых после деловых предыдущих недель. Мысли мои бродили еще в тумане, и думаю, что, погруженный в них, я шел, не замечая улиц. И вдруг очутился посреди маленькой площади, оглядываясь вокруг и стараясь понять, куда я попал.

Неожиданно голос, точно вылетавший из стены, заставил меня оцепенеть. Стена сказала:

— Синьор!..

Я отскочил и в темноте уставился на трещину в стене. Тогда от нее отделилась тень, и умоляющий голос произнес:

— Синьор, нет ли у вас спички?

Слова эти меня несколько успокоили, я посмотрел на незнакомца и был ужасно удивлен: он был во фраке, без пальто и без шляпы. Я подумал: верно, это тот самый мудрец, современник Александра Македонского.

Однако такой гипотезы высказать не посмел, а только подошел к нему, дал спички и хотел идти дальше. Но незнакомец нерешительно добавил:

— Может быть, случайно есть и папироса?

Мне наложили полный карман папирос на блаженном острове Ирэн. Я дал ему и папиросу. Тогда незнакомец, после некоторой внутренней борьбы, решительным голосом сказал:

— Может быть, у вас найдется и пять лир?

Я опять отскочил, потому что подумал, не собирается ли он меня ограбить.

Незнакомец понял мой страх и поспешил успокоить:

— Не бойтесь, не бойтесь, синьор! За кого вы меня принимаете…

И с оттенком некоторого благородства в голосе он заявил:

— Я — нищий.

Последовало короткое молчание. Я подыскивал вежливую фразу, чтобы извиниться за неподходящее движение. Хотел сказать, что заинтересован его судьбой и благодарен за оказанное мне доверие. Но пока я подыскивал слова, незнакомец повторил:

— Прошу милостыню…

Наконец, я нашелся и спросил:

— Давно?

— Несколько часов… уже…

— А я вас принял за мудреца времен Александра Македонского…

— Не знаю, о ком вы говорите!.. Еще несколько месяцев тому назад я спокойно и скромно зарабатывал на хлеб. Горе пришло ко мне под маской счастья. Я жил в Маленьком переулке довольно близко от центра, и моего заработка мне почти хватало на скромную жизнь. Одна шайка бандитов предложила мне двадцать тысяч лир, чтобы я уступил им квартиру. Сумма показалась мне колоссальной. Я согласился, но не нашел другой, не нашел даже подходящей скромной комнаты: только гостиную с ванной в одном перворазрядном отеле. Думал: ну, ладно, на несколько дней!.. Но, увы, ничего другого уже не нашел!.. Мои двадцать тысяч испарились, или, вернее сказать, переместились в карман хозяина отеля. А за это время я обносился совершенно и уже не мог ничего купить. Видите — остался только фрак. Я не мог приобрести даже шляпы. А свою я где-то забыл вчера. Жалованья, которого прежде хватало на все, теперь едва хватает на оплату гостиной с ванной в отеле. Чтобы не умереть с голоду, мне остается только просить милостыню. Вот почему, синьор, вы видите меня во фраке, без шляпы, просящим милостыню на этой площади. Будь они прокляты!..

Я молча дал ему пять лир. Он поблагодарил от всего сердца и сказал:

— Если бы к спичке, папиросе, к пяти лирам вы могли бы, синьор, еще присовокупить какое-нибудь указание или совет, столь ценные в моем критическом положении…

— Не знаю, синьор!.. Но ведь человек состоит из души и тела. Попробуйте подчинить тело душе — это единственный выход и успокоение в наши времена.

— Я вас не понимаю…

— Я и сам не понимаю. Я — человек, посвятивший себя делам; только чистый философ помог бы вам найти счастливый выход. Попробуйте обратиться к синьору Джонато, живущему в пансионе синьоры Ирэн…

— Скажите, пожалуйста, адрес!..

Застигнутый врасплох вопросом, я вмиг сообразил, что по разным причинам не могу вспомнить дороги ни туда, ни назад.

— Погодите, — сказал я, — вы не помните, с какой стороны я шел на площадь?

— Не помню, синьор. Я был словно в трансе и увидел вас уже на площади. Вы озирались, как сейчас.

После отчаянных и напрасных попыток сориентироваться, я воскликнул с крайним волнением!

— Тогда, значит, мне никогда уже не попасть на блаженный остров Ирэн!..

— Не думайте об этом, синьор, но если у вас найдется какая-нибудь шляпа — пошлите мне!.. Вот мой адрес.

Он вынул из кармана бумажку и карандаш и написал свой адрес и имя, — не стоит повторять их… Это была самая известная и шикарная гостиница в Милане…

— Спокойной ночи!..

Джованни Папини

Обмен душами

I

Один, и Другой были сильны и здоровы, и обоим было под тридцать. Они обедали в одних и тех же ресторанах, сидели рядом в концертах, одалживали друг у друга книги. Не раз Один предлагал Другому сигару, и Другой брал ее, протягивая взамен свежий журнал, лежавший у него в кармане.

Но, если я не ошибаюсь, их отношения не были столь уж близкими, и, когда они пожимали друг другу руки, Один чувствовал сквозь ворсистую кожу перчатки, что мягкие пальцы Другого не задерживались в этом пожатии с излишней сердечностью.

Однако ни Один, ни Другой не походили на людей, среди которых они жили, как, впрочем, не походили они и друг на друга, и я нисколько бы не удивился, если бы за их молчанием скрывались самые неожиданные и любопытные мысли. Но в наши дни странные люди — явление такое распространенное, что на них уже перестаешь обращать внимание.

Но то, что я узнал потом, заставило меня изменить обычному равнодушию. Говорят, что однажды, во время совместной прогулки после завтрака, Один сказал Другому:

— Не согласились бы вы обменяться со мной чем-то очень важным? — Это было сказано сразу, без всякой подготовки. Они никогда не говорили между собой о личных делах.

Другой ответил:

— Я охотно пойду на любой обмен, если только не слишком много при этом потеряю.

— Обмен, который я вам предлагаю, не поддается предварительному расчету. Нельзя знать заранее, кто из нас проиграет, а кто выиграет.

— Тем лучше. Я не ищу риска, но и не избегаю его.

— Но боюсь, что обмен, который я предлагаю, покажется вам невозможным.

— А разве так уж необходимо, чтобы я признал его возможным заранее? Раз вы на него идете, то уж я, во всяком случае, могу подумать над вашим предложением.

— Но вы обещаете мне, что в случае отказа вы никому ничего не скажете?

— Обещаю, а поэтому переходите к делу.

— Я хотел предложить вам обменяться душами.

Другой улыбнулся и остановился. Он не торопился с ответом, потому что не хотел показать, как поразило его это неожиданное предложение. И в самом деле, подобный разговор на бульваре большого города всякому показался бы невероятным!

Один тоже был вынужден остановиться, но, набравшись храбрости, чтобы высказать такое предложение, он уже не мог как равный улыбаться Другому. Однако тот сразу же вывел его из затруднения, сказав:

— А почему бы и нет? Вы действительно считаете, что это возможно?

Другой был скептиком и поэтому предпочитал именно те мысли, которые еще никому не приходили в голову. Тогда, осмелев, Один изложил ему целую теорию относительно душ, с большим жаром утверждая, что во всем мире обитает одна-единственная личность, у которой множество душ, и эти души, чтобы отделиться друг от друга, собирают материю, рассеянную в мире, и создают себе тело…

Но Другой не выносил метафизики.

— Довольно! — вскричал он в самый разгар рассуждений. — Для нашего дела все это совершенно безразлично. Я хочу знать одно: можно ли в самом деле произвести такой обмен и насколько это будет быстро и безболезненно. Все остальное, простите меня, пустое сотрясание воздуха.

— Пусть будет так, — сказал Один. — Я вижу, вы человек практичный, и это мне нравится, потому что сам я не такой. Так вот, могу вам сказать, что проблема замены души настолько несложна, что однажды я уже разрешил ее. Сейчас у меня не та душа, с которой я родился. Несколько лет назад я обменял ее на душу поэта, которому его душа бродяги никак не давала прокормиться, в то время как я имел возможность жить на ренту. Как видите, у меня уже есть опыт в подобном обмене. Так согласны вы или нет?

— Я уже сказал, что я вовсе не против. Только позвольте мне настоять на двух условиях. Во-первых, поживем вместе, по крайней мере, месяц. Будем рассказывать о себе и таким образом лучше узнаем наши будущие души. Во-вторых, если по прошествии некоторого времени одному из нас разонравится его новая душа, то мы вернем друг другу свои прежние души.

Что мог возразить Один против таких разумных доводов? Вот так, в сырой и темный январский день, начался месяц братания Одного и Другого.

II

Обоим им было выгодно казаться лучше, чем они есть на самом деле, и прибегать для этого к обманам, выдумкам, недомолвкам. Один страстно желал этого обмена, потому что душа поэта мешала ему создать себе спокойное и обеспеченное существование. Другого толкало на это любопытство и беспокойная жажда нового.

Оба находились в очень странном положении: они должны были соблазнить друг друга, а для этого им надо было угадать вкусы партнера. Кроме того, если они хотели предстать в чужих глазах в самом выгодном свете, им приходилось скрывать некоторые стороны своей души, не предназначенные для всеобщего обозрения, а потому, быть может, наиболее глубокие и существенные. В общем, для тех, кому непонятны все эти тонкости, я скажу в двух словах: каждому для успешного обмана нужно было, чтобы другой был чистосердечен, а это чистосердечие заставляло и того и другого думать, что обмануть партнера не стоит никакого труда.

Чтобы быть еще яснее, скажу, что Один (поэт) старался казаться более практичным, а Другой (практичный человек) силился выглядеть более поэтом. Один старался убедить Другого, что наиболее полно владеют миром только поэты, а Другой давал понять Одному, что только практические люди господствуют в конкретном, то есть единственно существующем мире.

Кроме того, Один сделал все возможное, чтобы заставить Другого поверить, будто и поэты умеют считать, а иной раз и зарабатывать, а Другой заявлял, что и у практических людей бывают вспышки фантазии и порывы вдохновения.

— Но если это так, то почему вы хотите меняться? — спрашивал Другой.

— Чтобы узнать что-то еще, чтобы приобрести новый опыт!

Я, конечно, не знаю доподлинно, о чем говорили Один с Другим за этот месяц совместной жизни, но угадать это нетрудно. Они рассказывали друг другу свою историю — приглаженную и преображенную в соответствии с предполагаемыми вкусами слушателя, они делали признания, которые не могли их скомпрометировать, смягчали некоторые особенно серьезные события, так что они превращались в маленькие анекдоты, и в то же время так обыгрывали какой-нибудь незначительный факт, что он вырастал до размеров главы из Плутарха или Казановы.

Все это время, по желанию Другого, они жили вместе, в одной комнате, не расставаясь ни на время еды, ни на время прогулки, ни на время сна. Визиты были отложены, знакомые забыты, дела заброшены. Вся практическая сторона была обсуждена заранее и подготовлена, и когда настал великий день обмена, дело было только за окончательным согласием обоих друзей.

В желании не было недостатка ни у того, ни у другого, и в течение ночи, которая предшествовала тридцать первому дню их совместной жизни, переселение душ совершилось без всяких затруднений.

Говорят, эта операция произошла во время сна, то есть в то время, когда душа, согласно старой, но еще не опровергнутой теории, покидает тело и витает сама по себе в поисках приключений, для того, чтобы потом рассказать нам о них по пробуждении.

Итак, незадолго до утра душа Одного вошла в тело Другого, а душа Другого в тело Одного. Ни тому, ни другому это не причинило ни малейшей боли. Каждый проснулся уже с той душой, которую хотел получить, и, почувствовав, что все совершилось, они молча и взволнованно обнялись. С того дня для Одного началась третья, а для Другого вторая жизнь в этом мире.

III

Получив новые души, они разошлись. По сути дела, между ними ничего не изменилось, потому что обе души хоть и сменили тело, но остались теми же, что и были; однако они сразу же почувствовали потребность расстаться, как будто после чрезмерной близости прошедших дней ощутили внезапно инстинктивное отвращение друг к другу.

И кто же не поймет причину этого? Ведь душа содержит в себе все: и память о прошлом, и то, что всего тщательнее скрывается от чужих глаз.

Все мы — за исключением святых — очень снисходительны к самим себе. Мы стараемся не вспоминать о совершенных нами подлостях и низких поступках, о своих слабостях и трусости, мы скрываем и отрицаем дурные черты своего характера, и это желание все забыть и скрыть в конце концов заставляет и нас самих поверить, будто наша душа чиста и прошлое безукоризненно.

Но уж зато, когда приходится судить других!.. Да разве сам Христос, автор метафоры о бревне и соломинке, не возмущался соломинкой скупости в глазах других, не замечая бревна гордости в своих собственных?

Так представьте же, что внезапно в ваше тело вселилась чужая душа. Сразу же, после первого соприкосновения с ней, вы почувствуете зловоние тайных пороков, вашим глазам откроются ранее скрытые грязные уголки, и вы будете потрясены, увидев, сколько низости и глупости может таить в себе душа интеллигентного джентльмена.

То же произошло и с нашими друзьями: взаимное презрение быстро сменилось ненавистью, потому что каждый открыл в полученной им душе то, что эта душа думала о другой, прежде чем перейти в новое тело.

Один открыл в памяти Другого, что тот считал его тщеславным бездельником, легкомысленным всезнайкой, а Другой обнаружил в памяти Одного, что тот до обмена считал его грубым, высокомерным и ограниченным существом. И хотя души были уже обменены, самолюбие обоих все-таки страдало, и каждый думал: какая ужасная душа мне досталась!

IV

Некоторое время они прожили вдали друг от друга, стараясь наладить новую жизнь. Каждое тело в соответствии со вкусами поселившейся в нем новой обитательницы должно было изменить свои привычки и занятия. Один переселился в Париж и стал там завсегдатаем биржи. Другой, став поэтом, уехал в горы и наслаждался жизнью, гуляя по полям. Так прошло два года, но однажды Один вдруг почувствовал ужасную тоску по старой душе: он еще сохранил представление о ней, благодаря воспоминаниям, запечатлевшимся в душе Другого, которая теперь жила в его теле… И он вернулся в город, где совершился обмен, чтобы просить Другого отдать ему душу обратно.

А Другой, напротив, был очень счастлив и быстро приспособился к новой душе. Душа поэта действительно стала его душой. Все плохое в ней было скрыто под пеплом времени и бурно разросшейся листвой тщеславия, и Другой в восторге упивался словами, небом и деревьями.

Больше того, ему выпала еще одна удача: он влюбился в женщину, которая любила его! Уже несколько месяцев жили они вместе в домике, окруженном лесами и птицами, и Другой с отвращением вспоминал свое прошлое и себя самого в те времена, когда его новая душа еще жила в чужом теле.

Один довольно быстро разыскал убежище Другого и, явившись туда, резко потребовал назад душу, которая раньше принадлежала ему. Запершись вдвоем в комнате, они кричали друг на друга целое утро, но это ни к чему не привело. Другой решительно не хотел вернуть душу, с которой ему было так удобно в этом мире, и безжалостно настаивал на своем праве. Он говорил громко, не заботясь о том, что женщина может все услышать и разлюбить его, узнав, что любимая ею душа не была настоящей душой возлюбленного. И в самом деле, она довольно долго слушала под дверью, но так как они перебивали друг друга, а мысль о столь странном обмене никак не могла прийти ей в голову, она так ничего и не поняла.

Когда Один, наконец, ушел, гневно хлопнув дверью, возлюбленная Другого ворвалась в комнату и увидела его красное, потное и нахмуренное лицо.

— Это один старый кредитор, — сказал он, читая вопрос в ее глазах, — но он уже не имеет права ничего у меня требовать.

Больше он ничего не захотел объяснить. Он понимал, что откровенность подвергнет их любовь серьезному испытанию. Женщина прежде всего любила в нем его ум, характер, стремления и, может быть, продолжала бы любить все это, даже если бы душа его вернулась в другое тело; но бедный Другой любил ее не только душой, но и телом и не хотел терять ее тело.

Один же был вне себя от гнева и, не думая о том, что творит, пошел к адвокату и с жаром изложил ему свое дело. Адвокат, который никак не мог удержать поток его красноречия, дал ему выговориться, но как только он кончил, сказал:

— Дорогой синьор, ваше дело очень интересно, но я думаю, что вы обратились не по адресу. Вам нужен врач, а не юрист.

Но Один не пал духом и обратился к другому адвокату. Этот отнесся к нему более серьезно, но сказал четко и ясно, что в кодексе нет статьи, предусматривающей столь странный обмен, что документы, оформляющие этот обмен, отсутствуют и, по его мнению, обратный обмен должен совершиться с обоюдного согласия, что, по-видимому, невозможно.

Тогда Один решил обойтись без адвокатов и защитить себя сам. Он подал в суд. К счастью, ему попался умный судья, который, вместо того чтобы заключить беднягу в сумасшедший дом, вызвал обе тяжущиеся стороны, желая докопаться до истины и, если можно, примирить их. Но Другой с мечом в руках отстаивал свои юридически основательные доводы. Он говорил, что контракт был заключен на основе взаимного доверия и при этом истец знал, что обратный обмен может состояться лишь в случае полного согласия обеих сторон.

— Этого согласия, — продолжал он, — нет и не может быть, потому что с новой душой я чувствую себя превосходно и совсем не хочу вновь получить старую. Предложение об обмене исходило не от меня, а от него, и только справедливо, что он страдает от последствий риска, на который пошел по своей воле.

Один молча плакал, не зная, что на это ответить. Потом он бросился перед Другим на колени, просил, умолял, произносил самые страстные мольбы, какие только человек может обращать к человеку, но все даром. Другой был слишком привязан к своей душе и к своей женщине.

Один вышел из дома судьи бледный, униженный и унылый. Он заперся в гостинице и не выходил оттуда два месяца. Наконец, как-то февральским вечером он подумал, что неплохо было бы послушать музыку, и пошел в театр. Падал снег, а он был легко одет. На другое утро он не мог встать, и целую неделю ему было очень плохо. Больного поместили в больницу, и там он почувствовал приближение смерти. Его тело так и не смогло привыкнуть к новой душе.

Но прежде чем умереть, он подумал о мести. Он вспомнил, что душа, которую он так страстно желал, не принадлежала ему с рождения. Он получил ее в обмен от одного бедного поэта, который, освободившись от своего неприспособленного к жизни духа, сумел стать крупным землевладельцем. Один знал, где он живет, и написал ему длинное письмо, в котором рассказал все. Письмо кончалось так:

«Сейчас, когда вы разбогатели, вы могли бы вернуть себе душу, которую уступили мне в молодости. Тогда она мешала вам разбогатеть, а сейчас помогла бы вам более достойно наслаждаться вашим богатством. Подите к тому, кому я отдал ее в минуту безумного, непростительного любопытства, и не оставляйте его в покое, пока он ее не вернет. Вы будете счастливы и отомстите за своего несчастного благодетеля».

Через два дня тот прибежал в больницу и успел получить все сведения, необходимые ему для выкупа души. Немного времени спустя Один умер, и настоящий хозяин души приехал в деревню, чтобы отомстить за него. Он пришел к Другому и решительно сказал: «Или вы возвращаете мне мою душу, или я все расскажу вашей возлюбленной. Ответ мне нужен к завтрашнему дню». Но средство, выбранное им, было слишком жестоким.

Зачем Другому было тело, если у него отнимали душу и его могла разлюбить женщина? В любом случае он потерял бы самое дорогое, что было у него в жизни. И тогда в тиши деревенского домика раздался выстрел, который так хорошо разрешает все запутанные дела.

Когда на следующее утро хозяин души пришел за ответом, он нашел в доме живое тело, которое рыдало над мертвым. И благоразумный господин понял, что разоблачения уже не имеют смысла.

Убегающее зеркало

Это было в одно странное зимнее утро на знакомом большом вокзале. Человек, которого я не знал, с двумя фиалками в петлице пальто, доказывал мне, что жизнь великолепна, что люди счастливы и мир прекрасен. Я слушал его с большим интересом, время от времени стряхивая с сигареты пепел: она так быстро тлела на ветру, что я почти не успевал затянуться. Я слушал и улыбался, а Человек, которого я не знал, воодушевлялся все больше и больше: оставив юмор, он говорил теперь с восторгом, жаром и увлечением. Поток слов струился как расплавленная лава, на глазах у меня отливаясь в новые, убедительные, твердые формы. Эта речь пьянила как шампанское: в ней будто что-то пенилось и кипело, вызывая желание обниматься и плакать, танцевать и смеяться коротким заливистым смехом.

Потом он сказал: «Подумайте, синьор, подумайте о величии прогресса, который совершается на наших глазах и ведет людей от прошлого к будущему: от того, чего уже нет, к тому, чего еще нет, от воспоминаний к надеждам. Дикари не умеют предвидеть будущего, они о нем не думают и не заботятся. Но мы, цивилизованные люди, мы, новые люди, живем будущим и ради будущего. Вся наша жизнь обращена к тому, чего еще нет, но что будет завтра. Мы посвящаем свой сегодняшний день завтрашнему — каждое сегодня, которое проходит, новому завтра, которое тоже пройдет, и делаем это мужественно и благоговейно. Этот огромный прогресс пророческого духа и есть то, перед чем рушатся все преграды, что дает нам силы, что заставляет открывать новые возможности. Благодаря ему мы смогли стать хозяевами земли, небес и моря и — что гораздо важнее — нас самих».

В этот момент к вокзалу подошел мощный состав. Его торжествующий грохот на стыках рельс, его короткий, решительный сердитый свисток прервали речь Человека, которого я не знал. Когда поезд остановился, разбежались в разные стороны пассажиры и настала тишина, нарушаемая лишь глухими вздохами паровоза, Человек хотел было возобновить свою речь, но я его опередил:

«Синьор Человек, — сказал я, — вот этот поезд, который только что прибыл, ни о чем вам не говорит в связи с вашей речью? Вы не поняли, что он вам ответил? Хотите, я повторю вам его ответ, я, скромный переводчик, умеющий переводить на людской язык речь поездов и многих других вещей? Всего несколько минут назад этот поезд — маленький, тесный, ярко освещенный мирок — двигался через пустынные туманные ноля со средней скоростью его километров в час. И вот он остановился, в мгновенье ока исчезли все обитатели этого маленького городка на колесах, машинист утирает со лба пот, и вид у него не очень довольный. Колеса лениво приросли к рельсам, а пустые темные вагоны с грустью вспоминают о болтовне пассажиров и об их разноцветных чемоданах. Но оставим поезд и вернемся к людям. Мне пришла в голову одна абсурдная мысль, и я выскажу ее вам, синьор Человек, потому что рядом со мной нет толпы, которая могла бы меня выслушать. Но если бы тут были все, кого я хочу видеть, я сказал бы так:

«Представьте себе, люди, совершенно невозможную, абсурдную, чудовищную, ужасную вещь. Представьте себе, что в какой-то момент мир вдруг остановился и вместе с ним все вещи застыли в том положении, в котором их застал этот миг, а люди стали неподвижными, как статуи, навсегда сохранив свою последнюю позу. Если бы это произошло, но при этом человек не утратил бы способности мыслить и мог сопоставить то, что он сделал с момента рождения, с тем, что он хотел совершить, прежде чем умрет, — то представляете ли вы себе, какое отчаяние таилось бы под трагическим молчанием застывшего мира?

Не знаю, хватит ли у вас мужества выслушать, как это было бы ужасно. Попытайтесь на минуту представить себе этих людей, окаменевших в тот момент, когда они были заняты будничными делами, устремлялись за своей мечтой, удовлетворяли свои грязные страсти и низменные желания. Смотрите, вот они — застигнутые внезапной катастрофой мыслящие марионетки, вот они, застывшие в неподвижном отчаянии статуи, разбросанные там и сям по лицу земли. Взгляните на их отвратительные, смешные, нелепые и напряженные позы. Вот недвижный как труп человек, покоящийся в глубоком сне с полуоткрытым, как у пьяницы, ртом; вот человек, застигнутый во время любовного акта, — он тяжело дышит в объятиях женщины с закрытыми глазами; вот под покровом тьмы крадется вор с лживыми глазами — в руке у него фонарь, который теперь уже никогда не погаснет; вот одетый в черное судья, который, восседая на высоком кресле, сеет вокруг смерть, кровь и ад; вот нищий, который шарит в уличной грязи в поисках монеты или обглоданной кости; вот, склонив голову, похотливо улыбается женщина с белым от пудры лицом; вот торговец, который яростно жестикулирует костлявыми руками, стараясь выжать из покупателя лишний десяток сольдо; вот усталый крестьянин, замахнувшийся стрекалом на невидимых волов; вот застывший в улыбке и поклоне элегантный оратор; вот, примкнув штык, вытянулся перед запертой дверью солдат; вот убийца, смешивающий у себя на чердаке яды; вот измученный рабочий, склонившийся над огромными, лоснящимися машинами; вот ученый, который не может оторвать глаз от микроскопа, под стеклом которого прервали свой танец невидимые чудовища.

Вообразите еще, если у вас хватит мужества, мысли всех этих людей, которые уже поняли, что пришел их смертный час. Вы думаете, что найдется среди них хоть один — хоть один, понимаете? — который будет счастлив и доволен минутой, в какую настигла его судьба? Думаете, хоть для одного их них эта минута будет тем самым мгновеньем, о котором говорил Фауст, мгновеньем, которое стоило бы остановить и сохранить навсегда? Конечно, вы так не думаете, вы не можете так думать.

Синьор Человек, вы, который стоите здесь рядом со мной, вы только что сказали великую и ужасную правду: люди действительно думают только о будущем, живут для будущего, посвящают все свои сегодня грядущим завтра. Человек живет только в надежде на будущее, в его предвидении и ожидании. Вся его жизнь построена таким образом, что каждое мгновенье имеет для него ценность лишь в том случае, если оно подготавливает другое мгновенье, каждый час — грядущий час и каждый день — следующий день. Вся наша жизнь соткана из упований, идеалов, проектов и ожиданий; все наше настоящее — это мысли о будущем. Все, чем мы владеем в настоящем, кажется нам жалким, невзрачным, несовершенным и низменным, и нас утешает только одна мысль: настоящее — это всего лишь предисловие к прекрасному роману будущего. Все люди — сознают они это или нет — живут такой верой. Если бы вдруг им сказали, что через час они должны умереть, — те, что они делают и делали, утратило бы для них всякий смысл, всякую прелесть и очарование. Без зеркала будущего сегодняшняя реальность показалась бы им мерзкой, ничтожной и грязной. Без завтрашнего дня, который дает надежду на реванш, на победу, на взлет, на продвижение, на приобретение и забвение, люди не захотели бы жить. Они не стали бы есть черный хлеб сегодняшнего дня, если бы он не был приправлен смутным ароматом дня завтрашнего.

Так вот, подумайте об этих внезапно окаменевших людях, которые уже не могут действовать, но еще способны мыслить. Представьте себе этих узников бесконечного сегодня, которые с ужасом сознают свое положение. О чем они должны думать? Какая боль должна пожирать их тела и терзать нервы? Всмотритесь в них, застывших в бесстыдных и преступных, скорбных и нелепых позах. Это огромная толпа микеланджеловских пленников! Лишенные надежды, мечты, сладости проектов, с подрезанными крыльями, связанными ногами, скованными руками, они навсегда зажаты в тисках грязного, грустного, заурядного существования, которое можно было выносить лишь в надежде на более прекрасную и достойную жизнь. И вот тогда-то приговоренные к вечному бездействию люди познают в бессильной ярости всю бессмысленную глупость своей прежней жизни. Они поймут, что все настоящее было посвящено ими будущему, которое в свою очередь, став настоящим, будет принесено в жертву другому будущему, и так вплоть до последнего настоящего, до самой смерти. Вся ценность настоящего была для них в завтрашнем дне, а завтра имело ценность лишь в предвидении другого завтра, и наконец наставало последнее настоящее, окончательное настоящее, и вся жизнь — каждый ее день, каждое мгновенье — оказывалась подготовкой к моменту, который так никогда и не наступил. И тогда люди откроют ужасную истину: будущее не существует как будущее, будущее — это создание и часть настоящего, и влачить трудное, безрадостное, тревожное существование ради будущего, которое с каждым днем отдаляется, — есть самая большая глупость нашей бессмысленной жизни.

Люди, мы теряем жизнь ради смерти, мы пренебрегаем реальным ради воображаемого, ценим настоящие дни только за то, что они ведут к другим дням, таким же, как эти. Люди, вся ваша жизнь — жестокий обман, который вы сами создаете себе на погибель. Только демоны могут холодно смеяться над вашей погоней за убегающим зеркалом».

Другой поезд, свистя и громыхая, подошел к вокзалу, и снова разбежались пассажиры, а машинист утер пот со лба с недовольным видом. Человек, которого я не знал, по-прежнему стоял рядом со мной, хотя я о нем почти позабыл.

«Вот, — сказал я ему, — вот мои соображения насчет прогресса, будущего и жизни. Вы, конечно, не согласны со мной, но зато я согласен со всем и со всеми: например, с туманом, который часто окутывает землю, стараясь скрыть человека от человека, убожество от презрения, безобразие от печали. А еще я люблю, очень люблю, синьор Человек, поезда, которые останавливаются после тщетного бега, и туман, который покрывает то, что нельзя разрушить».

Человек, которого я не знал, стоял рядом со мной, смущенный и растерянный. Все его воодушевление испарилось как дым. Вместо ответа, он вынул из петлицы фиалку и протянул ее мне. Я принял ее с поклоном, поднес к носу, и ее легкий аромат мне очень понравился.

Альдо Палаццески

Дама с веером

В августе, во время полнолуния, три ночи подряд на вершине Колизея многие видели женскую фигуру, которую почти полностью закрывал большой красный веер.

В свете огней и прожекторов можно было ясно различить необыкновенную величину и яркий цвет этого веера, между тем как лунный свет, смягченный электрическими лучами, словно дымкой окутывал тело неизвестной дамы, так что никто толком не мог ее разглядеть.

В третью ночь два полицейских агента бегом устремились на Колизей, чтобы самим во всем разобраться и получить у вышеназванной особы разъяснения по поводу ее ночных похождений. Но когда, запыхавшись, они вскарабкались наверх, дама бесследно исчезла, и обнаружить ее не удалось.

Новость эта распространилась по городу, и несколько дней все только о ней и говорили.

Что это было? В самом ли деле какая-то дама взобралась на вершину Колизея, или же все следовало приписать оптическому обману, который мог возникнуть здесь потому, что лунный свет, смешавшись с электрическим, рождал волшебную игру лучей?

А еще через несколько дней то же видение появилось на башне Капитолия. Устроившись на этой символической вершине, дама размахивала большим красным веером, как будто хотела привлечь внимание всей столицы к этой башне и к своей собственной персоне. И на этот раз все отчетливо различили веер, но никому не удалось разглядеть лицо синьоры, затененное красным веером. Какой-то стражник кинулся вверх по лестнице, перескакивая через четыре ступеньки, но, достигнув верхушки башни, ничего там не обнаружил: только безбрежный небосвод.

Вот почему многие стали утверждать, что никакой дамы вовсе и не было, а был веер, громадный механический веер, он колыхался над карнизом Колизея и над башней Капитолия. А другие со знанием дела и величайшим апломбом прибавляли, что веер этот изготовлен на американском предприятии, что он — новое чудо Нового Света и снабжен клеймом «made in USA»[3].

Некий огородник, который вез на римский рынок овощи, заявил, что в утренних сумерках, в первых лучах зари, он видел какую-то даму — она сидела возле могилы Нерона и обмахивалась большим красным веером. Огородник остановился, чтобы разглядеть ее получше, но женщина, едва заметила его, пустилась наутек и исчезла в мгновение ока. Убегая, она вынуждена была сложить веер, а затем он ясно различил: сперва ее совершенно черное лицо, а затем и ярко-красный зад, почти такой же, как веер.

Таким образом, все, видимо, говорило о том, что загадочная дама была иностранка, иностранка, прибывшая в Рим ради собственного удовольствия, или любопытства ради, или с какой-либо иной целью и желавшая сохранить инкогнито.

Один чиновник, напустив на себя таинственный вид и похваляясь собственной осведомленностью, с пеной у рта утверждал, будто речь идет об африканской принцессе, которая прибыла в Вечный город, чтобы посетить могилу Нерона, хотя, как известно, с точностью не установлено, действительно ли он покоится в этой могиле.

Два полицейских агента были откомандированы к могиле Нерона для неусыпного наблюдения за местностью.

Кое-кто намекал, что за этой якобы туристской поездкой кроются самые страшные козни, что необходимо пролить свет на этот факт, положить конец зловредным домыслам толпы и без промедления избавиться от оригинальной дамы и ее экстравагантного веера. Но выполнить это с каждым днем становилось все труднее, как бы настойчиво об этом ни твердили.

Все женское население Рима разделилось на две партии; каждая из этих партий день ото дня делалась многочисленнее, сплоченнее, непримиримее и горела желанием сразиться с партией противниц. Представительницы одной партии, необыкновенно кровожадные, заявляли, что если они где-либо встретят пресловутую даму, то illico et immediate[4] сразят ее выстрелом из револьвера; представительницы противоположной партии именовали такое заявление низким, гадким и безрассудным. Ведь таким образом, утверждали они, можно убить невинное создание и потом всю жизнь испытывать мучительные угрызения совести. Такой заурядный предмет, как веер, которым пользуются буквально все женщины и который можно купить в любой лавке, окружал вышеназванную даму ореолом изящества, грации, женского обаяния, и ореол этот привлекал и воодушевлял представительниц второй партии: они готовы были кинуться в бой ради прекрасной незнакомки, выражая этим свое безоговорочное восхищение ею и свою полную солидарность с ней.

Но каково же было всеобщее удивление, когда к немолкнущему хору восторженных голосов присоединился новый голос! Кто-то увидел, как синьора с веером ночью проезжала в машине по аллеям виллы Боргезе: она будто бы сидела тесно прижавшись к белокурому юноше с необыкновенно нежным и красивым лицом. Машина мчалась с головокружительной быстротой, так что немыслимо было различить ее номер.

В юноше узнали сына широко известного в городе банкира; допрошенный комиссаром полиции, он подтвердил, что действительно проезжал в ту ночь и в тот час по аллеям виллы Боргезе, возвращаясь от друзей, у которых в тот день обедал, но что в его машине не было никакой дамы — ни брюнетки, ни блондинки, ни с веером, ни без него. Те же, кто будто бы видел даму, утверждали, что и на этот раз большой веер почти полностью закрывал ее лицо, но все же было заметно, что оно у нее безусловно черное.

Итак, сомнений больше не оставалось: то была африканская принцесса, приехавшая в Рим, чтобы познакомиться с городом или даже с кем-либо из его белых обитателей. Что же касается ее зада, то не поступило никаких новых сведений, которые хотя бы чуточку осветили эту загадочную проблему, неизвестная дама в машине сидела, и только подушка сиденья могла бы сообщить что-либо на сей счет, но, как известно, наше судопроизводство, без сомнения, отсталое и устаревшее, не имеет обыкновения допрашивать подушки автомобильных сидений. Надо сказать, что многие газеты открыто выражали свое сожаление по этому поводу.

Столичные газеты и многокрасочные еженедельники публиковали портреты синьоры с веером и печатали подробнейшие сведения об ее интимной жизни; во многих пунктах сведения эти противоречили одно другому, но в одном вопросе все сходились — все газеты сообщали, что лицо у нее более или менее темнокожее; правда, в оттенках недостатка не было: от светло-кофейного, как у мулата, до аспидно-черного, как у негра из Сенегала. И все рисовали ее с большим красным веером, который она держала с большей или меньшей грацией и кокетством; все наперебой стремились воспроизвести великолепие этого веера и состязались в самых невероятных предположениях, стараясь объяснить, почему она им пользуется. По-видимому, синьоре был свойствен крайний снобизм: ведь она прибыла в Европу из тропических областей и, казалось бы, должна была зябнуть, страдать от холода в здешнем умеренном климате; не переставая обмахиваться веером, она, как видно, рассчитывала, что все немедленно примут ее за северянку, вопреки темному лицу.

Прошло немного дней, и еще более потрясающая новость сделалась достоянием жадного любопытства публики.

Синьору, о которой идет речь, увидели на балконе Квиринала — великолепнейшим веером она приветствовала воображаемую толпу. В действительности же на площади в то время находился одинокий, случайно забредший туда прохожий, от которого толком не могли ничего добиться. Он даже не мог сказать, какого цвета было лицо у дамы. Необозримый простор этой площади, которая кажется еще больше, когда на ней всего лишь один человек, видимо, оказал какое-то магическое воздействие на голову прохожего, начисто опустошив ее. Тем не менее он клялся всеми святыми, что видел на балконе пресловутую синьору и она приветствовала его, размахивая большим красным веером.

Были опрошены привратники и солдаты, жандармы и чины тайной полиции, и никто из них не видел поблизости от дворца никакой дамы. Все входы в Квиринал находятся под строжайшим наблюдением с утра и до ночи, и синьора не могла проникнуть ни в одну дверь, если только не допустить, что эта дама могла по собственному усмотрению становиться невидимой.

Новое появление загадочной дамы, казалось, пролило свет на тайну. То обстоятельство, что она появилась на балконе королевского дворца и приветствовала оттуда рукоплещущую толпу (впрочем, площадь была пустынна), видимо, подтверждало предположение, что неизвестная синьора — и в самом деле принцесса; больше того, по мнению многих, уже невозможно было сомневаться в том, что она — африканская принцесса, прибывшая с частным визитом в столицу Италии. Да, это была настоящая, чистокровная принцесса, ибо, даже приехав с частным визитом, она не изменила своим постоянным привычкам и чувствовала себя в королевском дворце, как дома.

Однако президент республики, к которому обратились за разъяснениями, заверил, что в Рим не прибывала ни с официальным, ни с частным визитом никакая принцесса, никакая королева — ни белая, ни черная, ни серая, ни желтоватая, ни зеленая.

Каким же образом в таком случае она могла попасть на балкон королевского дворца?

Тщательно проведенное расследование с неопровержимой точностью установило, что вышеназванная королева достигла балкона Квиринала, ловко вскарабкавшись по водосточной трубе, а затем пройдя по карнизу, тянущемуся вдоль этого огромного здания. Когда же у знакомого уже нам горожанина спросили, что он может сказать относительно зада этой королевы, он, наконец, изменил своему привычному немногословию и не то с испугом, не то с возмущением заявил: что он может знать об этой части тела, коль скоро он даже не разглядел ее лица?!

Таким образом, все данные о заде неизвестной синьоры по-прежнему сообщал лишь тот крестьянин, который увидел ее возле могилы Нерона. Правда, к этим данным следовало относиться с величайшей осторожностью, им нельзя было полностью доверять, впредь до получения веских доказательств. Ведь крестьянин повстречал незнакомку в тот предутренний сумеречный час, когда особенно легко впасть в ошибку. Несмотря на это, крестьянин вновь был допрошен.

— Абсолютно ли вы уверены в том, что утверждаете?

— Конечно, уверен.

— Примите во внимание, что вопрос о заде этой дамы приобретает важнейшее, решающее значение. Ясно ли вы его разглядели? Можете ли вы утверждать это, положа руку на сердце? Ведь дело происходило при неясном, обманчивом свете, и вы легко могли впасть в ошибку, стать жертвой заблуждения.

— Никакой ошибки, никакого заблуждения! Я видел его совершенно отчетливо, видел, когда она вскочила и пустилась наутек. Он до сих пор стоит у меня перед глазами.

— Он был красный?

— Огненно-красный.

— И блестел?

— Как зеркало.

— Скверное дело.

— Куда уж хуже!

— Какое же это произвело на вас впечатление?

— Если бы у моей жены был такой зад, я бы, не раздумывая ни минуты, потребовал расторжения брака.

Многокрасочные еженедельники напечатали на первой полосе портрет королевы — столь оригинальной гостьи Вечного города. Лицо необычайной красоты, хотя и черное, как сажа; на голове — шапка в виде митры, украшенная жемчугами и бриллиантами и придававшая ей нечеловеческое величие; множество ожерелий из золота и драгоценных камней, которые доходили до колен; белое атласное платье, на котором серебром были вышиты слоны; пурпурная мантия, а на ней — золотое солнце, солнце тропиков. И наконец — красный веер, который с каждым разом делался все больше; этот легендарный веер был непременной принадлежностью ее туалета: какой шик!

* * *

В это время был отмечен новый факт.

В ресторане Доней на виа Венето, за одним из столиков, в обществе элегантного юноши была замечена красивая еще дама не первой молодости: она сидела и обмахивалась большим красным веером.

Подойдя к столику, полицейский агент с должными предосторожностями попросил ее предъявить документы. Дама проживала на одной из вилл Монти Париоли, и бумаги ее оказались в полном порядке. Опасаясь от излишнего рвения допустить какой-либо промах, полицейский агент не счел возможным предпринять еще что-либо и ограничился тем, что записал адрес дамы. Сопровождавший ее юноша и так уже принял позу оскорбленного человека. Кто дал право в общественном месте проверять документы у дамы из высшего общества?!

В оправдание полицейский агент пробормотал, что недоразумение произошло, так как в руках у дамы был красный веер; в ответ на это она принялась яростно обмахиваться веером и разразилась громким смехом.

Когда агент явился в комиссариат полиции и браво отрапортовал о происшествии, комиссар сказал ему, что всего лишь минуту назад он получил подобное же донесение: в кафе Розати, на пьяцца дель Пополо, была замечена дама, которая обмахивалась большим красным веером. Находившийся там полицейский агент проявил ловкость и такт, снискавшие похвалу полицейского комиссара: он ограничился тем, что весьма галантно осведомился у этой дамы, где она приобрела такой красивый веер. Та с большой охотой и не задумываясь назвала фамилию владельца магазина на проспекте Умберто.

Надо сказать, что сам по себе веер не был достаточно веским доказательством, тем более что у обеих дам лица были нежно-розового оттенка и, судя по всему, прочие части тела, без всякого исключения, были у них того же ласкающего взор оттенка.

Когда названный дамой торговец был опрошен, он, не колеблясь, подтвердил, что продавал веера не только двум этим дамам: за последние двое суток в его магазине было продано две сотни красных вееров. Потом он открыл шкаф, битком набитый такими веерами, и прибавил, что он заказал городским ремесленникам несколько тысяч красных вееров и те изготовляют их теперь днем и ночью. Чутье опытного дельца подсказывало ему, что это — дело верное. Вот почему уже через несколько часов во всех фешенебельных ресторанах и кафе появились дамы, которые грациозно обмахивались красными веерами. Это обстоятельство делало дальнейшие поиски весьма затруднительными, чтобы не сказать невозможными. Отныне единственной надежной приметой оставался лишь темный цвет лица, ибо прочие косвенные приметы были признаны недоступными для обозрения либо недостаточными.

Когда в аристократических кварталах столицы и в живописных предместьях уже распространился обычай появляться с красным веером в руках, полицейский комиссар Рима внезапно объявил, что труднейшая сыскная операция завершена и увенчалась блестящим успехом: синьора с веером обнаружена и задержана.

Эта новость взбудоражила весь город.

Дамы, всюду появлявшиеся с красным веером, шипели, как змеи, заявляя, что допущена вопиющая несправедливость, низость, неслыханное насилие: подумать только, задержали даму только из-за того, что бедняжка обмахивалась веером!

Представительницы враждебной партии вопили, что ату негодницу надо поставить к стенке, расстрелять ipso facto[5], без суда и следствия. Разразился постыдный скандал, и власти уже подумывали о том, чтобы в интересах общественного спокойствия запретить женщинам появляться на людях с красным веером в руках.

Между тем защитницы незнакомки выходили из себя и громко заявляли, что они хотят увидеть ее, поговорить с ней, узнать подробности о ее жизни, услышать ее голос, а главное, увидеть веер, хорошенько рассмотреть его, чтобы убедиться, походит ли он на их веер, а затем попросить у нее фотографию, автограф. И посылали в полицейский комиссариат Рима букеты гладиолусов, орхидей и тубероз, коробки конфет, шампанское. И чем громче представительницы одной партии вопили о том, что их противниц следует проучить за непростительное легкомыслие и фривольность, что их следует, по крайней мере, оштрафовать на крупную сумму, а все их пресловутые веера отобрать и сжечь, тем громче представительницы другой партии вопили, что все происходящее — неслыханный позор, гнусная жестокость, беззаконие; они даже устраивали многолюдные сборища, на которых, как по команде, яростно размахивали красными веерами.

Полицейский комиссар Рима в согласии с префектом решил попытаться умерить страсти и нащупать точку соприкосновения между враждебными партиями, основу для возможного сближения между ними; поэтому и было решено сначала удовлетворить законное любопытство публики, а уж потом водворить синьору с веером в то место, где ей надлежало находиться. Пусть все увидят ее, познакомятся с ней и немного побудут в ее обществе. С этой целью в честь дамы с веером был устроен благотворительный бал, он происходил в самой большой и роскошной гостинице города.

Залы гостиницы были переполнены элегантно одетыми и донельзя возбужденными дамами; казалось, электрический ток то и дело пробегал по толпе, и все собравшиеся вздрагивали от нетерпения и от напряженного ожидания.

Жара стояла невыносимая, и дамы, все без исключения, неистово обмахивались великолепными красными веерами.

Ровно в полночь какая-то темная фигура с необыкновенной легкостью скользнула с галереи и очутилась в самой середине залы, произведя мгновенный переполох: все присутствующие разом попятились. Как только толпа расступилась, к оказавшейся в центре темнокожей синьоре подошел коммендаторе Конфетти, галантно взял ее под руку, потом повернулся к публике и сказал:

— Разрешите вам представить синьору с веером.

Послышались испуганные возгласы, а потом наступило оцепенение и воцарилась гробовая тишина. Все, не отрываясь, смотрели на зловещую темную фигуру, которая внушала им такую робость, что никто не смел пошевелиться, не мог произнести ни слова. Наконец какая-то отважная дама нарушила молчание, которое уже сделалось невыносимым, и бесцеремонно спросила:

— А почему у нее нет?..

— Чего нет? — спросил коммендаторе Конфетти.

— Веера.

Не зная, как ответить на этот вопрос, коммендаторе Конфетти взглянул на свою даму; на ее губах появилась чуть ироническая усмешка.

— Я оставила его дома, так как знала, что увижу здесь множество вееров. Хотя я и обезьяна, но вы сами можете убедиться, что только одна я здесь без веера.

Сказав это, она повернулась к своему спутнику:

— А теперь пойдемте в зоологический сад. Дайте мне руку, коммендаторе. — Но тут же, словно спохватившись, она остановилась и снова повернулась к собравшимся — Прежде чем покинуть вас, я хочу проделать небольшой фокус, который вам не так-то легко будет повторить.

Наклонившись к земле и подняв хвост, она показала дамам то, что им меньше всего хотелось бы лицезреть: точно пламя полыхнуло перед глазами!

— Вот вам!

Все прикрыли лица большими красными веерами.

Днем и ночью

Нам очень хочется поведать историю, случившуюся с бухгалтером Монтесоли, и вместе с тем мы затрудняемся выразить свое отношение к ней.

Получив диплом специалиста в области экономических наук, бухгалтер Гуалтьеро Монтесоли был сразу же принят на администраторскую должность в акционерное общество братьев Гори, фабрикантов стекла.

Способности молодого бухгалтера были настолько очевидны, что уже через несколько лет он стал управлять предприятием.

Ко времени, когда начинается наше повествование, бухгалтеру Монтесоли исполнилось всего тридцать пять дет, а братьям Гори, владельцам фабрики, которые сосредоточили в своих руках все акции, было немногим более сорока. Между молодыми хозяевами и молодым директором существовали самые сердечные, мы бы даже сказали, в высшей степени дружеские отношения, покоившиеся на уважении и привязанности. Знающий и пользующийся авторитетом директор был искренне привязан к хозяевам, а те, в свою очередь, питали к нему безоговорочное уважение и признательность.

Административные способности бухгалтера Монтесоли были, без сомнения, выдающимися: ясность и широта суждений, предусмотрительность, предприимчивость, умение быстро принять решение и осуществить его, пунктуальность; но одно качество было поистине бесценным и достойно венчало все остальные — то была его безупречная честность, которую ставили в пример в деловых кругах; владельцы предприятий не уставали ею восторгаться. Многие, даже весьма крупные фирмы обхаживали Монтесоли, стремясь заинтересовать его и переманить к себе на службу, однако он неизменно хранил верность той фирме, которая оценила его, когда он был еще совсем молод, той фирме, которой он отдал и продолжал отдавать все свои способности, всего себя, желая видеть ее процветающей и богатой. Бухгалтер любил фабрику, как любят живое существо, выросшее рядом с нами, на наших глазах.

Честность бухгалтера Монтесоли, возведенная в принцип, в незыблемое правило, в своего рода девиз, проявлялась каждодневно в любом из его поступков, звучала во всех его речах. Говорил он очень мало и негромко, спокойно, никогда не повышая голоса, так что собеседник, которого Монтесоли, разговаривая, сверлил взором, напрягал все свое внимание, чтобы понять его, и не решался прервать директора громким вопросом, опасаясь заглушить его голос; когда Монтесоли обращался к людям с сомнительной моралью и недостаточно щепетильным, он всякий раз отрывисто и коротко повторял, что в промышленности и торговле честность при любых обстоятельствах должна быть на первом месте: он повторял это, возможно, полагая, что не все придерживаются того же мнения. С подобными людьми он держал себя сурово и неприступно — и так вести себя повелевала ему пресловутая честность.

Таков бухгалтер Монтесоли днем. Теперь нам следует узнать, каков он ночью.

Ночью бухгалтер Монтесоли — мошенник.

Всякий раз, когда ему случается видеть сны, а ему случается видеть их шесть раз в неделю, ему снится, что он обворовывает ту самую фирму, которой управляет с такой неподкупной честностью.

Днем этот честнейший администратор ревностно, педантично, старательно, осмотрительно управляет делами фирмы, а ночью столь же ревностно, изворотливо, с дьявольской изощренностью обкрадывает ее. Его исключительное административное умение делает из него необычайно ловкого мошенника, понаторевшего во всевозможных воровских ухищрениях. Каждую ночь, во сне, пылкая фантазия подсказывает ему и уже известные, и еще никому не ведомые, необычные способы и пути, при помощи которых можно успешно осуществить кражу; и, словно для того, чтобы он мог измерить масштабы своих возможностей, ему снится, будто он изобличен и затем чудесным образом оправдывается, избегает ответственности, выходит сухим из воды. Если днем он тщеславно гордится своей незапятнанной репутацией почтенного человека, то ночью его переполняет гордостью сознание, что в природе не существует более ловкого мошенника, чем он.

Бухгалтер Монтесоли никого не посвящал в свою тайну, даже собственную жену; она только замечала, что муж спит все меньше и меньше: по вечерам он постоянно находил себе дела, с которыми надо было покончить, прежде чем улечься в постель, а по утрам внезапно пробуждался еще до света, будто терзаемый докучной заботой, и вскакивал с постели с таким видом, словно спать дольше было грешно.

— Эти проклятые дела, к которым он так привержен, — жаловалась жена, — не дают ему даже выспаться по-человечески.

Иногда Эсмеральдине казалось, что ее муж — какое-то чудо природы, человек, всецело преданный делу, что он прежде всего специалист, теоретик, вот почему ему не до сна — он выше этого. Дело, безжизненное дело разъедает сердце и душу! А ее муженьку такая жизнь кажется абсолютно нормальной!

— Теперь, когда ты уже обеспечил благоденствие братьям Гори, упрочил их состояние, ты мог бы немного и поразвлечься, — со злостью говорила Эсмеральдина.

Вскакивая с постели, бухгалтер Монтесоли спрашивал себя: «А впрямь ли я честный человек?»

Одно время он даже думал обратиться к врачу, однако не сделал этого. У него не хватало духа произнести слово, которое днем не сходило у него с уст, даже в присутствии ученого медика, хотя тот, быть может, сумел бы разгадать тайну его двойной и двусмысленной жизни. «Как может возникать с такой настойчивостью в уме честного человека мысль о краже?» Пусть даже во сне! Если такая мысль просыпается в нем ночью, когда сам он спит, и не оставляет его до утра, значит, днем она дремлет где-то в глубине его сознания.

И бухгалтер Монтесоли по вечерам все позднее укладывался спать, а по утрам вставал все раньше.

— Он нажил себе бессонницу, потому что даже ночами печется о чужих интересах, дурень несчастный! — повторяла Эсмеральдина, не в силах побороть досады, — Мало он работает на них днем!

Эсмеральдина никак не могла с этим примириться и все не успокаивалась.

— Он дошел до нервного истощения, — возмущалась она. — А эти ловкачи бьют баклуши и пользуются плодами его трудов, он приносит им в жертву свой талант.

Браться Гори создавали недурные условия своему превосходному директору; боясь лишиться его, они не скупились на подарки и награды, увеличивали его долю в прибылях, но, понятно, львиную долю барышей получали они сами. Оба брата жили в роскошных апартаментах, у них было множество слуг, а их бухгалтер должен был довольствоваться скромной квартирой и одной служанкой. У хозяев были просторные великолепные автомобили. Когда им хотелось, они сами садились за руль, а в других случаях машину водил шофер: открывая дверцу автомобиля, он ждал с фуражкой в руке, пока синьоры Гори, нарумяненные и надушенные, со спесивым видом небрежно разваливались на сиденье. У бухгалтера Монтесоли была малолитражка, которую он всегда водил сам. С этой маленькой машиной был связан анекдот: синьора Нини, мать Эсмеральдины, жившая вместе с дочерью и зятем, весила всего девяносто килограммов, но при взгляде на нее всякий поклялся бы, что она весит вдвое больше; самой импозантной частью ее мощной фигуры был зад — даже в нашу трезвую эпоху я не побоюсь назвать его баснословным; не знаю только, что следует видеть в нем: чудовищную ошибку матери-природы либо ее шедевр. Из-за своих пышных форм синьора Нини не могла пользоваться малолитражкой, ибо слону не дано залезть в мышиную нору; она постоянно жаловалась и сетовала на это, ибо машина нужна была ей не для прогулок или вздорных поездок, а для посещения могилы ее бедного мужа, которую ей хотелось усыпать цветами и оросить слезами.

Однажды зять, критически оглядев тещу и решив, что субстанция у нее в высшей мере эластичная и рыхлая, почти студенистая, попытался силой впихнуть ее в малолитражку, но после нескольких попыток внезапно отказался от этой затеи, испугавшись, что, затолкнув тещу в машину, он не сумеет извлечь ее оттуда — и она так и останется там, как улитка в своей раковине.

Две дочки бухгалтера Монтесоли, Розетта и Грация, — старшей исполнилось десять, а младшей восемь, — помирали со смеху, наблюдая за тщетными усилиями отца, а Эсмеральдина в ярости топала ногами, думая о том, что в машину братьев Гори ее мамаша влезла бы без труда.

— Только богачи могут позволить себе роскошь толстеть, сколько им заблагорассудится, — заявила под конец Эсмеральдина, позеленев от злости.

И нетрудно было догадаться, каких богачей она имеет в виду.

С того дня синьора Нини больше не выглядывала в окошко, когда днем в воскресенье ее зять уезжал на прогулку в своей малолитражке: жена сидела с ним рядом, а Грация и Розетта устраивались на заднем сиденье.

— Бабушка сердится, она больше не провожает нас, когда мы уезжаем, и не встречает, когда мы возвращаемся, — говорили девочки и начинали смеяться, вспоминая о злополучном опыте, а Эсмеральдина, сидевшая рядом с мужем, приходила между тем в бешенство.

Синьоры Гори обычно наносили ответный визит Эсмеральдине, которая приезжала к ним в дни больших праздников отчасти из учтивости, а главным образом потому, что ей полагалось так поступать; и эти дамы держали себя с нею весьма любезно. Они понимали, что им следует хорошо обращаться с женой такого нужного человека, которого их мужья считали незаменимым; но их учтивость была слишком уж подчеркнутой и нарочитой. Если же они встречали ее в общественном месте, в театре или в кинематографе, где неизменно сидели на самых лучших местах, то лишь торопливо кивали ей головой — так здороваются с кузиной из провинции или с бедной родственницей: ведь. Эсмеральдине приходилось довольствоваться куда более скромными местами. В конце концов она была всего лишь женой бухгалтера, бывшего в подчинении у их мужей! У Эсмеральдины была шубка, даже две, правда вторая — изрядно потертая, потому что она носила ее в дождь и ходила в ней на рынок; а у синьор Гори было по четыре шубки, и все — необыкновенно дорогие и в отличном состоянии. Каждый сезон эти дамы шили себе новые туалеты и даже покупали новые драгоценности, а ее драгоценности были куплены еще в день свадьбы, и за одиннадцать лет, прошедших с того времени, изрядно устарели.

Бухгалтеру Монтесоли нередко приходилось выслушивать упреки по этому поводу, причем жена и теща всегда выступали заодно. Он постоянно находился под перекрестным огнем, и ему без конца говорили малоприятные вещи. Едва прикрытая спесь синьор Гори, драгоценности и шубки, зад синьоры Нини, не помещавшийся в машине, заброшенная могилка ее бедного мужа, на которую никто и цветов не положит и не уронит слезы, а главное, сны самого Монтесоли, становившиеся все красочнее и превращавшиеся в подлинные шедевры… все это привело к тому, что однажды наступила такая минута, когда бухгалтер утратил ясность мысли и уже не мог понять, ночь ли теперь или день: у него было такое чувство, будто он видит сон наяву. Спал он или бодрствовал? Впрямь ли это он утаил некие документы и подправил кое-какие цифры? Однако он сделал это настолько умело, что, подправляя цифры, ощутил глубокое удовлетворение, совсем такое, какое испытывал во сне, и вместе с тем безграничную уверенность в себе. Бухгалтер Монтесоли не ограничился единичным опытом, который позволил бы ему упорядочить положение и провести четкую грань между днем и ночью; новая жизнь, которую он теперь вел, жизнь, полная трудностей, позволяла ему особенно блистательно проявлять свои способности специалиста. Он всегда знал, а теперь убедился на фактах: в сущности, он был специалистом, и только.

* * *

Эсмеральдина получила новую шубку, на этот раз роскошную. Обновила свои драгоценности и даже приобрела другие. Бухгалтер Монтесоли заменил свою малолитражку большой машиной, и когда синьора Нини триумфально опустила свой огромный зад на сиденье и вольно раскинулась, он вздохнул с облегчением. Мать и дочь обменялись довольной и многозначительной улыбкой. И если прежде они обе с раздражением и зло осуждали Монтесоли, то теперь обе единодушно, безоговорочно и твердо одобряли его, одобряли с такой безмятежностью, словно им доподлинно был известен источник его обогащения и они ничего против этого не имели.

Братья Гори не удивились переменам в жизни своего управляющего, чья честность давно уже никем не подвергалась сомнению. Почему, собственно, их управляющий не мог приобрести достаточно просторную машину, способную вместить его семейство в полном составе и так, чтобы всем было удобно? Он имел также право хорошо одевать свою жену. Синьоры Гори не замедлили заметить и отметить это. Эсмеральдина чуть не каждый день отправлялась теперь в дамскую парикмахерскую, аккуратно красила волосы. Ее дорогая шубка и новые драгоценности не укрылись от взглядов и других женщин, — Эсмеральдина же, со своей стороны, не только не прятала их, но, напротив, всячески ими щеголяла. Но все это не вызвало и тени подозрения также и у синьор Гори: и в их глазах пресловутая честность почтенного бухгалтера осталась непоколебленной.

Предприятие, которое уже много лет подряд процветало, напоминая судно, подгоняемое попутным ветром и несущееся вперед, распустив паруса, теперь, когда ветер слегка ослабел, все еще продолжало напоминать корабль, идущий вперед, но чьи паруса уже немного обвисли. Дела еще шли хорошо, однако погода уже была не столь лучезарная. Подъем, который неизменно происходил все эти годы, замедлился, перестал быть стремительным, но все еще оставался завидным.

Теперь бухгалтер Монтесоли стал многословным, у него появились убеждающие интонации, и он охотно останавливался на частностях, он усвоил какую-то адвокатскую манеру и сохранял ее в разговорах с поставщиками и покупателями, с подчиненными и рабочими фабрики. И это поведение теперь рассматривали как свидетельство его искренней благожелательности и снисходительности к другим, связывали с тем, что он стал более зрелым; эти новые качества Монтесоли увеличивали уважение к нему и служили источником многочисленных похвал; такая победа над собственным характером, суровым и жестким, вызывала всеобщее одобрение, и окружающие еще больше восторгались им. Новые достоинства вместе с широко известными ранее достоинствами превращали его в человека, который быстрыми шагами шел к совершенству и становился примером для подражания.

Так бывало днем.

По ночам бухгалтер Монтесоли долгое время не видел снов. Мрачные ночи — тягостные и тревожные — следовали одна за другой. И это понятно: воровать днем, а ночью видеть, как ты воруешь, — это слишком обычный, часто встречающийся и будничный факт, это, так сказать, бессмысленное и унылое повторение, а мы уже говорили, что случай с бухгалтером Монтесоли — случай исключительный. Но однажды ночью случилось так, что бухгалтеру Монтесоли привиделся сон, в котором все предстало перед ним в розовом свете: ему приснилось, будто он — предусмотрительный, честный, безупречный, неподкупный администратор, бухгалтерские книги предприятия — зеркало его незапятнанной души, души глубоко порядочного человека, а его несколько строгая манера держать себя с людьми — следствие железной внутренней дисциплины, не знающей никаких соблазнов. Спустя несколько дней он снова увидел тот же сон, а потом стал видеть его каждую ночь. И, подобно тому как цветок распускается с утренними лучами, все существо бухгалтера Монтесоли расцветало в лучах ничем не омраченного блаженства, сознание собственной неподкупности наполняло его таким ощущением легкости, как будто он парил в заоблачной выси. Ему снилось, что он пожимает руку владельцам фабрики, и это рукопожатие, исполненное взаимного понимания, достоинства и силы, вызывало у него на глазах слезы умиления; ему снилось, что его отношения с клиентами и подчиненными отмечены глубоким доверием и сердечностью, их, как яркое светило, озаряет немеркнущая красота труда и долга. Благодаря всему этому Монтесоли чувствовал себя во сне самым богатым и самым счастливым человеком на свете. Он бы не поменялся ни с кем, даже с миллиардером!

Днем он часто спрашивал себя: «Правда ли, что я мошенник? Разве может мошеннику сниться, что он честный человек? И разве может он радоваться этому так, как радуюсь я? Разве может он чувствовать себя при этом счастливым до глубины души? Должно быть, честность дремлет днем в недрах моего существа, а ночью она пробуждается и переполняет меня высшим блаженством».

Теперь он укладывался в постель все раньше и раньше, а по утрам никак не мог решиться встать.

— Гуалтьеро, уже девятый час, тебе пора на фабрику, — говорила ему Эсмеральдина, которая не могла объяснить себе непонятное поведение мужа.

Когда жена предлагала Монтесоли пойти в театр или в кинематограф, он отвечал: «Так хорошо в постели!» И он изредка уступал ее просьбам только потому, что она говорила с упреком: «Что ж получается, ты не хочешь, чтобы твоя жена хоть иногда могла немного развлечься?» Сам Монтесоли нисколько не развлекался, он нетерпеливо ожидал часа, когда можно будет вернуться домой и лечь спать.

Для того чтобы спать дольше и крепче, Монтесоли завел привычку каждый вечер принимать таблетку веронала.

— Он нажил себе бессонницу, работая на других и думая об их делах не только днем, но и ночью, — жаловалась Эсмеральдина, — и вот теперь вынужден принимать веронал, чтобы спокойно выспаться.

Бухгалтер Монтесоли был счастлив от того, что ему снилось, будто он по-прежнему сохраняет непоколебимую честность и свою вошедшую в поговорку незапятнанную репутацию глубоко порядочного человека. Ему снились все новые и убедительные доказательства этого, как будто какое-то невидимое и сверхъестественное существо стремилось подвергнуть его всякого рода испытаниям с тем, чтобы вновь и вновь выявлялась незыблемость и прочность его моральных устоев. Будь это в его власти, он бы не поднимался по утрам, — чтобы больше не воровать. Потому что он продолжал воровать, лишь подчиняясь силе инерции, силе, которая, очевидно, существовала где-то вне его и повелевала им: она была сродни той силе, что заставляла его видеть по ночам сны, и противиться ей было невозможно. И он с нетерпением ждал часа, когда стемнеет, когда можно будет лечь в постель и уснуть, он даже старался делать это как можно раньше.

— И зачем только ты принимаешь эти проклятые лекарства? — выходила из себя его жена. — Ведь ты уже больше не страдаешь бессонницей. Ты только и делаешь, что спишь, — продолжала она с раздражением, — весь тюфяк пролежал!

— Спать так хорошо! А ты, Эсмеральдина, разве не любишь поспать?

— Разумеется, я тоже люблю поспать, но в меру. Если и дальше будет так продолжаться, мы превратимся в сурков.

— Я так чудесно себя чувствую, когда сплю…

Однажды вечером на ночном столике бухгалтера Монтесоли оказалась непочатая коробочка веронала — десять таблеток. И когда он проглотил первую таблетку, как это уже вошло у него в привычку, то подумал о том, что, приняв все остальные, он навсегда станет честным человеком, вечно будет пребывать в заоблачной выси, залитой ярким светом, немеркнущим светом, которого у него никто уже не отнимет, и его уделом станет блаженство, недоступное ни одному богачу, блаженство, которого, быть может, никогда не испытал ни один богач… И Монтесоли стал глотать таблетки — одну за другой.

Марино Моретти

Потухший очаг

Целыми днями старуха сидела на каменном выступе очага под навесом, как олицетворенная скорбь. Напрасно ее уговаривали пересесть, она никого не хотела слушать, даже мужа; и тот, с платком, торчащим из кармана, жалкий, растерянный, бродил по комнатам, прося старый дом дать ему немного покоя, того покоя, которым старик похвалялся прежде, говоря, что он, мужчина, умеет поступать разумно. Едва встав, мать садилась к очагу; примостившись на выступе, съедала ломоть хлеба, а когда наступало время ложиться спать, смотрела на очаг взглядом, в котором была просьба о прощении, да, она просила прощения у большого очага.

Днем приходили соседки. Одни, не заговаривая со старухой, подвигали стулья, без приглашения садились напротив нее, вздыхали, сочувствуя ее горю. Старуха молчала, гостьи поглядывали на нее и вздыхали. Другие, умудренные опытом, заходя, без стеснения принимались жаловаться, расспрашивали, негодовали, восклицали; говорили про войну: кто ее затеял и кому от нее выгода, когда война кончится и чем кончится, как жить потом и куда все идет; молились, сетовали на невзгоды, пересказывали друг другу, что думает и что советует бакалейщик с соседней улицы и священник сан-симонского прихода. Они верили, что слова развеют ее немое горе, и хотели показать, что сочувствуют ему. Но старуха не слышала разговоров и, казалось, не замечала женщин; она сидела неподвижно: губы тесно сомкнуты, взгляд устремлен в одну точку. На что она смотрела? На решето, подвешенное над кухонным столом; на решето и веник, но даже их она не видела. За стенами кухни и дома, за реками и горами она видела застывшим взглядом тот берег реки и ту вершину холма, где были ее сыновья: оба солдаты, оба на передовой, в траншеях, рядом с пушками и пулеметами. Сейчас возле пушек осталось двое ее сыновей, а было их четверо. Да, четверо сыновей, и все на войне. О четырех солдатах много говорили кругом, другие матери смотрели на нее с жалостью и состраданием. Бывало, кто-нибудь из мужчин, какой-нибудь патриот, хвалил ее за спокойствие, за присутствие духа, мужество, мать отвечала, улыбаясь: «Да уж верно, четверо сыновей. Вроде бы и я с ними. Куда мне без детей?» Лицо ее было ясно; веря в бога, она надеялась, что ее дети останутся невредимыми: слишком велика жертва, которую она принесла ему. Другое дело, если бы родина забрала у нее одного, тогда бы она испугалась. Она бы места себе не находила от страха, тревог и беспокойства. А за четверыми бог присмотрит, обережет их и от пули, и от страшной шрапнели. Иногда ее беспокоило, что все дети неверующие, даже Чезарино, младший, тот самый, что до шестнадцати лет носил ладанку с мощами. Все четверо «свободомыслящие», а один, как раз Чезарино, убежденный социалист. Что поделаешь! «Господи, — говорила она в тревожные минуты, — пожалей моих мальчиков, пожалей моего Чезарино. Разве он виноват! Это не он, это всё приятели, они его научили. Ведь ты, господи, знаешь: в этой проклятой Романье взрослые мужчины не ходят в церковь. А если кто не социалист и не республиканец, ему не выбиться в люди. Сейчас ничего этого нет, сейчас война. Заступись за всех, господи. Спаси нынче их тело, как завтра спасешь их души. Молю тебя, боже, пощади моих мальчиков».

Так она молилась, не отводя взгляда от язв распятого Христа, и ей казалось, что он ранен в сражении, как итальянский солдат.

* * *

Чезарино погиб в сражении при Марчезине, а вскоре пришло известие о смерти другого сына. Тогда она села на каменный выступ очага.

Старик бродил по дому с огромным платком, торчавшим из кармана. Старуха глядела на него равнодушно, чаще не глядела вовсе. Подавленная горем и скорбью, она не желала думать о тех, кто тенью проходил мимо, и ясно показывала это мужу и соседкам. Старик не вызывал в ней жалости. Властная по натуре, она всегда была главой семьи, хозяйкой дома: держала ключи, распоряжалась деньгами, принимала решения. Муж, легкомысленный в молодости, в старости стал немощен; старуха обращалась с ним как с ребенком, пятым ребенком в семье, единственным, как, посмеиваясь, говорили соседки, которого не взяли на войну. Потому он и не смел донимать ее просьбами; впрочем, она, непреклонная в своем горе, и не подумала бы их слушать.

Но однажды она его позвала. Взволнованный и заботливый, он, прихрамывая, подбежал и застыл на нетвердых ногах в почтительной и ожидающей позе, точно собираясь опуститься перед ней на колени.

— Я хочу, чтобы ты сходил за одним человеком, — сказала она бесстрастно и жестко.

— Да, да, конечно, а за кем?

Не ответив, она опустила веки, словно слишком поспешный и, может быть, заданный не без любопытства вопрос задел или оскорбил ее.

— Кого, кого позвать? Куда мне сходить?

Молчание продолжалось долго, волнение старика росло, одышка его перешла в сдерживаемое всхлипыванье; наконец, мать подняла веки, пристально взглянула на него и произнесла имя:

— Лавиния.

Старик, растроганный, воздел руки к небу, словно восхваляя господа за ниспосланную благодать.

— Да, да, и Лавиния поплакала, бедняжка, ей тоже пришлось нелегко. В несчастье надо быть вместе, не надо ненавидеть друг друга… И я тебе правду скажу, Лавиния не дурная женщина…

Старуха опустила веки: старик говорил слишком много. Он сам почувствовал, что сказал лишнее, и осекся; из глаз у него текли слезы, руки дрожали, даже щуплые ножки дрожали. Умолкнув, он отер глаза огромным платком, издавна осушавшим его слезы, отыскал приплюснутую шляпу с лентой, порывистым движением надел ее, еще раз улыбнулся и вышел.

Старуха думала о Лавинии; впервые мысль о невестке пришла ей в голову два дня назад, когда она вот так сидела под навесом очага. «Что еще, — говорила она себе, — я могу предложить моим детям, кроме слез, горя, черной одежды, потухшего очага. Что еще?» И поняла: смирение. Она была горда и знала это. Теперь она смирится, пошлет за невесткой, склонит голову перед невесткой, позволит ей переступить запретный порог. «Лавиния, — скажет она ей, — поди сюда», — и посадит ее подле себя на священный камень под навесом.

Лавиния была женой одного из оставшихся в живых сыновей, того, что воевал на Карсо: до двадцати двух лет он был робким и послушным, а потом влюбился в женщину, которая не пришлась по душе его матери; он настоял на своем, женился и увез жену подальше от дома, на другой конец селения. Горда была старуха, но горда и невестка: родился первый ребенок, потом второй, потом третий, старухе их не показали, невестка ревниво держала детей при себе, отдаляла от мужа, чтобы уберечь от бабки. Другой сын, любимец матери, был мягче, покладистее характером. Старуха сама приискала ему невесту, робкую, болезненную, печальную, незаметную девушку, по имени Чезира; у нее был дом и немного своей земли. «Тебе нравится Чезира? Она сирота, у нее нет родных, она нам подойдет». Послушный сын не спорил: «Ну, раз подойдет…» — и обручился с ней накануне отъезда.

Сидя на каменном выступе, старуха думала. Она и прежде не раз сравнивала про себя гордую невестку с маленькой покорной Чезирой, то, что она чувствовала к Лавинии, было похоже на злобу и презрение, Чезире она обещала любовь и покровительство. Мысль о доме и о земле Чезиры жила в ней и сейчас, утешая ее в горе; мысль о детях Лавинии, которых она не любила, не знала, не видела, рождала в ней тоску и смятение; отдаляясь от бездны своего горя, она приближалась к краю другой, более глубокой и устрашающей бездны; чистое материнское горе в такие минуты, казалось, уступало место мстительному озлоблению.

Дверь открылась. На пороге появился старик, осклабившийся в улыбке, с мокрым от слез лицом; он знает, что это самый торжественный миг его жизни, он не умеет ни обставить его, ни сказать нужное слово и только беспрестанно сморкается в свой огромный платок; за его спиной стояла женщина в черном, высокая, строгая, бесстрастная, все еще подозрительная и настороженная: Лавиния.

Фигура в полумраке очага не двинулась. Старик подвел невестку к каменному выступу благоговейно, как к алтарю. Никто не решался заговорить: глубокое, зловещее, мрачное молчание стояло между ними, как будто погибшие сыновья разделяли и отдаляли их друг от друга вместо того, чтобы соединять в общем горе. Приземистая, неподвижная фигура старухи воплощала собою скорбь, но не ту, что жертвенно обращена к богу, а ту, что исполнена ненависти и близка к кощунству.

— Лавиния, — тихо и спокойно сказала она, — сядь здесь.

Лавиния села на выступ; только цепь котелка разделяла двух одетых в черное женщин.

* * *

Казалось, она решила отныне всю жизнь не садиться на стул. Со своего места она видела все: прошлое проходило у нее перед глазами, заполненное предметами, людьми, картинами природы, днями, годами, словно череда событий во сне, как бы затянутых пеленой, но несомненных. Ей виделась и война: горы, заснеженная земля, ряд штыков вдоль реки, которую нужно перейти вброд, ряд тополей с мелкой, вздрагивающей при свисте пули листвой, там прячутся гнезда, словно дети беженцев в опустевших домах; потом нескончаемый ряд повозок на полотне дороги, спиралью восходящей к вершине горы, и все — устрашающе маленькое и далекое в этих просторах: лошади, люди, колеса; потом ей виделись пушки, вздымающие пыль, аэропланы, низко летящие над развалинами селений, солдаты, карабкающиеся по кручам; вот они, взобравшись наверх, опускаются на колени и стреляют; траншеи и насыпи, задерживающие дождевую воду, с высоты похожи на морщины земли; вот солдаты падают здесь, там, все ниже, ниже, близко, далеко, на вершине горы, по середине реки, и тот, кто падает, не встает, а кто поднимается, падает снова. Глаза старухи оставались сухими, спокойными, словно зрелище ее не касалось, словно оно развертывалось перед ней в кинематографе, о котором она слышала. Она смотрела перед собой и твердила, что ее сыновья сейчас там, среди солдат, что они взбираются на гору, и, опустившись на колени, стреляют, и валятся на землю. Надежды у нее не было, теперь ей казалось, что погибнут все, кого взяли на войну. Никто не вернется домой; солдат, офицеров, генералов, может быть, даже самого короля — всех ждет одна участь.

Занятая своими мыслями, она молчала. К ней обращались с вопросами, она не отвечала. Ей приносили почтовые открытки с фронта, сыновья писали ей, именно ей, призывая крепиться, а она слушала так же неподвижно, глядела на кусочки картона со штемпелями военного командования, цензуры, трогала их и равнодушно отводила руку. Старик плакал, она равнодушно смотрела на него. Чезира целовала ей руку, обливая ее слезами, она вытирала пальцы передником. Просторная кухня с погасшим очагом, с покрытыми пылью комодами и столами, с паутиной между висящей утварью выглядела убогой и холодной, как внутренность дома, в котором безжалостное время стерло следы трудов и страданий.

И мать в этой кухне превратилась в тень, тень очага.

Но однажды старик вошел с необычным видом: глаза его блестели, в них как будто даже светились ум и хитрость; движения сделались менее неуклюжи и ленивы; чувствовалось, что он хочет сообщить новость, новость неожиданную, но вполне достоверную, почерпнутую из газеты. В его руке, действительно, была газета.

— Ну, держись! Видишь эту газету, видишь, вот бумага, а здесь видишь строчки? Ну так вот, если ты это прочтешь, ты обрадуешься! Я умею читать, хочешь, прочту.

Мать не пошевелилась.

— Читаю, ну ты слушаешь, слушаешь?

Веки старухи едва заметно дрогнули.

— Слушай же: «Военное министерство… с целью оказания помощи семьям, находящимся вследствие войны в особо стесненных условиях… заслуживают специального рассмотрения… устанавливают приблизительные размеры…» Ты понимаешь, понимаешь?

Да, она понимала, она слушала. Глаза ее расширились, стали глубже, внимательнее в полумраке очага; дыхание участилось.

— «…Устанавливают размеры…» Вот: «Освобождение от несения военной службы на передовой…» Слушай, слушай внимательно: «Те семьи, где все сыновья несут военную службу, при условии, что двое из них пали в сражении… имеют право получить освобождение от несения службы на передовой для оставшегося или одного из оставшихся в живых…» Ты поняла? Скоро тебе не придется бояться за одного из твоих сыновей! Скоро он будет в безопасности! Ты поняла?

Да, она поняла. Подняв руки к небу, она благодарила бога; глаза ее были обращены к потолку, губы шептали невнятные слова любви и горя, переходившие в нечеловеческие стоны; в них изливалось ее материнское чувство, звучал голос беспредельной, невоплотимой радости.

— Еще, еще… Слушай: «В случае, если в семье имеется в живых более одного сына… члены семьи сами определяют, кто из них должен воспользоваться льготой…» Ты поняла? Члены семьи, — значит, мы.

Старик нагнулся к самому ее уху и ребячески нежно прошептал:

— Значит, ты.

На этот раз она тоже все поняла, но взгляд ее потемнел. Она растерянно посмотрела перед собой. Она увидела их обоих, обоих сыновей. Оба улыбались совсем одинаково.

— Ты сама выберешь… Поняла?

Она не ответила: она отвечала на улыбки, видевшиеся ей в темноте; отвечала внезапным, отчаянным, безудержным рыданьем, в котором со слезами мешалась горечь, любовь к людям, любовь к богу; долгое рыданье, пригнувшее ее к каменному выступу очага, как к одру страдания и муки.

* * *

И снова она погрузилась в молчание. Приходили соседки, старик не пускал их в дом, задерживая на пороге.

— Никак, никак невозможно. Пусть придет в себя, соберется с мыслями. Ей нужно подумать, взвесить. Если кто приходит, она отвлекается и перестает соображать: уставится в одну точку и витает неведомо где. Боюсь я, право, что у нее…

И старик неопределенно постукивал рукой по наморщенному лбу. Женщины уходили недовольные, разочарованные, обиженные; собирались в кружок на прилегающих улочках, вызывая любопытство прохожих.

— Что тут такое, что случилось? — спрашивали проходящие.

Женщины показывали на старухин дом и важно отвечали:

— Никакой надежды, тронулась. — Потом крестились и расходились по домам.

Лавиния не осмелилась зайти; маленькая Чезире, войдя, остановилась на пороге, плачущая, дрожащая; старик опередил ее, не пустил в дом. Впрочем, она была такой робкой, что все равно не осмелилась бы войти к старухе в такую минуту и заговорить с ней: мать думает, она должна сделать важный выбор. Старик любил маленькую невесту сына, говорил ей «ты», брал за обе руки; нежность и тепло ее дрожащих, как у больной, ладоней успокаивали его.

— Что она делает?

— Все сидит, доченька.

— Думает?

— Думает.

— Боже мой, боже мой, должна же она решить.

— Э, доченька, ей решать, ей выбирать. Крепись, будем надеяться, доченька, будем надеяться.

— Я надеюсь. Я знаю, что она меня любит и его любит; мы всегда во всем ее слушались, мы всегда делали все, что она хотела. Скажите ей.

Не отвечая, он отпустил ее ладони, развел руками и снова стал молчаливым и таинственным, как когда выпроваживал соседок. Концами шерстяного платка, подвязанного под подбородком, Чезира вытерла красноватые глаза, налитые слезами, отступила, прощаясь; кивнула головой и ушла.

Старик вернулся в дом, но в кухню не вошел: он относился к старухе с почтением, с благоговейным почтением: боялся помешать ей, боялся ее сердитого взгляда, раздражения, злобного окрика. На цыпочках подойдя к двери, ведущей в кухню, он осторожно, осторожно прикрыл ее, приблизил глаза к замочной скважине, вгляделся. Поначалу он не увидел ничего, кроме мрака: ставни окошечка были прикрыты в знак траура; потом различил поблескивающую утварь, светлую доску стола, блики на подсвечниках, выстроенных в ряд на комоде, и, наконец, тень очага, занимающую полстены, с огромным, массивным, от потолка до самого выступа расширяющимся книзу навесом. В тени его сидит старуха. Ему показалось, что он видит ее. Постепенно выделялись очертания небольшой тени, более темной, чем окружающий сумрак. Вот она видна вся: голова слегка опущена, прямые плечи, обернутые в черную без бахромы шаль, ссутулены, руки со сплетенными пальцами лежат на коленях, широкая юбка прикрывает нишу для угля под выступом, ноги не достают до пола, шлепанцы повисли. Вот она, мать. Так выглядят матери, переставшие плакать.

Старик боялся дохнуть, боялся двинуться: согнувшись, сжав дверную ручку, прислонив голову к щели между каменным косяком и деревянной дверью, стиснув зубы, он замер, чувствуя, как немеют колени, ноют плечи. Он испугался, что не выдержит напряжения, неподвижности, страдания, испугался, что рухнет на пороге, вызовет гнев старухи, захрипит и умрет. Но горе было сильнее боли, горе приковывало его к двери, не отпускало, держало его пальцы на дверной ручке, пригибало голову, стискивало зубы, сжимало сердце, звучало внутри него несвязными словами, воплями страха: он будет стоять здесь все время, пока старуха не встанет, до самой смерти.

Очнувшись, он встряхнулся, выпрямился, провел рукой по глазам и снова стал самим собой: простым, незлобливым человеком, которого не мучали ни страхи, ни наваждения; подбодрив себя, он решился и открыл дверь, сделав вид, будто только что вошел с улицы.

— Ну как? — нерешительно и робко спросил он.

Она приподняла руку и снова уронила ее на колени. Старик понял, что жест означал: не мешай, погоди. Он тут же покорно отступил.

«Еще рано», — сказал он себе, соглашаясь со старухой, и молча уселся на мешок с картошкой.

* * *

Выбирать, она еще должна выбирать! Выбирать между мужем Лавинии и женихом Чезиры, между Лавинией и Чезирой. Три дня ее мучает мысль об этом решении, об этом приговоре, которого от нее ждут. Ей казалось, что навес очага опускается все ниже и придавливает ее душу и тело, как крест, как судьба. Иной раз она недоумевала: она здесь так давно, может быть, годы, а навес все еще не раздавил ее. Она поднимала руки и ощупывала себя: грудь, плечи, лицо; трогала волосы, проводила рукой по затылку, нет, на шее ничего, значит, она еще живет, все еще невредима, тело еще живет, оно само по себе, оно цело.

Надо выбирать. Она чувствовала, чувствовала страшную ответственность выбора. Какое ей дело до Чезиры? Какое ей дело до Лавинии? Ей надо спасти одного из своих сыновей, а что же другой? Разве она не одинаково их любила? Она спрашивала свое сердце, проверяла совесть. И все-таки нет. Она любила их неодинаково: младшего, жениха Чезиры, немного больше, — и прежде, и сейчас. Такой тихий, такой мягкий, лицом такой белый — и такой почтительный сын. Двадцать три года, красавец, в черном молескиновом костюме, с красным шелковом галстуком. Волосы золотистые, как у девушки, верхняя губа чистая, без пушка, и когда рубашка распахнута, тело под ней такое белое, как у Исуса Христа.

Вздрогнув, она отмахнулась рукой, как будто отсылая прочь дорогой образ. «Прочь, прочь, прочь!» Образ возвращался. На лице неуверенная улыбка, как бывало, когда сын шел на свидание, камышовая палочка в руке, холщовые башмаки, цепочка часов, цветок в петлице, рубашка распахнута. Да, да, рубашка распахнута, и белеет тело, а на нем зияющая рана. Она вскрикнула. Прибежал старик: наконец-то кончилось мучение, она решила.

— Ну, что?

Старуха ответила. Сердце ее дрожало, как у подсудимого, ожидающего приговора и не знающего, будет ли это приговор людей или бога.

— Пусть придет Чезира, — сказала она.

Старик вышел, задыхающийся, с непокрытой головой, без палки, сердце его колотилось; вскоре он вернулся с Чезирой.

Чезира опустилась перед старухой на пол, обхватила ее колени; она целовала ноги старухи, заливала слезами ее юбку.

— Встань, Чезира.

Девушка поднялась, показалось красное, блестящее от слез личико, прилипшие ко лбу и к вискам волосы, опухшие, как у больной, глаза.

— Да, Чезира, ты хорошая, — сказала старуха с нежностью. Девушка вздрогнула, услышав голос, каким никогда и ни с кем не говорила мать ее жениха. — Ты хорошая, я вижу, я знаю. И тебе пришлось несладко, бедняжка, я знаю. Мы все должны страдать, все должны умереть. Поди сюда, детка, я твоя мама, твоя мама, ты можешь говорить со мной откровенно. Когда тебе писал твой жених?

— Поз… позавчера…

— Как у него дела? Хорошо?

— Да… он пишет, что беспокоиться не надо, что лейтенант его любит… говорит, что нужно любой ценой продвигаться, и еще, что…

— Я поняла, — спокойно сказала старуха, — не плачь, Чезира.

И она замолчала. Ни старуха, ни девушка больше не сказали ни слова. Так они оставались рядом, молча, не глядя друг на друга. Потом старуха сделала знак мужу, сидящему на мешке с картошкой, и сказала другим, решительным голосом:

— Прощай.

Чезира огляделась растерянно.

— Всего хорошего.

Надо уходить? Уходить, так ничего не узнав? Нет, нет, она не может покориться; бросившись на колени перед старухой, она снова целовала ей ноги, обливала слезами одежду, старуха ласково гладила волосы девушки, повторяя: прощай, как будто не надеялась ее больше увидеть.

Старик медленно поднял с полу плачущую Чезиру, помог ей выпрямиться, проводил за дверь.

Губы старухи беззвучно повторили: «Прощай», — потом она громко сказала:

— Пусть придет Лавиния.

Пришла Лавиния с детьми. Старуха видела детей в первый раз. Вот они: одному семь лет, одет как взрослый, в руке шляпа, девочка четырех лет, русенькая, бледная, с красноватыми и светлыми глазами альбиносов, и пятнадцатимесячный малыш на руках у матери.

Трое детей, неотличимых от тех, что ходят по улице: старший мальчик, русая девочка и годовалый или чуть постарше малыш на руках у матери.

Лавиния кивнула. Она стояла неподвижно, высокая, строгая, почти не отвечая на движения и голос старухи, гордая своими детьми, ревниво оберегающая старшего мальчика: она стояла перед старухой, как перед судьей, готовая защищать каждого из своих детей. Ни тени волнения на лице. Голова заносчиво, с вызовом откинута назад, словно нарочно, чтобы досадить судье, усилить его строгость.

— Трое детей, — снова заговорила старуха, — это немало, Лавиния. Надо их содержать, кормить, одевать, обувать, держать в чистоте. Дети растут, им надо много есть, они снашивают башмаки, одежду, белье, им нужно покупать много материи и башмаки побольше. Отцу придется много работать, чтобы вывезти такую семью.

Больше она ничего не сказала, погладила детей одного за другим, всех троих одинаково. Улыбнулась Лавинии, улыбка была тревожной. А когда Лавиния гордо выходила из комнаты со своими молчаливыми и напуганными детьми, старуха опустила голову и в наступившей тишине беззвучно заплакала.

* * *

В тот же вечер, около девяти часов, она позвала мужа и велела ему перечитать газету.

«В случае, если в семье имеется в живых более одного сына… члены семьи сами определяют, кто должен воспользоваться льготой…»

— Значит, мне решать, старик. Ну что ж, пусть это будет муж Лавинии, — сказала она ровным голосом. Так и порешим.

И она встала с каменного выступа очага, как бы говоря этим, что отныне в нем можно зажигать огонь.

Коррадо Альваро

Взрыв

Этот синьор никогда ничего не писал и никогда ничего никому не рассказывал. Он спокойно и честно дожил до старости, а потом обзавелся домиком на окраине города, накопив достаточно денег на безбедную жизнь. Когда он перебрался в новый дом, он впервые за много лет решил привести в порядок свои бумаги и письма. Роясь в них, он нашел несколько желтых и ветхих, исписанных его рукой листков, о существовании которых он давным-давно позабыл. А так как он был человеком опытным, то сразу же, после того как прочел эти листки, порвал их. Речь в них шла о таких вещах, о которых никогда не говорят и в которых не признаются никому: о минутах человеческой слабости. Вот что он прочел на бумаге, помеченной датой 30 марта 19…

«Утро сегодня ужасное. Небо грязного цвета, земля кажется маленькой и тесной. Бежать? Но куда? Вспоминаешь все знакомые, прежде столь дорогие места, куда можно было бы скрыться, но они видятся тебе окутанными этим сумрачным и тусклым светом, который все искажает: деревья кажутся громоздкими в недвижном воздухе, горы чужими, море нудным и серым. А все люди с их разговорами и суетой представляются пресными и бесцветными. Возвращаешься то к одному воспоминанию, то к другому, перебираешь в памяти одну за другой картины знакомых мест и приходишь к выводу, что надо создать нечто новое. Такие минуты в жизни человека очень опасны: ведь на карту ставится вся его судьба. Случайная встреча, одно вскользь сказанное слово могут перевернуть всю жизнь; потому-то и надо сидеть дома, запершись в четырех стенах, как во время тяжелой болезни.

Все дело вот в чем: какими мы хотим казаться окружающим нас людям, такими и предстаем перед ними, а кто мы в действительности, знаем только мы сами, но почти никогда не хотим показывать свое истинное лицо. Часто мы считаем себя такими, какими кажемся другим. И все-таки мы иногда удивляемся, когда узнаем, какими нас видят другие. Подумать только: ведь мы даже не имеем точного представления о нашей внешности, не знаем наших привычных жестов и манер, не видим выражения нашего лица, когда улыбаемся или разговариваем. А это как раз и есть те важнейшие черты, по которым люди судят и оценивают нас.

Часто хотелось бы прорвать кокон, в который мы сами себя упрятали, и вытащить на свет то, что мы тщательно скрывали много лет. И это случается именно тогда, когда мы недовольны собой и хотим разрушить свою прежнюю жизнь, как разрушаем одним взмахом руки карточный домик на столе. Правда, это немыслимая вещь для рассудительного человека. Но кое-кто поступает именно так. Иногда слышишь, как говорят: «А знаете, N., такой солидный, порядочный, нравственный человек, обманом присвоил сто тысяч лир», или же: «Сбежал с девушкой, которая моложе его на двадцать лет». И N. становится в наших глазах совсем другим человеком, от того, каким он был вчера, остались одни лишь воспоминания; вся его прошлая жизнь — сплошной обман, имевший одну цель: мошенничество либо побег.

Я говорил только об обмане и бегстве. Но можно стать другим человеком и более простым способом, надо лишь изменить профессию, тогда меняются привязанности и привычки. И человека уже не узнать. Ведь в конце концов наше тело тоже меняется. Говорят, что каждые семь лет клетки человеческого организма полностью обновляются, не остается ни одной старой клетки.

Итак, люди нежданно-негаданно меняют свою жизнь, раньше они об этом и не думали, здесь не может быть и речи о заранее подготовленном плане: это просто внезапное озарение, неожиданная потребность переделать свою жизнь и играть новую роль.

Главное, не надо поддаваться желанию изменить свою жизнь. А это иногда зависит от самого малого: достаточно одного жеста или поступка, и все меняется. Самое важное для человека: приноровиться к своей тесной оболочке и разыгрывать ту роль, которая ему предназначена. Вот тогда все спокойны на его счет, знают, где его можно найти и каков он, грубый или ласковый, хитрый или простодушный. Ведь и эта роль становится неотъемлемой частью нашей личности, и ее нельзя менять. Есть такие жесты, поступки и действия, которые противопоказаны данному человеку, как актеру может не подойти какое-то амплуа. И даже в самые трезвые минуты нашей жизни мы не отдаем себе отчета в том, как все наши поступки соотносятся с тем нашим образом, который сложился у других. Случается иногда так: копаешься в прошлом какого-то человека и узнаешь, что он был совсем не тем, кем казался: все считали его сердечным и добрым, а он скрывал в себе низменные инстинкты и злобные мысли, в которых никогда не сознавался; или, к примеру, человек, известный своей щедростью и чистосердечностью, оказывается, презирал своих ближних, а другой, с резким и тяжелым характером, обладал неизрасходованным запасом любви.

Я, например, пользуюсь репутацией уравновешенного и спокойного человека. Может, это так и есть, — если только я сам не пришел к этому мнению лишь потому, что так думают обо мне другие. В иные сумрачные и тусклые дни, как сегодня, я начинаю внезапно вновь ощущать боль от всех обид, причиненных мне давным-давно, даже в самом раннем детстве. Смешно, конечно, говорить, но я испытываю боль, когда, бреясь перед зеркалом, вожу бритвой по своему лицу, которое столько видело, на котором отпечаталась вся моя жизнь и где каждая отметина, складка или морщина может быть расшифрована только мною. Стоит мне изобразить на лице терпение и сдержанность, как сразу же едва заметная морщина, идущая от ушей к подбородку, превращается в глубокую складку. Один из интимнейших моментов жизни — момент, когда мы, стоя перед зеркалом, оказываемся наедине со своим лицом, этим документом, свидетельствующим о нашем прошлом и о наших страстях. Самое трогательное, что есть в утреннем общении с самим собой, — это нежность, написанная на нашем лице. Я никогда не мог равнодушно смотреть на своего двойника в зеркале, который будто хочет избавиться от боли, прикасаясь к тому бесплотному, но живому, что составляет его прошлое. А чего стоит этот вопросительный взгляд, который как бы говорит: «А-а, это ты. Что ты хочешь, кто ты такой? И что тебя ожидает?» Хочется любить всех людей, понимать и доверять им. Почему же все происходит наоборот и мы ведем себя, как испорченные и злые дети? Ведь стоит только произнести одно слово. Но никто его не произносит.

Вот какая любопытная история приключилась со мной однажды. Я уже оделся и собрался уходить, но потом на минуту присел к столу. Передо мной была обыкновенная голая, плотная, серая стена, на которой я знал все шероховатости, вплоть до следов мастерка на штукатурке, оставленных рукой человека. Следы эти не сотрутся, пока стоит стена.

Я люблю смотреть на вещи в своей комнате взглядом постороннего, чтобы лучше ощутить их. От каждого из этих предметов, стоящих на своих местах или раскиданных в беспорядке, будто доносится до меня тонкий, едва слышный голос преданного и покорного существа. Они также неизменны, они привязаны ко мне, а я не безразличен для них. Ведь не кто иной, как я создал эту маленькую вселенную с ее, казалось бы, раз навсегда заведенным порядком, который просуществует все-таки недолго: столько, сколько я проживу. Все вокруг меня дышит покоем, терпением и верой в мою мудрость, мудрость и еще раз мудрость. Мои домашние, которые еще спят, думают именно так. Все думают так. А ведь достаточно любого пустяка… Например, стоит лишь…

Передо мной на стене, такой гладкой и чистой, расплывается огромное чернильное пятно. Я смотрю, как оно растет и стекает вниз, принимая фантастические очертания — то дерева, то спрута, то какого-то сказочного животного. Это сделал я. Стоило лишь сделать одно движение, взять со стола чернильницу и швырнуть ее в стенку, и вот я создал новую реальность. А значит, и я сам стал новым существом. И сразу все предметы в моей комнате изменили свой прежний вид; кажется, что книги, безделушки, стулья сгрудились вместе, жмутся друг к другу, словно испуганные дети перед разгневанным и злым отцом. В некоторых фильмах бывают именно такие сцены. Скоро в комнату войдет служанка походкой пастушки, которая всегда присутствует при утреннем пробуждении вечной жизни, я буду спокойно сидеть за столом. Она посмотрит на меня, посмотрит на стену, потом снова на меня, сидящего с равнодушным видом. И она, наверное, скажет: «Ой, что это случилось?» Или же: «Бедный синьор…» А может быть, и вовсе ничего не скажет. Сразу же выйдет, поставив поднос с кофе на стол, притворяясь тоже равнодушной, затаив страх и скрывая нетерпеливое желание поскорее покинуть комнату. Я представляю себе ясно, как будто уже пережил это раньше, какой шум поднимется в доме, когда служанка, войдя в соседнюю комнату, объявит о случившемся синьоре, только что вставшей с постели, представляю волнение людей, приближающихся ко мне с настороженным видом. Дети в это утро уйдут в школу, не простившись со мной, им скажут, что я очень занят. Я веду себя спокойно, я даже весел и добр. Когда в комнату войдет моя жена, я ей улыбнусь, но этой улыбкой я ухудшаю свое положение: улыбаться в данной ситуации — значит обнаружить признаки безумия. Может быть, надо изобразить гнев? Тогда она спросит: «Ты плохо себя чувствуешь? Ты устал? Тебе надо полечиться и отдохнуть». Но если я улыбнусь, если захочу обратить все в шутку — мне конец, этим я только усложню загадку своего необъяснимого поступка.

Я знаю прекрасно, что совершил непоправимое. Сколько бы ни прошло лет, этот эпизод останется темным пятном в моей жизни, он создаст вокруг меня атмосферу настороженности; вот так же не доверяют домашнему животному, у которого однажды случился приступ ярости, сделавший из него дикого зверя. Никто, конечно, не спросит меня о причинах моего поступка, если я снова стану прежним. Но этот эпизод будет преследовать меня всю жизнь, о нем станет известно всем жильцам нашего дома, всем окрестным лавочникам, служанки будут без конца судачить по этому поводу. Если даже на протяжении многих лет я буду вести себя спокойно и тихо, то именно в этом спокойствии домашние увидят признаки моей слабости, а соседи сочтут меня из-за этого безумным. Кто может доверять человеку, который однажды, без всякой на то причины, швырнул чернильницу в стенку? Ведь есть такие люди, которые из-за пустяка ломают стулья, скидывают посуду со стола на пол. Да, но они это делали всегда, поэтому никто не удивляется, для них это обычная вещь. Но синьор, который казался таким серьезным и…

Это было всего-навсего наваждение. Чернильница стоит на своем обычном месте. Гладкая, плотная, чистая степа со следами мастерка на штукатурке — без единого пятнышка. Все, о чем я рассказал, произошло лишь в моих мыслях. Я находился на краю пропасти. Служанка приносит мне кофе, она спокойна, видя все вещи на своих местах и мое лицо — такое же, как всегда. Она даже не смотрит на стену, не подозревает, какие мысли владели мной только что. Мир прекрасен. Все в порядке. Я тоже в полном порядке. Что касается некоторых мыслей, то лучше не признаваться в них никому, носить их всегда с собой и глубоко запрятать. Это и есть повседневный подвиг человека».

Наш квартал

В один из приходов нашего города был назначен молодой священник. Штудируя руководство для исповедника, он весьма основательно познакомился с огромным количеством грехов. Он знал эти грехи так, как человек, который никогда не путешествовал, знает по учебнику ботаники разные экзотические растения, среди которых попадаются, правда, изредка очень странные и даже опасные для жизни экземпляры. Он был бледен, как бледны почти все молодые священники, наверное, из-за длительного поста. Когда он начал исповедовать прихожан своего квартала, — а в квартале жили люди богатые, — то понял, что экзотические растения, опасные для жизни, не так уж редки. Он советовал прихожанам не срывать эти ядовитые цветы, заклинал не прикасаться к ним. И хотя молодой священник теоретически знал, что человек — существо жалкое, он, глядя сквозь окошко исповедальни на своих прихожан, не переставал удивляться тому, сколь жалок человек на самом деле: слова, которые произносили эти нарядные дамы и самоуверенные господа, звучали удивительно убого, обыденно, беспомощно. А это ведь были люди, которые заставляли других трепетать перед их изяществом и красотой, перед их элегантностью и богатством. Бледное лицо молодого священника скоро обрюзгло. Это было следствием опыта и познания жизни, и во взгляде его появилось выражение снисходительности, которое преждевременно старило его. Другие люди весьма поздно познают человеческую натуру, они познают ее через собственные страдания и через страдания своих ближних.

«Да, да, падре, я с ним больше не встречаюсь. Нет, падре, у меня ничего не осталось после него, даже воспоминаний, которых я стараюсь избегать. У меня есть только один пустячок. Я с ним рассталась навсегда, и у меня в сумке лежит всего-навсего одна вещичка, которая мне напоминает о нем. Эту маленькую вещь я попросила у него на память, и если даже мой муж ее найдет, то он не поймет, что это такое, это совершеннейший пустяк, который ни о чем не говорит, ничего не значит, просто ничто. Это всего-навсего маленький ключ, падре, малюсенький ключик, который ничего не открывает. Да, конечно, если вы мне велите, то я избавлюсь и от него. Я думала, что это не имеет значения, ведь он не представляет собой никакой ценности. Хорошо, я его выкину. Я больше не думаю о нем, у меня нет дурных мыслей. Только иногда, когда я бываю в гостях, где собирается много людей и разговаривают о самых разных вещах, я, как бы невзначай, произношу его имя. Это тоже плохо, падре?»

Молодой священник сидит в своей комнате, на самом верхнем этаже. В квартале зажглись огни, и он тоже включает свою лампу, будто посылает ответный сигнал, когда видит, как вдруг загорается свет в доме напротив, где живут незнакомые ему люди. Освещенные окна как провалы в черной стене ночи, это похоже на сцену театра, на спектакль. Там, за этими серебряными и золотыми квадратами, идет жизнь. Там, наверное, кто-то борется с собой, решая вопрос: выбросить ли ключ, который больше ничего не открывает, произносить ли с рассеянным видом имя любимого человека. Ночь все скрывает, со всем примиряет. А утром человек замечает, что он ни с чем не смирился, и душа снова ноет, как незаживающая рана.

«Да, падре, я попросила у него пятьдесят тысяч лир, и он мне их дал. Это произошло через несколько дней после нашего свидания. Это было только один раз, всего один раз. Больше я туда не пойду, я хочу жить со спокойной совестью. Деньги я ему не вернула. Правда, может показаться, что я пошла к нему из-за денег. Но это не так, это была просто минутная слабость. Он говорит, что зимой не мог купить уголь для отопления, ему не хватило именно этих денег. А я не знаю, где мне взять их. Я должна попросить их у мужа. Но как это сделать? Я ведь поступила так не ради этих пятидесяти тысяч… Деньги нужны были моей девочке на платье для конфирмации. Никакого расчета здесь не было, так вышло само собой».

Уже несколько лет исповедует своих прихожан молодой священник. Грехи, с их роковой неизбежностью, с искренними угрызениями совести, с унизительным раскаянием, все время повторяются и повторяются. Ну как, например, можно заставить эту бедняжку попросить денег у мужа?

Квартал погружается в ночь. И в эту столь торжественную минуту, когда в окнах одна за другой уже зажглись лампы, посылая свои сигналы в ночь, что-то происходит: разом загораются все уличные фонари. И счастливый город, который жил за этими светящимися и перекликающимися между собой окнами, весь озаряется ярким светом, и в его облике появляется что-то неправдоподобное и двусмысленное. Машины замедляют ход, поравнявшись с женщинами, как замедляют возле них свой шаг мужчины, и все вокруг кажутся пьяными.

«Я сопротивляюсь как могу. Все, что нас окружает: стены, театральные афиши, книги, музыка — говорит об одном и том же. Я не знаю,что это такое. Я никогда этого не испытала. Он ничего не замечает. Я ему повинуюсь, знаю, что должна повиноваться. Но я страдаю.

Я не говорю, что он Мне противен. Нет, я даже его люблю. Но должна ведь я узнать, что представляет собою любовь, о которой все столько говорят. Весь мир полон ею. Я знаю, что останусь ему верна и никогда ничего ему не скажу. Но мне иногда кажется, что я погибаю».

Трудно представить себе город, в котором нет зла. Священник пытается представить свой квартал, очищенный от зла. Молодая синьора, которая разговаривает таким беспомощным и покорным голосом и которая, — это видно сквозь окошечко исповедальни, — приходит и уходит почти детской походкой, наверное, из-за того, что она носит туфли на низком каблуке, наподобие домашних, эта молодая синьора попросит деньги у мужа, чтобы вернуть их тому человеку. А синьора, лицо которой покрыто вуалью, поэтому нельзя определить ее возраст, а можно только догадываться о нем по тому яркому блеску глаз, который не скрывает даже вуаль, оставит богатого мужчину, который принят ее родителями в их доме, потому что он позволяет им пользоваться своей машиной. А этот грузный человек, говорящий резким, грубым голосом, вернет одной бедной вдове деньги, которые пять лет назад дал ему на сохранение ее муж, вынужденный скрываться от преследования властей.

«Я купил контору за эти десять миллионов, и если сейчас верну деньги, то все полетит к чертовой матери. Мои служащие и моя семья пойдут по миру. Его уже нет в живых, он умер в изгнании. Осталась вдова, женщина склочная, она только кричит и жалуется. Подняла на ноги всех адвокатов. А разве я должен был держать эти деньги в кубышке и ничего с ними не делать? Она сумеет за себя постоять, будьте уверены! Я знаю ее, она всегда плачется, хотя ни в чем не нуждается. Ведь все равно он потерял бы эти деньги, потому что был вынужден уехать по политическим соображениям. Хорошо, я с ней встречусь, верну ей деньги, сделаю все. Но только не сразу».

Молодой священник думает о том, что однажды утром его квартал проснется свободный от всех грехов. Родители синьоры, которые пользуются машиной ее любовника, идут на прогулку пешком. Теперь они ходят в поношенной одежде, и привратник здоровается с ними не так почтительно, как раньше. Десятимиллионная контора господина закрыта, он вынужден начать все сначала, его можно встретить на улице, когда он возвращается из центра домой на трамвае. Он немного похудел, но чувствует себя лучше; у него все тот же пингвиний профиль богатого человека, это считается элегантным. Глаза синьоры, которая несчастлива в браке, стали кроткими и спокойными, наконец-то в них появилось смирение.

Этот день не похож на прежние. Есть в нем что-то новое. Все вокруг как-то поблекло, не видно на улицах того огромного количества машин, многие квартиры освободились, а привратники расставляют рекламные щиты гостиницы «Восток». Дорогие магазины закрыты. Квартиры, где собирались сомнительные компании, опустели, а распахнутые настежь окна выветривают застоявшийся воздух. Возле некоторых магазинов столпились очереди, там торгуют товарами по низким ценам. Фасады домов не кажутся больше заносчивыми и скрытными, потому что нет больше никаких секретов. Служанки обратились в бегство, считая, что это недостойно их господ. Возле дома молодой женщины с детской походкой и в туфлях на низком каблуке старьевщик грузит вещи, которые купил за пятьдесят тысяч лир. Квартал уже не похож на запертый сейф. Около полудня выезжают погулять важные пожилые синьоры, — они всегда были праведницами: никогда ни в чем не нуждались и сами никому ничего не давали.

Всю ночь эти видения мучали молодого священника. Он поднялся на заре и, покончив со всеми своими делами, отправился просить аудиенцию у епископа. В приемной молодой священник оказался в окружении таких же, как он, людей. Огромные листы бумаги в руках секретарей были похожи на пергаментные свитки, которые выделяются ярким пятном на почерневшем фоне некоторых старинных картин.

Когда он предстал перед епископом, то обратил внимание на то, что его черное одеяние, оттененное пурпурной каймой, кажется от этого еще чернее.

— Я пришел, ваше преосвященство, просить вас освободить меня от моей должности. Я понял, что зло неизбежно и даже, я сказал бы, необходимо. В тот день, когда я искореню зло в моем квартале, он погибнет. Всю ночь эти мысли не давали мне покоя, я не мог прогнать их от себя. Я прошу меня отпустить. Я отправлюсь в какой-нибудь бедный квартал и там, надеюсь, буду иметь дело с менее неизбежными грехами.

Епископ склоняет посеребренную сединой голову, которая словно присыпана легким снежком, — это очень красиво сочетается с пурпурной каймой на его одеянии, — и говорит раздраженным голосом:

— Ты слишком много на себя берешь, сын мой, если хочешь искоренить зло. Гордыня обуяла тебя! Неужели ты думаешь, что именно тебе удастся сделать это и тем самым погубить свой квартал? Не бойся этого, сын мой. Возвращайся к своим обязанностям и покайся. Нам легко жилось бы на свете, если бы зло было столь бессильно, если бы зло не было бессмертно. Ступай же, сын мой.

Молодой священник возвращается в свой приход. Квартал медленно просыпается. Он хорошо спал, он спит еще. Служанки выбивают дорогие ковры на балконах, а их хозяева отдыхают после вчерашних гостей и карточной игры. Подметальщики улиц роются в мусоре, выбирая оттуда что-нибудь мало-мальски годное. Две девушки в пальто с застежкой на шнурках садятся на новенький мотороллер с прозрачным ветровым щитком, который не дает растрепать их прически, и уезжают. И опять все спокойно.

Девочка из Амальфи

Когда все постояльцы гостиницы уже сидели за столиками, в зале раздались звуки мандолин и гитар. «Снова эта музыка!» — с раздражением подумали мы, потому что музыка преследовала нас повсюду, даже в автобусе, где при каждой остановке на задних сидениях усаживалось двое с мандолиной и гитарой; сыграв несколько незатейливых мелодий, оба музыканта с тарелочкой в руках торопливо обходили пассажиров, собирая жалкое подаяние. Некоторые из иностранцев поджимали губы и даже не вынимали рук из карманов. Конечно, это могло надоесть, конечно, мало приятного было в старинных неаполитанских песнях с их грустным весельем, превратившимся со временем в неизбежность. Итальянец, но не турист из другой страны, может понять такой образ жизни, для которого у нас всегда есть место, есть кусок хлеба, протянутый из-за стола беззащитному, изверившемуся, придавленному жизнью бедняку. Именно о нем и просит старая песня. Мой друг рассказывал мне, что однажды в Неаполе к нему подошел старик с шарманкой, напел ему вполголоса мотив песенки и затем протянул руку. Он не хотел быть надоедливым.

И вот сейчас мы ожидали, что и здесь, в гостинице, после вступления мандолин и гитар зазвучит все та же песня, исполняемая все тем же ленивым и заунывным, как у пономаря, голосом. Но вместо этого зазвенел свежий, прозрачный, неожиданный голосок девочки. Слушать его было приятно. Невинность всегда возбуждает симпатию, а в голосе девочки звучала невинность, та особая, южная невинность, в которой чувствуется еще неосознанная затаенная боль и мольба. Было воскресенье, и в ресторане обедало довольно много народу. Здесь сидел англичанин, погруженный в чтение стихов Элиота, — он только утром пришел в Амальфи с рюкзаком за плечами. Здесь сидел немец и читал произведении современного французского поэта в роскошном издании. Здесь сидела супружеская чета с молодыми лицами и белыми, как северный туман, волосами: он — хмурый, не приемлющий ни неба, ни моря, ни жизни народа, так много испытавшего и такого экспансивного и непосредственного; она — с трудом сдерживающая свои чувства, с пьяным блеском в широко раскрытых глазах, промелькнувшим в то мгновение, когда она с тихой улыбкой остановила взгляд на моей спутнице. Рядом с ними обедал пожилой француз, — в пиджаке в коричневую и серую клетку, — потрепанный жизнью, с лицом столь суровым и скептическим, словно он вырвал у радости ее последнюю тайну. В первый момент его легко было принять за неаполитанца. Глядя на него, я окончательно утвердился в мысли, что Париж — это преуспевший Неаполь: то же благородное и немного легкомысленное восприятие жизни, та же нищета, не имеющая предела, та же неистребимая жажда радости, тот же добытый дорогой ценой опыт, который отмечает лица печатью усталости и одинаковой у всех безразличной вежливости.

Все эти люди, услышав голосок девочки, встали из-за столиков и подошли к дверям центрального зала. Покинули и мы свою веранду. Музыкантов было трое. Один из них держал в руках глиняный кувшин. Время от времени он дул в него, извлекая низкие контрабасовые звуки. Пели сразу две девочки: младшей было лет девять, старшей — лет двенадцать. Обе певицы были одеты в старательно выглаженные и вычищенные старинные неаполитанские костюмы, — такие можно увидеть теперь лишь на старых гравюрах. Остальные члены семьи, — по всей видимости, отец, сын, дядя или близкий друг дома, — составляли отлично подобранное и безупречно оснащенное трио. Золотистый, изящной формы кувшин казался совсем новым, гитара и мандолина блестели перламутром. Девочки были грациозны. Младшая выглядела малышкой, наряженной специально для народного гулянья, но старшая, смуглая кожа которой красиво оттенялась кисейным воротничком, казалось, не имела возраста, принадлежала давно ушедшей эпохе, восемнадцатому веку, поре напудренных париков. На ее чистой щеке красовалась маленькая мушка. Если столько взрослых мужчин, искушенных, извращенных, вышедших из колеи, неврастеничных и угнетенных, столько людей, бежавших от городской суеты, поспешило сюда поглядеть на девочку, значит, здесь было что-то нечистое. Девочка пела неаполитанскую песню с игривым припевом: «Твой ротик сладок, точно сахар и мед», — но при этом задерживалась на паузах, как бы вспоминая манеру церковного пения и жестикулируя руками, такими же нежными и чистыми, как лицо, словно еще не опаленными солнцем жизни. Девочку научили плавно поводить руками в такт песне, как делают опытные певицы, и от этого верхняя часть ее тела с еще не оформившейся грудью слегка покачивалась; однако маленькая певица инстинктивно упростила эти жесты, не разводила широко ручонками, а лишь легонько двигала ими взад и вперед, точно месила тесто. И от этого пикантная песенка с ее «сахаром» и «медом» стала совсем домашней, немудреной, бесхитростной, как простые сельские сладости. Возможно, этот жест самосохранения ей подсказала невинность и стыдливость, но взгляд ее жгучих, черных глаз был полон такой опытности, о которой она сама даже не подозревала. Девочку сейчас окружали самые разные люди, и лишь одна она не понимала смысла песни и, наверно, даже и не пыталась его понять, привыкнув еще с детства слушать эти слова.

Кто знает, может быть, она догадается обо всем позже, став взрослой. Но в тот день она произносила слова припева с таким видом, словно ее ни капли не интересовал их смысл — пусть понимают другие. Она развлекала чужих людей, иностранцев, с видом простолюдина, который готов служить чужим удовольствиям, но не старается даже понять, в чем они заключаются. Удовольствия, в которых не признаются, удовольствия острые, как наслаждение. Я спрашивал себя, кто же из пяти пойдет по кругу с тарелкой. Пошла, конечно, она. Девочка подошла к нам уверенно и смело, точно мы ее окликнули по имени. Мы увидели рядом ее маленькие руки, едва обозначившуюся грудь, ее чистенький кисейный воротничок, открывавший нежную шею. Сейчас она уже не казалась нам, как прежде, издалека, невинным созданием, о чем-то скромно молившим всевышнего, или дамой восемнадцатого века, вдруг превратившейся в карлицу, — маской на детском маскараде. Это уже не была та девочка, которая легко, точно комок теста, перебрасывала с руки на руку песенку о «сахарном ротике».

Мы чувствовали рядом ее дыхание. Улыбаясь, она смотрела нам прямо в лицо; и в глазах ее словно отражались все мы, с нашими нечистыми помыслами. Она шла с тарелкой по кругу, и в ее ничего не забывающем взгляде женщины были наглость и униженность, сознание своей силы и боль. В тарелочке уже лежали бумажки по пятьдесят и по сто лир. Мы тоже положили туда свои сто лир, на мгновение покупая ее. Только один из всех не улыбался, ибо мы, опуская руку в карман, улыбались вымученной улыбкой: это был старший музыкант, по всей вероятности, ее отец. Юная певица уже научилась грациозно улыбаться и благодарить, но отвращение гнало улыбку с ее лица: ей было гадко из-за того, что она вынуждена брать слишком много, больше, чем она заслужила. Не знаю, поймет ли она, став взрослой, что получала слишком много, не вспомнит ли она об этом как о самом тяжком оскорблении. Нам уже сейчас было совестно давать ей столько денег. Мы могли бы, конечно, рассуждать и так: она думает, что важные синьоры, обедающие в роскошных ресторанах, любят иногда одаривать детей. Однако маленькая нищенка, — ибо, в сущности, она была нищенкой, — в глазах у которой затаилось давнее, унаследованное еще от отцов и дедов страдание, не могла обманываться. Мы терялись в путанице мыслей, одна была неприятнее другой, мы рассуждали, может ли это ее обидеть, а рука уже непроизвольно лезла в карман за бумажкой в сто лир — слишком много для нищенки. И в конце концов нас осеняло: мы платим ей, чтобы она ушла, чтобы не видеть ее больше, чтобы подороже дать за то, что — хотели мы или не хотели признаться в этом — называлось одним словом: проституция. Как обращаться с нею — как с проституткой или как с нищенкой? Казалось, все мы сговорились не смотреть на ее отца, который, точно обреченный, безостановочно играл на сверкавшей перламутром мандолине. Возможно, ему даже не приходили в голову наши сомнения. Жизнь жестока, и мужчины реагируют только на сильные потрясения, например, когда невинности угрожает опасность. Если только ее невинность уже не была бессознательно запятнана. И тогда люди теряют голову, на память им приходят старые, полузабытые грехи, и они платят, щедро платят. Но даже при виде нищеты они требуют первоклассных зрелищ, впечатляющих картин, чего-то такого, на что бы их душа не могла не натолкнуться и не приоткрыть свои глубины и бездны. Да, мы живем во взыскательное время, когда и вещи, и преступления должны быть только первосортными. Только ради них стоит жить, платить, губить себя. Когда мы выходили, девочка пела последнюю прощальную песенку. Никто из музыкантов даже не взглянул на нас, и отец девочки даже не взглянул на нас. Он стоял со своим инструментом, высоко подняв голову, и лицо у него было мстительным.

Франческо Йовине

Микеле при Гвадалахаре

Предвечернее июльское солнце, словно застывшее над самым горизонтом, как-то особенно немилосердно; лучи его косо бьют по раскаленной зноем стерне, от срезанных стебельков ложатся короткие тени.

Кузнечики устали и смолкли; в недвижном воздухе только несколько упрямых цикад стрекочут.

Укрывшись в тени, задумчиво сидит Микеле; вместе с ним четверо приятелей; сухими, воспаленными глазами они смотрят на уходящие вдаль пожелтелые поля, на голые, бесплодные камни, среди которых узкой лентой вьется река.

Хлеба уродились скудные; жнецы брали их высоко, чуть ли не под самый колос, словно охотясь за каждым из них — легким, пересохшим и прямым, как стрела, за время майских дождей поднявшимся на чересчур уж длинном стебле. И теперь с побуревших полей на ток свезено мало зерна и много соломы, уж ее-то будет вдоволь для ночных августовских огней.

Четверо мужчин сидят, устроившись на груде камней, уже ненужных для дома, который выстроил себе Микеле. Конечно, будь стены хоть на метр повыше, дом выглядел бы куда богаче, спору нет, да только у Микеле кончились деньги, и каменщиков пришлось отпустить. Он и так понаделал долгов в надежде на то, что мужиков из их деревни, при виде такого чистого, аккуратного домика, всех так и потянет зайти к нему, к Микеле, побриться.

Правда, в летнюю пору крестьяне не бреются; под бородой палящее солнце не так обжигает щеки. Только Микеле не может с этим примириться: как человек порядочный, он думает о своих долгах и жалеет, что был таким тщеславным.

На небольшой балкончик, под которым они расположились, выходит его жена; прислонившись к перилам, она заслоняется рукой от солнца, словно ей нужно что-то разглядеть вдали; но Микеле знает, что ей там нечего разглядывать, просто она любит на балкон выходить.

Женщина на балконе выглядит что надо! Винченцо Шаррито подталкивает локтем Мозэ Лунардо, и оба смеются.

— Чего смеетесь? — раздраженно говорит Микеле.

Мозэ вспыхивает:

— Может, посмеяться нельзя?

Предчувствуя ссору, вмешивается Джузеппе Спина:

— Опять за свое; да посидите вы, ради Христа, спокойно!

Никто не отвечает, а сапожник Анджело, сидя в сторонке и поглядывая на жену Микеле, думает, что женщина, должно быть, беременна; затем переводит взгляд на ее мужа и говорит про себя: «Погоди, скотина, она из тебя еще попьет кровушку». У него затекли ноги, и он встает поразмяться.

Сапожник — сухой и черный, как богомол, с недельной щетиной на подбородке — говорит насмешливой скороговоркой, расхаживая взад и вперед и продолжая беззастенчиво разглядывать жену Микеле.

Те двое снова начинают смеяться Розальба, присев на балконе, безразличным, отрешенным взглядом глядит на небо, на поля. Она слышит мужской смех, но ее умиротворенную плоть это уже не волнует. На ее алых губах немая, непроизвольная улыбка, точь-в-точь как у древних статуй, какие находят в земле.

Сапожник начинает, обратившись к Микеле:

— А домик не больно высок; знаю, знаю, — скажешь, денег не хватило. Только уж коли за что берешься… Вот я, если уж за что берусь…

— Да, хорошо тебе говорить, — отвечает ему Микеле. — Ты с Абиссинской войны богачом вернулся…

— У него, поди, тысяч двенадцать, — вставляет Винченцо.

— Так всегда бывает, когда человек способен на солдатскую службу, — продолжает хвастать сапожник.

— Ты просто попал в точку; кто попадает в точку, тот и богат, — рассудительно замечает Джузеппе Спина. И добавляет: — А я вон за три раза, что в Америке бывал, привез каких-нибудь две тысячи лир. Тогда и в Америке не больно зарабатывали; и когда воевал с австрийцами — не разжился: нам платили по пол-лиры в день. В мое время не было доходных войн.

Сапожник смеется и важничает все больше:

— И ты мог пойти, вот и разбогател бы. Чего ж ты не пошел? Ну, чего?

— Вижу, маху дал; а тебе, видать, сам черт помогает, ты всегда попадаешь в точку.

— Брось, просто я понимаю что к чему и не сижу сложа руки — вот и весь секрет. Первым делом я в армии отслужил. А пришел на вербовку, показал документы, так меня и подышать не заставили. Только и спросили: когда, мол, желаешь ехать? От чинов я отказался. Слишком много ответственности, а я этого не люблю… А вот он, — сказал вдруг сапожник, указывая на Микеле, — он не служил…

— А тебя это не касается, — проговорил маленький цирюльник, угрожающе привстав.

— Вот, полюбуйтесь, — завопил сапожник, призывая всех в свидетели. — Потом на меня говорит. А я — что? Я никого не трогаю. Я просто рассуждаю; мне, может, нравится рассуждать, потому как у меня есть голова на плечах. А если у кого мозгов не хватает, чтобы дела свои устраивать, так при чем туг я?

— Ты всегда в мои дела лезешь. Кто тебя просит? Я лезу в твои, скажи?

В холодных глазах сапожника загораются злорадные искры, он сжимает кулаки. Микеле охватывает бессильная ярость: он знает, что ему быть битому.

Его жена на балконе быстро встает и, перегнувшись через перила, кричит сидящим внизу:

— Э, да что с вами, красавчики?

Все поднимаются, стиснув зубы. Джузеппе Спина хватает сапожника за грудки и с силой трясет его:

— Чертово семя, посидеть спокойно нельзя!

С минуту мужчины молча, с мучительным напряжением глядят друг на друга, дыша так тяжело, что ноздри у них раздуваются.

Вдруг балконная дверь хлопает, Розальба исчезает. Все оборачиваются, и в этот момент стекло в балконной двери внезапно меркнет.

— Солнце садится, — говорит Джузеппе Спина.

Гора Спасителя встает заслоном между небом и солнцем.

— Вечно эта грызня… что мы только за люди такие… — продолжает Джузеппе.

Небо вдруг делается густо-синим, и тут же, словно по сигналу, смолкают цикады.

Не говоря больше ни слова, вся компания вновь присаживается на груду камней. Сапожник не спеша скручивает из газеты цигарку и закуривает. В тесном кругу жадно вдыхающих людей разливается терпкий запах крепкого табака, и Джузеппе Спина достает свою трубку.

Он берет ее в рот и несколько раз с силой посасывает, проверяя, хорошо ли она тянет.

— Дал бы на закурку, Анджело…

Сапожник секунду медлит, затем достает из кисета щепотку темного, почти черного табаку и протягивает ее Джузеппе Спина.

Еще двое крестьян достают трубки.

— Нет у меня больше, — раздраженно говорит им сапожник. — Свой надо иметь!

Оба разочарованно пожимают плечами.

— Дай им, Анджело, — просит за них Джузеппе Спина, — Что для тебя щепоть табаку?

— И верно — ничего, — подхватывают оба. — Ты ведь у нас богатей.

Поддергивая брюки, сапожник говорит с хвастливым самодовольством:

— Я всем помогаю, чем могу, — и оделяет каждого табаком. Все прикуривают и с жадностью затягиваются.

— Сколько денег не сей — урожая не будет, — вздыхает Шаррито.

Сапожник разводит руками и говорит веско:

— В мире-то денег — пруд пруди, только сюда они не доходят. Никакой торговли здесь нет! У нас все дороги кончаются. Хорошо жить там, где люди ездят взад-назад. Деньги, они ведь, как колеса — круглые. Ты им дорогу подавай, — И покровительственным тоном, обратившись к Микеле, продолжает: — В дороге людям побриться надо: все, кто разъезжает на грузовиках и в машинах, всегда гладко выбриты. Будь у тебя цирюльня где-нибудь на проезжей дороге, ты б от клиентов и отбою не знал; в два-три года уплатил бы все долги, что наделал из-за дома. Все свои шесть тысяч; где есть торговля, там с твоим ремеслом их в два счета сколотить можно. А здесь, здесь тебе, чтобы расплатиться, придется дом продать.

— Вот бы еще такую доходную войну, как твоя!.. Да где там… такое везение раз в жизни бывает, — горюет Шаррито.

— А война и теперь есть, — спокойно отвечает Анджело, — Да ведь места у нас неторговые, вот и не слыхать про нее.

— Враки, — возражает Микеле, — Когда война, про то всегда слыхать.

— Я знаю, что говорю; война есть, только про нее говорить нельзя, вот потому и не слыхать ничего. Да я на днях в Ларино был и видел там людей, которые уже отправляются на нее.

— А сколько им платят? — любопытствует Микеле.

— Чего не знаю, того не знаю. Только не как в Абиссинии; эта война вроде поближе; но мне говорили, что плата приличная… Да тебе-то что за дело? Тебя и не возьмут — ростом не вышел.

— Брось, я на той войне видел и поменьше его; а один, вот такой же, как он, даже капралом стал, — вступается Винченцо.

— Вот и я говорю, — подхватывает Микеле. — Рост тут вовсе ни при чем, было б желание.

Некоторое время они сидят молча, покуривая, наслаждаясь свежим ветерком, которым потянуло с долины реки, когда смерклось.

— Сейчас бы винца стаканчик, — вздыхает Джузеппе.

— Тут целая лира нужна. А где ее возьмешь? — отвечает до сих пор молчавший Марко Пьетра.

— Одного побрить — как раз лира, да вот только некого.

— Анджело, а тебе почему бы не побриться? — спрашивает Джузеппе Спина.

— Я бреюсь по воскресеньям, а нынче — пятница.

— А то — смотри; я бы тебе хорошо сделал — два раза против волоса, хватило бы до следующего воскресенья.

— Хватило бы, говоришь? — колеблется сапожник.

— Вот, клянусь. И обошлось бы дешевле, ведь и ты бы стаканчик выпил. Прямая тебе выгода.

— Выгода есть, верно. Да дело не в этом… Ну, ладно: вот тебе сейчас лира, а побреешь меня в воскресенье… По воскресеньям я надеваю все чистое, и приятно, когда ты гладко выбрит.

Приносят вина, наливают каждому по стакану, не торопясь начинают пить.

— Отличное винцо! — причмокивает Марко Пьетра, — Жаль, маловато!

Анджело пьет медленно, смакуя каждый глоток, и все глядит на балкон; и вдруг затягивает:

Пой песню, устали не зная,

Дорога в Абиссинию крутая…

И словно песня сапожника — призывная серенада, в бледный вечерний сумрак вдруг отворяется балконная дверь и пронзительный женский голос подхватывает:

Все окна распахнулись широко,

Все девушки влюбились горячо…

А когда следом появляется сама Розальба, мужчины окончательно веселеют. Анджело хлопает Микеле по плечу и говорит ему на ухо:

— Хочешь поехать в Испанию — положись на меня. Сегодня из Ларино должен приехать дон Примиано.

— Сам дон Примиано?

— Вот-вот. Мне вчера сказали об этом в Ларино; я поговорю о тебе, и он тебя возьмет; побудешь там годик, другой и со всеми долгами разделаешься. А продашь дом — Розальба твоя помрет с досады…

В этот момент издалека, со стороны долины, доносится неровный — то громкий, то еле слышный — треск мотоцикла; звук нарастает, наполняя дрожью хрупкий вечерний воздух.

Все замирают, прислушиваясь.

— Окружной комиссар едет, — раздается в тишине голос Марко.

Микеле даже встает, словно приезд — для него неожиданность; потом говорит тихо:

— Он каждую пятницу приезжает, этот окружной комиссар…

Ночь опускается звездная, полная звона кузнечиков, в домах слышатся голоса возвратившихся с поля людей.

Горячую пищу Розальба и Микеле едят, по обыкновению, в полдень. На ужин берут что-нибудь легкое, вроде салата из помидоров с хлебом; своей дочурке дают тюрю на сыром молоке от козы деда, которую тот, привязав к седлу своего осла, каждое утро приводит с собой в деревню. Розальба — дочь исконных крестьян, но деревенскую жизнь она не любит, ей всегда по душе была чистая работа и городские манеры.

В ее новом, сверкающем белизной домике пока еще пустовато, и по вечерам по нему не разливается привычный запах жареного чеснока или перца; на потолочных балках не висят связки лука, а возле печи не солится тыква. Но на кухне у Розальбы есть небольшой шкафчик, а в нем — сверкающие лаком жестяные коробки; коробки, правда, еще пустые, зато каждая со своей надписью: «соль», «перец», «кофе».

Как и всюду у деревенских, они сидят, отодвинувшись от стола, едят неторопливо, с каким-то печальным благоговением: Розальба еще не научилась сидеть за столом, по-хозяйски опершись на него локтями, наклонив вперед голову — чтобы чувствовать запах того, что ешь. Она тянется к миске точно так же, как испокон веку делали все ее предки; ее руки знают, что скупая земля родит эту пищу по крошке, а потому и по капельке нужно есть ее.

Но это не мешает Розальбе цвести и хорошеть день ото дня; и у Микеле, наблюдающего, как она жует, такое впечатление, будто каждый кусок у нее тут же, на глазах, превращается прямо в кровь — до того румяны у нее щеки, нежна и шелковиста кожа; вся она наливается, точно сентябрьская виноградная гроздь после первых ливней.

Розальба только и знает, что хорошеть да смеяться; говорит она мало, а когда говорит, слова употребляет самые что ни на есть простые, такие же ленивые и вялые, как сами ее мысли; зато смеется она заливисто, со всхлипами, от которых все ее тело колышется. А Микеле всякий раз, как жена смеется, всем своим худым маленьким тельцем чувствует, что никогда у него не хватит сил стать ее хозяином, подчинить ее.

Только сейчас Розальба не смеется. Она слушает мужа, который рассказывает ей о приезде из Ларино дона Примиано. Он говорит ей, что не прочь бы поехать в Испанию; если плата будет хорошая, они смогут заплатить все долги и купить для своей цирюльни большое зеркало, а еще — винтовое кресло, какое он видел однажды в Ларино у тамошнего дамского мастера Умберто.

— Нынче все работницы пообрезали себе косы, я научу тебя делать завивку, и можно будет заработать большие деньги… Да вот боюсь, не возьмут меня; больно уж я мал ростом, — И смиренно пожимает плечами: он, мол, и сам понимает, что неказист — и телом, будто ребенок, и лицом бледный — куда он такой годен!

— Ты маленький, а сильный, — утешает его Розальба. — Уж я-то знаю.

Микеле даже вздрагивает. Впалую грудь его наполняет радостное ощущение силы.

Он встает и направляется к балкону.

— Если бы нужно было явиться в секцию[6], они бы, наверное, объявили… Анджело обещал, что поговорит обо мне с доном Примиано.

Розальба тоже выходит на балкон; проходящие мимо женщины кланяются ей, делятся с ней новостями, но Розальба едва удостаивает их внимания, отвечая скупо и самодовольно.

Издалека вдруг слышится труба глашатая. В полутьме чей-то голос говорит:

— Будет объявление насчет Испании.

— А идти когда? — спрашивает Розальба.

— К Торретте[7] подойдет — услышим.

И, затаив дыхание, все ждут, когда глашатай подойдет к Торретте. Они хорошо знают все места, откуда выкрикиваются слова объявлений, — все эти улочки, проулки и перекрестки, с незапамятных времен слыхавшие рев глашатая, приходившего будить дома и властно подзывать мужчин к порогу, а женщин — к окнам. И теперь, как и тысячу лет назад, тянется за ним под июльскими звездами шумный, весело галдящий хвост детворы, подобной той детворе, чьи отцы и деды не раз устилали землю бедняцкими костями.

— Сарацины грабят и жгут Петаччаты; селяне, бегите, беритесь за оружье; женщины, торопитесь укрыться…

— Граф ди Сангро велит всему мужицкому и ремесленному люду собраться к замку Кастеллуччо Акваборрана, чтобы идти войною на Колу ди Камповашо…

— Во имя Святого Креста и Короля, поднимайтесь все как один; французы наступают…

— Король Джоаккино[8] идет походом на Россию; крестьяне, желающие…

— Из Ларино прибыл дон Примиано; желающие отправиться на Испанскую войну должны явиться сегодня к девяти вечера в помещение секции.

Голос глашатая, звонкий и бесстрастный, стократ усиленный эхом древних стен, быстро разносится по деревне, проникая во все закоулки, заставляя мужчин подойти к порогу, женщин — к окнам и вызывая бурное веселье детворы.

Улицы оживают; из окна в окно летят громкие голоса.

Розальба говорит мужу:

— Пора идти.

Микеле подавлен и растерян.

— Да не возьмут меня, увидишь.

— Нет, возьмут, — настаивает жена; она встает и решительным шагом проходит по комнате, упруго покачивая бедрами и высоко держа на белоснежной шее пышноволосую голову.

Микеле торопливо выходит из дому и направляется к площади; по дороге он встречает Анджело, который как раз шел за ним.

— Ну, что я тебе говорил? Я зря никогда не болтаю. Если я чего не знаю, я молчу, а уж коли сказал, за свои слова ручаюсь.

— Да не возьмут меня, — твердил Микеле.

— Возьмут, возьмут; я же обещал поговорить о тебе с доном Примиано.

— А ты не поедешь?

— Я? А мне зачем? У меня ведь нет долгов, а капиталу своего мне теперь хватит и на кожу и на колодки; я собственную мастерскую открою.

Микеле не отвечает; он вообще говорит мало, все больше думает. Думает, бывало, думает, а в конце концов поступает, как все остальные, потому что мысли его все равно что спутанный клубок ниток, в котором ему никак не удается отыскать конец.

Он понимает, что, если его возьмут, он должен ехать. Но ему, видите ли, непременно надо знать — зачем да почему; из газет он вычитал, что война в Испании идет между коммунистами и фалангистами, что коммунисты — злейшие враги короля, народа и святой церкви и что он, Микеле Антоначчи, может сделать доброе дело — и разделаться с долгами, и послужить своему королю.

По пути они встречают приятелей, часть их уже одета по-военному, остальные, как и он, Микеле, в черных рубашках.

Перед тем как войти в помещение секции, они выстраиваются перед входом и ждут. Кто-то провозглашает:

— Дону Примиано — хэйя, хэйя, хэйя!

И Микеле отвечает:

— Алала! — сплетая свой голос с голосами товарищей; и этот зычный выкрик, в котором есть и его, Микеле Антоначчи, доля, на миг наполняет его ощущением силы.

Обе комнаты секции ярко освещены; из первой комнаты, через открытую дверь, виден стол и сидящий за ним дон Примиано, он ведет беседу с их священником, доном Паскуале Минадео.

Дон Паскуале говорит:

— В Гвардиальфьере народ крепкий, молодец к молодцу, вот увидите, они все захотят поехать.

Дон Примиано, продолжая начатое:

— А на днях господин консул и говорит мне: «Для укомплектования второй центурии необходимо еще тридцать человек». — «Да, но где их мне найти?» — спрашиваю. А он: «Поезжайте в Монтелонго». Я смеюсь: «Нет уж, говорю, поеду-ка я лучше в Гвардиальфьеру; Гвардиальфьера всегда вносила щедрую лепту». Это его убедило.

Секретарь секции говорит:

— Когда прошел слух, что есть возможность отправиться в Испанию, многие горевали, что о нас никто и не вспомнит. Однако ваш любезный приезд лишний раз говорит нам о том постоянном внимании, какое наверху проявляют к нашим нуждам.

Священник кивает с подобострастной улыбкой и, молитвенно складывая руки, негромко, но, как всегда, с пафосом, говорит:

— О, эта земля всегда в изобилии рождала воителей господа бога и защитников святого дела.

Дон Примиано делает часовому знак — впустить, и ожидающие крестьяне и мастеровые входят, весело возбужденные, толкаясь, напирая друг на дружку, каждый норовя попасть в первый ряд.

Майор встает, жестом велит замолчать группе парней, которые, отчаянно фальшивя и перевирая текст, рьяно поют «Джовинеццу»[9] и начинает говорить, молодцевато подтянув ослабшую портупею:

— Соратники! Еще раз за эти несколько месяцев вас призывают показать свой боевой добровольческий дух. — Раздается гром аплодисментов. — Дуче говорил… — Снова раздается гром аплодисментов, а сапожник Анджело выкрикивает что-то длинное-длинное, но в шуме рукоплесканий его никто не понимает.

Поскольку аплодисменты показывали, что присутствующие поняли все то, что он собирался сказать, дон Примиано воодушевился и до предела сократил свою речь, решив, что изложил все достаточно ясно, и по достоинству оценив исключительную понятливость своих слушателей.

Когда он сел, ему ответили бурей приветственных возгласов.

Прибывший вместе с ним лейтенант вынул из кармана лист бумаги, карандаш и скомандовал:

— Желающие ехать — шаг вперед!

К столу ринулось сразу человек двадцать крестьян. Это были совсем еще молодые или едва успевшие возмужать парни, с крепкими, почернелыми на солнце телами и с тусклым взглядом, теперь, когда они перестали кричать, вновь принявшим извечное выражение глухой тоски.

— Имя, фамилия?

— Джовани Селла!

— Срок службы?

— Два с половиной года!

— Следующий!

— Карло Сфанути!

— Джакомо Менна!

Микеле все никак не удавалось протиснуться вперед; и сейчас он делал слабую попытку пробиться сквозь эту стену тел, преграждавших ему дорогу. Подошедший Анджело взял его за плечо и тихо сказал на ухо:

— Предоставь это мне; а ты стой, не уходи.

Записалось уже двадцать девять человек, а желающих оставалось не менее пяти; но в этот момент сапожник Анджело пулей выскочил в первый ряд и с ходу крикнул:

— Меня! — И одним духом гордо отрапортовал: — Анджело Лафратта, год рождения тысяча девятьсот седьмой, год десять месяцев действительной службы, Абиссинская кампания, бронзовая медаль!

И, вернувшись к Микеле, сказал:

— Никуда не уходи, подождем, пока разойдутся… Теперь ты видел, как надо?

Когда все удалились, он что-то шепнул на ухо Микеле и подошел к столу, где лейтенант уже переписывал список набело.

Лейтенант поднял голову и поглядел на него с хитроватой улыбкой.

— Вот тут один мой друг, — начал Анджело, — ему бы тоже хотелось поехать…

— Понимаю, да только мест больше нет, — бросил тот. — Нам требовалось тридцать человек, мы их набрали.

— Как же быть? Ему так хотелось поехать, человек он семейный и весь в долгах.

— Все люди семейные, у всех, кого мы взяли, есть дети.

— Так, значит, — проговорил Анджело, подмигнув незаметно от Микеле, — значит, помочь нельзя?

— Помочь можно, при условии, если ты уступишь ему свое место.

Микеле слушал обоих спокойно, будто разговор шел вовсе не о нем; его только удивляло, к чему нужна эта болтовня, раз Анджело все специально устраивал.

— Так и быть! — воскликнул Анджело, — Только ради дружбы! Люблю услужить человеку. Решено — я не еду! Можете брать его.

— Маленький он больно, — лукаво заметил лейтенант.

— Хоть и маленький, а на последней комиссии меня признали годным. А в армии я не служил как единственный сын у матери-вдовы. — Микеле вынул из внутреннего кармана рубашки свое свидетельство.

— Ну, да ладно, — сдался лейтенант и вписал имя Микеле.

На площади они встретили Винченцо Шаррито и еще кое-кого из отъезжавших; те стояли и о чем-то разговаривали.

Микеле был рад, что и он как другие и теперь наравне со всеми должен думать об отправке.

— Вот, скажем, мадонна, — говорил Винченцо Шаррито. — В Испании их, говорят, видимо-невидимо, все на вид разные, а ведь мадонна для всех едина, как един Христос. И если, скажем, где-то в Испании сожгут распятие, должно сгореть и то самое, что у нас в часовне Спасителя. И как един Христос — един король — неважно, что один правит в Испании, другой в Италии, а третий — в Америке. Людей много, но все они одно — король! И убить одного — это все равно, что покуситься на всех разом.

— Да никакого короля в Америке нет, дурила! — вставил Анджело.

— Ну, а какой-нибудь человек, который там правит всем, и еще прорва народа, который ему помогает править; и потом те, которые трудятся и почитают его, — это, по-твоему, есть?

— Конечно.

— Значит, есть король.

Микеле вдруг рассмеялся, но, испугавшись строгого взгляда Шаррито, тут же умолк.

— И вообще не болтайте чепухи, — не унимался Анджело. — Теперь короля и в Испании нет.

— А мы гуда неспроста едем; мы им своего посадим, и от Испании одно название останется.

Анджело не ответил. То, что он услышал, походило на правду, хотя лейтенант ему об этом ни слова не говорил. Этот хитрюга знал, о чем можно и о чем нельзя говорить. Сапожник почувствовал себя уязвленным оттого, что ему нечего ответить. Но это длилось недолго.

Он тут же нашелся и заговорил с присущим ему апломбом:

— А вы что думаете: как отчалите, так сразу же прямым ходом в Испанию? Ну и дурачье, прости господи! По-вашему, наверху простаки сидят, так прямо и скажут: «Мы посылаем наших солдат сражаться в Испанию»? Как бы не так! «Грузитесь на корабль, курс — дальние моря», — вот что они скажут, а там поди гадай, куда и зачем — морей на свете много! А как-нибудь ночью дают команду по радио, корабль поворачивает к Испании, ночью вас высаживают. И вот перед испанцами — люди в черных рубашках. Кто такие, откуда взялись? А почем знать? Из-под земли выросли, как грибы! Никто их вроде не посылал, а они вдруг здесь и наводят страху на всех!

— Кто тебе это сказал? — спрашивают все в один голос.

— Сам знаю, — резко отвечает Анджело. — И, только вернувшись, можно будет сказать, где были.

— А если кто не вернется? — заметил Винченцо Шаррито.

— Другие скажут; кто вернется, тот и расскажет…

Странно как-то — снова шагать по знакомым дорогам, вдыхать родной воздух, оставив где-то далеко-далеко, за тридевять земель отсюда, часть своего тела.

Микеле ампутировали руку по самое плечо; правый рукав его солдатской куртки пуст и болтается где-то на дне кармана, будто шаря в нем. При его маленьком, щуплом теле рука, должно быть, весила немало, раз теперь походка у него так изменилась, стала смешной и неуклюжей, словно уцелевшая рука перевешивает все тело на одну сторону.

Микеле идет быстрым шагом; в его лице, прежде по-детски безмятежном, есть сейчас что-то взволнованное и тревожное. Голова его запрокинута, он смотрит вперед беспокойным взглядом, в котором уже нет прежней кроткой застенчивости.

Он выбирает пути покороче; стоит ясный октябрьский полдень, в воздухе тишина и свежесть. Кусты ежевики еще усыпаны багрянцем ягод, а на виноградных лозах, что идут рядами по краям уже перепаханных полей, — повсюду видны неснятые гроздья. Микеле идет по землям Касакаленды, и здесь его никто не знает.

— Добрый вечер, — говорит он людям с мотыгами в руках; пахарю за плугом; встречным женщинам — одни едут на ослах и, сидя между вязанок хвороста, перебирают спицами; другие идут, неся на голове люльку, а в ней — облепленного мухами младенца.

Вокруг Микеле — необъятное море теплого воздуха, в который он врезаете» как-то неестественно косо, боком. Но воздух так легок и душист, а дорога так хорошо ему знакома, что Микеле спокойно может отдаться своим мыслям.

Теперь ему ничто не мешает разобраться в них; впервые за долгие месяцы он имеет возможность воскресить в памяти одно за другим все события и понять, как все это случилось. Будь у него сейчас с кем поговорить, он рассказал бы о себе все по порядку, и, может, ему удалось бы тогда убедить себя в том, что все в жизни имеет свой смысл, надо лишь уметь его отыскать.

Он доходит до того места, с которого уже виднеется Гвардиальфьера, его деревня, откуда он ушел два с лишним года назад.

Пеппе Скала, Винченцо Шаррито и еще двое, что были вместе с ним, обернулись тогда, чтобы в последний раз поглядеть на родные места. Пеппе Скала был весельчак и балагур и все подшучивал над их женами, которые пришли проводить их. Мать Антонио Карузо кричала сыну вслед:

— Не забудь о своих сестрах; Ирэне купи юбку, Франческе — серьги, и башмаки — Мануэле.

А Пеппе Скала смеялся:

— Небось думает, мы в Пулью косить собрались.

Пеппе Скала был одним из тех, кто уже никогда не вернется; и теперь ему, Микеле Антоначчи, выпадало на долю рассказать о Пеппе Скала…

В одну из августовских ночей они высадились в Валенсии и небольшими отрядами пересекли лежавший во тьме город; потом все вместе погрузились на машины и ехали всю ночь. В первый день они остановились в придорожной деревне и отоспались, заняв пустой, покинутый жителями дом.

Утром они поели мясных консервов с галетами — все, что у них было. А вечером Пеппе Скала увязался с группой барийцев[10] и вскоре притащил красного вина и несколько еще трепыхавшихся куриц. Они съели кур, выпили все вино и здорово захмелели.

В пять утра они еще спали как убитые; ротный командир, крича и дико ругаясь, поднял их ударами хлыста на ноги, и они двинулись дальше. На щеке у Пеппе Скала темнел здоровенный кровоподтек; спросонья и от выпитого вина глаза у него были красные; он смотрел на лейтенанта злым, помутневшим от ярости взглядом. Казалось — он сейчас убьет его.

Вечером того же дня они попали в засаду и долго отбивались гранатами и ружейным огнем; потом прилетел аэроплан и, обстреляв нападавших пулеметными очередями с бреющего полета, быстро рассеял их.

Пеппе Скала побросал все свои гранаты, схватился в рукопашную с каким-то целившимся в него противником и заколол его кинжалом.

После этого случая он немного отошел и ночь проспал, точно малое дитя.

А когда лейтенант сказал ему: «Молодец, Скала», — у Пеппе и вовсе пропала охота убивать его.

Зимой он его не видел; весь ноябрь и декабрь они почти не меняли позиций; жили, окопавшись, в топких, полных грязи ходах сообщения или в пустых, покинутых домах. Время от времени сидевшие в окопах, словно играя, перекидывались гранатами, а иногда — пачками сигарет или буханками хлеба.

А однажды вечером из противоположного окопа Микеле услышал голос, который пел:

…В Милане есть красавица девчонка,

По имени зовется Анджолина…

— Как, разве там есть итальянцы? — изумился Микеле.

— Есть, — ответил лейтенант.

— А что они делают?

— Дерьмо.

А голос, который пел, был таким нежным, берущим за душу, что Микеле хотелось плакать! Теперь он по целым дням только и делал, что, выставив наружу дуло ружья, метился в низкобегущие облака или клочья тумана.

Не проходило ночи, чтобы с той стороны кто-нибудь не звал:

— Muchacho, — и бросал гранату, а когда утихал шум взрыва, дико хохотал и орал во всю глотку: — Caraja de mierda!

Иной раз кто-нибудь еще говорил:

— Все мы, угнетенные, братья; переходите на нашу сторону.

А вечерами все тот же голос пел милую итальянскую песню, и слышались нежные звуки аккордеона.

Микеле глядел на сползающую с гор пелену сырого тумана, и ему чудился запах родных трав; он заболевал тоской по дому. Никого из своих он больше не видел; их часть растянулась по фронту километров на сто. Он уже знал, что Винченцо Шаррито убит и похоронен в какой-то деревеньке, километрах в десяти от их позиций…

Уже весной, отправившись однажды ранним утром в разведку, Микеле вместе с четырьмя товарищами захватил трех пленных, назад возвращались ползком: было уже довольно светло, и их могли заметить; земля пахла молодой гранкой и молоком, на камнях, прозрачные, как детские слезы, блестели капли росы.

Один из пленных, тот, что полз впереди Микеле, вдруг резко повернулся и попытался бежать. Микеле подумал, что тот хотел нанести ему удар по голове, и палец его сам собой нажал на курок. Пленный схватился за живот, откинулся, рухнул навзничь, широко раскинув руки, и в остекленелых глазах его отразился свет наступившего утра.

Микеле подполз к убитому, с минуту пристально глядел на него, и ему вдруг показалось, что он его знает; лицом он был похож на многих давнишних его приятелей, из тех, что уехали в Америку.

Микеле перекрестил его, закрыл ему глаза и под свист пуль добрался до своих.

В то же утро неожиданно объявился Пеппе Скала вместе с одним миланцем и сказал:

— Знакомься, Стефано Баронио, из Милана. Мы были на одном участке, а теперь нас прислали сюда.

Пеппе Скала был весело возбужден и все говорил почему-то по-северному; видать, он был в большой дружбе с этим Баронио.

У Микеле не было охоты разговаривать; а вечером, когда стемнело, они втроем пробрались в стоявший на отшибе дом, развели там огонь в печи и наварили себе похлебки.

Маленький цирюльник долго сидел понуря голову и, не выдержав, наконец, рассказал о том, что с ним случилось в то утро:

— Он на моей совести …я мог сказать: «Стой, стрелять буду…» А я ничего не сказал… убил без единого слова… он на моей совести…

— Все убитые в этой войне на нашей совести; они нам ничего не сделали… их обманули… они бы рады мирно трудиться у себя дома; вон, со всего света пришли им на помощь…

Микеле сказал:

— Семья у меня; от долгов спасу не было…

Пеппе глядел на него полными отчаяния глазами; и говорил хриплым голосом:

— Пойми, Микеле, за эти проклятые тридцать лир мы убиваем чьих-то сыновей, у каждого мать… Ты вот говоришь — совесть, ты бога боишься, ада… Я вот ада не боюсь, а покоя в моей душе — будто и не было. Я решил уйти вместе с ним.

— Молчи, — почти крикнул Баронио, — Я же просил тебя, чтоб ты никому не говорил.

— Ему можно: он человек верный и тоже пойдет.

— А куда вы идете? — спросил Микеле.

— На ту сторону.

Микеле помолчал с минуту; потом сказал:

— Вот вы уходите и, может статься, убьете меня; а я ведь вам тоже ничего не сделал.

— Потому и должен уйти, — сказал Пеппе Скала, — все честные люди, как ты, должны уйти отсюда.

Он остановился на миг; он был бледен и говорил с какой-то мрачной решимостью, но так медленно, с таким трудом, будто отрывал от себя каждое слово вместе с кожей.

И вдруг, охваченный неожиданной яростью, стукнул два раза кулаком по столу:

— Но теперь я все понял! Всё!

— Я тоже, — печально вторил Микеле.

Дул сильный, порывистый ветер и проникал в дом; пахло землей и мертвыми телами. У этого ветра был такой же запах, как у земли Молизы в ноябре, когда в осенней грязи тлеют опавшие листья.

Микеле думал: повсюду на свете у земли один запах, разносимый одним ветром…

Баронио курил с серьезным, сосредоточенным видом; все трое молчали, прислушиваясь к ветру и грохоту далекой пушки.

— Завтра снова в окопы, — вздохнул Микеле.

— Это не для нас, — бросил Баронио, — мы со Скала уходим этой ночью; пойдем с нами!

— Жена ведь у меня, дети, хотелось бы домой вернуться… Вот, послушай, — сказал он, обратившись к Пеппе, — что мне Розальба-то пишет, не сама, понятно, а Анджело просит, он мастер писать. Пишет: долгов почти не осталось… Через три месяца мне отпуск положен. Домой поеду… Вот они, ее письма, всегда их при себе ношу.

И, помолчав, добавил:

— А я, Пеппе, не убью тебя; я теперь только в воздух палю.

С того вечера он их больше не видел. Товарищи говорили, что Скала не иначе, как погиб; но Микеле знал, что это не так, и, когда со страхом думал о смерти, больше всего боялся, что убьет его как раз Пеппе Скала.

А однажды ранним воскресным утром сыграли им сбор и объявили, что будут расстреливать двух предателей.

Появились Пеппе Скала и Баронио под конвоем. Микеле видел, как тяжело, весь сгорбившись, шел Пеппе, будто успел за долгие годы батрацкого житья сломать себе спину, таская корзины с камнем и навозом.

Кто-то, стоявший рядом с Микеле, спросил его:

— Ты их знаешь?

— Один — земляк мой.

— Ну и народец у вас… Их словили с планом наших позиций в кармане.

Микеле не ответил; ему нельзя было говорить; он знал: стоит ему открыть рот — и он позовет Пеппе, крикнет ему.

Пеппе ни на кого не глядел; он стоял, опустив глаза в землю, будто старик, который ищет место для своей могилы.

Им завязали глаза, повернули лицом к стене; прогремел залп, они упали и легли рядом, бок о бок, потому что были связаны за руки…

«Нужно будет рассказать его матери», — думал Микеле. Обо всем нужно было рассказать; он должен рассказывать о себе и о Пеппе Скала, рассказывать всегда, покуда жив. Когда такое случается с человеком, каждый рассветный час до скончания дней твоих будут будить тебя ото сна, чтобы снова и снова убивать Пеппе Скала и отнимать руку у Микеле Антоначчи…

Микеле не знал всего, что произошло несколько дней спустя у Гвадалахары; туда стянули целую тучу танков, которые должны были перемолоть кости всем врагам.

Но солдаты противника, как черти, прыгали на головные машины с гранатами и бутылками бензина в руках; и первые танки остановились; потом вокруг Микеле стали плотным кольцом рваться гранаты; он успел услышать чей-то крик: «Итальянцы, братья!» — и упал…

Очнувшись, он увидел, что лежит в деревенском доме; у него было такое чувство, будто он воскрес из мертвых; его колотил озноб, весь он был перебинтован, а руку его рвала целая свора бешеных собак…

На повороте показывается река, вздувшаяся после первых дождей. Уже начинают встречаться первые знакомые, он радостно кивает им, что-то говорит, старается сказать что-то значительное, важное, но почему-то не может.

Ему кажется, что все, хоть и молчат, думают: вот, и без того-то был не больно виден, а уж теперь, потеряв малость костей и мяса, и вовсе стал ничем.

Он идет быстро, не останавливаясь, так неистово торопится, как будто в конце пути его ждут мир и покой души.

Первым ему попадается навстречу Анджело; сапожник хлопает его по плечу, как будто и его хочет объявить своей собственностью. И говорит, говорит, рассказывает ему про Розальбу, про детишек, в особенности про того, что родился в отсутствие Микелино; еще бы, он ему друг, он столько для него сделал.

— Как же, как же, он все для него сделал, — хитро подмигивая, говорит идущий рядом крестьянин.

— Ну и потерял руку! Ну и что? — продолжает Анджело. — Думают, потерял человек руку — и всему конец, беда! А беда эта, глядишь, и удачей обернуться может. Тебя кто, правительство послало на войну? Правительство! Вот оно и прокормит тебя. Ешь, пей и в ус не дуй! Хочешь — работай, хочешь — нет.

Микеле не отвечал; он только смотрел на него в упор немигающим взглядом, а сапожник, не понимая, что с ним такое случилось, продолжал суетиться вокруг него и тараторил, обращаясь ко всем:

— Да, да, ему пенсию дадут!

Анджело проводил его до самого дома; Розальба подходит к мужу и веселым голосом говорит ему:

— Все обойдется, Микеле, — и сделала вид, будто утирает слезы.

На большее она не осмелилась. Микеле по-прежнему молчал. Медленно, с грустной задумчивостью погладил по головке дочку и, лишь едва взглянув на спящего в люльке — того, второго, машинально двинулся к лестнице наверх.

— Хочешь пойти посмотреть свою цирюльню, а, Микеле? — сказал ему вслед Анджело. И снисходительно посоветовал: — Мог бы взять помощника — если надумаешь работать; он бы намыливал… я знал одного мастера без руки.

Микеле остановился; лицо его горело, он тяжело, судорожно дышал и торопливо искал в кармане нож.

Анджело растерянно поглядел на него.

— Э, брось, брось, Микеле…

— Это все ты, ты! Что — нет?! — крикнул маленький цирюльник, — Пошел отсюда, гнида! — И захватил зубами лезвие ножа, пытаясь его открыть.

Анджело повернулся и выбежал: Микеле не стал его преследовать — этим дело не поправишь, подумал он. Так и остался стоять, еле удерживая в ослабевшей руке открытый нож. Он вдруг почувствовал себя бесконечно усталым. Девочка испуганно плакала, уткнувшись головкой в материнские колени, а Розальба глядела на мужа каким-то странным взглядом, помутневшим и кротким — как у загнанной овцы.

Микеле положил нож на стол и вышел на крыльцо; опустился на полуразвалившуюся скамейку и сидел, не двигаясь. Лишь изредка он сгонял садившихся ему на лицо мух и думал о стариках, которые терпят на себе столько мух, потому что уже не имеют сил прогонять их…

Мартина на дереве

Мартина — женщина уже немолодая, но все еще неугомонная, и угомонится она не раньше, чем совсем поседеет.

Она костлява, крепка и сварлива, и злости в ней бездна; чуть что — скулы ее густо краснеют, а беззубый рот ехидно и злобно кривится. Хула, которую она обрушивает на голову обидчика или жертвы своего гнева, поражает неистощимым разнообразием применяемых оскорблений и колких намеков — то самых обычных, то таких причудливых и диковинных, какие могут родиться только в ее распаленном яростью мозгу.

Такими бурями она время от времени взбаламучивает сонные воды глухого проулочка, куда выходит с десяток убогих покосившихся дверец, выплескивающих по утрам на эту узкую полоску грязи сотню квохчущих кур, душ тридцать чумазой драчливой ребятни, а из низеньких сарайчиков — стайку поросят, которые тут же стремглав несутся к каменным лоханям и тычутся в них своими ненасытными рыльцами.

Один из них принадлежит Мартине; он самый смирный и послушный из всех, а потому — самый чистенький и упитанный. Дав ему насытиться, Мартина садится возле него и нежно скребет ему под брюшком, размеренно приговаривая нараспев: «Шквар-ка-ты-моя-шквар-ка», пока от столь нежного обращения у кабанчика не затуманиваются глаза и он не засыпает.

Тогда Мартина смотрит, как он спит; при этом она либо вяжет, либо старательно, легким, еле заметным прикосновением вылавливает у своего питомца насекомых, шныряющих по его розовому тельцу среди густой заросли белых щетинок.

Каждый год в октябре Мартина продает его; а потом плачет по нескольку дней. Чтобы не слышать больше предсмертного крика животного с перерезанным горлом, — как это случилось с ней однажды, — она теперь всегда продает его скупщикам из Пульи.

Потом, мало-помалу успокоившись, берет на откорм следующего. Прибылью от продажи она оплачивает каморку, в которой живет, и небольшой хлев для поросенка. А чтобы не умереть с голоду, летом Мартина подбирает в поле колоски, а зимой ходит на сбор оливок. Хозяйка она бережливая, разумная и муку свою расходует экономно, а когда по вечерам готовит себе ужин, в кувшин с маслом окунает вязальную спицу и по ней наливает в миску ровнехонько двенадцать капель.

В долгие зимние вечера она ходит на посиделки к соседям, по очереди в каждый дом, и рассказывает свои сны. А сны Мартине снятся каждую ночь; в ее спящей голове встречаются все усопшие их деревни и посылают ныне здравствующим родичам весточки. В снах Мартины они тревожатся за своих близких, изо дня в день следя за их бедами, и говорят тихими, еле слышными голосами, какие и должны быть у всех обитателей того света, живущих среди облаков и звездных россыпей, между долиной Оливола и Лишоне.

Не было случая, чтобы Мартина не голосила над умершим в их деревне или пропустила хоть одни похороны; в своих снах она всегда безбоязненно разговаривает с мертвецами; но вот повстречаться с ними в сумерках она боится: она уверена, что все они сидят по темным углам под кустами, точно нищие с протянутой рукой, — бездомные обитатели их деревни, — и прячутся там, покуда ночь не прогонит их восвояси.

Мартина рассказывает о покойниках, испуганно тараща глаза, размашисто крестясь и дрожа от умиления и страха.

В том и проходят годы бедняжки Мартины. Но в последнее время на ее голову стали сыпаться всевозможные беды, и сны ее разладились.

У Мартины, кажется, есть клочок земли где-то между рекой и кладбищем; ее ли земля — сказать это с уверенностью нельзя, уже много лет никто не заявляет своих прав на нее; все бумажки насчет этого клочка затерялись, должно быть, в делах земельной управы Рэ-Джоаккино, и налог за него никто не взымает. Это и в самом деле крохотный участок, на котором только и есть, что две чахлых низкорослых оливы да одно грушевое дерево, развесистое, покрытое буйной листвой. Участочек лежит на косогоре, и, как ни старается Мартина обложить его камнями, быстрые дождевые потоки всякий раз вымывают его, унося с собой всю землю, а заодно и все, что посеяно. Один только отчаянный пырей пускает свои корни в трещины каменистого грунта.

Как-то в ноябре, наутро после ночной бури, Мартина пошла на свое поле собрать немного недозрелых палых оливок, не дожидаясь, пока их поглотит раскисшая земля; вместе с нею была Кончетта Маньо, глухая и кособокая, похожая на сухую скрюченную ветку старуха. Женщины ползали на коленях по липкой грязи, перебирая руками мокрые комья, с трудом отыскивая сливавшиеся с землей ягоды.

Хотя умытое ночным дождем небо светилось мягкой голубизной, было холодно, и Мартина то и дело дула на свои перепачканные грязью руки. Немногим раньше неподалеку от женщин, по проселку, промчался мотоцикл. От треска мотора Мартина вздрогнула, обернулась и поглядела вслед; на мотоцикле сидело двое; тот, что правил, был одет по-военному.

— Быть нынче беде, Кончетта, — сказала Мартина, перекрестившись.

Старуха ничего не поняла. Однако, видя, что Мартина крестится, тоже перекрестилась и снова принялась за дело.

Не прошло и получаса, как мотоцикл вернулся назад и остановился вдруг как раз против Мартининого участка. Оба седока слезли с машины и быстрым шагом направились в сторону женщин. Одетый по-военному спросил в упор:

— Чье это поле?

— Мое, — ответила Мартина.

— А что вы тут делаете?

— Палые оливки собираем.

Старуха поднялась на ноги и беспокойно, с трясущимся подбородком глядела на говоривших.

— А это кто такая? — спросил человек в штатском, указывая на старуху.

— Это я позвала пособить; мы с ней на пару работаем. А вечером мы, значит, ягодки эти перечтем и разделим: одну — ей, другую — мне; одну — ей, другую — мне; а крупная, мелкая — тут уж как кому достанется; после мы их, значит, помоем, посушим и…

— Хватит болтать, — прервал Мартину военный. — Вы к старосте обращались за разрешением использовать ее? Вы же являетесь работодателем!

— Я никакой работы не даю; я ей сразу сказала; она глухая, но кое-что все-таки понимает. Я сказала: «Хочешь пойти со мной завтра побитые оливки собирать? Сделаем, как прежде, — каждому поровну». И еще сказала: «Только, чур, не воровать!» А то ведь как? Не догляди за ней, так она эти ягодки — одну в передник, другую в карман. А карман у нее вон какой, по колено, мешок целый! А я, не будь дура, как заполдни вернемся, и говорю: «Богу богово, а кесарю кесарево», — поощупаю ее, значит, и…

Мартина говорила громко, подкрепляя свои слова жестами. А старуха, видно, догадавшись, что речь идет о ней, беспокойно вертела головой и озиралась, словно искала, куда бы ей убежать. Потом вдруг, запустив запачканную грязью руку в свои бесчисленные юбки, вытащила оттуда целую горсть оливок.

Только и всего, — и с сердцем швырнула их обратно на землю. И, заломив над головой руки, будто плакальщица на похоронах, принялась раскачиваться из стороны в сторону и причитать:

— Предательница ты, Мартина, предательница! Предала меня из-за двух оливок… из-за двух оливок полицию позвала! Предательница ты!

— Они нам морочат голову, господин лейтенант, — сказал военный. — Эти деревенские старухи хитры, как черти.

— Хватит, — отозвался тот, что был в штатском, — вы наняли рабочую силу, не заявив о том на биржу труда. За нарушение закона — штраф в триста лир.

Из всего сказанного Мартина поняла только одно: она должна уплатить триста лир, с нее требуют триста лир. Мысль показалась ей до того нелепой, что ей стало смешно, и она засмеялась своим пронзительным, режущим смехом, выпятив заостренный подбородок, растягивая беззубый, провалившийся рот.

Кончетта, видя ее такой веселой, решила, наверное, что все обошлось добром, и тоже принялась смеяться, от радости хлопая себя ладонями по ляжкам.

Тут оба приезжих пришли в негодование и грозно подступили к Мартине:

— Ты что думаешь — мы не знаем, кто ты такая? Нам все о тебе сообщили в деревне. Так-то!

Мартина уже не смеялась; на лице ее появился страх; она заговорила растерянно и сбивчиво.

— Мы всё поровну делим… каждому по ягодке… Можете сами у нее спросить, — в замешательстве лепетала она, указывая на старуху.

Кончетта снова забеспокоилась; она поняла, что беда ее не миновала, что Мартина и впрямь предала ее. И, скрестив руки на груди, принялась горько плакать.

— Не виновна я! Истинный бог, не виновна! — приговаривала она сквозь слезы.

Судебные исполнители не заставили себя ждать, и Мартина уплатила триста лир; а те, явившись, начали с того, что сняли висевшие на стенах медный таз, решето, воскресные Мартинины башмаки, корыто.

Мартина вынула из платка уже приготовленные триста лир, нехотя протянула их одному из чиновников, трижды прошептав про себя страшное заклятие, которому надлежало превратить эти деньги в смертное зелье — ее кровные денежки, которые она столько лет берегла зашитыми в матрац.

Долго после этого ходила она злая, ни с кем не разговаривая; по ночам в ее спящей голове бешено мчались мотоциклы, и, напуганные их грохотом, покойники уже перестали навещать ее.

Едва она стала успокаиваться (дело было зимой, снежным, морозным днем, когда Мартина сиротливо сидела у огня), за дверью послышался неясный шум голосов; потом раздался стук, дверь толкнули, и в ее каморку один за другим вошло человек десять. Среди них были староста, сержант, секретарь секции, врач, донна Саверия и донна Матильда.

Мартину едва удар не хватил; она испугалась, что посещение это связано с тем ужасным днем, когда она собирала оливки. Но тут донна Матильда, супруга земского врача, вдруг очень мило и вежливо сказала:

— Мартина, мы собираем золото для родины.

Мартина поднялась, смущенно и почтительно поклонилась и, оглядев свои жалкие пустые стены, широко развела руками, как бы говоря: все мое богатство перед вами.

— Пойми, Мартина, — повторила донна Матильда, приложив руку к сердцу, — мы отдаем свое золото родине, которая нуждается в нем для построения империи. Мы все знаем, Мартина, что ты не богата, но ведь родина — все равно что господь бог; а он всегда смотрит лишь на то, с любовью ли принесен дар, и, подобно господу богу, родина особенно щедро воздаст тому, кто жертвует ей от малого. Родина создает империю для бедных. Она хочет дать землю тем, кто ее не имеет. Мы, насколько тебе известно, в ней не нуждаемся, однако ты сама видишь…

— Тут дело совсем как с верой, — поклонившись, пояснил священник, — Меньше всего возносят молитв как раз те грешники, которым надлежало бы молиться больше всех. Но господь бог всегда готов простить их. К сожалению, об этом не всегда помнят…

— Вот-вот, — подхватил староста. — Мы обошли почти всю деревню, и, — странное дело, — наименее сговорчивы именно те, кому завоевание империи и принесет как раз наибольшую выгоду!

Мартина все никак не могла взять в толк, чего от нее хотят; она смущенно и вежливо улыбалась, хотя где-то внутри ее по-прежнему бился страх.

— Родине нужно дать золото, Мартина, — вновь заговорила донна Матильда. — Вот, смотри, — и, сняв перчатки, показала ей свои руки, — мы все уже отдали свои обручальные кольца. Джилани, покажите, — обратилась она к одному из сопровождавших, державшему под рукой кожаный кошель.

Человек открыл кошель, и перед беспокойным взором Мартины появилась сверкающая кучка золотых обломков и колец.

— Вот, все наши женщины уже отдали свои обручальные кольца, — продолжала донна Матильда и для пущей убедительности еще раз поднесла к глазам Мартины свои белые, холеные, пахнувшие ландышем руки.

Тут Мартина поняла, что ей следует снять кольцо, снять его со своих заскорузлых рук в присутствии всех этих людей, неотрывно смотревших ей на руки; и она спрятала их за спину и, бормоча: «Сейчас-сейчас», — пыталась стянуть с узловатого безымянного пальца свой дешевенький, грубой обработки, сердоликовый перстень, вся изогнувшись, делая реверансы и подергивая своими худыми плечами, словно в танце.

Наконец она сдернула перстень и с какой-то поспешностью сунула его в протянутую руку донны Матильды. А та, улыбнувшись старосте, умильно произнесла:

— Ну, вот и чудесно, Мартина.

Потом все удалились, с топаньем и шарканьем выходя в снег, смеясь и о чем-то весело болтая.

А Мартина, снова присев к огню, с грустью глядела на свой палец, добрых тридцать лет носивший обручальное кольцо. На нем виднелась белая отметина — последний кусочек молодого тела на его загрубелой от непогод коже. Мартине вспомнился Паскуале Мастродинардо, ее покойный супруг, двадцать лет назад утонувший во Фьяте при Катиккио[11] и, мысленно обратившись к нему, сокрушенно раскачиваясь взад и вперед и ударяя себя по коленям, она воскликнула:

— Тридцать лет, Паскуале, я носила твой сердолик… и одному богу известно, как не хотела я расставаться с ним! Да что поделать, Паскуале, — родина явилась!

С того дня в деревне стало шумно: местная знать, напялив черные рубахи и собрав вокруг себя ремесленный люд — портных, сапожников, цирюльников, марширует с развернутыми знаменами по улочкам, горланя вовсю; и не поймешь — то ли они веселятся, то ли чем-то недовольны.

Крестьяне смотрят на них с порога, а ребятишкам — забава, и они кричат, подражая демонстрантам; одной Мартине не до них, в сердце ее теснятся невеселые мысли.

Некоторые из тех, кто был на войне, уже вернулись; двое таких живут в переулке по соседству с Мартининым. До армии оба были портными, а теперь они чиновники — судебные исполнители — и занимаются описью имущества у тех, кто неисправно платит налоги.

А когда в деревню приезжают на мотоцикле гости в военной форме, не кто иной, как они водят их по крестьянским домам, и все им надо знать: есть ли у тебя зерно, есть ли масло, — видать, у правительства нужда в них приспела.

Одного из них зовут Пьетро Станга, другого — Луиджи Праццели; оба парни проворные, веселые, всегда сыплют шутками и всяческими новостями; а когда зайдут в крестьянский дом — с пустыми руками ни за что не уйдут. Крестьяне их уважают, и есть за что: им ведь все начальство знакомо, каждый день в городской управе бывают, все новости знают и никогда не откажут тебе в добром совете, а случится кому мудреный документ выправить — так и напишут сами. Пьетро Станга недаром говорит — не будь его, давно бы всем их крестьянам на каторге мыкаться.

— Ты старые порядки забудь! — говорит Пьетро. — Пришел указ налог платить — плати! Указ на зерно — давай зерно! На масло — вынь да положь! Да чтобы все было в срок, без задержки! Иначе — что? Приедут на мотоциклах солдаты и оберут тебя как липку! А ежели ты, скажем, дашь, да не в полной мере — пеняй на себя: приедут на дом — все начисто отберут!

Пьетро Станга смеется, человек он веселый и любит подшутить над Мартиной, постращать ее дурными вестями, которые выдумывает не сходя с места.

Да только Мартина не смеется, ее добродушным видом не возьмешь; она знает, что Станга и Праццели не прочь поживиться за счет бедняков, вот они и бродят с утра до вечера по домам, точно монахи-попрошайки, и морочат людям голову своей болтовней. Языком молоть — не поле полоть, рук не натрудишь.

Мартина отвечает на их шутки едко, с насмешкой; оба делают вид, будто это их забавляет, хоть и чувствуют за словами старой женщины откровенную неприязнь.

Перепалки разгораются, по обыкновению, под вечер у кого-нибудь в доме или у порога, на завалинке; крестьяне тоже не прочь подзадорить Мартину выдумками Пьетро и Луиджи, а после со смехом передавать друг другу ее потешные ответы.

В последние годы мотоциклы стали наведываться все чаще; а господь бог, как на грех, вот уж вторую весну не посылает на их иссохшие поля ни единой капельки; чахлые всходы получали водицу лишь в конце мая, и земля, не ко времени напитавшись от нежданной щедрости неба, давала раздолье сорнякам, а колосья рождались сухие и тонкие, точно былинки.

Люди все ждали, чтобы скудный урожай дозрел, и жили, добирая по горсточкам последнее зерно со дна своих опустевших рундуков.

Земля высыхала, медленно отдавая накопленную влагу, и подернутое дымкой июньское небо висело низко, точно в октябре. Поля лежали в безмолвии, и если в те дни в деревню ехал мотоцикл, спускавшийся на проселок от моста Гравеллина, треск его разрывал сонную тишь давно наступившего утра. Остаток зерна люди собрали в мешки и готовы были в любую минуту унести их подальше, опасаясь, что слова Пьетро окажутся правдой и в один прекрасный день солдаты нагрянут к ним в дом.

У Мартины тоже был небольшой мешочек муки, и она держала его возле кровати. Просыпаясь по ночам, она тянулась к нему рукой, проверяя, все ли он на месте, и, затаив дыхание, прислушивалась, не раздастся ли в ночной тиши тот устрашающий звук — треск мотора.

Однажды ночью в ее дверь кто-то постучал и торопливым задыхающимся голосом прокричал:

— Мотоциклы!

Мартина вскочила с постели; мигом оделась, зажгла лампу, вскинула мешок на спину и выскочила на улицу; сквозь мрак, едва разбавленный слабым светом молодого месяца, она увидела, что все уже были в сборе; соседские ослики стояли навьюченные зерном и овощами.

Люди держались молча, окликая друг друга легким посвистом; чтобы заглушить стук копыт, ноги у животных были обмотаны тряпками. Один из соседей освободил Мартину от ноши, погрузив ее мешок на своего осла. Потом сказал:

— Они будут завтра утром чуть свет. Так Пьетро сказал; мы свезем все на хутор… Только без шума… скинь башмаки… мы все босиком…

И они направились вдоль по переулку, который вел к Торретте; у главных ворот они повстречались с другими; все ослики и мулы были навьючены и с тряпками на ногах. Стук копыт едва слышался; казалось, будто это топчется по соломе запертая в стойлах скотина.

Добравшись до выселок, все рассыпались кто куда и прождали в своих убежищах до рассвета. А на рассвете и впрямь прибыли солдаты, но сколько ни шарили по домам — так ничего и не нашли. Кто-то, однако, подкараулил крестьян, и солдаты узнали, что зерно спрятано на выселках; и, ругаясь на чем свет стоит, пригрозили — завтра же прочесать выселки вдоль и поперек. А вечером, дождавшись, когда стемнело, крестьяне снова навьючили ослов и отвезли зерно обратно в деревню.

Всю дорогу в оба конца Мартина проделала пешком; и вдобавок на обратном пути ни один черт не догадался поднести ее мешок, и ей пришлось тащить его на голове. Когда она вернулась домой — шея у нее болела, затекшие руки не гнулись. Почти не раздеваясь, бухнулась она в постель, и всю ночь ей снились тревожные сны.

А под утро картины сновидений чудеснейшим образом объяснили ей суть происшедшего; ей привиделись солдаты; вот они заправляют моторы мотоциклов зерном; зерно вспыхивает, на ходу разлетается во все стороны снопами красно-зеленых искр, освещая ноги с копытами, хвосты и адски сверкающие глаза.

По обе стороны мотоциклов, точно гончие псы, высунув язык, бежали Пьетро Станга и Луиджи Праццели…

Проснувшись, Мартина поняла: выслеживали Луиджи и Пьетро; а вечером, заглянув в дом к соседу, рассказала свой сон; и все, кто там был, — человек двадцать народу — мужчин, женщин и детей, — все, после долгих раздумий, поняли: кроме Луиджи и Пьетро, шпионить было некому. Весть быстро разнеслась, и с того дня оба, хоть и продолжали ходить по домам, ничего не получали от крестьян, отвечавших на их хвастливую болтовню лишь холодной враждебностью; тех это бесило и не на шутку тревожило: времена были тяжелые, и без великодушной щедрости крестьян, без их почтительных подношений им бы не прокормиться.

Но вскоре они тоже узнали о Мартинином сне и теперь, встречаясь с нею, злобно косились на нее и заводили странные разговоры, в которых все чаще слышались такие слова, как «правительство», «изменники родины», «каторга».

Мартина перебирала в памяти все, что случилось с ней за последние годы, вспоминала с тревогой их угрозы и подолгу не могла заснуть.

Однажды среди ночи, едва задремав, она услышала торопливый, настойчивый стук в дверь, а затем снизу, из кошачьей лазейки, кто-то приглушенно прокричал:

— Мартина, мотоциклы едут! Теперь все заберут! Беги, Мартина!

Бедная вдова кубарем скатилась с постели, закинула за плечи мешок с мукой, стремглав спустилась с невысокого крылечка, влетела в хлев, растолкала сладко спавшего поросенка и вернулась на улицу.

Вокруг не было ни души; тогда Мартина принялась стучать во все двери и кричать в кошачьи лазейки:

— Проснитесь, родина едет!

Подождав немного и не услышав в ответ ни звука, Мартина решила, что все давно убежали, оставив ее одну. И, не теряя больше ни минуты, бегом пустилась по улочке, волоча за собой поросенка.

Только добравшись до околицы, она заметила, что в небе хмуро и беспокойно; в сторону моря, один за другим гася редкие звездные островки, неслись тяжелые черные тучи.

По деревне время от времени пробегали порывы сырого гулкого ветра; деревья шумели; хлеба ходили волнами, выгибаясь, как спина хищного зверя.

До Мартины доносились какие-то голоса, свист, оклики; она то и дело испуганно оборачивалась, мучительно вглядываясь во мрак.

Но, кроме тьмы и далеких молний, ничего не видела; слышала завывание ветра, а за спиной — чье-то осторожное топанье по камням тропинки.

Поросенок пел себя неспокойно, то заставляя тащить себя, упираясь и визжа, то забегая вперед, норовя вырваться из рук. Но Мартина крепко держала в кулаке веревку и время от времени ласково звала его.

Она никого не встречала; все, должно быть, убежали намного раньше нее.

Мартина глядит на небо; она чувствует — в воздухе становится тише; а спадет ветер — жди дождя; тогда вся мука в мешке намокнет, и Мартина надолго останется без хлеба.

Ей бы добежать до знакомого хутора, думает Мартина, дорога как раз туда ведет; она надеется, что господь бог еще попридержит дождь и позволит ей добраться. Но господь бог разразился таким ужасающим грохотом, что вся долина Трапуры загудела, заходила ходуном и дождь хлынул как из ведра. Обезумевший от страха поросенок с сердитым визгом рванулся вперед и потащил за собой Мартину; за их спиной время от времени слышалось частое шарканье ног, как будто разбегались перепуганные ведьмы.

Мартина бежала из последних сил, взывая ко всем святым и ангелам и нежным голосом стараясь успокоить обезумевшего поросенка.

Когда они оказались возле Мартининого поля, поросенок решительно потащил ее в ту сторону. Мартина встала под грушу; привязав поросенка к стволу, отыскала под густой кроной сухое местечко, пристроила туда муку, расправила зонтом свои широченные юбки и села на мешок.

На голову ей упало всего несколько капель; остальную ниспосланную небом водицу выпила могучая груша; высушенные полуденным зноем листья широко расправились и непроницаемой завесой укрыли вдовью муку.

Мартина долго просидела так с прижавшимся к ее ногам поросенком, надежно укрытая от непогоды, пристально вглядываясь во тьму, прислушиваясь к шуму воды.

Она не знала, который теперь час; казалось, рассвет никогда уже не появится в непроглядно черном небе. Дождь начал редеть, но медленно собиравшаяся в листьях вода время от времени тяжелыми каплями предательски падала на голую шею Мартины, каждый раз заставляя ее вздрагивать.

Когда дождь уже прекратился, Мартина увидела, как на краю поля возникли два каких-то белесых пятна. В кромешной тьме закутанные в белый саван фигуры непрестанно колебались, то вырастая чуть не до облаков, то сжимаясь, будто проваливаясь в промокшую от дождя землю.

Поросенок жалобно хрюкнул; Мартина попыталась подняться, но, скованные ужасом, ноги ее не слушались. Мартина вдруг ясно ощутила на себе холодное дыхание смерти; ее словно подбросило: она вскочила и, видно, решив бежать, попыталась дрожащими пальцами отвязать веревку, приподнять мешок, но глаза ее не в силах были оторваться от привидений и руки без толку тыкались в воздух.

Ей почудилось, что руки привидений вытянулись и вот-вот схватят ее за горло. Тогда, не мешкая, Мартина вскарабкалась на ствол груши, в два-три захвата добралась до места разветвления и спряталась в густой листве; затем проделала в ней небольшое окошечко и остекленевшими от ужаса глазами посмотрела вниз.

Призраки бесшумно приблизились к дереву, один тут же принялся отвязывать поросенка, другой — схватился за мешок, намереваясь поднять его.

Тут Мартина все поняла; ее оцепеневший от страха рассудок мгновенно прояснился; кровь в жилах оттаяла; Мартиной овладело какое-то буйное, дикое веселье.

Пока первый призрак безуспешно старался распутать намокшую веревку, Мартина сорвала грушу — большую и твердую, как камень — и внимательно прицелилась, метя ему в голову.

Удар Мартины пришелся в темя поросенку; бедное животное, жалобно взвизгнув, бешено завертелось, два-три раза опутав длинным поводком ноги призрака, и тот, потеряв равновесие, шлепнулся прямо лицом в грязь.

— Помоги, Луиджи, обрежь веревку! — крикнул поверженный.

Луиджи попытался было сбросить покрывавшую его простыню, однако пущенная Мартиной груша угодила ему прямо в лоб, оглушив его, точно удар молотом. Луиджи чертыхнулся и яростно стал грозить дереву.

Пьетро тем временем делал отчаянные попытки освободиться от своих пут, но обезумевший от страха поросенок еще сильнее стягивал кольца веревки и свирепо толкал его рылом.

Луиджи Праццели еще раз попробовал приблизиться, но Мартина обрушивала на него удар за ударом.

Тогда он нагнулся, чтобы набрать камней и открыть ответный огонь; с трудом отыскав в жидкой грязи голыш, он запустил им в листву, где засел невидимый враг.

Но Мартина, уже войдя в раж, с хохотом перескакивала с ветки на ветку, издеваясь над двумя воришками, всячески понося их и без устали швыряя в них грушами.

Она почувствовала, что листья уже проснулись и нежно шелестят, и, не глядя в небо, поняла, что близится рассвет.

Это ее окончательно развеселило; она кричала и сражалась с воинственным пылом дикаря; напуганный криками, поросенок крутился на месте и все крепче обвивал поверженного и топтал его ногами; а тот с воплями молил товарища помочь ему.

Луиджи заметил, что начинает светать; тогда, низко пригнувшись, он одним прыжком оказался под деревом, и, не обращая внимания на град сыпавшихся на него ударов, перерезал веревку. Получив свободу, поросенок стрелой помчался в сторону деревни, а развенчанные призраки, оба в грязи, поднялись на ноги и задали стрекача, преследуемые победным кличем Мартины и первыми лучами солнца, — уже прорвав на востоке завесу туч, они высоко вставали над горизонтом.

Витальяно Бранкати

Старик в сапогах

Муниципалитет в нашем городе по самую крышу битком набит всякими бумажками, и по утрам в воскресенье, когда курьеры и помогающие им жены и дочери подметают полы, обмахивают потолки, трясут и колотят папки в шкафах и на полках, в окнах и балконных проемах вздымаются густые облака пыли, которая, однако, поднявшись в воздух, постепенно оседает обратно — так упирается, растерянно озираясь, крестьянская скотина, когда ее выгоняют из темного хлева, где она наслаждалась безделием и покоем.

В 1930 году бумажек набралось видимо-невидимо, и лежали они так густо, что решено было сложить их кипами в углах комнат до самого потолка, где они и высились, словно толстенные колонны, подпирающие здание. В самой темной комнате в конце коридора, которую многие даже принимали за уборную, груды разных черновиков, реестров, бланков, квитанций, инвентаризационных списков не только закрывали стены, но образовывали как бы настоящие перегородки, меж которых каждое утро с величайшей осторожностью пробирался мужчина средних лет, худой и сутулый; так обычно сутулятся высокие люди, однако этот был не высок, гораздо ниже среднего роста, хотя и не производил своим малым росточком неприятного впечатления.

В нем не было ничего смешного — он принадлежал к тем маленьким мужчинам, про которых без всякого удивления узнаешь, что они отцы ладно скроенных высоченных парней. Это был служащий Альдо Пишителло, неизменно переступавший порог муниципалитета самым первым, когда парадная мраморная лестница еще не успевала просохнуть после мытья, так что приход его оставался запечатленным на полу коридора в виде следов несколько удлиненной формы — такие следы оставляют те, кто ходит, волоча ноги. В любое время года он являлся в муниципалитет в черном пиджаке, полосатых брюках, крахмальном воротничке и мягкой шляпе с заштопанной лентой. Можно было подумать, что он туговат на ухо, потому что, честное слово, всякий на его месте, если он не глух и в жилах у него течет кровь, а не вода, как следует отбрил бы швейцара, который при виде того, как он идет по еще не просохшей лестнице, каждый раз ворчал себе под нос: «Опять его принесло в такую рань — видно, рога на голове ему спать мешают». (Фразу эту он произносил полностью в течение всего 1920 года, потом сократил ее всего до нескольких слов: «Рога ему спать мешают!» — и, наконец, в 1930 году она свелась лишь к восклицанию: «Рога!») Но, возможно, в жилах у Пишителло действительно не было крови, так как он никогда не страдал от жары, и в то время как в июле все проклинали идиотский распорядок рабочего дня и закатывали брюки и рукава рубашек, обтирая платком потную грудь и подмышки, он ни разу не испустил тяжелого вздоха и не засунул пальцев за воротничок, чтобы ослабить его тиски.

Однако у этого безукоризненно честного и такого тихого человека был один недостаток, самым решительным образом противоречивший его характеру: он страдал нервной зевотой, нападавшей на него, разумеется, в самые неподходящие моменты. При звуке его зевка — это было нечто среднее между собачьим воем и плачем новорожденного — курьеры, очнувшись от дремоты, бормотали: «Как это у него только так жутко получается, черт бы его побрал!» И на фотографии, на которой в 1923 году все служащие снялись вместе с мэром, можно увидеть зевающего Пишителло. Именно этот звук, то есть нечто среднее между собачьим воем и плачем новорожденного, — самое мрачное воспоминание синьорин Цингалес: дело в том, что Альдо Пишителло издал его, по крайней мере, раз десять в церкви дель Кармине во время похорон их отца, так что старшая из сестер, Элена, даже перестала плакать и прошептала: «Мало нам нашего горя, так еще мы должны слушать, как этот тип там скучает!»

Помимо этого недостатка, у Пишителло было еще тайное горе, которым стыдно даже с кем-нибудь поделиться: он дожил до пятидесяти лет, так и не сумев войти в штат, стать полноправным служащим.

— Стажер! — кричала ему жена, когда они ссорились, и Пишителло бежал закрывать окна, чтобы не услышали соседи.

— Да, стажер! — отвечал он. — Но еще ни один мэр меня не уволил и никогда не уволит, потому что они все меня уважают! Да, стажер, но все равно что штатный!

Однако в одно прекрасное утро в 1930 году подеста[12] вызвал его к себе в кабинет и сказал:

— Я вынужден вас уволить, так как вы не вступили в члены фашио[13].

Пишителло побледнел, откинул голову и прошептал:

— Мама!..

Произнеся это, он тяжело упал на стоящий у стола мягкий стул.

— Да, перестаньте же, черт вас возьми! — продолжал подеста. — Я должен провести, и притом самым строжайшим образом, чистку всего персонала, так как, говоря между нами, здесь многие с гнильцой. Но что касается вас, то из уважения к вашей жене, поскольку она портниха моей супруги…

— Ради бога, не называйте ее портнихой, — взмолился Пишителло, мучительно борясь с зевотой. — Я никогда не позволил бы ей заниматься шитьем. Просто она иногда помогает знакомым дамам!..

— А! — раздраженно фыркнул подеста, — Короче говоря, вам следует вступить в фашио. Хотите совет? Запишитесь в фашио Каникатти — там секретарем один из моих клиентов, и если я замолвлю за вас словечко, а вы, со своей стороны, намекнете ему… Одним словом, смотрите сами… несмотря на то, что прием уже закончен, он постарается изыскать возможность внести вас в списки членов!

— Я, — ответил Пишителло, — никогда не занимался политикой! И всегда без этого прекрасно обходился!

— А теперь вы должны вступить в фашио!.. Эй, и перестаньте, наконец, зевать! Вы понимаете, что речь идет о куске хлеба? О куске хлеба для вас и ваших детей!. Сколько их у вас?

— Трое. Последний совсем еще маленький.

— Сколько ему?

— Он родился через девять месяцев после приезда в наш город его превосходительства Муссолини, когда, — вы, наверно, помните? — мне еще дали на улице, простите за выражение, подзатыльник за то, что я не снял шляпу!

— Но при чем тут ваш ребенок?

— Очень даже при чем… В тот день вечером я был просто вне себя… я очень расстроился, синьор подеста… потому что я обязательно снял бы шляпу, если бы знал…

И я никак не мог уснуть… Я просил жену взять меня за руку и, плача, целовал ее… И вот, в общем, родился этот ребенок, которого, по правде говоря, мы совсем не хотели…

— Ваша жена, наверное, прекрасная женщина!.. Во всяком случае, Пишителло, вы меня поняли? Я отложу проверку служащих, а вы тем временем вступите в фашио!

— Господин подеста, если бы можно было не…

— Да вы, Пишителло, сошли с ума! Немало бывших депутатов и министров отдали бы все на свете, лишь бы их приняли в фашио. Но, увы, теперь уже каждая собака знает их как ярых демократов и «пополяри»[14] и мы не можем взять их к себе. И более того, если они не прекратят ворчать, то нам придется отправить их в ссылку… А вы еще заставляете себя упрашивать! Да что вы из себя строите? Вам что, наплевать на фашизм и на дуче?.. И перестаньте же, наконец, зевать!

— Синьор подеста, его превосходительство Муссолини — это бог, а я, простите за выражение, дерьмо. Но я всю жизнь прекрасно обходился без политики…

— Пишителло, до свиданья. Завтра вы мне скажете, желаете вы остаться на своем месте или хотите сменить профессию!

Пишителло поднялся со стула скучный-прескучный, отвесил несколько поклонов, которых никто не видел, так как подеста, обхватив голову руками, склонился над своими бумагами, и вышел, впервые в жизни засунув два пальца под воротничок, чтобы хоть немного его растянуть.

Вечером дома он рассказал жене о том, что с ним произошло.

— А ты что думал? — сказала жена. — Надо вступать!

Он ничего ей не ответил, пока тщательно не очистил грушу, не обтер свой перочинный ножичек о салфетку, не закрыл его и не спрятал в карман.

— Но Розина, — проговорил он после этого, — ведь я не фашист!

— Так стань им! — парировала жена.

Альдо Пишителло, не отвечая ни слова, протянул жене очищенную грушу, зажег окурок сигареты, положил руки на стол и, откинувшись на спинку стула, стал смотреть, как медленно выходят у него изо рта колечки дыма.

На что он уставился правым глазом из-под приподнятой брови, какой странный сон видел он другим, закрытым и, казалось, спящим глазом?

Почти целых два часа провел он так и не заметил, что со стола уже убрано, лампа на потолке потушена и в комнату проникает лишь слабый свет из коридора, а жена уже улеглась в постель.

— Альдо! — позвала она. — Иди сюда! Ложись! Я должна тебе что-то сказать…

Он густо покраснел, словно жена застала его на кухне тайком пробующим из кастрюли макароны, и, поспешно выполнив ежевечерние операции, вскоре уже лежал под одеялом.

— В сущности, — сказала жена, — фашизм — это замечательная вещь!

— Разве я отрицаю, — ответил он, относясь всегда с уважением к мнению других.

— Они нам построили дороги, везде теперь порядок, никто не беспокоит приличных людей; помнишь, как коммунисты тебя освистали за то, что ты нес в руке кулечек со сладостями, к тому же еще и не нашими?..

— Это были сладости господина мэра, — сказал Альдо Пишителло.

— Мне нравится, как они воспитывают подрастающее поколение! Ведь молодежь просто без ума от Муссолини!

— Разве я что-нибудь говорю… Но я никогда не занимался чужими делами и просто не понимаю, чего они хотят от меня со своим фашизмом!

— Послушай! — сказала жена, начиная раздражаться, — Тысячи и тысячи людей умнее нас с тобою говорят, что фашизм это хорошо, а ты тут разводишь целую историю вместо того, чтобы записаться в фашистскую партию.

— Да нет, я даже польщен! Но видишь ли…

— А папа? Знаешь, что сказал папа про Муссолини? Что этот человек ниспослан провидением! Если уж папа, наместник бога на земле, не сомневается…

Жена долго распространялась в том же духе, пока, приподнявшись в порыве красноречия на локте, не увидела, что супруг ее спит. Тихо-тихо она опустилась на спину и продолжала размышлять про себя. Около двух часов ночи, не в силах более сдержать злорадство, Розина разбудила мужа, чтобы поделиться с ним умозаключением, к которому пришла после столь долгого размышления.

— Нет, ты мне вот что скажи: ты что же, считаешь себя умнее папы?

— Что?.. Нет!.. Какого папы!.. — вскричал Альдо Пишителло в ужасе, который ему внушали по ночам все эти мысли о папах, императорах, королях, диктаторах, министрах, генералах, так напоминающие ему бездонные, темные ущелья, где свистит и завывает ветер. Но потом он успокоился, закрыл глаза и, проглотив слюну, еле слышно произнес:

— Завтра я вступлю в фашио!

С 1930 по 1934 год жизнь Альдо Пишителло текла так гладко и была так проста и монотонна, что в ней никак не за что было бы ухватиться не только автору этих строк, но даже самому великому писателю или поэту.

На его черном пиджаке сидел, как майский жук, значок фашистской партии с изображением дикторского пучка, и он время от времени, опустив голову и скосив глаза, глядел на него с таким непонятным выражением, что каждый мог бы сказать: «Он его любит, он ему нравится, он его ненавидит, он его боится, он ему мешает, он его щекочет, он его царапает, сейчас он его снимет, сейчас он его проглотит, да нет, он его сдует, вот увидишь, он его поцелует!»

Но он ограничивался тем, что проводил по значку левым рукавом, словно обтирая его, чтобы он лучше блестел, и продолжал что-то писать в своих толстых книгах.

Никому не удавалось вытащить из него хоть слово о политике. Он скрупулезно выполнял все свои обязанности члена фашистской партии, как до того двадцать лет выполнял обязанности муниципального служащего: надевал в положенные дни черную рубашку, читал печатный орган партии, ходил в районный клуб, а по субботам после работы в организованном порядке посещал полутемные залы музеев и слушал, как эхо шагов муниципальных служащих разбивалось о холодный мрамор статуй. Но хотя в тот период лица итальянцев, головы которых были острижены на военный манер наголо и насажены на квадратные подложенные плечи спортивных пиджаков, постепенно — сначала у молодежи и спортсменов, а потом также у пожилых людей, специалистов, представителей свободных профессий и вообще всех благонамеренных граждан, — начали приобретать выражение неистовой ярости, физиономия Альдо Пишителло неизменно сохраняла прежнюю мягкость, в силу какового обстоятельства он казался скорее пожелтевшим от времени портретом итальянца, чем живым, настоящим итальянцем. Это любезное, мягкое выражение его лица не укрылось от взгляда руководителя районной организации, когда тот, напыжившись, как петух, выступал со сцены районного клуба перед собранием чернорубашечников.

— Эй вы, камерата, там, в конце зала!..

Пишителло поднялся с самой любезной и почтительной улыбкой, на какую был только способен:

— Я?

— Да, вы, вы!

Районный руководитель уставился на него с недовольным и вместе с тем растерянным видом — он чувствовал, что с этим типом что-то неладно, что он чего-то не того, но никак не мог понять, в чем же дело, и ограничился лишь проклятием:

— Чтоб вас…

К Пишителло был приставлен шпик, не потому, чтобы он внушал уж такое большое беспокойство, а просто так, на всякий случай, и еще потому, что было очень много шпиков, которые целыми днями бездельничали и не знали, как убить время. Агент доложил, что Пишителло за тот период, что находился под наблюдением, произнес семь слов политического характера, причем все они были преисполнены почтения к фашистскому режиму, а также добавил, что, проходя мимо фотографии дуче размером полтора метра на три, вывешенной на перекрестке у Четырех Углов, Пишителло неизменно дотрагивается до полей шляпы, и, наконец, сообщил содержание одной фразы, слегка подозрительной, но не носящей политического характера, которую Пишителло произнес в разговоре с одним из членов местного суда:

— Если бы немного не помогала теща, то, клянусь вам, на одно жалованье нам никогда не свести бы концы с концами…

Шел 1934 год, и в доме Пишителло изо дня в день подавали на стол на два-три блюда меньше, чем это было необходимо пятидесятичетырехлетнему мужчине, пожалуй, и так излишне худощавому, женщине, которая целый день трудилась дома, а также, по-видимому, и вне дома (в этом отношении Пишителло предпочитал никогда не проявлять излишнего любопытства) и трех ребятишек, постоянно испытывающих волчий голод — недаром партия считала их сыновьями капитолийской волчицы.

И потому, когда передали сообщение, что государство по-отечески заботливо решило выдать всем служащим-сквадристам премию в две тысячи лир, жена Пишителло так крепко сжала его в объятиях, что он потом долго кашлял и не мог прийти в себя.

— Но при чем же тут мы? — спросил Пишителло, имея в виду себя, детей, а также жену. — Ведь мы-то не сквадристы!

— Молчи! — сказала Розина. — И до чего ж ты только глуп!

Мы не располагаем сведениями относительно того, на какие комбинации пустилась эта женщина — настоящий черт в юбке. Но только дней через двадцать Пишителло узнал, что он состоит в фашистской партии с 1921 года и, имея право считаться сквадристом, он обязан украсить черную рубашку красной ленточкой — «символом пролитой крови — своей и вражеской».

В тот день, когда жена, излучая всем своим существом радость по случаю получения двух тысяч лир, уже принесенных домой и разложенных на столе, нашила ему на рукав две красные полоски, физиономия Альдо Пишителло приобрела, помимо обычного выражения мягкости, еще одну весьма странную черту. Обычно он всегда держал рот закрытым, а когда ему приходилось говорить или улыбаться, приоткрывал его только самую малость и спешил вновь захлопнуть, едва успевало выйти наружу окончание последнего слова или полностью обозначиться улыбка. С того момента он не только продолжал по-прежнему держать рот закрытым, но к тому же еще явно старался поплотнее сжимать губы.

С этим обычным выражением лица он провел весь 1934-й и начало 35-го года. Его высказывания, и без того немногословные, свелись к редким односложным восклицаниям, но его поступки и все поведение, тихое и бесшумное, как у домашнего животного, стали с политической точки зрения абсолютно безукоризненными. Его физиономию, правда, неизменно сохранявшую то странное выражение, о котором мы говорили, уже можно было увидеть на множестве групповых фотографий местных фашистов, его имя уже фигурировало в тех заветных альбомах, которые, перевязав трехцветной лентой с бантом, преподносили министрам и партийным ревизорам рослые и бесстыдные девицы, а его начальник — подеста всякий раз, когда обращался к служащим, глядел на него и говорил:

— Мы, старые фашисты, мы, кто прошел огонь и воду…

И сам Пишителло в тот день на вопрос одного приятеля, обязательно ли надевать с фашистской формой высокие сапоги или это не такой уж священный долг, ответил:

— Да, конечно! Как же иначе?!

А немного спустя он состроил гримасу, не то чтобы выражавшую удовольствие, не все же сдобренную какой-то непонятной довольной улыбочкой, когда услышал о начавшемся в Германии преследовании евреев. Но однажды вечером этот тихий, мягкий человек, этот худой и молчаливый пятидесятичетырехлетний отец семейства совершил поступок… Вот что он сделал.

Придя домой и увидев, что никого из членов его семьи еще нет, он сорвал фашистский значок, дважды на него плюнул, швырнул на пол и принялся топтать ногами; потом поднял и поднес его, весь расплющенный и искореженный, к глазам, подержал так недолго, бросил в унитаз и на него помочился, затем палочкой извлек его, вымыл с мылом, обтер, немножко подправил и вновь вдел в петличку пиджака.

Когда жена и дети возвратились домой, Альдо Пишителло сидел в углу их тесной столовой, неподвижный и безмолвный, устремив взгляд прямо перед собой, и только грудь его вздымалась и опускалась, совсем как у больной и усталой птицы.

«Что с ним?» — подумала жена, незаметно стирая помаду с губ тыльной стороной руки.

— Мария, иди сюда! — позвала она старшую дочь. Та подошла, поправляя деревянную букву «М», болтавшуюся у нее на груди между двух полушарий, выпиравших из сжимавшей их тесной белой курточки, какую тогда обязаны были носить все «юные итальянки».

— Что с тобой? — спросила жена.

Альдо Пишителло поднял глаза на жену и дочь и опустил уголки губ, отчего рот его стал похож на тетиву лука.

— До чего же вы уродливы! — сказал он.

Именно с этой минуты история Альдо Пишителло коренным образом меняется и кажется уже историей другого человека. Что же такое ему сделали, этому смирному служащему, который никогда не занимался политикой, не имел ни высоких идеалов, ни честолюбивых стремлений, не нуждался ни в просторе, ни в свободе для осуществления каких-либо своих планов? Какую тайную струнку в нем задели? И как же могло общество, в котором он жил, так бессмысленно взять его за глотку и начать душить, пока он не забился и не затрепыхался, как курица, неожиданно понявшая, с каким намерением к ней протянулась, казалось, ласкавшая ее рука?

Мы не в силах ответить на этот вопрос. Несомненно лишь то, что после его слов мать и дочь оглянулись, словно ища неизвестного грубияна, пришедшего к ним в дом, чтобы оскорблять их. Но в комнате посторонних не было, и им с горечью и изумлением пришлось констатировать следующий непреложный факт: автором столь мерзких слов был именно их отец и супруг, не кто другой, как он, этот тактичнейший и деликатнейший человек, который на все отвечал:

— Да-да, конечно… Как же иначе?.. — и по утрам, чистя ботинки, плевал на них тихо-тихо, чтобы не разбудить жену и детей, и чей крахмальный воротничок, положенный вечером на комод, казалось, весь стерся от множества улыбок, падавших на него в течение дня из закрытого рта и стекавших вниз по слабой и тощей шее.

Но от этих улыбок, начиная с того вечера, осталось лишь воспоминание. Ненависть, самая безудержная и слепая ненависть овладела Альдо Пишителло. Она распирала его, сотрясала все его существо, как налетевший издалека яростный ветер раздувает и треплет пару болтающихся на веревке подштанников.

Это была страсть столь непомерная, что, казалось, этот маленький человечек скрипит и трещит по всем швам, не в состоянии более сохранять неподвижность, спокойствие, управлять своими движениями, закрывать до конца рот, глубоко погружаться в сон. Даже когда он спал, у него срывались с уст такие слова, как «Сволочи!», «Животные!», правда тихо, не громче вздоха, но при этом он брызгал слюной, которая мочила подушку и даже долетала до спины Розины. На улице рядом с ним, на высоте плеча, безостановочно пребывала в движении его правая рука — она делала неодобрительные жесты, махала в знак отрицания, посылала к черту. В ту эпоху, когда все были оптимистами и гордецами, когда даже скрипка посреди пустынной улочки пробовала играть марши, а дети на шестых этажах, под самым небом, разучивали гимны, когда гимны мурлыкал себе под нос, сидя за обедом, не певший никогда в жизни шестидесятилетний профессор, когда в ночной тишине пьяный, прислонившись к фонарю, гремел: «Мы под-чи-ним себе весь мир!», когда и днем и ночью все балконы были украшены флагами, Альдо Пишителло испускал свои безутешные «Гм!», гулко отдававшиеся в высоких подъездах домов, мимо которых он проходил, возвращаясь домой.

Политические церемонии он посещал, как и прежде, и даже, быть может, еще более неукоснительно; ходил на них, весь как-то сжавшись, словно стараясь сдержать сотрясавшую его с головы до пят мучительную, но вместе с тем сладкую дрожь. Вот он в зале районного клуба: теперь он всего в нескольких шагах от тех, кого так ненавидит, он может смотреть на них почти вплотную, ощущать, что они рядом, они обступают его со всех сторон, как видения ночного кошмара, как наваждение. Словно сквозь огромное увеличительное стекло, он мог разглядывать их и видеть, насколько они глупы, насколько они вздорны, как они грубы с одними и заискивают перед другими, сколь они наглы, тупы, отвратительны и мерзки! Ему доставляло невообразимое удовольствие пройти совсем рядом с заместителем секретаря местной федерации фашистской партии, мысленно говоря ему: «Жалкий кретин!», и в то время, как тот, принимая скульптурную позу, вбирал в себя воздух, отчего грудь его, украшенная множеством ленточек, больших и маленьких медалей, черепов и кинжальчиков, вздымалась, как огромный женский бюст, Альдо Пишителло, на худой физиономии которого застыло выражение робости, в двух шагах от него мысленно добавлял: «Вор!.. Грабитель с большой дороги!.. Да, да, вор!» Во время летних слетов его радость достигала предела, ибо к обычным удовольствиям добавлялось еще одно — так сказать, обонятельного порядка: он мог чувствовать, как от них, будто от козлов, разит потом из-под их суконных черных мундиров. «Ох, ну и свиньи»! — бормотал он сквозь зубы, переходя с одного места на другое, чтобы сравнить, от кого воняет сильнее — от секретаря по политическим или от секретаря по организационным вопросам. «Ох, ну и свиньи!»

28 октября — в торжественный день годовщины «похода на Рим» — он поднимался ни свет ни заря и доставлял себе совершенно особенное наслаждение: удалясь в самую маленькую комнатку в квартире, зажигал сигару марки «Рим» и медленно курил ее, рассматривая со всех сторон свою руку с зажатой между указательным и средним пальцами сигарой. Глубокий покой отражался в его правом глазу, еще более глубокий — в левом, неподвижный нос, казалось, был погружен в воздух, как стебелек цветка в воду, а изо рта бесшумно вылетали облачка сигарного дыма. В такие минуты он не столько жил, сколько позволял жизни рассеянно и небрежно заниматься собою. Так продолжалось до тех пор, пока часы на здании школы не били восемь.

Резким движением погасив сигару, Альдо Пишителло вскакивал на ноги, выбегал из комнатки, где сидел, и мчался в спальню. Там, не обращая никакого внимания на спящую жену, он широко распахивал ставни и начинал рыться в комоде.

— Можно узнать, что ты ищешь? — спрашивала жена, протирая глаза.

Между тем Пишителло вытаскивал из горы белоснежного белья какую-то мятую темную тряпку вроде траурной повязки — это была его черная рубашка.

— Черт возьми, Розина, да ведь эта рубашка грязная! Кто это ее так отделал?

— Честное слово, не знаю.

Только немного погодя Альдо Пишителло воспоминал, что в прошлую субботу, придя с очередного фашистского собрания, он, прежде чем сунуть рубашку в ящик, долго топтал ее ногами.

— Хочешь, я тебе ее поглажу? — говорила жена.

— Нет, Розина, прошу тебя, не вставай и не мешай мне!

Он хотел все делать сам, и никто не осмеливался ему противоречить. В самом деле, он включал утюг и сам чистил и гладил рубашку. Он желал совершать эти поспешные действия в одиночестве, ибо, кажется, бормотал при этом себе под нос какие-то странные слова. Наконец он надевал рубашку, и жена и дети глядели, как он расхаживает в белых кальсонах и черной рубашке, держа в руках расширяющиеся книзу, на манер зуавских шароваров, форменные брюки. Он бродил взад и вперед по комнатам, ища глазами уголок, где бы пристроиться, и цедил сквозь зубы, все более и более отчетливо, странные слова. Наконец, он находил удобное местечко в тесной столовой между стеной и буфетом. Там он садился на низкую скамеечку и, высоко подняв свои высохшие, тонкие как спички, ноги, натягивал необъятные шаровары. Подтянув их как можно выше, он завязывал тесемки на щиколотках, но дело этим не кончалось, напротив, самое трудное начиналось только теперь: перед ним стояла пара высоких сапог, словно говоря: «Ну-ка, натягивай нас живее, несчастный сквадрист!»

— Розина! — вопил Альдо Пишителло, теперь уже не в состоянии вести борьбу в одиночку. — И ты, Мария, дочь волчицы, помогите мне!

Мать и дочь скатывались с кроватей, опускались перед ним на колени и изо всех сил старались натянуть сапог, толкая вверх каблук, в то время как он, рискуя лопнуть с натуги, ухватившись за ушки, тащил вверх голенище. Но усилия всех троих были тщетны, и он, весь обмякнув, кричал:

— Позовите швейцара, вы ни на что не годны!

Но швейцара — члена правления районного фашистского клуба и единственного человека во всем доме, обладавшего рожком, не оказывалось на месте: он находился на верхнем этаже, где помогал натягивать сапоги славящемуся своей толщиной председателю суда, которого эти сборы всякий раз доводили до слез и полного изнеможения.

С божьей помощью Альдо Пишителло удавалось подняться на ноги, и, надев куртку грубого черного сукна, он перепоясывал широким кожаным ремнем свое тощее брюхо. Потом подходил к зеркалу, а жена с тяжким вздохом говорила дочери:

— Принеси тряпку!

В самом деле, всякий раз, после того как зеркало отражало своего хозяина в фашистской форме, на его поверхности откуда-то появлялся плевок, какое-то расползающееся мутное пятно, которое, постепенно исчезая, туманило стекло таким странным образом, что казалось, зеркало то ли насмешливо улыбается, то ли льет горькие слезы.

Председатель суда, встречая на лестнице Альдо Пишителло, приветствовал его первым, поскольку тот был сквадристом; судья поднимал над головой вялую и желтую руку, а Пишителло пропускал его вперед, чтобы насладиться зрелищем, которое являла собой вся эта спеленатая и безжалостно затянутая в ремни жирная туша.

Но это зрелище было не единственным, которым он упивался в тот достопамятный день: университетские профессора, престарелые, еле держащиеся на ногах господа, поистине слишком раскормленные молодые люди… Теперь-то он их знал всех до одного, и если не встречал никого из них на главной улице, то шел в кафе, которое они обычно посещали, или даже разыскивал их в переулках. Он смертельно уставал, ноги у него болели, и зеркала в витринах магазинов, казалось, специально глядели на него на каждом шагу, чтобы непрерывно напоминать ему, как выглядит он сам в высоких сапогах, с землисто-серым лицом и растерянным взглядом. Прикрыв ладонью лицо, он втягивал носом воздух и чувствовал, что у него плохо пахнет изо рта, — приходилось признать, что печень далеко не в порядке. Но терпение! Зато, возвратясь домой, он сможет сказать:

— Господи, до чего же мы все безобразны! И еще говорят, что мы народ воинов!

— Ну, конечно, конечно! — саркастически восклицала жена. — А разве ты не знаешь, что средний рост итальянцев за время фашизма увеличился на целый сантиметр?

— Это неправда! Неправда! — кричал он.

— По-твоему, они никогда, даже по ошибке, не говорят правды!

— Да, никогда! Все, что бы они ни говорили, всегда ложь!

— Пораженец! — шипела сквозь зубы жена.

— Все, что они говорят, мне противно! Я хотел бы спрятаться глубоко под землю, чтобы не слышать их!

Однако, все то, что «они говорили», твердилось теперь все громче и настойчивее, выкрикивалось ему в самое ухо: радиоприемники у соседей всегда были включены на полную мощность, бокалы, графины и стекла буфетов, окон, балконов дребезжали, вторя всем этим «Да здравствует!», рукоплесканиям и воплям «Верить! Повиноваться! Сражаться!»[15], а магазины, чуть началась война в Абиссинии, установили над дверьми репродукторы, так что улицы казались узкими ущельями, в которые скатываются грохочущие лавины воинственных воплей и кликов, прославляющих фашистскую империю; приказы, призывы, проклятия по его адресу и по адресу всех ему подобных упрямцев проникали к нему в дом вместе с рекламными календарями, газетами, тетрадями и учебниками его детей.

— Я сойду с ума! — говорил он.

— Да ты, — отвечала жена, — и так уже сумасшедший!

1936 и 1937 годы были для Альдо Пишителло самыми тяжелыми. Он чувствовал себя одиноким, как муха в январе, и боялся ступать по тем плитам тротуара, на которые падала мрачная тень от вывешенных на домах флагов, — они казались ему разверзшейся под ногами пропастью. Именно тогда адвокат Падалино — бывший демократ, человек, никогда не вступавший в фашистскую партию, сказал ему:

— Дорогой Пишителло, они оказались правы. Разве вы не видите, что они побеждают?

И даже главный бухгалтер, тот самый, который когда-то плюнул на портрет дуче, однажды вечером, возвратясь из поездки в Рим, отозвал его в сторону и доверительно сообщил:

— Эта новая фуражка с козырьком ему действительно очень к лицу; я словно прозрел; ничего не скажешь, у него настоящий древнеримский профиль.

А старый аптекарь Платания, отбывший срок в ссылке, гуляя с ним вдвоем по пустынным улочкам, непрерывно озирался и, нервно теребя седую бородку, шептал ему:

— Будьте осмотрительнее, синьор Пишителло! Не говорите так громко!

Однажды вечером жена, поспешно убрав со стола остатки ужина, уселась напротив него, опустила на стол скрещенные руки и, положив на них тяжелую грудь, сказала:

— Ну-ка, послушаем: что же плохого принес тебе фашизм?

Альдо Пишителло весь вспыхнул, словно ему сейчас предстояло какое-то неслыханное удовольствие, тысячи мыслей пронеслись у него в голове, память подсказала ему все слова, которые только могли бы ему понадобиться, чтобы говорить, говорить до завтрашнего утра, говорить бесконечно, не умолкая ни на секунду, но, сказать по правде, когда он раскрыл рот, у него нашлись лишь такие аргументы:

— От него все неприятности: певцам в театрах запрещено петь на «бис»; он лишил нас удовольствия выпить чашечку кофе; он отменил формы вежливого обращения, и теперь мы должны всех без разбора называть просто на «вы», более того — любой начальник, какой-нибудь безусый юнец, может говорить мне «ты»… «ты»… «ты!» (При этом Пишителло воспроизвел все обидные интонации тыкающих ему начальников.) Детей учат распевать с утра до вечера, будто это театр, но не воспитывают как следует, не учат вежливости и всему, чему положено; мы должны здороваться друг с другом, подняв руку, словно защищаемся от удара палкой или закрываемся от плевка! И, наконец, нас заставляют носить высокие сапоги!

Затем последовала пауза.

— И это все? — спросила жена.

Альдо Пишителло растерялся, опустил глаза, потом поднял их на жену — в его взгляде можно было прочесть все, что он хотел, должен был, но не умел высказать.

И почему только этому бедняге, изнемогавшему от всех страданий, которые несет честному человеку угнетение, но неспособному объяснить причину своих страданий, не пришли в ту минуту на память, в помощь и поддержку, стихи Мильтона или Леопарди о свободе или же трактат какого-нибудь запрещенного философа?

Так простая женщина, все образование которой ограничивалось фашистскими курсами для сельских домашних хозяек, сумела одержать над ним верх и теперь насмешливо улыбалась ему в лицо.

Он почувствовал себя беспомощным, предательски покинутым всеми теми высокими идеалами, во имя которых он страдал, и вышел на балкон поглядеть на небо. Звезды, чистые и ясные, так непохожие на злые и тусклые глаза фашистских начальников, сказали ему, что правда на его стороне; однако это не слишком ободрило его, ибо они не уточнили, в чем именно он прав. По счастью, до него донеслись звуки серенады, и здесь его осенило.

— У нас нет больше музыки! — крикнул он, возвращаясь с балкона. — Когда-то сочиняли такие красивые оперы — «Аида», «Травиата», «Мадам Баттерфляй», «Веселая вдова»… Никто больше не пишет музыку!

— А почему не пишет? — холодно спросила жена, — Разве это кто-нибудь запрещает? Почему же не пишет?

Он глубоко вонзил ногти правой руки в ладонь левой: всем своим существом он ощущал причину, по которой никто больше не мог сочинять музыку, он весь дрожал и трепетал, как в лихорадке, но не мог ничего объяснить.

Ночью он кусал подушку, порвал наволочку и проснулся с полным ртом свалявшейся шерсти.

Ужасная ночь!..

Он отплатил за это через год, во время войны в Испании, разбудив среди ночи жену, которая накануне вечером, слушая по радио сообщение о бомбардировке Валенсии, хлопала от радости в ладоши.

— И ты еще можешь называть себя католичкой, считать себя христианкой? И ты еще можешь креститься, целовать сердце господне? Ты, которая сума сходишь от радости, когда бомбят город, полный детей, женщин, в сто раз лучше тебя, больных и раненых?

Жена притворилась, что не слышит. На рассвете она ответила:

— Главное, что мы побеждаем! Хороши мы были бы, если бы теперь начали церемониться! Бьюсь об заклад, — добавила она, приподняв, словно победный штандарт, свое полное тело и садясь в постели, — бьюсь об заклад, что тебе-то не хочется, чтобы Италия победила!

Он сел рядом с нею и проговорил, глядя ей прямо в глаза:

— Да, ты правильно сказала: мне не хочется, чтобы Италия победила!

— Почему же?

Ах боже мой! Как всегда, Альдо Пишителло этого не знал. Но он был твердо уверен, что причина этому есть: она сверкает в ночи над миром, словно звездное небо, и светит днем ярко, как солнце.

Тогда он схватил жену за подбородок и, пребольно сжав его, приблизив лицо к ее лицу почти вплотную, так что они коснулись друг друга носами, сделал ужасную гримасу и прошипел сквозь стиснутые зубы:

— Потому что мне не хочется!

Он дорого заплатил за безумства той ночи: к нему вернулась покинувшая его на несколько лет прежняя зевота, но в ней появилось нечто новое — теперь зевок никак не мог кончиться, и Пишителло по несколько минут ловил открытым ртом воздух, словно вытащенная на берег рыба.

Разговор с женой он продолжил дней через пять, начав без всяких предисловий:

— Ради Италии я был готов на все. Когда я слышал королевский марш, у меня на глаза всегда навертывались слезы… Но это, — добавил он каким-то новым тоном, — не Италия, это кучка негодяев, которые хотят заставить нас проливать кровь и еще больше поработить! Если Италия выиграет войну, то итальянцы потеряют… потеряют…

Тут он запнулся и, осторожно повернув голову и скосив глаза, попытался, как школьник, подглядеть, что написано на зажатом у него в руке листочке, на который он занес несколько слов, услышанных в кафе.

— Ну, ладно, — воскликнула жена, — выучи урок к следующему разу!

Он покраснел до ушей, выпил стакан воды, разорвал листок и все другие, что хранил в кармане, и зевнул раз двадцать подряд — один зевок был мучительнее другого.

Жена почувствовала к нему жалость.

— Да что с тобой? Ну чего тебе не хватает? — спросила она.

Альдо Пишителло беспокойно задвигался, пошарил в карманах, словно ища листки, которые только что разорвал, потом весь как-то съежился и молча уставился на жену, словно жалкое, больное животное, — такое оцепенение и дрожь охватывали его всякий раз, когда он не находил слов ей ответить.

Так прошли еще два года.

Что делал в этот период Альдо Пишителло, я не знаю: мне не хватает многих сведений, и я готов с досады кусать себе локти. Могу сказать только одно: его ненависть становилась все неистовее и утонченнее, его слова — все более скупыми и невразумительными, а зевки — все более продолжительными.

Я думаю, что он тоже находился на площади Венеции в Риме в тот день, когда Муссолини с балкона спросил сквадристов, любят ли они жизненные удобства, а те, именно потому, что испытывали к ним самую нежную привязанность и отнюдь не хотели, чтобы их тревожила полиция, ответили дружным воплем:

— Нет! Мы не любим жизненных удобств! Мы хотим войны! Нам нравятся лишения!

— Этот тип, — прошептал ему тогда, указывая на балкон, стоявший рядом старичок в черной суконной куртке, украшенной множеством медалей, — был совсем худой, когда первый раз явился морочить нам голову, а итальянцы жили хорошо и были толстые; теперь он толстый, а итальянцы худые!

— Святые слова! — отозвался Альдо Пишителло.

Но здесь я опять теряю его из виду и встречаю вновь в моем родном городке, в задней комнате аптеки, в то время как господин в белом халате щиплет струны гитары и поет:

Очарован тобой, я мечтал,

Слыша голоса сладкие звуки…—

а два других пожилых синьора, сидящих опершись щекой на ручки своих тростей, млея от восторга, тихо качают в такт головами.

— Ах, какие это были прекрасные времена! — произносит один из них, — Любезность, вежливость, уважение к окружающим, музыка, любовь, родина, юность, учение, Франция, милая Франция, и ты, Италия… Один мой товарищ покончил с собой из-за женщины!

— Чем нам наполнили души? — отозвался другой — Тьмой!

Тьма… Это слово заставило Альдо Пишителло, пораженного его правдивостью и меткостью, вскочить на ноги.

— Да, — еле слышно пробормотал он, — тьма, тьма в душе!

А немного времени спустя, когда газеты и радио передали приказ о затемнении, и фонари на улицах превратились в еле мерцающие красные точечки, окруженные голубоватым сиянием, и погасли лампады перед иконами, так что на каменных стенах стали невидимы изображения мадонны и сердца господня, и погасли огни в церковных притворах, куда ставят покойников, и тьма полностью окутала тех, кто погрузился в нее навеки, когда стало темно на лестницах и на террасах домов, и один-единственный тонкий, как игла, лучик света, пробившийся сквозь шторы на чьем-нибудь балконе, вызывал возмущенные крики и священный ужас, когда весь город казался грудой мокрого угля и у прохожих можно было различить только ноги, еле освещенные карманным фонариком, или рты, в тот миг, когда вспыхивала сигарета, а синьор Касторина, слепой инвалид первой мировой войны, который выходил каждый вечер в одиннадцать часов, робко нащупывая палочкой дорогу, вдруг начал ходить быстрой, уверенной походкой, словно теперь ему принадлежал весь мир, и ночные гуляки тщетно искали глазами на черной громаде церкви циферблат старинных часов — друга своей юности, столько раз напоминавшего им о позднем времени или предупреждавшего о том, что через пять минут дверь ее подъезда отворится, а честный и трудолюбивый горожанин, одетый во все белое, казался черным, как фашистский главарь в своем мундире, — Альдо Пишителло выглянул на балкон и сказал:

— Тьма в душе и тьма вокруг! Вот так и надо!

А потом? Что он сказал, что он сделал потом? Честно говоря, просто не знаю. Из двух его друзей, которые часто встречались с ним в эти первые месяцы войны, один — весьма жизнерадостный субъект — не может мне ничего рассказать, ибо в прошлом году на него обрушился — от подвальной каморки привратника до верха печной трубы — и засыпал его трехэтажный дом, который он любовно — кирпичик за кирпичиком, гвоздик за гвоздиком — себе выстроил и обставил, и так как он покупал все, что ему нравилось, — а таких вещей было немало, — то на голову ему упало весьма значительное количество разных предметов; его последняя записка была уже отнюдь не жизнерадостной и не содержала ровно ничего, что касалось бы Пишителло, — в ней было всего четыре нацарапанных карандашом слова: «Умираю на пятый день». О другом же я знаю, что два года назад, наступая в Египте в направлении Александрии, он обовшивел с головы до ног и сыпал проклятиями даже в письмах. Теперь он — военнопленный, и я жду, когда он возвратится, чтобы пригласить его на ужин, дать ему выпить и послушать, что он расскажет. Тогда узнаете и вы — ибо я, разумеется, поспешу тотчас доложить вам — о том, что делал Альдо Пишителло, когда городские власти преподнесли кинжалы сквадристам-добровольцам, растерянно глядевшим со сцены театра в зал, на этих сукиных сынов — простых фашистов, которые преспокойно останутся себе дома, тогда как они… Впрочем, многие из них, на всякий случай, заранее начали покашливать или жаловаться на больной желудок и, как говорится, уже имели козырь в руках, столковавшись с врачом из комиссии о том, что их признают негодными к военной службе; или же когда по ночам при трех жалобных воплях сирены миллионы приличных людей, некоторые с ботинками в руках, покинув свои постели, толкали и давили друг друга у входа в бомбоубежище, подобно прячущимся под землю муравьям, в то время как в небе со зловещим грохотом носились, как сумасшедшие, десятка два парней в замшевых куртках… Однако до меня дошло, что Альдо Пишителло, хотя и очень боялся воздушных тревог и бежал в убежище всегда первым с ребенком на руках и женою, несшей следом его подтяжки, — что он краснел и надувался, как индюк, когда слышал, как кто-нибудь говорил, что бомбы у англичан отсырели на складах на Мальте и не взрываются, что английские самолеты сбрасывают свой груз за городом не из любезности, а потому, что боятся зениток, и что таким трусам, да еще с таким оружием, никогда не победить фашизм, и что весь мир, хочешь — не хочешь, неминуемо будет фашистским!

Однажды секретарь местной фашистской федерации, шествуя по улице в развевающемся черном плаще, из-под которого при каждом порыве ветра на его груди и воротнике сверкали то с правой, то с левой стороны знаки отличия, ордена и медали, встретил Альдо Пишителло как раз в тот момент, когда тот думал бог знает что о дуче и о себе самом. Хотя секретарь лишь скользнул по нему невидящим взглядом и, наверно, даже не заметил его, а вернее, именно поэтому Пишителло его взгляд показался очень красноречивым. Он ему говорил:

«Что это за странный предмет на панели? Кто ты такой? Для того, чтобы я мог дать тебе имя и, наконец, увидеть тебя, ты должен присоединиться к ста тысячам тебе подобных, одинаково с тобой одетых, выстроенных на площади существ, и вот тогда, если вы сумеете приветствовать меня воплем, — только достаточно громким воплем, так, как следует, — вот тогда, да, тогда будет все в порядке, в таком случае, конечно…»

Пишителло не мог прийти в себя целый день, и ночью, когда из моря тяжело поднялась полная луна, позвонил по телефону из квартиры соседа Алесси своему приятелю Платании — тому, что возвратился из ссылки.

— Послушай, Платания, если они не прилетят сегодня вечером (он имел в виду самолеты), то будут настоящими идиотами… Ведь сейчас светло, как днем… Что они там мешкают?

— И подумать только, что у этого человека есть дети! — бормотала в ужасе жена соседа, слыша из другой комнаты слова Пишителло.

На следующее утро эта женщина поделилась своим возмущением с синьорой Розиной.

— Ах, оставьте, дорогая моя! — ответила Розина. — Я уже к этому привыкла. Если бы он не был отцом моих детей, я молила бы бога, чтобы его, хоть он уже и стар, связали по рукам и ногам и бросили в тюрьму!

Однажды в воскресенье Альдо Пишителло действительно подвергся опасности попасть за решетку.

Уже пали Кирены, Тобрук, Бенгази; немцы высадились в Сицилии; в Мессинском проливе качало суда-паромы, доверху набитые вооруженными до зубов немецкими солдатами, не отнимавшими от глаз биноклей; все террасы и крыши в моем городе издали казались усеянными сушащимися белыми винными ягодами — это загорали на солнышке голые немцы, а на балконах нижних этажей висели маленькие зеркальца, перед которыми немцы в коротких штанах брились каждое утро, тогда как на соседней улице, остановившись перед сырым полуподвалом, где спали наши берсальеры[16], проходившая мимо старушка спрашивала какого-то сержанта с лицом каторжника:

— А ты, сынок, бреешься только по воскресеньям?

Немецкие офицеры, реквизировавшие самую большую гостиницу в городе, получили приказ о том, что слушать сводки главного командования надо стоя и неизменно сохраняя при этом гордое и уверенное выражение лица, дабы подбодрить собравшихся у радиоприемника штатских. Однако офицеры, хотя они и стояли по стойке «смирно», уставившись взглядом в приемник, замечали, что чем печальнее сообщения сводки, тем больше людей в зале радостно улыбается, правда, сразу же пряча свою улыбку, подмигивает друг Другу, подталкивает один другого локтем или коленкой, а у стойки бара незамедлительно становится многолюдней, и приятели пьют вино, громко чокаясь, высоко поднимая стаканы и почему-то подмигивая друг другу.

«Какие забавные эти итальяшки!» — думали затянутые в черные мундиры немецкие офицеры, проходя по залу и разрывая своими тяжелыми шагами паутину устремленных на них со всех сторон ненавидящих взглядов.

— Из-за вас, проклятые, нам приходится воевать! — бормотал в то воскресенье Альдо Пишителло. — Но теперь-то уж ясно: кончились ваши золотые денечки! Вы всех поработили, везде командовали, вы, мужичье невоспитанное! Даже прикрыть за собой дверь как положено не умеете, антихристы, зато научились убивать поляков и этих несчастных евреев, — уж на что честные труженики — вспомнить хотя бы доктора Болонью, который никогда не брал денег за лечение со служащих муниципалитета… а теперь его довели до того, что он бросился в море, набив карманы камнями, словно собака, которую топят, привязав к шее веревку с грузом!

По воле злого рока случилось так, что как раз в тот момент один тайный агент потихоньку фотографировал зал. Когда фотография была проявлена и увеличена, на ней можно было явственно разглядеть адвоката Россо, еще улыбающегося и кому-то подмигивающего по случаю переданных по радио плохих вестей, а чуть в стороне — Пишителло: гордо задрав подбородок, он отворачивался от проходящего мимо немца и из ноздрей у него от ярости вылетало пламя.

Адвоката Россо сослали на поселение, а что делать с Пишителло — дисциплинарная комиссия прямо не могла ума приложить. Выражение лица было у него действительно довольно странное, но кто мог сказать, свидетельствовало ли оно о ненависти или же о каком-нибудь случайном недомогании? Кто мог поручиться, что оно не является результатом подавленных в самом начале его знаменитых зевков? Так или иначе, комиссия просила подесту, «преданного молодого фашиста», или, как было принято говорить в те времена, «нового человека», удержать с Пишителло месячную заработную плату.

И вот однажды… В тот день у Пишителло не было никакой охоты вести разговоры, но ему пришлось дважды произнести раздраженным, хотя и тихим голосом:

— Тут работаю я! — сперва обратившись к какому-то толстому подслеповатому господину, а затем к маленькому старичку, которые влезли в его рабочую комнату и расположились там, как у себя дома. И еще раз он повторил: — Вы же знаете, что тут работаю я! — мерзавцу-швейцару, который, наверно, и послал этих двух типов в его комнату… когда вдруг швейцар со скверной улыбочкой сообщил ему:

— Вас вызывает к себе подеста!

«Какая-нибудь новая неприятность», — подумал Альдо Пишителло, который с 1930 года не переступал порога кабинета в стиле ампир.

Осторожно, как кошка, попавшая в незнакомое место, Пишителло проскользнул в обширный салон, в глубине которого, поднявшись во весь рост из-за стола, его ожидал подеста в форме сквадриста. Рядом стоял инспектор фашистской федерации, тоже в черной форме с серебряным черепом на рукаве и головой Муссолини на груди. Оба эти типа, задрав нос, пристально смотрели на медленно-медленно приближавшегося Пишителло, который, войдя в комнату, видимо, по ошибке пошел не в ту сторону: страх словно схватил его за плечи и толкал не по направлению к столу, а прямо к балкону.

— Ты, предатель! — вдруг прогремело в кабинете. Это был голос подесты, — Какого черта ты делал в гостинице «Центральная» в воскресенье утром?

— На днях, — по-видимому, добавил инспектор (мы говорим «по-видимому», ибо голос у него был такой глухой и хриплый, что нельзя было понять, говорит он что-то или просто прочищает горло), — я помню… прекрасные времена… карательная экспедиция… избили… изувечили… одного такого… как вы… шкуру… да, да, всю шкуру!

— Если тебя еще раз там увидят, я тебя собственными руками вышвырну из муниципалитета! — заключил подеста и, произнеся это, повернулся вправо на каблуках в сторону инспектора, который, проделав точно такое же движение влево, в свою очередь повернулся в сторону подесты. Лица у обоих прояснились, и, совершенно позабыв про Пишителло, они принялись говорить о дуче, об «оси Рим — Берлин — Токио», о победе, об итальянской империи, о жизненном пространстве, о чистоте расы, о новых назначениях и перестановках в верхах, о недавно созданном корпусе диверсантов-подрывников и об уже давно сформированном корпусе мушкетеров дуче. Так, болтая о том — о сем, они пересекли по диагонали салон и подошли к двери. Пишителло, вконец ослабев от страха, обиды и огорчения, почти что спал, стоя посреди комнаты, когда его привел в себя резкий звук, напоминавший пощечину. На самом же деле это был стук каблуков и кожаных краг: подеста и инспектор неподвижно застыли друг против друга — нос к носу, с поднятой правой рукой, вперив один в другого орлиный взгляд. Потом они столь же неожиданно вышли из этой стойки и вновь заулыбались; инспектор ушел, а подеста вернулся к себе за стол. Пишителло брел за подестой, смотря ему в спину, вернее, куда-то между широким ремнем и сапогами, а когда решился поднять глаза, то увидел, что с лицом подесты творится какая-то чертовщина: суровое выражение его физиономии таяло, как воск на огне, губы расцвели в улыбке, которая казалась его старой, так хорошо знакомой Пишителло улыбкой, левый глаз заговорщически прищурился и даже левое ухо, подавшись назад от этой растянувшей все его лицо улыбки, задвигалось, словно дружески приветствуя Пишителло.

— Дурачок! — произнес подеста тихим, изменившимся голосом, — Ты даешь поймать себя врасплох, как ребенок! Надо следить за собой, черт возьми!.. Поражение уже не за горами.

— Чье… поражение? — заикаясь, спросил Пишителло, донельзя испуганный тем, что понял правильно.

— Как чье? Наше! Неужели ты думаешь, что народ в этих дурацких сапогах и армия вовсе без сапог могут победить весь мир?

Подеста пригласил Пишителло присесть с ним рядом на диван и признался ему, что ненавидит фашизм, муниципалитет, министерство внутренних дел, фашистскую империю и самого себя в этой отвратительной форме.

— Но ты только никому не говори! — заключил он.

— Что вы, синьор подеста! — воскликнул Пишителло, воздев руки к небу и чуть не падая на колени. Потом они поговорили о полковнике Стивенсе[17], который, по мнению подесты, «говорит, как ангел», а по мнению Пишителло, вовсе не полковник, так как для него этого мало, а генерал, но только не желает признаваться в своем чине, и, вспоминая его остроты, они столь сильно жестикулировали, что чуть ли не начали обниматься.

— Черт возьми, интересно, какой же он из себя?

Подеста представлял его себе высоким брюнетом, а Пишителло коренастым блондином; подеста — скорее кудрявым, а Пишителло — немного лысоватым; подеста — женатым, а Пишителло — не только женатым, но и отцом трех детей; подеста — богатым, а Пишителло — не слишком богатым; подеста — элегантным в гражданском платье и невзрачным во военной форме, а Пишителло полагал, что он всегда ходит в форме… когда подеста вдруг загремел:

— Вон отсюда! Сейчас же убирайся вон!

Он вскочил с дивана и, вытянув руку, указывал Пишителло на дверь, на пороге которой в ту минуту появился с папкой в руках секретарь муниципалитета.

— Вон, немедленно вон!

Пишителло поднялся ни жив ни мертв и, из последних сил борясь со вновь охватившим его страхом, направился к двери, но страх, как обычно, подталкивал его в сторону балкона. Когда он наконец достиг порога, он еще слышал у себя за спиной несмолкавшие крики подесты:

— А вы, секретарь, не выдавайте ему месяц жалованья!

В тот же вечер Пишителло слег.

— Все они одинаковы! — бормотал он, елозя по подушке пылающей щекой. — Он просто хотел, чтобы я разоткровенничался!.. А как я проживу целый месяц без жалованья?

Однако на следующий день подеста собственной персоной явился проведать Пишителло и просил его жену и детей, которые уставились на него, как на драгоценные дары святой Агаты (а синьора Пишителло даже успела ему сказать: «Ах, синьор подеста, я была на вашем прекрасном докладе о фашистской империи!»), оставить его наедине с их отцом и мужем.

— Пишителло! — воскликнул подеста, как только затворилась дверь, — Да ты просто младенец! Неужели ты не понял, что я должен был так вести себя, потому что в комнату вошел секретарь, а он самый гнусный доносчик!

У Пишителло не было больше сил переходить от страха и отчаяния к радости, и он ограничился тем, что дотронулся своей бледной рукой до руки подесты.

— А что касается жалованья, — продолжал подеста, — то разреши мне возместить его из своего кармана.

И он положил на мраморную доску комода конверт с деньгами.

— И, пожалуйста, Пишителло, поскорей поправляйся! — Подеста понизил голос: — Американцы уже высадились в Африке.

— Подай мне брюки! — закричал Пишителло жене. — Я хочу одеться!

Когда бомбы и взрывы достигли городской черты и глубокие воронки появились там, где летом по вечерам за плетеными соломенными столиками сидели веселые молодые люди и степенно и мирно прогуливались старики, зацепив ручку трости за борт жилета; когда святые свесились с небес, чтобы посмотреть сквозь развороченные купола церквей на собственные изображения, оставшиеся без носов и без рук, а огромный колокол с ужасающим воплем, словно его похищали черти и он звал на помощь, пролетел над улицами и площадями и бухнул в море; когда одна из балок Дворца правительства, чуть-чуть выйдя из стены большого салона, заставила проплясать весьма странный танец секретаря фашистской партии и министра просвещения и закончила свой путь в убогой квартирке привратника соседнего дома, навсегда прогнав оттуда и вообще из этого грешного мира четырех его бедняг-жильцов; когда зеркало, тридцать лет простоявшее на полу в темном коридоре и лишь иногда видевшее чьи-то проходящие мимо ноги в домашних шлепанцах, оказалось вознесенным ввысь и открытым всем ветрам и начало отражать солнце, луну и чуть не разбивающихся о его поверхность ласточек; когда от домов остались лишь неприступные балконы с уцелевшими перилами и ставнями, — когда, одним словом, дьявол успел везде сунуть свои рожки, Альдо Пишителло вместе со многими другими горожанами бежал в маленькое селение на склонах Этны.

Он вставал ежедневно в три часа утра и пешком спускался в город, чтобы расписаться в табеле прихода на работу в муниципалитете.

— А этот дом, — спрашивал один из коллег, смотря с балкона на пустынный город, — обрушился, верно, прошлой ночью? Вчера, помнится, он еще стоял!

В одиннадцать Пишителло покидал город и пешком, под палящим солнцем, раскалявшим добела камни, вместе с целой процессией таких же несчастных, как он, обвязавших вокруг шеи носовые платки, с пиджаками, а то и ботинками и носками в руках, поднимался в горное селение. Вот тогда-то, словно по волшебству, сразу и отощал мирный, ни в чем не повинный народ моего родного края, и наш древний остров, казалось, беззвучно глубоко вздохнул, — так ржет оседланный конь, не узнающий по весу своего хозяина.

Девятого июня Пишителло заболел тифом. Два дня он был счастлив, что может дать отдохнуть ноющим от долгих походов ногам и побеседовать вечером с очень любезным врачом, сидевшим у его изголовья и шепотом докладывавшим ему сообщения лондонского радио, может время от времени приподнимать одну из ягодиц и наполнять воздух чем-то таким, что потом заставляло синьору Пишителло говорить:

— Не худо бы проветрить комнату!

— Доктор, — умолял Пишителло, вконец обалдевший от головной боли, сильного жара и счастья, палившего его столь же яростно, как жар. — Скажите моей жене вы, что этот человек довел нас до катастрофы!

— А зачем мне ей это говорить? — отвечал врач. — Достаточно выглянуть в окно — и она увидит сама!

Жена стояла у постели молча, неподвижно уставившись на покрасневшую от жара лысину мужа.

— Да, именно так! И не к чему на меня глядеть! — говорил Пишителло. — Он нас погубил! Я скажу это всем, я не боюсь ни ссылки, ни тюрьмы, он нас погубил, он пил нашу кровь!

— Не кричите, синьор Пишителло! — советовал врач. — Вам это вредно.

— Теперь скоро придут англичане и американцы, они покажут им, где раки зимуют. У этих обжор сразу пропадет аппетит! Посмотрим, что теперь запоют их главари!

Это были последние произнесенные им внятно и осмысленно слова, ибо потом он впал в беспамятство. И он не видел, а если и видел, то словно во сне, как его отвезли в больницу в Джарре; там его все покинули, кроме мух, которые во множестве облепили его простыню и перекатывались по ней, влажные и блестящие, как горсти изюма. Тысячи мух бодрствовали над ним днем и ночью, рассерженно взлетая в воздух, когда он переворачивался на другой бок, но тотчас же садясь обратно и покрывая его с ног до головы. Они ползали у него по лысине и по носу, некоторые отваживались доходить до самого края век и пытались проникнуть внутрь глаза, но довольствовались тем, что только мочили там лапку; другие забирались в уши, вызывая у него желание чихать и смеяться; он корчил странные гримасы, походившие на лошадиный оскал. Именно одна из таких гримас и вызвала замечание врача — единственного, кто, поспешно проходя через его палату, как-то бросил на него взгляд:

— Мне кажется, этот синьор с нами здоровается!

Соседние палаты были переполнены людьми, истекавшими кровью, лишившимися рук и ног, тяжело пострадавшими от бомб, и немногочисленные врачи больницы не имели времени заботиться об этом старичке, на теле которого не было видно ран. Не хватало бинтов, марли, ваты. Бедные доктора не знали, как объяснить раненым, что они поступили крайне легкомысленно, проявили абсолютно неуместное ребячество, не погибнув сразу же, как большинство их товарищей, под развалинами, за что теперь им приходится расплачиваться самыми ужасными мучениями.

Наконец бомбардировка с моря покончила с этой жалкой мясорубкой — больница развалилась, как карточный домик, и Альдо Пишителло, совсем легко раненный в лоб, был отправлен обратно домой — в селение на Этне — и возвращен уже оплакивавшей его смерть семье.

Но он поправился, поправился всем назло, и стоял на балконе в тот день, когда по улицам всех городков и селений на склонах Этны прокатилась чужеземная армия — на грузовиках, танках, стволах орудий, легковых автомобилях, мотоциклах, тягачах, автофургонах и фургончиках, и небо, море и горы наполнились грохотом моторов, скрипом колес, лязгом гусениц, выгонявшим птиц из лесов, мышей из нор и заставлявшим голодных кошек искать спасения на верхушках крыш.

Альдо Пишителло приветствовал полуголых, с покрасневшей от солнца кожей солдат, подняв указательный и средний пальцы руки наподобие буквы «V»[18]; он думал, что все они узнают его, так как видели, как он, прижавшись ухом к радиоприемнику, слушал голос Лондона, ему хотелось спросить их, как поживает полковник Стивенс и Кандидус. Но солдаты отвечали почему-то не ему, а тем, кто стоял справа или слева от него, выше или ниже, чем он, — приходскому священнику, детям, аптекарю, Розине, какому-то старику, сироткам из приюта Сердца Христова и даже доносчику, у которого вошло в привычку снимать с крыш черепицу, чтобы всунуть в дыру ухо и подслушивать, о чем говорят обитатели дома, — но солдаты об этом, правда, не знали.

И все же Пишителло был рад тому, что такое множество взглядов «свободных людей» задерживалось на его доме, наткнувшись на уцелевшую надпись поперек стены, — надпись, сделанную огромными, каждая с балкон, буквами: «Только один бог может сломить волю фашистов, люди же и события — никогда!», и на все эти взгляды и улыбки, хотя адресованные и не ему, отвечал с большим старанием, поднимая каждый раз занемевшую руку с растопыренными указательным и средним пальцами.

Поэтому к вечеру он устал так, словно носил пятипудовый факел в крестном ходе в страстную пятницу, и у него не было сил отвечать жене и дочери, которые всячески пытались дать ему понять, также и при помощи окольных вопросов, что теперь они полностью с ним согласны.

— Не правда ли, эти фашисты говорили нам одни глупости?.. Какие англичане любезные, сразу видно, что порядочные люди! Послушай, у них очень вкусное печенье!.. И шоколад тоже очень вкусный!.. Ах, эти фашисты были настоящие бандиты!.. Я предпочитаю американцев!.. Нет, нет, англичане с головы до ног джентльмены!.. Это все так, но в американцах что-то есть!.. Да, конечно, но, видишь ли, англичане… Но что это сегодня творится с твоим отцом?

А с Пишителло творилось только вот что: он не мог ни найти, ни произнести ни одного слова, внутри у него было пусто. Еще вчера у него в голове, словно муравьи в муравейнике, кишмя кишели слова; слова протеста, возмущения, презрения и отвращения кровь разносила из мозга по всему телу, они чуть ли не сами срывались с губ, и ему приходилось хлопать по губам ладонью, чтобы загнать их обратно, они оставляли на языке сильный привкус заплесневевшего кофе и погасшей трубки; теперь же он чувствовал, что мозг его гол и гладок, как камень в горном потоке — массивный тяжелый камень, наполненный до краев сном, сном, который клонил ему голову на грудь, в то время как Розина и Мария, еще взволнованные обращенным к нему вопросом, ожидали ответа.

— Ну, я пошел спать! — сказал Альдо Пишителло и, взяв свечу, укрылся в уголке, где была втиснута его кровать.

Ночью он дважды просыпался, и в первый и во второй раз слышал, как о стекла бьются доносившиеся с балкона муниципалитета меланхолические звуки шотландских волынок. Долгие годы, просыпаясь, он чувствовал, как во рту у него еще бьются бранные слова: «Сволочи!», «Негодяи!», которые он изрыгал во сне, теперь же он слышал эти жалобные и непривычные звуки откуда-то извне. Удивленный самим собой и всем случившимся, он вновь уснул и много часов подряд все летел куда-то далеко вниз без всяких сновидений и воспоминаний, ни разу не пробормотав ни одного проклятия, ни одного словечка, даже междометия; но, погружаясь в сон все глубже и глубже, он так и не достиг дна. Наутро, разбуженный светом, постепенно становившимся все сильнее и ярче, Альдо Пишителло, словно медленно-медленно поднимаясь на поверхность тусклых волн, с невероятным трудом сумел проснуться где-то между половиной одиннадцатого и одиннадцатью.

Куда делся этот прежний горький привкус на языке, этот вкус заплесневевшего кофе и нагара трубки, остававшийся во рту от бесчисленных произнесенных им за ночь «Сволочей!» и «Негодяев!», этот едкий, волнующий, отвратительный и приятный привкус, заставлявший его плевать в стену, вертеться с боку на бок, комкать одеяло и соскакивать с кровати?

— Доброе утро! — сказала жена. — Ты спал, как младенец, и, кажется, тебе все мало!

Он улыбнулся действительно, как младенец, и попросил, чтобы ему дали еще немножко поваляться в постели…

Но вот повествование о Пишителло уже подходит к концу. Что можем мы еще о нем рассказать? Что он проспал без просыпу почти целую неделю, лишь изредка открывая днем глаза? Избавившись от ненависти, заставлявшей его кричать и корчиться целых тринадцать лет, этот мягкий по характеру человек не в силах был справиться с одолевавшими его сном и растерянностью и вдруг заметил, что ревматизм, воспользовавшись тем, что он все эти годы был занят лишь денно и нощно изрыгаемыми проклятиями, вскарабкался по позвоночнику до самого затылка. Кажется, поначалу этой старой и покинутой ненавистью душой пытались завладеть иные чувства: однажды утром он снял ботинок, поцеловал подошву, бормоча, что целует прах своей горячо любимой родины, а как-то вечером, обведя усталым взглядом лежащий под окном город, дал понять, хотя весьма неясно и косноязычно, как это было вообще ему свойственно, что желал бы ползать и кататься по земле среди развалин этих несчастных жилищ и целовать каждый камень, каждый осколочек кирпича. Но эти два симптома, свидетельствовавшие о том, что в его душе на смену ненависти приходит любовь, остались никем не замеченными.

Просидев неделю дома, он надел свой неизменный крахмальный воротничок, темный пиджак и брюки в полоску, такие выношенные и выцветшие, что походили на плохо стертый резинкой карандашный рисунок, и решился отправиться на прогулку. На улице он встречал старых друзей, но каждому из них после пяти минут неловкого молчания поспешно пожимал руку:

— Ну, хватит, до свидания! — и шел дальше.

Ни ненависть, ни любовь не владели теперь душой этого маленького сутулого человечка, который шагал, выставив вперед держащуюся на худой и длинной шее голову, словно изваянную из мрамора, — так мало на ней было мяса и так она со всех сторон блестела. Если быть до конца правдивым и не поддаваться искушению приукрасить нашего героя, надо признать, что единственным его качеством, которое облекало его с головы до пят, снаружи и внутри, пронизывало каждое его слово и поступок, была незначительность. Он вновь стал незначительным, каким всегда был до 1930 года, таким же незначительным, как например, в 1925 году, когда на него настолько никто не обращал внимания, что одна дама даже занималась на диване со своим дружком черт знает чем в его присутствии. Комары, сотнями пикировавшие в темноте общей комнаты на тела жены и детей, полностью игнорировали Пишителло, ибо ночью комары хотят пить кровь, а не водицу. Днем же они, наоборот, все усаживались на его физиономию как в самом спокойном и безопасном месте в доме. Жена выходила из себя, видя его лицо, покрытое роем ползающих или спящих насекомых.

— Боже мой, неужели ты не чувствуешь, что они на тебе сидят? — злобно говорила она. — Да хоть взмахни рукой!

— Да-да, конечно… Как же иначе? — отвечал он и, чтобы сделать приятное жене, поднимал руку. Но даже в этом он обнаруживал неопытность и неумение, так как не попадал по нужному месту и хлопал себя по шее, когда комары сидели у него на виске, или по виску, когда они прогуливались у него по шее.

Между тем судьба готовила для него некий сюрприз, но он ни о чем не знал и не ведал, и, сказать по правде, ничто так хорошо не шло к его лицу и всей фигуре, как именно это полное неведение.

Мэром города был назначен аптекарь Платания — тот самый, который при фашизме был в ссылке.

— Если не ошибаюсь, — сказала Пишителло жена, — новый мэр — твой приятель. Надеюсь, теперь-то ты будешь наконец зачислен в штат.

Но не это было уготовано Альдо Пишителло. Будущее не сулило ему никаких продвижений по службе и никаких наград; разве повышение или награда могли бы избрать столь неисповедимый и странный путь? Сюрприз, который готовила судьба Альдо Пишителло и о котором он и не догадывался, заключался в том, что он неожиданно был уволен с поста муниципального служащего.

В приемной мэра, в клубах пыли от обвалившейся во время последней бомбежки штукатурки, вечно толклись, пачкая пиджаки в белом и вгоняя в подошвы валявшиеся под ногами гвозди, пять-шесть человек; очутившись перед стоявшим посередине круглым столиком, они с силой стучали по нему кулаком и требовали справедливости — прежде всего, чтобы были выгнаны все сквадристы, имена которых они знали на память, и поэтому под лепным потолком и оборванными шторами нередко гремело: «Альдо Пишителло», просто «Пишителло!» или же «этот Пишителло!» Смысл разговоров, которые вели там эти люди, сводился, в сущности, к тому, что было бы неплохо, если бы теперь, после того как в течение двадцати лет страдали они, пострадали бы те, кто заставлял страдать их, как, например, такой-то и такой-то, а также и Альдо Пишителло, Пишителло, этот Пишителло!

Мэр находился, что называется, в полном замешательстве.

— Ну что же мне делать?! — восклицал он, читая и бросая на стол бумаги, касавшиеся Пишителло, — Ведь я обязан провести чистку, и притом самую строгую!

Однажды утром, решив взять быка за рога, он лично отправился к Пишителло в селение на склоне Этны. Давно уже из-за бомбардировок с моря и воздуха на Сицилию не привозили никаких косметических средств, в том числе и краски для волос; поэтому у многих к вызванной недоеданием худобе добавилась совершенно неожиданно обнаружившаяся седина, печальная, как пепел сгоревшей в один миг, словно пучок соломы, юности. Мэру, однако, удалось раздобыть краску в виде клейкого желе, благодаря которой его волосы были черны, как вороново крыло, и блестели, как лакированные; однако краска привлекала к его особе пристальное внимание несметных полчищ насекомых. Еще когда он поднимался по темной лестнице к Пишителло, на него напали мухи, и он вошел в квартиру, точнее сказать, в единственную большую комнату, составлявшую жилище этого семейства, окруженный, как нимбом, жужжащим роем, внутри которого он тщетно махал руками, нанося удары направо и налево. Впрочем, Альдо Пишителло тоже был облеплен мухами и комарами не хуже мэра, однако он и пальцем не шевелил, чтобы прогнать их, наслаждаясь тишиной и покоем, благо Розина и дети ушли к мессе.

Разговор между мэром и Альдо Пишителло сперва не клеился и шел весьма вяло, но потом оживился; мы хотим сказать, что поначалу Пишителло молчал, а мэр с большими паузами произносил одно-два слова, зато потом Пишителло молчал, а мэр извергал слова целыми потоками:

— Я не мог поступить иначе! Я должен провести, и притом самым строгим образом, чистку аппарата! Я хорошо знаю, каков был ваш образ мыслей. Но ведь нельзя отрицать тот факт, что вы сквадрист! Да, черт возьми, сквадрист!.. Я мог бы простить даже насилие, если потом человек раскаялся… Но ведь насилие порождает насилие. И как убедить других, чтобы они тоже простили?.. Я обязан вас уволить! Я не могу этого не сделать!

Здесь мэр, приостановившись, взглянул на Пишителло, от которого, вероятно, ожидал услышать в ответ какие-нибудь упреки. Но лицо Пишителло было бескровным, безучастным и даже незрячим, — веки его были наполовину опущены, и в оставшейся открытой щелке блестел лишь краешек зрачка, причем он был такой же белый, каким бывает белок глаза; все это вместе, больше чем когда-либо, создавало впечатление, что мраморно-белое неподвижное лицо Пишителло действительно высечено из мрамора. Поселившиеся на нем насекомые, чистившие крылышки или преспокойно справлявшие другие свои дела, усиливали по контрасту это впечатление мраморной белизны, и отбрасываемые ими маленькие тени казались скорее не тенями, а их отражениями в блестящей поверхности, по которой они ползали.

Мэр даже несколько испугался этой скульптурной неподвижности, и когда Пишителло, наконец, произнес:

— Да-да, конечно… Как же иначе? — он испустил вздох облегчения и, более того, счел, что наступил момент откланяться, прежде чем Пишителло вновь уйдет в свое непроницаемое молчание. И он с ним попрощался, ласково похлопав его по плечу, потом обняв и, наконец, даже поцеловав в ледяной лоб.

На обратном пути, в машине, мэр ощущал некоторое смущение и растерянность, но, с другой стороны, и удовлетворение: ведь справедливая, суровая, если хотите, даже жестокая мера, что он сейчас осуществил, слава богу, была направлена не против обычного, живого человека, а против существа, всего лишь чуточку более одушевленного, чем тот стул, который это существо изо дня в день занимало в течение сорока лет службы в муниципалитете. Что же касается его семьи, то, вероятно, надо будет потом изучить возможность оказать какую-то помощь синьоре Розине, — ведь она всегда была доброй женщиной.

Лино Буццати

Солдатская песня

Король, склонившийся над огромным письменным столом из стали и алмазов, поднял голову и прислушался.

— Черт возьми, что такое поют мои солдаты? — спросил он.

В это время мимо дворца, по площади Коронации, в в самом деле шли войска, направляясь к границе, — проходил батальон за батальоном, и, мерно отбивая шаг, солдаты пели. Жизнь у них была легкая, потому что враг уже был обращен в бегство, и там, в далеком краю, им осталось лишь пожать лавры победы и увенчанными славой возвратиться домой. Поэтому и король тоже чувствовал себя великолепно и был преисполнен уверенности в своих силах. Еще совсем немного — и ему покорится весь мир.

— Это их песня, ваше величество, — ответил первый советник, тоже с головы до пят закованный в броню согласно предписаниям военного времени.

А король сказал:

— Но разве у них нет ничего повеселее? Ведь Шредер сочинил для моей армии прекрасные гимны. Я их сам слышал. Вот это настоящие песни для солдат!

— Что вы хотите, ваше величество? — ответил старый советник, еще больше, чем обычно, сутулясь под тяжестью лат и оружия. — У солдат, как у детей, свои странности и капризы. Даже если мы дадим им самые красивые гимны в мире, им все равно будут нравиться их песни.

— Но эта песня звучит вовсе не воинственно, — возразил король, — Можно даже подумать, что, когда они ее поют, им грустно. А для этого, мне кажется, нет никаких причин.

— Ни малейших! — подтвердил советник с подобострастной улыбкой, как бы намекая на то, что дела короля идут как нельзя лучше. — Но, возможно, это всего лишь любовная песенка, — по-видимому, здесь нет ничего другого…

— А каков ее текст? — не отставал король.

— По правде говоря, не знаю, — ответил старый граф Густав, — Я распоряжусь, чтобы мне доложили.

Батальоны прибыли на границу и нанесли противнику сокрушительное поражение, значительно округлив территорию королевства; гром побед разносился по всему миру; топот королевской конницы долетал с бескрайних равнин все тише и тише, с каждым днем отдаляясь от серебряных куполов дворца. А над солдатскими биваками, раскинутыми под чужими, незнакомыми звездами, по-прежнему плыла все та же песня — не веселая, а грустная, не победная и боевая, а полная горечи. Солдаты ели до отвала, носили мундиры тонкого сукна, мягкие сафьяновые сапожки, теплые шубы, и сытые кони легко несли их из одной битвы в другую, все дальше и дальше от дома, уставая лишь под тяжестью одного груза — захваченных вражеских знамен. Но генералы спрашивали:

— Черт возьми, что это поют солдаты? Неужели они не могут петь что-нибудь повеселее?

— Такие уж они от природы, ваше превосходительство, — отвечали, вытянувшись в струнку, офицеры генерального штаба. — Ребята хоть куда, но у них есть свои странности.

— Эта странность не из веселых, — нахмурившись, говорили генералы. — Боже мой, кажется, что они сейчас заплачут. А чего им еще не хватает? Можно подумать, они недовольны.

Но солдаты победоносных полков, каждый в отдельности, наоборот, были всем довольны. В самом деле, чего еще они могли желать? Одна победа за другой, богатые трофеи, всегда в их распоряжении все новые и новые женщины, уже не за горами триумфальное возвращение. На юных физиономиях солдат, пышущих силой и здоровьем, было написано, что враг скоро будет окончательно стерт с лица земли.

— А какие слова этой песни? — любопытствуя, спрашивал генерал.

— Ах, слова?! Слова совершенно дурацкие, — отвечали офицеры генерального штаба, неизменно осторожные и немногословные, как у них заведено исстари.

— Дурацкие они или нет, о чем в них говорится?

— Точно не могу сказать, ваше превосходительство, — отвечал один из офицеров. — А ты, Дилем, знаешь?

— Слова этой песни? Сказать по правде, нет. Но здесь капитан Маррен, наверно, он…

— Я, право, затрудняюсь, господин полковник, — отвечал Маррен, — Однако мы можем, если позволите, спросить сержанта Петерса…

— Ну, давайте же, хватит вам торговаться… Бьюсь об заклад… — но генерал предпочел не договорить.

Прямой как палка сержант Петерс, вытянувшись перед генералом, стал ему немного смущенно докладывать;

— В первой строфе, ваше превосходительство, говорится вот что:

Через поля и села

Под барабан веселый

Приказ вперед идти…

Но не найти назад пути,

Но не найти назад пути,

Любимая, навек прости!

А потом идет вторая строфа, которая начинается так: «Туда-сюда, сюда-туда…»

— Что, что? — переспросил генерал.

— «Туда-сюда, сюда-туда», именно так, ваше превосходительство.

— Что это значит «туда-сюда, сюда-туда»?

— Не могу знать, ваше превосходительство, но в песне поется именно так.

— Ну, ладно… А дальше какие слова?

Туда-сюда, сюда-туда,

Вперед, вперед мы шли всегда,

И вместе с нами шли года…

Там, где со мной прощалась ты,

Там, где со мной прощалась ты,

Торчат могильные кресты.

А потом есть еще третья строфа, но ее почти никогда не поют. В ней говорится…

— Нет-нет, хватит, с меня довольно и этого, — проговорил генерал, и сержант замолчал, по-военному стукнув каблуками.

— По-моему, она не слишком веселая, — выразил свое мнение генерал, когда унтер-офицер вышел из комнаты. — Во всяком, случае, не очень-то подходит для войны.

— Действительно, не очень подходящая, — подтвердили с должным почтением полковники генерального штаба.

Каждый вечер, по окончании битвы, когда еще дымилось, не успев остыть, после боя, к королю слали гонцов, и они стремглав неслись сообщить добрые вести. Города были украшены флагами, незнакомые люди обнимались на улицах, звонили колокола церквей, и все же тот, кому приходилось проходить ночью по окраинным кварталам столицы, слышал, как кто-нибудь — мужчина, девушка или женщина — пел все ту же неведомо когда родившуюся песню. Она, действительно, была довольно грустная, в ней таилась какая-то глубокая покорность судьбе. Юные белокурые девушки, облокотившись на подоконники, самозабвенно пели ее, словно позабыв обо всем на свете.

Никогда еще в мировой истории, начиная с самых древних времен, не было столь блистательных побед, столь удачливых армий, столь способных генералов, никто не помнил таких стремительных продвижений, такого обилия завоеванных земель. Даже самый захудалый солдат-пехотинец к концу войны мог стать богатым барином, так много добычи приходилось на его долю. Сбывались самые смелые надежды. В городах по вечерам не смолкало ликованье, вино лилось рекой, нищие плясали. А между двумя стаканами вина всегда хочется спеть, затянуть хором какую-нибудь простенькую песенку в тесном кругу друзей. «Через поля и села…» — пели люди, пели эту песню вместе с ее третьей строфой.

И когда новые батальоны, направляясь на фронт, проходили по площади Коронации, король, приподняв голову над пергаментными свитками и рескриптами, прислушивался к их песне и сам не мог объяснить, почему она приводит его в дурное настроение.

А полки шагали через поля и села, продвигаясь из года в год все дальше и дальше, и никак не могли решиться, наконец, вернуться назад, пока же они теряли одного за другим тех, кто бился об заклад, уверяя, что скоро придет последний и самый радостный приказ. Битвы, победы, победы, битвы… Армии теперь ушли невероятно далеко, они продвигались в никому уже не ведомых краях, носивших такие мудреные названия, что и не выговоришь.

И это продолжалось — от одной победы к другой! — до тех пор, пока площадь Коронации не обезлюдела, окна королевского дворца не заколотили досками и до городских ворог не донесся грохот приближавшихся странных вражеских колесниц; а на далеких равнинах, где шли непобедимые королевские войска, выросли рощи, которых там раньше не было, — однообразный лес деревянных крестов, тянувшийся до самого горизонта: кресты, кресты — и ничего больше. Потому что судьбу этих армий решали не мечи, не огонь, не ярость кавалерийских атак, а песня, которая королю и его генералам вполне логично казалась не очень подходящей для того, чтобы с ней воевать. Ее простенький мотив и безыскусные слова — это был голос самого рока, он звучал неустанно год за годом и настойчиво предостерегал людей. Но король, полководцы, многоопытные министры оставались глухи, как камни. Никто не внял этому голосу, не понял его, — никто, кроме простых солдат, увенчанных славой сотен побед, тех солдат, что устало шагали в сумерках по дорогам навстречу смерти и пели свою песню.

Риголетто

В военном параде по случаю годовщины независимости впервые принимало участие соединение, оснащенное атомным оружием.

Был сухой, но пасмурный февральский денек, и тусклый свет падал на закопченные фасады украшенных флагами домов на главной улице. В том месте, где я стоял, появление открывших парад огромных танков, стремительно прогрохотавших по булыжной мостовой, не наэлектризовало толпу обычным восторгом. Великолепные машины с торчащими во все стороны пушками и смотрящие из открытых люков молодцеватые танкисты в своих кожаных и стальных шлемах были встречены довольно жидкими и вялыми аплодисментами. Все взгляды были устремлены в конец улицы, в сторону площади Парламента, откуда двигались колонны. Все ждали чего-то нового.

Танки шли целых три четверти часа, и зрители совершенно оглохли от адского шума. Наконец с ужасным грохотом и лязгом прошел последний мастодонт, и проспект опустел. Наступила тишина, нарушаемая лишь хлопаньем бьющихся на ветру флагов.

Почему никто больше не появлялся? Уже затих вдали грохот танков и умолкли еле доносившиеся сюда звуки встречавших их фанфар, а пустая улица все еще продолжала ждать. Может быть, получен какой-нибудь новый приказ?

Но вот в конце проспекта без всякого шума показалась какая-то штука, за ней вторая, третья, потом еще и еще — целая длинная колонна. У них было по четыре колеса на резиновом ходу, но они, собственно говоря, не походили ни на автомобили, ни на грузовики, ни на танки, ни на другие знакомые машины. Это скорее были какие-то странные крытые повозки весьма необычного вида и, пожалуй, даже немного смешные.

Я стоял в одном из первых рядов и мог их хорошо разглядеть. Одни из них своей формой походили на трубу, другие — на солдатский котелок, третьи — на походные кухни, четвертые напоминали гробы, и так далее, если это может дать о них хотя бы приблизительное представление. Не слишком большие, не слишком внушительные, они не обладали даже тем внешним изяществом, которое иногда облагораживает самые жалкие машины. Их броня даже выглядела чуть ли не пригнанной на скорую руку; я, например, помню, что какая-то боковая дверца была погнута, ее, по-видимому, не удалось плотно закрыть, и она хлопала о борт, громыхая, как жестянка. Окрашены они были для камуфляжа в желтоватый цвет с причудливыми зелеными разводами, напоминавшими папоротник. Солдаты, по двое, сидели чаще всего в задней части этих машин, видна была только верхняя часть их туловищ. Они были в обычной форме, в касках и вооружены автоматами обычного образца, — очевидно, лишь для парада, — так же как совсем недавно еще можно было увидеть кавалеристов с саблями и пиками.

Две вещи сразу же производили сильное впечатление: то, что эти машины, видимо, приводимые в движение какой-то неизвестной нам энергией, ехали, не производя ни малейшего шума, и особенно то, как выглядели сидящие в них военные. Это не были мощные парни спортивного вида, как те, что выглядывали из танков, они не были загорелыми, не улыбались наивно и вместе с тем вызывающе, но в то же время не казались замкнувшимися в броню солдатской муштры и суровости. В большинстве это были худощавые молодые люди — странные ребята, похожие скорее на студентов с философе кого факультета, высоколобые, большеносые, все в наушниках, как телеграфисты, многие в очках без оправы. И, судя по их манере держаться, эти юноши, казалось, не желали считаться с тем, что они — солдаты. На их лицах можно было прочесть какую-то смутную тревогу и вместе с тем покорность судьбе. Те из них, кто не занят (нал управлением машиной, озирались по сторонам с каким то неуверенным и безразличным видом. Только водители странных, похожих на коробки плоских фургонов более или менее не обманули ожидания: их головы были защищены круговым прозрачным экраном в форме кубка, расширяющегося кверху; лица за этими экранами казались уродливыми, страшными масками. Мне запомнился ехавший во второй или третьей машине маленький горбун; он сидел немного выше, чем остальные, — наверно, это был офицер. Не обращая внимания на толпу, он непрерывно оборачивался назад, чтобы проверить, следуют ли за ним другие машины, словно боялся, что они потеряются по дороге.

— Давай жми, Риголетто! — крикнул ему кто-то сверху с балкона. Он поднял глаза и с вымученной улыбкой помахал в знак приветствия рукой.

Но больше всего приводил в смущение именно крайне жалкий вид движущихся механизмов, хотя все знали, какая адская разрушительная сила заключена в этих жестяных кастрюлях. Я хочу сказать, что, если бы эти машины были гораздо больших размеров, они, возможно, не производили бы такого мрачного и сильного впечатления. Этим объясняется то напряженное, чуть встревоженное внимание, с которым на них глядела толпа. Не раздалось ни одного хлопка, ни одного приветственного возгласа.

В этой тишине мне показалось, что из загадочных машин доносится — как бы это сказать? — какое-то негромкое, размеренное поскрипывание или посвистывание. Звуки эти походили на призывы, которыми обмениваются некоторые перелетные птицы, но никаких пернатых поблизости не было. Сперва очень тихие, они постепенно становились все явственнее и отчетливее, но раздавались по-прежнему через одинаковые интервалы.

Я взглянул на горбатенького офицера и увидел, что он сдернул наушники и что-то взволнованно говорит сидящему ниже товарищу. И на других машинах я заметил признаки беспокойства. Видимо, у них произошло что-то непредвиденное.

И как раз в эту минуту в окружающих домах залились дружным лаем шесть-семь собак. Так как все окна были открыты и на подоконниках сидели и стояли зрители, неистовый лай и вой разнесся по всей улице. Что случилось с этими псами? Кого они так отчаянно звали на помощь? Горбун сделал жест, выражавший нетерпение и досаду.

Тут у меня за спиной — я заметил это краешком глаза — метнулось что-то темное. Обернувшись, я успел заметить, как из подвального окошечка, приходившегося вровень с землей, выскочили и стремительно бросились наутек несколько крыс.

Пожилой господин рядом со мной поднял руку и, вытянув палец, указал на небо. И тогда мы увидели, что над атомными машинами посреди улицы поднялись какие-то странные, совершенно отвесные столбы красноватой пыли, напоминавшие вихревые смерчи торнадо, но не крутящиеся, а неподвижно застывшие в вертикальном положении. И несколько секунд они приняли правильную, четкую форму и стали значительно плотнее. Описать их очень трудно: представьте себе дым, стремящийся вверх по высокой фабричной трубе, но только без трубы, в которую он заключен. Теперь эти путающие столбы густой пыли, словно чудовищные привидении, подымались метров на тридцать выше крыш, и тут мы увидели, как верхушка каждого столба стала соединимая с верхушкой соседнего мостиком из той же туманной субстанции, но черной, как сажа. Так образовалось целое переплетение жестких теней, тянувшееся, насколько хватал глаз, над колонной атомных машин. А запертые в домах собаки продолжали заливаться лаем.

Что случилось? Парад остановился, и горбатенький офицер, спрыгнув с машины, побежал вдоль колонны, выкрикивая какие-то мудреные приказания, звучавшие как будто на иностранном языке. плохо скрываемым беспокойством военные засуетились вокруг своих механизмов.

Теперь минареты из тумана или пыли — несомненно, результат деятельности реакторов атомных машин — нависли высоко в небе над толпой; правильность их очертаний была поистине устрашающей. Из подвала выскочила еще одна стайка крыс и, словно обезумев, кинулась прочь. Но почему же эти высоченные зловещие столбы не шевелились от ветра, яростно трепавшего флаги?

Хотя и охваченная тревогой, толпа еще молчала. Вдруг прямо напротив меня резко распахнулось окно, и и нем появилась молодая растрепанная женщина. Увиден перед собой колонны из плотного тумана и соединяющие их воздушные мосты, она на секунду застыла, словно зачарованная непонятным зрелищем. Потом в испуге запустила руки в волосы, и из груди у нее вырвался отчаянный крик:

— Пресвятая мадонна! Ох, мадонна!

Что это был за голос! Пытаясь держать себя в руках, я подался назад. Последнее, что я увидел, были военные, лихорадочно хлопотавшие вокруг своих машин, словно вышедших из повиновения (позднее я понял, что, как ни были бледны и неказисты эти парни, они тоже оказались настоящими солдатами). Успею ли я? Сперва я двигался быстрым шагом, стараясь, чтобы никто не заметил моего бегства, потом пустился во весь дух, все скорее и скорее, пока мне не удалось выбраться из давки и не свернуть в боковую улицу.

У себя за спиной я слышал гул толпы, наконец осознавшей грозивший ей ужас. Началась паника. Пробежав метров триста, я решился обернуться и посмотреть назад: поднимавшиеся высоко в небо над огромной черной толпой обезумевших от страха и давящих друг друга людей, ищущих спасения в бегстве, призрачные красноватые столбы теперь качались, а мосты между ними медленно изгибались и корчились, будто в каком-то последнем отчаянном усилии. Их конвульсивные движения, постепенно ускоряясь, вскоре достигли бешеной быстроты. И тогда по улицам меж домов прокатился леденящий душу ужасный вопль.

Что произошло потом, вы все знаете.

Семь этажей

Ранним мартовским утром, после целого дня тряски в поезде, Джузеппе Корте прибыл в город, где находилась знаменитая клиника. Температура у него была слегка повышена, но, несмотря на это, он проделал путь от вокзала до больницы пешком, сам неся свой чемоданчик.

Хотя у Джузеппе Корте была совсем легкая форма заболевания, причем в самой начальной стадии, ему посоветовали обратиться именно в эту пользующуюся широкой известностью клинику, где лечили только его болезнь; это внушало уверенность, что врачи там самые компетентные, а оборудование — наиболее рациональное и эффективное.

Когда Джузеппе Корте издали увидел клинику, он сразу же узнал ее по фотографии, как-то случайно попавшейся ему на глаза в рекламном проспекте — она произвела на него прекрасное впечатление. Это было белое семиэтажное здание с чередующимися выступами и нишами, что придавало ему некоторое сходство с гостиницей. Со всех сторон больницу окружали высокие деревья.

После общего медицинского осмотра, в ожидании более тщательного обследовании, Джузеппе Корте поместили в палату на седьмом — самом верхнем — этаже. Комната была веселая и сверкала чистотой — мебель светлая, занавески белоснежные, деревянные кресла обиты яркой, пестрой тканью. Из окна открывался широкий вид на один из самых красивых кварталов города. Все здесь дышало спокойствием, гостеприимством и вселяло надежду.

Джузеппе Корте сразу же улегся в постель и, включив лампочку над изголовьем, начал читать книгу, которую захватил с собой. Немного спустя в палату вошла сестра и спросила, не нужно ли ему чего-нибудь.

Джузеппе Корте ничего не было нужно, но он охотно принялся болтать с девушкой, расспрашивая ее о больнице. Так он узнал об одной странной особенности этой клиники. Пациентов здесь распределяли по этажам в зависимости от того, насколько тяжело они были больны. Седьмой, верхний этаж был для самых легких. Шестой предназначался для больных, не то чтобы тяжелых, но все же внушающих некоторые опасения. На пятом лечили уже тех, с кем дело обстояло серьезнее, и так далее от этажа к этажу. На втором лежали совсем тяжело больные. На первом — те, для которых уже не оставалось никакой надежды.

Эта своеобразная система не только весьма облегчала обслуживание, но и исключала возможность того, что какого нибудь легкого больного могло бы взволновать соседство агонизирующего, и позволяла создать на каждом этаже однородную обстановку. С другой стороны, такой порядок давал возможность правильно распределять лечение и уход.

В результате создалась своего рода иерархия — больные были разделены на семь обособленных категорий в зависимости от серьезности заболевания. Каждый этаж был словно самостоятельный мирок с собственными правилами и традициями. И так как каждое отделение возглавлял свой врач, это порождало хотя незначительные, но вполне определенные различия в методах лечения; однако общее руководство осуществлял директор, направлявший всю работу института по единому руслу.

Когда сестра ушла, Джузеппе Корте, поскольку ему казалось, что жара у него больше нет, встал и, сделав несколько шагов по комнате, выглянул в окно — не для того, чтобы полюбоваться панорамой незнакомого города, а в надежде разглядеть сквозь стекла других больных в палатах нижних этажей. Ниши и выступы по фасаду давали такую возможность. Джузеппе Корте сосредоточил внимание на окнах первого этажа, но они были далеко внизу, просматривались только сбоку, и взгляду его не открылось ничего интересного. Большинство из них было плотно закрыто опущенными серыми жалюзи.

Здесь Корте заметил, что из окна соседней палаты высунулся какой-то мужчина. Они долго глядели друг на друга со все возрастающей симпатией, но ни тот, ни другой не решался заговорить. Наконец Джузеппе Корте собрался с духом и спросил:

— Вы тоже тут недавно?

— Увы, нет, — ответил мужчина, — я здесь уже два месяца… — Немного помолчав, он, не зная, как продолжить разговор, добавил: — Я высматривал внизу своего брата.

— Вашего брата?

— Да, — сказал незнакомец. — Мы с ним легли в больницу вместе — случай поистине довольно редкий, но его состояние все время ухудшалось, и, подумайте только, он сейчас уже на четвертом.

— Что значит — на четвертом?

— На четвертом этаже, — пояснил тот с таким выражением сострадания и ужаса, что Джузеппе Корте чуть ли не похолодел от страха.

— А разве на четвертом этаже такие тяжелые больные? — осторожно спросил он.

— О, бог мой, — проговорил мужчина, медленно качая головой, — они там, конечно, еще не безнадежные, по попасть туда, во всяком случае, мало радости.

— В таком случае, — вновь задал вопрос Корте с той шутливой непринужденностью, с какой мы говорим о печальных вещах, лично нас не касающихся, — в таком случае, если на четвертом лежат столь тяжелые больные, кого же тогда кладут на первый?

— Ох, на первом совсем умирающие. Врачам там уже нечего делать. Там работа для одного священника. И разумеется…

— Но ведь на первом этаже очень мало больных, — перебил Джузеппе Корте, словно ему не терпелось получить подтверждение, — почти все палаты закрыты.

— Сейчас действительно мало, но утром было порядочно, ответил с едва заметной улыбкой незнакомец. Там, где на окнах опущены жалюзи, кто-то совсем недавно умер. Вы же видите, что на других этажах все жалюзи подняты? Но вы меня извините, — добавил он, медленно отходя от окна, — кажется, становится прохладно. Я лягу в постель. Желаю вам всего наилучшего…

Мужчина исчез, окно с силой захлопнулось, потом в соседней палате зажегся свет. А Джузеппе Корте все еще неподвижно стоял у окна, пристально глядя на опущенные жалюзи первого этажа. Он смотрел не отрываясь, с болезненным любопытством, стараясь представить себе мрачные тайны этого ужасного первого этажа, куда больных ссылают умирать, и от мысли о том, что он так далек от этого, он ощутил прилив бодрости. Между тем на город спустились вечерние тени. Одно за другим загорались сотни окон огромной больницы — издали можно было принять ее за празднично освещенный дворец. Только на первом этаже — там, далеко, в самом низу, несколько десятков окон оставались слепыми и темными.

Результат медицинского осмотра успокоил Джузеппе Корте. Обычно склонный предполагать худшее, он в глубине души уже приготовился к суровому приговору и был бы нисколько не удивлен, если бы врач объявил, что его следует поместить этажом ниже. В самом деле, несмотря на то, что общее состояние по-прежнему оставалось хорошим, у него держалась температура. Однако слова доктора были не только сердечными, но и ободряющими.

— Зачатки болезни имеются, — сказал он ему, — но в очень легкой форме; в течение двух-трех недель, вероятно, все пройдет.

— Значит, я останусь на седьмом этаже? — встревоженно спросил Джузеппе Корте.

— Ну, разумеется! — ответил врач, дружески похлопав его по плечу, — А куда, по-вашему, надо вас положить? Может, на четвертый? — спросил он, смеясь, словно это было самое нелепое предположение.

— Тем лучше, тем лучше, — сказал Корте. — Вы знаете, когда заболеешь, представляешь себе всегда самое страшное…

Джузеппе Корте действительно остался в той палате, куда его поместили с самого начала. За те редкие дни, когда ему разрешали подняться, он успел познакомиться с некоторыми больными из других палат. Он тщательно выполнял указания врача, прилагал все старания, чтобы побыстрее поправиться, но, несмотря на это, его состояние, видимо, оставалось без изменений.

Прошло дней десять, когда к Джузеппе Корте явился старший фельдшер по этажу. Он пришел попросить его о чисто дружеском одолжении: завтра в больницу должна лечь одна дама с двумя детьми; две комнаты для них свободны, как раз рядом с его палатой, но им не хватает третьей, не согласился бы господин Корте перебраться в другую палату, столь же удобную и комфортабельную?

Джузеппе Корте, разумеется, не стал возражать; одна комната или другая, какая ему разница; может быть, там ему даже достанется новая и более хорошенькая сиделка.

— Благодарю вас от всего сердца, — сказал тогда старший фельдшер с легким поклоном. — Впрочем, со стороны такого человека, как вы, меня не удивляет столь любезный поступок. Если вы ничего не имеете против, то через часок приступим к переезду. Только имейте в виду, что надо будет спуститься этажом ниже, — добавил он тихим и ровным голосом, словно речь шла о чем-то совершенно незначительном, — На этом этаже, к сожалению, нет больше свободных палат. Но это только на время, уверяю вас, — поспешил он уточнить, видя, что Корте, резко поднявшись, сел на постели и уже открыл рот, чтобы протестовать, — только на время. Я думаю, через два-три дня, как только освободится какая нибудь комната, вы сможете возвратиться на седьмой этаж.

— Признаюсь вам, — сказал, улыбаясь, Джузеппе Корте, чтобы показать, что он не ребенок, — признаюсь вам, что такого рода переселение мне не очень по душе.

— Но ведь вас переселяют вовсе не из врачебных соображений; я прекрасно понимаю, что вы хотите сказать, однако дело идет единственно о любезности по отношению к этой даме, которой хочется быть поближе к своим детям… И ради бога, — добавил он, громко смеясь, о других причинах и думать забудьте!..

— Пусть так, — сказал Джузеппе Корте, — но мне это кажется дурным предзнаменованием.

Так Корте перешел на шестой этаж, и хотя он был убежден, что это перемещение произошло не из-за ухудшения его болезни, ему была неприятна мысль о том, что между ним и обычным миром, миром здоровых людей, уже выросла вполне явно ощутимая стена. На седьмом этаже, в пункте прибытия, больной еще более или менее ощущал контакт с остальным человечеством; тамошнее общество можно было даже считать как бы продолжением обычного мира. Переселившись же на шестой этаж, он переступал границу мира собственно больничного, где само мышление было уже немного иным — и у врачей, и у сестер, и у самих больных. Здесь уже все признавали, что на этот этаж направляют настоящих больных, хотя и не с тяжелой формой болезни. Из первых же разговоров с обитателями соседних палат, с персоналом и врачами Джузеппе Корте увидел, что в этом отделении к седьмому этажу относятся несерьезно и считают, что предназначен он для больных-дилетантов, страдающих в первую очередь излишней мнительностью; только с шестого этажа, если можно так выразиться, дело начинается всерьез.

Однако Джузеппе Корте понял, что, если он захочет вернуться наверх, туда, где ему положено находиться в соответствии с его клиническими данными, он неизбежно натолкнется на некоторые затруднения; ради того, чтобы возвратиться на седьмой этаж, ему придется привести в действие весь этот сложный механизм, а для этого надо затратить усилия, пусть даже минимальные; без сомнения, если он сам об этом не позаботится, никто и не подумает перевести его обратно на верхний этаж, к «почти здоровым».

Поэтому Джузеппе Корте решил не поступаться своими правами и не поддаваться соблазну бездействия. В разговорах с товарищами по отделению он неизменно стремился уточнить, что пробудет в их обществе лишь несколько дней, что он сам согласился перебраться этажом ниже, желая оказать любезность одной даме, и что, как только освободится какая-нибудь комната, он вернется наверх. Они слушали все это без всякого интереса и недоверчиво качали головой.

Уверенность Джузеппе Корте полностью подтвердилась после разговора с новым врачом. Тот тоже признавал, что Джузеппе Корте прекрасно мог оставаться на седьмом этаже; у него совсем легкая форма, — и врач, чтобы подчеркнуть это определение, произносил его скандируя, — но, в сущности, он полагает, что на шестом этаже Джузеппе Корте может быть обеспечено лучшее лечение.

— Оставим эти разговоры, — решительно перебил его больной, — Вы сами сказали, что мне место на седьмом этаже, и я хочу туда возвратиться.

— Никто с вами и не спорит, — ответил доктор, — я просто даю вам совет, причем не как врач, а как ваш искренний друг! У вас, повторяю, совсем легкая форма болезни, можно без преувеличения сказать, что вы вообще даже не больны, но, на мой взгляд, ваш случай отличается от аналогичных случаев более широким пораженным участком. Я хочу, чтобы вы меня правильно поняли: интенсивность болезни минимальна, но она охватила значительную площадь; процесс разрушения клеток, — Джузеппе Корте впервые за время своего пребывания в клинике услышал это зловещее выражение, — процесс разрушения клеток, безусловно, еще в самой начальной стадии, а быть может, даже и не начался, но имеет тенденцию, — я подчеркиваю, — имеет тенденцию поразить одновременно обширные участки в организме. Уже только поэтому, как мне кажется, вам целесообразнее лечиться здесь, на шестом, где методы терапии более специализированны и активны.

Однажды ему передали, что директор клиники, как следует посоветовавшись со своими сотрудниками, решил изменить существующий порядок разделения больных. Каждый из них — если так можно выразиться — понижался в знании на полчина. На каждом этаже больные в зависимости от серьезности их состояния подразделялись на две категории (такое разделение производилось лечащими врачами исключительно для их собственного удобства); теперь больные, так сказать, старшей категории уже вполне официально переводились этажом ниже. К примеру, половина пациентов с шестого этажа — то есть больные с несколько более запущенными формами болезни должны были перейти на пятый, а чуть более серьезные больные с седьмого — на шестой. Известие это обрадовало Джузеппе Корте, ибо при столь продуманном порядке перемещений будет гораздо легче добиться возвращения на седьмой этаж.

Но едва лишь в разговоре с сестрой он заикнулся об этой своей надежде, его постигло горькое разочарование. Он услыхал, что его действительно переведут, однако не наверх, а вниз — еще на один этаж. По причинам, объяснить которые сестра была не в состоянии, его включили в более «тяжелую» половину обитателей шестого этажа, и потому ему предстояло спуститься на пятый.

Оправившись от изумления, Джузеппе Корте пришел в ярость; он кричал, что его надули, что он и слышать не желает ни о каком перемещении вниз, что он возвратится домой, что у него есть права, которые никто не смеет нарушать, и что администрация больницы не может так нагло не считаться с диагнозом лечащих врачей.

Он так кричал, что послали за доктором, чтобы тот его успокоил. Врач посоветовал Корте не волноваться, если он не хочет, чтобы у него поднялась температура, и объяснил ему, что произошло недоразумение, во всяком случае, в какой-то мере. Он вновь признал, что по-настоящему Джузеппе Корте следовало бы лежать на седьмом этаже, но добавил, что насчет его случая он лично придерживается несколько иного мнения. Ведь, в сущности, его болезнь, разумеется, в определенном смысле, можно рассматривать как заболевание шестой степени, учитывая значительную площадь поражения. Однако он сам не может понять, каким образом Корте был занесен в более тяжелую категорию на своем этаже. По-видимому, секретарь дирекции, который как раз сегодня утром звонил ему по телефону, желая уточнить клиническое состояние Джузеппе Корте, что-то напутал, когда записывал показания. Или же, вероятнее всего, дирекция специально слегка «ухудшила» данную им оценку состояния Корте, ибо считает его хотя и опытным, но слишком снисходительным врачом. В общем, доктор советовал Корте не нервничать и не протестовать против перевода; ведь важно течение болезни, а не то, куда поместили больного.

— Что же касается лечения, — добавил врач, — то Джузеппе Корте не на что жаловаться; доктор пятого этажа, несомненно, обладает большим опытом; ведь это почти непреложное правило, что чем ниже этаж, тем лучше врач — по крайней мере, так полагает дирекция. Палата там будет столь же удобная и уютная. Вид из окна такой же широкий, только начиная с третьего этажа горизонт заслоняют верхушки окружающих здание деревьев.

Джузеппе Корте, у которого, как обычно по вечерам, повысилась температура, слушал и слушал эти подробнейшие объяснения со все возрастающей усталостью. В конце концов он почувствовал, что у него нет больше сил, а главное желания противиться несправедливому переселению. И без дальнейших возражений он дал перенести себя на этаж ниже.

Только одно служило хотя и небольшим, но все же утешением для Джузеппе Корте, переведенного на пятый этаж: узнать, что, по единодушному мнению врачей, сестер и больных, он в этом отделении — наименее тяжелый из всех. В общем, на этом этаже он мог считать себя самым большим счастливцем. Но, с другой стороны, его мучила мысль о том, что теперь между ним и миром нормальных людей выросли, по крайней мере, уже два барьера.

Весна входила в свои права, воздух становился все теплее, но Джузеппе Корте не любил теперь, как в первые дни, выглядывать в окно; хотя подобные страхи и были настоящей глупостью, он чувствовал, как при взгляде на окна первого этажа, — они почти все по-прежнему оставались закрыты, — у него по спине бегут мурашки: он теперь был гораздо ближе к ним.

Болезнь его, казалось, не прогрессировала. Однако на четвертый день его пребывания на пятом этаже, правая нога у него покрылась чем-то вроде экземы, которая никак не желала проходить. Это явление, — сказал врач, — абсолютно не связанное с его основным заболеванием, сущая чепуха, которая может быть у самого здорового человека на свете. Чтобы избавиться от этого в несколько дней, необходимо активное лечение гамма-лучами.

— А здесь есть эти гамма-лучи? — задал вопрос Джузеппе Корте.

— Разумеется, — ответил с гордостью врач, — в нашей клинике имеется все необходимое. Только вот одно маленькое неудобство…

— Что такое? — спросил со смутным предчувствием Корте.

— Ну это, собственно говоря, нельзя даже назвать неудобством, — поправился доктор. — Я хотел сказать, что установка для лучей имеется только на четвертом этаже, и я вам не советовал бы три раза в день спускаться и подниматься по лестнице.

— Значит, ничего не выйдет?

— Значит, было бы лучше, чтобы, до тех пор пока не пройдет раздражение, вы согласились перейти на четвертый этаж.

— Хватит! — крикнул в отчаянии Джузеппе Корте, — Я уже по горло сыт этими переселениями! Пусть я лучше сдохну, но на четвертый этаж не пойду!

— Как хотите, — сказал доктор примирительно, чтобы его не раздражать, — но, учтите, что как лечащий врач я запрещаю вам три раза на день ходить по лестнице.

Хуже всего было то, что экзема не только не исчезала, но начала постепенно распространяться все шире. Джузеппе Корте не находил покоя и непрерывно вертелся в постели. Так продолжалось три дня, он злился, но потом вынужден был уступить. Он сам попросил врача назначить ему облучение и перевести этажом ниже.

На четвертом этаже Корте с затаенной радостью заметил, что представляет собой своего рода исключение. Другие больные в этом отделении были, безусловно, очень тяжелыми и не имели сил даже подняться с постели. Он же мог позволить себе роскошь прогуливаться от своей палаты до кабинета, где его облучали, вызывая удивление даже у сестер, которые поздравляли его с этим подвигом.

В беседе с новым врачом он весьма настойчиво подчеркивал свое особое положение. Он, больной, который, в сущности, имеет право находиться на седьмом этаже, очутился на четвертом. Как только у него пройдет сыпь, он намерен возвратиться на верхний этаж. Он категорически не допустит, чтобы его тут задерживали под каким-нибудь новым предлогом. Его, который мог бы с полным правом находиться еще на седьмом этаже.

— На седьмом, на седьмом! — воскликнул, улыбаясь, доктор, который как раз в этот момент заканчивал его осмотр. — Вечно вы, больные, все преувеличиваете! Я первый говорю, что вы можете быть довольны своим состоянием; насколько я могу судить по вашей истории болезни, серьезного ухудшения не произошло. Но между этим и разговорами о седьмом этаже — простите меня за грубую откровенность — все же есть некоторая разница! Ваш случай один из наименее опасных, я вполне с этим согласен, но вы все же больны!

— Ну, так на какой этаж, — спросил Джузеппе Корте, и лицо его залилось краской, — на какой этаж, по-вашему, меня надо поместить?

— О, бог мой, на этот вопрос не так легко ответить, ведь я вас только бегло осмотрел; чтобы принять решение, мне необходимо понаблюдать за вами, по крайней мере, с неделю.

— Ну, хорошо, — не отставал Корте, — но вы можете сказать хотя бы приблизительно.

Доктор, чтобы успокоить его, сделал вид, что задумался, и после краткого размышления, кивая головой в подтверждение собственных слов, медленно проговорил:

— О, боже мой, я говорю это только потому, что вы так настаиваете… В сущности, мы могли бы поместить вас на шестой этаж. Да, да, — добавил он, словно убеждая самого себя, — вы вполне могли бы лежать на шестом.

Доктор хотел таким образом обрадовать больного. Однако на лице Джузеппе Корте появилось выражение растерянности: он понял, что врачи верхних этажей его обманывали, а здесь этот новый доктор, очевидно, более способный и честный, в глубине души — это было совершенно ясно — считал, что ему место не на седьмом, а на пятом этаже, причем еще, быть может, среди тяжелых больных! Из-за этого неожиданного разочарования Корте совсем пал духом. В тот вечер у него сильно подскочила температура.

Время пребывания на четвертом этаже было для Джузеппе Корте самым спокойным с того дня, как он лег в больницу. Врач оказался очень симпатичным, заботливым и сердечным человеком; он нередко даже проводил с ним по нескольку часов, болтая на самые разные темы. Джузеппе Корте беседовал тоже весьма охотно, стараясь вести разговор на темы, касающиеся его обычной жизни адвоката и светского человека. Он пытался убедить себя в том, что еще принадлежит к сообществу здоровых людей, в том, что еще связан с деловым миром, действительно интересуется событиями общественной жизни. Пытался, но безуспешно. Разговор в конце концов каждый раз неизменно переходил на его болезнь.

Неотступное желание хотя бы самого незначительного улучшения не оставляло Джузеппе Корте и превратилось в какую-то одержимость. К сожалению, гамма-лучи, хотя и приостановили распространение сыпи, все же не смогли ее уничтожить. Каждый день Джузеппе Корте подолгу говорил об этом с врачом, стараясь держаться мужественно, даже иронически, но это никогда ему не удавалось.

— Скажите, доктор, — спросил он однажды, — как идет процесс распада моих клеток?

— Ох, ну что за страшные слова! — шутливо пожурил его доктор. — Кто только вас научил? Нехорошо, нехорошо, особенно для больного! Чтобы я никогда больше не слышал подобных разговоров.

— Хорошо, — возразил Корте, — но вы все же мне не ответили.

— Сейчас вам отвечу, — сказал любезно доктор. — Процесс распада клеток — если употребить ваше пугающее выражение — является в вашем случае минимальным, абсолютно минимальным. Но мне хотелось бы определить его как упорный.

— Упорный, то есть вы хотите сказать — хронический?

— Не приписывайте мне того, чего я не говорил. Я хочу сказать только — упорный. Впрочем, таков он в большинстве случаев. Заболевания, даже самые легкие, часто требуют энергичного и долгого лечения.

— Но скажите, доктор, когда же я смогу надеяться на улучшение?

— Когда? Делать прогнозы в этих случаях довольно затруднительно… Но послушайте, — добавил он после короткого раздумья, — я вижу, вы так хотите скорей поправиться, что это у вас стало самой настоящей манией… если бы я не боялся, что вы рассердитесь, знаете, что я бы вам посоветовал?

— Ну, говорите, говорите, доктор…

— Так вот, постараюсь изложить вам это как можно яснее. Если бы я попал с вашей болезнью, пусть даже в самой легкой форме, в эту больницу, которая, вероятно, лучше всех по этой специальности, то я по собственному желанию настаивал бы на том, чтобы меня поместили с первого же дня — понимаете? — с первого же дня на одном из нижних этажей. Я даже хотел бы, чтобы меня положили на…

— На первый этаж? — подсказал, выдавливая из себя улыбку, Корте.

— Ну, нет! Не на первый! — ответил ироническим тоном доктор. — Только не туда! Но на третий или даже на второй — определенно. На нижних этажах лечат гораздо лучше, заверяю вас, оборудование там более совершенное и мощное, персонал более квалифицированный и опытный. Вы же знаете, кто душа этой клиники?

— Наверно, профессор Дати?

— Конечно, профессор Дати. Это он создал метод лечения, который здесь применяется, по его проекту построена и оборудована вся клиника. Так вот, он, наш учитель, находится, так сказать, между первым и вторым этажом. Оттуда он излучает свою энергию, оттуда исходят его указания. Но я вас уверяю, что его влияние не простирается дальше третьего этажа: чем выше, тем больше его распоряжения, можно сказать, распыляются, выхолащиваются, искажаются; сердце нашей клиники — это нижние этажи, и если вы хотите лечиться по-настоящему — нужно лежать внизу.

— Одним словом, — проговорил Джузеппе Корте дрожащим голосом, — вы мне, значит, советуете…

— Учтите при этом еще одно, — продолжал доктор решительно. — Учтите, что в вашем случае следует также отнестись со вниманием к появившейся сыпи. Вещь это сама по себе совершенно незначительная, я согласен, но если она долго продержится, то сможет отразиться на вашем моральном состоянии, а вы знаете, насколько важно для выздоровления сохранять спокойствие духа. Облучение, которое я вам прописал, оказалось полезным лишь в определенной мере. Почему? Возможно, это чистая случайность, но возможно также, что лучи были недостаточно сильными. Так вот, на третьем этаже аппаратура для облучения гораздо более мощная. Там было бы куда больше возможностей излечить вашу экзему. Кроме того, знаете? Если хоть в чем-то дело пошло на поправку, значит, самый трудный шаг сделан. Когда начинаешь подниматься, потом уже вряд ли покатишься назад. Когда вы действительно почувствуете себя лучше, тогда ничто не сможет помешать вам подняться к нам сюда или же еще выше, в соответствии с вашими «успехами», — даже на пятый, шестой, а то, осмелюсь сказать, и на седьмой этаж…

— Так вы полагаете, что это сможет ускорить лечение?

— В этом не может быть никакого сомнения. Я вам уже сказал, что я бы сделал на вашем месте.

Разговоры такого рода доктор вел с Джузеппе Корте ежедневно. Наконец, наступил момент, когда больной, которому надоело мучиться от экземы, несмотря на инстинктивное нежелание спускаться вниз, решил все же последовать совету доктора и переселился еще этажом ниже.

На третьем этаже он тотчас заметил, что в отделении царит какая-то особая веселость — и среди врачей, и среди сестер и сиделок, хотя там лежали больные, внушавшие серьезное беспокойство. Более того: он даже почувствовал, что веселость эта с каждым днем все более возрастает; немного ближе познакомившись с сестрой, он, не в силах сдержать любопытства, спросил, чему это они все здесь так радуются.

— Ах, разве вы не знаете? — ответила сестра, — Через три дня мы все идем в отпуск.

— Как это: идете в отпуск?

— Ну да. На две недели третий этаж закрывается, и весь персонал идет отдыхать. Все этажи у нас уходят в отпуск по очереди.

— А как же больные? Что вы делаете с ними?

— Поскольку их сравнительно немного, мы объединяем два этажа в один.

— Как? Переведете больных с третьего на четвертый?

— Нет, нет, — поправила его сестра, — с третьего на второй. Те, что находятся здесь, должны будут перейти ниже.

— Спуститься на второй? — спросил Джузеппе Корте, бледный как мертвец, — Значит, я должен буду спуститься на второй этаж?

— Ну, конечно. А что же тут странного? Когда мы через две недели вернемся, вы возвратитесь в эту палату. По-моему, тут нечего пугаться.

Однако Джузеппе Корте — какой-то таинственный инстинкт предупреждал его об опасности — был охвачен жестоким страхом. Но поскольку он не мог помешать персоналу уйти в отпуск, а также был убежден, что новое лечение более интенсивными лучами пошло ему на пользу — экзема почти исчезла, — то не решился заявлять формальный протест против нового перемещения. Однако он потребовал, не обращая внимание на насмешки сестер, чтобы к двери его новой палаты была прикреплена табличка с надписью: «Джузеппе Корте, с третьего этажа, временно». Подобная вещь была совершенно беспрецедентной в истории клиники, но врачи не возражали, считая, что при таком нервном темпераменте, как у Корте, даже самое незначительное недовольство может вызвать сильное потрясение.

Речь, в сущности, шла о том, чтобы переждать две недели — ни днем больше, ни днем меньше. И Джузеппе Корте с жадным и упрямым нетерпением принялся считать дни, оставаясь целыми часами в неподвижности на постели, вперив взгляд в шкаф или кресло, — мебель здесь, на втором этаже, была уже не столь современной И веселой, как в отделениях вверху, но выглядела более массивной, строгой и внушительной. То и дело он замирал и прислушивался: ему казалось, что он слышит доносящиеся с нижнего этажа, с этажа умирающих, из отделения «приговоренных», какие-то неясные звуки — наверно, предсмертные стоны и хрипы.

Все это, разумеется, вело к тому, что он все больше падал духом. А потеря душевного спокойствия, казалось, помогала болезни — температура ползла вверх, с каждым днем увеличивалась общая слабость. Из окна — теперь уже лето было в разгаре и рамы почти всегда были распахнуты настежь — больше не открывалось вида ни на городские крыши, ни на соседние дома, виднелась только окружающая клинику зеленая стена деревьев.

Через неделю, часа в два пополудни, неожиданно вошли в палату фельдшер и три санитара, толкая перед собой каталку.

— Ну как, мы готовы к переезду? — добродушно шутливым тоном спросил фельдшер.

— К какому переезду? — прерывающимся голосом спросил Джузеппе Корте, — Что это опять за шутки? Ведь на третьем этаже возвратятся из отпуска еще через неделю.

— При чем тут третий этаж? — сказал фельдшер, словно не понимая. — Мне приказано перевести вас на первый. Вот посмотрите. — И он показал печатный бланк о переводе на самый нижний этаж, подписанный ни больше, ни меньше как самим профессором Дати.

Ужас и адская злоба, обуревавшие Джузеппе Корте, прорвались наружу. Его нескончаемые яростные крики громко разносились по всему отделению.

— Успокойтесь, ради бога, тише, — умоляли его санитары, — ведь здесь тяжелобольные!

Но не так-то легко было его успокоить.

Наконец прибежал врач — заведующий отделением, человек очень воспитанный и любезный. Он выяснил, в чем дело, посмотрел бланк, выслушал объяснения Корте. Затем раздраженно обратился к фельдшеру, сказав, что произошла ошибка, что он не давал подобных распоряжений, что с некоторых пор здесь царит невероятная неразбериха, — так не может больше продолжаться, ему ни о чем не докладывают и он обо всем узнает последним… Наконец, разнеся в пух и прах своего подчиненного, он самым любезным тоном обратился к больному и принес ему свои глубочайшие извинения.

— К сожалению, однако, — добавил врач, — к сожалению, профессор Дати всего лишь час назад уехал отдохнуть за город и возвратится не ранее чем через два дня. Я в совершенном отчаянии, но его распоряжения не могут быть отменены. Уверяю вас… он первый будет об этом глубоко сожалеть… Подобная ошибка! Просто не понимаю, как такое могло случиться!

Теперь Джузеппе Корте с неудержимой силой начала бить дрожь. Он полностью утратил способность владеть собой. Как ребенок, он не в силах был противиться охватившему его паническому ужасу. В палате долго не смолкали его отчаянные рыдания.

Так, из-за этой проклятой ошибки он прибыл на последнюю станцию. В отделение для умирающих — он, который по своему состоянию, по мнению даже самых суровых врачей, имел право лежать на шестом, если не на седьмом этаже! То, что с ним случилось, было настолько нелепо, что Джузеппе Корте иногда хотелось чуть ли не хохотать во все горло.

Неподвижно лежа в постели, в то время как полуденный летний зной медленно опускался на город, он смотрел на зелень деревьев в окне с таким ощущением, словно очутился в каком-то нереальном мире, состоящем из нелепых стен, выложенных стерильно чистыми майоликовыми плитками, холодных, словно ведущих в покойницкую, белоснежных дверей, таких же белых и бездушных человеческих фигур. Ему даже пришло в голову, что и виднеющиеся в окне деревья ненастоящие; в конце концов, после долгого наблюдения, он совсем было в этом уверился, видя, что листва их не шелохнется.

Эта мысль настолько взволновала Корте, что он позвонил сиделке, и та подала ему очки для близоруких, которыми он, лежа в постели, не пользовался; только тогда ему удалось немного успокоиться: при помощи очков он смог убедиться, что деревья настоящие и листья на них, хотя и чуть заметно, шевелит иногда налетающий ветерок.

Когда сиделка вышла, в палате с четверть часа царила полная тишина. Шесть этажей, шесть ужасных каменных стен, пусть даже из-за чисто формальной ошибки, давили теперь на Джузеппе Корте своей неумолимой тяжестью. Сколько лет — да, лет, теперь уже надо было говорить именно о годах — понадобится ему, чтобы вновь подняться наверх, выбраться из этой пропасти?

Но почему в палате вдруг стало так темно? Ведь на улице сейчас еще ясный день. Последним усилием преодолевая сковавшее его, как паралич, странное оцепенение, Джузеппе Корте дотянулся до лежащих на тумбочке рядом с постелью часов. Часы показывали половину четвертого. Он повернул голову к окну и увидел, что жалюзи, словно повинуясь какому-то таинственному приказу, медленно опускаются, закрывая доступ дневному свету.

Карло Бернари

Смертный приговор

Они обсуждали, следует ли отменять смертную казнь, когда поезд остановился под полуразрушенным бомбами навесом, на ярком солнце, среди подступавших к станции полей. У путей шумела толпа. Время от времени крики и возгласы заглушал пронзительный свисток начальника станции, и над черной массой людей, чемоданов и котомок возникал красный верх его форменной фуражки.

— Значит, по-вашему, нужно отменить смертную казнь?! — воскликнул пассажир с длинными седыми усами, с виду похожий на зажиточного крестьянина. — А я, если б можно было, еще суровее наказание придумал бы. Посмотрите, на что стали похожи вагоны, окна, занавески, бархатная обивка; того и гляди, это жулье и колеса украдет. — Он высунулся и закричал: — Начальник, куда вы столько сажаете? У нас и так полно народу. Пора отправлять!

Начальник станции сдвинул на затылок свою красную форменную фуражку, покорившись неизбежности, и досадливо взглянул на пассажира с усами. А тот, отойдя от окна, убежденно сказал:

— Ему на все начихать. Свое жалованье он получит, а удобно нам ездить или нет, его не волнует. Верно говорил этот самый, что нас только дубинкой можно вразумить. Но мы всегда недовольны…

Он обращался ко всем сразу, но прежде всего к двум пассажирам, которые тоже давно стояли в битком набитом людьми коридоре, один — справа от него, другой — слева. Внезапно в окно протиснулся солдат и тяжело спрыгнул на пол. Увидев рядом с собой еще и солдата, богатый крестьянин окончательно вышел из себя:

— Простите, милейший, мы, кажется, вам мешаем.

Солдат не принял вызова, он высунулся наружу и свистом позвал кого-то из толпы.

— Современное воспитание, — осмелев, поддержал крестьянина пассажир справа и, понизив голос, добавил: — И ведь как раз те, от кого больше всего беспокойства, и ездят обычно без билета.

— У него и отпускных-то документов наверняка нет, — добавил пассажир слева.

— Прикажете отчитаться перед вами? — отреагировал наконец солдат, обнажив бескровные десны и цепочку редких желтых зубов. — Слышишь, им одним целый вагон подавай.

Сперва неясно было, к кому, собственно, он обращается, но потом, спустившись с крыши, в окно пролез еще один солдат, заставив потесниться тех, кто стоял в коридоре.

— Только этого парашютиста нам не хватало!

Новоприбывший был рядовой солдат из авиационного подразделения, и ядовитое восклицание было встречено общим молчанием.

— Их так прозвали за привычку врываться в вагон прямо с крыши, — поспешил объяснить богатый крестьянин.

Второй солдат с нескрываемым презрением повернулся к нему спиной и высунулся в окно. Его волосы, спереди темные от пыли, были на затылке совсем седыми. Какого он года? Старым его не назовешь, но, несмотря на куртку и военные брюки, он меньше всего похож на солдата.

Тем временем новичок при помощи солдата с желтыми зубами втащил в коридор еще что-то. Это «что-то» оказалось худой рыжеволосой женщиной с прыщавым лицом. Казалось, ее дрожащие губы, глаза, плечи просили у всех прощения. Вклинившись в узкий и без того просвет, она бессильно рухнула на мешок рядом с двумя солдатами. Один из них, чтобы освободить ей место, сел на окно, опираясь затылком о верхний его край.

— Так и задохнуться недолго, — снова возмутился богатый крестьянин.

— А по-моему, спорить бесполезно, — робко сказал сосед справа. — Как вы думаете, адвокат?

— О, я давно уже со всем примирился. Мне так часто приходится ездить, что иначе никаких нервоз не хватит.

Они переговаривались через головы двух солдат и женщины; наконец богатый крестьянин сказал:

— Перебирайтесь сюда, адвокат. Ведь ваше место было здесь. Ну… — Он протянул ему руку, помогая перешагнуть через женщину, понуро сидевшую на мешке. А та лишь подняла на него усталые глаза.

— Нечего сказать, умно ты придумал, — обратился солдат с желтыми зубами к приятелю, — Пусть она хоть высунется в окошко, свежим воздухом подышит.

— Нет, нет, — жалобно запротестовала женщина. — Мне и тут хорошо.

— В конечном счете, — заметил адвокат, когда все трое снова очутились вместе, — лучше всего путешествовать в поезде. Пусть это неудобно, пусть долго и все что угодно, но зато едешь без всякого страха.

— Вы в этом уверены? — Правый ус богатого крестьянина зашевелился от ветра, подувшего в окошко, когда поезд ускорил на спуске ход. Мимо проносились миндальные и рожковые деревья и оливы, а крестьянин продолжал:

— Наверно, вам никогда не очищали карман.

— Много они там найдут! — засмеялся адвокат.

— Много ли, мало, они ничем не брезгуют, — вмешался в разговор третий пассажир, стоявший слева от крестьянина. — В наши дни все сгодится. Всего три недели назад у меня вытащили отсюда, — он хлопнул себя по заднему карману брюк, — сверток, а в нем пять пар часов было.

— Значит, вы торгуете часами? — сказал адвокат. — Сколько они примерно стоили?

— Ну пятнадцать — двадцать тысяч лир. Сейчас цены скачут.

— Да, цены растут с каждым днем, — подтвердил богатый крестьянин. — Подумать только, фьяска оливкового масла стоит от шестисот до тысячи лир, — Он тут же мысленно подсчитал, что у него на эту сумму надо было бы украсть двадцать фьясок. Но хотел бы он посмотреть, как они сумеют упереть у него двадцать фьясок масла!

— За вещами надо глядеть в оба, — добавил он. — Я так и делаю. — Разняв скрещенные руки, он показал соседу, что правую надо всегда прижимать к карману, где лежит бумажник. — Паршивые времена наступили, — продолжал он. — Кто знает, когда этому конец придет. Если сами не уследите за своими вещами — дожидайтесь потом полиции! Вот я и говорю: одно было хорошо при фашизме — смертная казнь, так и ту отменили. А ведь сейчас, как никогда, строгость нужна.

Солдату с желтыми зубами, казалось, тоже не нравились новые порядки. Желая привлечь внимание обоих своих спутников к разговору, он толкнул ногой сначала рыжую женщину, а затем седого приятеля, но тот в ответ лишь пожал плечами.

— Плевать мне на все это, — пробормотал он.

— Что угодно, но только не смертная казнь, — возразил адвокат, задетый за живое, — Я готов признать даже пользу пыток. Но как может один человек стать единоличным судьей другого? И мало того, приговорить его к смерти во имя законов, написанных людьми, которые могут заблуждаться, как мы с вами?! Нет уж, увольте.

— Но ведь смертная казнь существует во всех цивилизованных странах, — запротестовал богатый крестьянин.

— А кто вам сказал, что они цивилизованные?

— Так ведь вы же сами говорили недавно, что эти страны потому-то нас и разгромили.

— Нет, помнится, я сказал, что они сильнее и организованнее нас, но это еще вовсе не говорит о высокой цивилизации.

— Тут адвокат прав, — робко вступил в разговор торговец часами.

Однако богатый крестьянин тут же прикрикнул на него:

— Уж вам бы лучше помолчать. У вас всегда прав тот, кто говорит последний. — И, желая смягчить грубость, добавил: — Адвокат, конечно, много чего знает и язык у него здорово подвешен, иначе бы он не был адвокатом. Ему ничего не стоит подстроить нам обоим ловушку.

— Нет, я хотел сказать, — стал оправдываться торговец часами, — что адвокат прав, когда утверждает, что одно дело цивилизация, а другое — сила… Но я согласен с вами в том, что теперь нужна строгость… Достаточно было бы расстрелять человек десять. Прямо на месте.

— Наконец-то слышу от вас разумные слова! — воскликнул богатый крестьянин. — Именно на месте. И стоило бы включить в состав карательной команды жертву ограбления или его родных.

— Прикажете, значит, вернуться к средневековью, к правилу «око за око», или, как в Албании, к «закону гор», к невежеству и обскурантизму? Нет, вы меня никогда не убедите. И это в Италии, в стране с тысячелетними традициями правосудия, спустя век после Беккарии[19]. Да вы шутите!

— Нет, я вовсе не шучу. Нужно стрелять, стрелять и стрелять. Да, да, я это вполне серьезно. Мы превратились в дикарей, людоедов. Один живьем пожирает другого. Может быть, я преувеличиваю? Все словно с цепи сорвались. Теперь спекулянт — самый честный из людей.

При слове «спекулянт» все злобно, с подозрением уставились на богатого крестьянина. Лишь солдат, сидевший на оконном выступе, весело ощерил свои желтые зубы.

— Вот именно, спекулянты. Это вы правильно сказали. Теперь все до единого спекулянты. Я бы их всех перестрелял, от первого до последнего, — громогласно объявил он, с победоносным видом оглядывая коридор со своего наблюдательного поста.

— Да брось ты, — простонал его приятель с пропыленными волосами.

Но тот никак не унимался.

— Хотел бы я знать, сколько их в одном только этом вагоне. — Он хрипло расхохотался. — Не бойтесь, я не полицейский. У кого нет товару, поднимите руку. — Он подождал немного. — Видишь. Ни одного не нашлось.

Он снова злобно засмеялся, и все сразу умолкли. Каждый бросал на солдата злобный взгляд, но тут же с непроницаемым видом опускал глаза, словно обдумывая, как бы ему отомстить или хотя бы как заставить себя забыть о нем и помнить только о своих делах. Из страха перед его провокационными вопросами никто не решался возобновить разговор на любую, самую безобидную тему. Все замкнулись в упрямом безразличии, которое как раз тогда получило особое название — «наплевизм»; этим словом и пытались оправдать всеобщую апатию и деморализацию. Это был удобный способ неплохо жить в неудобных обстоятельствах. Солдат с желтыми зубами бросил всем вызов, и в наступившем молчании каждый словно задавал своей совести немой вопрос: «Неужто я в самом деле спекулянт?» И каждый приходил к выводу, что нет, он не спекулянт и не желает им слыть. И если никто в душе не согласился с таким определением, то и предпосылки, позволившие каждому прийти к одному заключению, были примерно одинаковы: «Разве я объявлял войну? Моя, что ли, вина в этой неразберихе? Разве я говорю этим мародерам: «Скорее ищите в разрушенных домах драгоценности и несите мне все, что найдете: цепочки, браслеты, серьги, часы, портсигары, лишь бы они были золотыми или серебряными». Я ли виноват в том, что крестьяне сейчас предпочитают вещи деньгам? За пару золотых часов они дают тебе бутыль оливкового масла или три мешка муки. И только если я продам с выгодой эту муку и масло в городе, то смогу как-то перебиться месяц. Что еще остается делать такому, как я? Ждать, пока принесут починить часы, чаще всего краденые, иными словами, потворствовать ворам и мародерам, чтобы не сдохнуть с голоду? Если я не захочу ловчить, всегда найдутся другие, куда более бессовестные». «Так не лучше ли помогать другим — тем, что не выманивают у крестьян продукты, которые они прячут в лесу, дожидаясь своего часа? А этот час настанет. Увидите, вам еще придется на коленях молить нас о куске хлеба. Кончатся эти союзнические поставки, — тогда узнаете, что такое голод! Какое же это преступление, если я отказываюсь сдать государственному консорциуму урожай?

Он, дорогие синьоры, моим потом и кровью полит, и я волен делать с ним все, что хочу. Не хватало мне только признать твердые цены лишь потому, что их произвольно установили власти, которые и власти-то настоящей не имеют и ничего больше не сумели, как выйти из войны? Проиграли ее — сами и расплачивайтесь. А я тут ни при чем. Я, что ли, черный рынок выдумал? А теперь хотите, чтобы я с ним боролся? И весь урожай покорно сдавал вам? Нет уж, лучше на каторгу! Если только она еще существует. И потом, многих вам придется в тюрьму упечь, прежде чем до меня доберетесь. Да и тогда хороший адвокат найдется. Скоро в судах только такие дела и будут разбирать. Так я за муку и мясо отыщу не одного, а сто адвокатов!»

«Конечно, не очень-то приятно мне, дипломированному адвокату, хвататься за все, что только ни предложат. Но жить-то надо. Попробуй один прокорми семью из пяти человек. Правда, мне не повезло. Многие были в сто раз более рьяными фашистами, чем я, а все-таки сумели пролезть в правящую партию. Почему я, видите ли, сделался тогда фашистом? Но ведь другие в фашизм верили, были ему преданы всей душой. Мало того, когда я открыто возмущался произволом, они меня все порицали. А секретарь коллегии предложил даже исключить меня из адвокатуры! Зато теперь этот мерзавец командует вместе с другими в Комитете освобождения, а я должен защищать всяких подонков, продающих на черном рынке продукты по баснословным ценам. И мне еще приходится доказывать в суде, что мои подзащитные правы, что нет точных законов и нельзя так, сразу, изменить общее положение. Тут требуется длительное демократическое воспитание, которое невозможно было получить при фашизме, и что в два счета людей не переделаешь. Каждый раз я выискиваю новые уловки, даю отводы, требую отсрочки суда, чтобы дотянуть до очередной амнистии. Нужно быть снисходительными, ха-ха, да я бы их всех поставил к стенке, всех подряд! А вместо этого — извольте, господа мошенники, я к вашим услугам. Так у меня и выходит: сперва — фашист поневоле, потом — защитник, хлопочущий о спасении тех, кого в глубине души презираю. Не приходится удивляться, что растет преступность и ширится разруха…»

Ему было горько, муторно. Он закурил сигарету; поезд снова сбавил ход, ветер, со свистом врывавшийся в окна, сразу стих, и стало нестерпимо жарко.

Следуя логике своих мыслей, адвокат во всеуслышанье объявил:

— Если бы опять ввели судебный год, как это было, — он хотел сказать «прежде», но из дурацкого страха перед чужими суждениями сказал, — в так называемое доброе старое время, мы бы узнали много любопытного. Страшные цифры! Число преступлений резко возросло.

Он снял шляпу и стал ею обмахиваться; но и это не помогло. Тогда он подставил лицо ветру, высунувшись из окна, на котором сидел солдат с желтыми зубами. Тот запротестовал:

— Еще чего выдумали! Так мне и свалиться недолго.

— Ну что вы, что вы, — примирительно сказал адвокат, подавшись назад и поспешно надев шляпу.

— Смертная казнь, — одними губами выдохнул богатый крестьянин и, многозначительно проведя рукой по горлу, убежденно заключил: — Только она может наставить людей на путь истинный.

— Меня уже чуть было не наставили на истинный путь, — отпарировал солдат с желтыми зубами. — Только я бы на этих путях мертвецом лежать остался.

Он вытер ладонью невидимые капельки пота со лба и яростно сплюнул. Вот так же с яростью плевались солдаты в эшелонах, когда их везли неизвестно куда. «Куда нас везут, черт побери!» И на землю падал чей-то плевок.

— Вы так думаете? А я не согласен! — воскликнул адвокат, — И никогда не соглашусь. Значит, по-вашему, надо ответить нетерпимостью на нетерпимость? Заменить одно насилие другим?

— Верно, — одобрил солдат с желтыми зубами. — Хватит с нас этой смертной казни, — И, обратившись к богатому крестьянину, добавил: — Надоели же вы с этими разговорами про смертную казнь! Неужели не можете придумать чего-нибудь повеселее?

— А ты не слушай, — оскорбился богатый крестьянин. — Если тебе не нравится, заткни уши, — храбро сказал он.

— Сейчас я тебе самому заткну уши! — Солдат показал крестьянину кулак и попытался соскочить с окна, но его приятель с запыленными волосами опередил его. Он слегка отодвинулся от рыжей женщины, которая, по-видимому, заснула, уткнувшись головой в его колени, и сказал:

— Вы уж его простите, это все нервы. Если б вы знали, до чего долго мы едем! И никак соснуть не удается.

Но богатый крестьянин не унимался:

— А мы? Могли подождать другого поезда и тем временем отдохнули бы. И вы бы не так устали, и нам было бы удобнее. И потом, разве я не имею права говорить, о чем мне вздумается? Не обращайте на них внимания, адвокат. Они до сих пор не поняли, что теперь у нас свобода.

Солдат с желтыми зубами, вновь усевшийся на окно, опять сплюнул и усмехнулся.

— Какой умник выискался! Раз теперь свобода, то мы тоже имеем право требовать, чтобы нам не надоедали. Понятно тебе?

— Э, нет, уважаемый друг, — вмешался адвокат, — Вы не имеете никакого права по своему капризу ограничивать чужую свободу. Я имею право высказаться, а вы вольны меня не слушать или возразить мне.

— Короче, вы нам надоели, — ответил солдат. — Ясно вам?

— Разве осла переубедишь, — ничуть не испугавшись, сказал богатый крестьянин. — Попробуйте вбить ему что-нибудь вот сюда, — он многозначительно постучал себя по лбу, — Только зря время потеряете. — И с умным видом добавил: — Они как кальмары, должны вариться в собственном соку. Что, не верите?

Адвокат, который и сам был из крестьян, понимал крестьянскую натуру своего собеседника и в глубине души соглашался с ним, но все же отрицательно покачал головой и сказал:

— Как бы то ни было, не будем больше говорить об этом. Все равно мы никогда не придем к согласию.

— Сразу видно, что вы не читаете газет, — не успокоился богатый крестьянин, — Чудеса, да и только! Вы адвокат — и не знаете о последнем ограблении! — Он поспешно вытащил из кармана газету и протянул ее адвокату. Но тот газету не взял.

— Да нет, я знаю, читал.

— О чем там говорится? — Торговец часами просунул между ними свою большую голову с глазами навыкате.

— О солдате, которого нашли убитым на дороге в Руво. Ну, а подробности в сегодняшних газетах вы читали? — повернувшись к адвокату, спросил богатый крестьянин.

— Нет, по правде говоря, я не успел купить газету.

— Тогда почитайте нам вслух, — обратился богатый крестьянин к торговцу, который уже пробежал глазами заголовок и первые строки.

— Есть что-нибудь новенькое? — поинтересовался солдат с желтыми зубами.

Торговец часами стал читать сначала тихо, а потом все громче. Солдат носком ботинка толкнул в бок своего приятеля.

— Эй, послушай! Тебе что, совсем не любопытно? Да проснись же наконец!

Солдат с белыми волосами протер глаза и заставил свою спутницу поднять голову.

— Как известно, двенадцатого числа сего месяца на дороге в Руво, у селенья под названием Фоссо, крестьянин Даддозио Паскуале обнаружил труп мужчины лет тридцати, одетого в летную форму, — продолжал читать торговец часами. — Он тут же сообщил об этом ближайшему посту карабинеров. Расследованием было установлено, что преступление было совершено по меньшей мере три дня назад. Выяснилось также, что убитый не был переодетым контрабандистом, как предполагали вначале, а солдатом авиационной части Четвертой Воздушной зоны, шофером при штабе. Его имя Освальдо Мартори, он родился в Виченце 27 октября 1915 года. Он был найден в кустах, у заброшенного сарая. По заключению врача, ему был нанесен смертельный удар режущим орудием в правый бок. На теле убитого обнаружены другие, менее глубокие раны и кровоподтеки. Преступники размозжили жертве голову тупым предметом, скорее всего камнем. Все эти детали, равно как и косвенные данные, собранные карабинерами, позволяют уже до вскрытия трупа сделать вывод, что убитый отчаянно защищался от нападающих. Карабинеры продолжают расследование, но, как утверждают в хорошо информированных кругах, полиция ведет поиски в другом направлении: их цель — гнезда бандитов, действующих на Аппиевой дороге и укрывающихся между Ортановой и Бовино, вероятнее всего — в горах, на границе Ирпинии и Пульи».

— Если они успели скрыться в горы, черта с два их там найдешь, — сказал солдат с желтыми зубами, — Они не дураки. Ограбили, и поминай как звали.

— Кто знает, — неопределенно сказал адвокат.

— Подождите делать выводы. Тут на другой стороне есть продолжение, — прервал их торговец часами, перевертывая страницу, — Вот слушайте: «По мнению лиц, ведущих расследование, преступники ставили своей целью завладеть машиной с номерным знаком Р.А.2753, приобретенной совсем недавно командованием авиационной части. Машина была темно-синего цвета, и ее легко перекрасить. Полиция немедленно оповестила все контрольные посты, вплоть до Рима, где, насколько известно, идет оживленная подпольная торговля крадеными машинами, особенно среди оккупационных войск».

— Ну, если она уже попала в руки югославам, — прервал чтеца солдат с желтыми зубами, — тогда ее ищи свищи!

— Очень им нужны наши машины, — заметил адвокат.

Торговцу часами не терпелось прочесть остальное.

— «Из достоверных источников нам стало известно, что есть свидетель, который якобы видел Мартори в прошлый понедельник на Пьяцца Рома, где обычно торгуют контрабандными сигаретами. Мартори беседовал с какой-то женщиной, но пока не выяснено, была ли она просто торговкой сигаретами или же принадлежала к более многочисленному и пестрому по составу разряду проституток, с наступлением темноты буквально наводняющих площадь. Не установлено также, договаривался ли с ней Мартори о покупке или же о продаже партии сигарет. Командование Четвертой Воздушной зоны, расформированное союзниками, а ныне вновь созданное, сообщило, что Мартори было приказано отправиться в Неаполь за одним старшим офицером. Так как дорога на Фоджу открыта только для транспортных средств союзников, он мог ехать лишь по дороге через Потенцу. Предполагают, что Мартори свернул на дорогу в Руво но каким-то личным мотивам».

— Все ясно. Его заставили, — заметил адвокат.

— Кто? — поинтересовался солдат с желтыми зубами.

— Женщина. Та самая или другая.

— Женщина заставила солдата повернуть? Ни за что не поверю! — воскликнул солдат с желтыми зубами.

— Любовь! — подтвердил богатый крестьянин, — Ради нескольких минут люди способны на любое безумство. Разве не так?

— Из-за любви и не такое случалось… женщина, наверно, такие ему авансы делала, что он, болван, согласился отвезти ее в Руво.

— А почему не в Потенцу или в Неаполь?

— Какая разница, куда! — Важно было найти предлог, — разгорячился адвокат, почувствовав себя в родной стихии. — Какое великолепное дело. Девица была в сговоре с целой бандой или же, что вполне вероятно, с двумя-тремя однополчанами убитого. Они «случайно» оказались в том же самом месте и стали его шантажировать. «Либо поделись с нами, либо…» Так оно, по-видимому, и было.

— Ерунда, — словно отвечая своим собственным мыслям, откликнулся солдат с желтыми зубами. Рыжая девица подвинулась совсем близко к окну, будто ее тошнило. — Сказки. А если эта женщина потом сразу же слезла? Тогда все ваши мудрые заключения разлетелись бы в пух и прах, и вы бы проиграли дело.

— Э, о таком деле можно только мечтать. Конечно, я не утверждаю, что вызволил бы убийцу из тюрьмы, но, пожалуй, жизнь бы ему спас.

— А если их было несколько? — спросил богатый крестьянин.

— Тем более.

— Создание банды с преступными целями, адвокат, — напомнил ему богатый крестьянин.

— Э, слова… одни слова… Суть кодекса не в уголовных статьях, а в их толковании. А дает толкование живой человек. И тот, кто должен применить эти статьи, тоже живой человек. Достаточно, чтобы первый внушил свои мысли второму, и дело сделано. Неужели вы действительно верите в объективное право?

Богатый крестьянин не понял вопроса и растерянно пожал плечами.

— Я думаю, — сказал он, — что, когда двое сговариваются убить третьего, это называется заранее обдуманным преступлением. И сколько бы ни было убийц — двое, трое, пятеро, они все одинаковы виновны.

— Не всегда. Возьмите данный случай. Не все несут одинаковую ответственность. Один организовал убийство, другой его осуществил, а третий вполне мог вообще не принимать в нем участия. И потом, не исключено, что непосредственный убийца был далеко не самым жестоким и злобным из всех. Больше того, он мог быть всего лишь покорным и бездумным исполнителем чужой воли. Он позволил какому-нибудь головорезу запугать себя и совершил самый акт убийства, чего никогда бы не сделал при других исторических, социальных и психологических условиях. А в таком случав убийцу могли бы и оправдать.

— Чепуха, уважаемый синьор адвокат, — отпарировал богатый крестьянин, — Охота будет судьям слушать ваши россказни.

— Да, но ведь есть и присяжные. Вот на них-то и надо давить морально. Если б мне доверили защищать этих людей, ручаюсь, я бы их спас от смерти. И прежде всего убийцу, изобразив его жертвой, невольной жертвой стечения обстоятельств.

Солдат с пропыленными волосами, выйдя наконец из полусонного состояния, тоже подобрался к окну, словно захотел глотнуть свежего воздуха, струя которого распушила рыжие волосы женщины, заставила трепетать на плечах ее блузку из розового тюля и колебала занавеску в купе напротив, единственном купе во всем вагоне. Он смотрел, но, казалось, не видел бегущих навстречу в прозрачном воздухе олив, миндальных и рожковых деревьев, красных сторожевых будок и отдельных домиков, запорошенных белой пылью. Кто-то из пассажиров передних вагонов, видно, помахал рукой крестьянским ребятишкам, которые гонялись друг за другом или рвали траву у откоса, и теперь они все еще весело махали руками, словно приветствуя именно его. «Ну что ж, теперь и я пассажир. Надо им ответить». Но, вяло помахав им рукой, он не ощутил ни радости, ни растроганного удивления. Другой рукой он крепко обнимал за талию рыжую. Вот к этой плоти он действительно испытывал нежность. Он весь напрягся, голова его закружилась, как у пьяного. В таком же состоянии он взял ее впервые тогда, в свете зажженных фар, когда Аниелло волок труп в яму.

«Это я его убил, да, я. Но ведь я не хотел этого. Ты-то знаешь, что я не хотел. Но ты орала, ты билась… А я не хотел… — Не хотел, не хотел, не хотел, — дробно повторили колеса… — Потом Аниелло вернулся на дорогу, помыл руки в ручье и спросил: «Ну как, не видно?» Я сказал, что нет, не видно. Наверно, я плохо смотрел, а то как бы они его нашли? Да, а чемодан с гражданской одеждой, куда мы его дели? Возле ручья оставили? Потом она встала, помылась, и мы понеслись. По каким только дорогам мы не плутали, чтобы избежать сторожевых постов! Все же благополучно добрались до Мельфи, где нас поджидал тот тип, что взял машину. Тридцать тысяч лир. Тридцать бумажек. Стоило ради этого убивать человека. Но кто мог знать! Да вдобавок этот подонок ночью полез к ней, она отбивалась, кричала, пришлось вломить ему как следует».

Правой рукой он крепче сжал ребра рыжей, а левой отвел упавшую ей на глаза прядь волос.

«Но где мы все-таки оставили чемодан? Может быть, в багажнике? Ну да, верно, и еще вместе с вещами. Э, наплевать, вещи-то не наши были. Кто их нам дал? Мне — какой-то синьор. А ему крестьянин. В них мы восьмого сентября удрали. А форму в рюкзаки спрятали».

— Послушай, — шепнул он приятелю с желтыми зубами. — Ты ничего в карманах не забыл?

— Нашел дурака.

— Теперь они наверняка уже где-нибудь за границей, — сказал торговец часами.

— Вместе с машиной?

— Зачем им машина, если деньги есть. Вот только женщина могла им помешать. В таких делах женщина всегда лишняя обуза. Ну и от оплошности никто не застрахован. Ведь обычно любой преступник…

— А вот, кстати, тут написано: «Убитый был найден в форме, но без башмаков». — Если убийца по неосторожности надел эти военные башмаки…

Солдат с желтыми зубами, бесцеремонно упершийся своими башмаками в дверцу купе, медленно опустил ногу, и дерево косяка неприятно скрипнуло под подошвой. В тот же миг резко взвизгнули тормоза, и поезд остановился у закрытого семафора.

— Теперь снова жди целых полчаса, — пожаловался адвокат.

— Уж за полчаса я ручаюсь, — сказал богатый крестьянин.

— Пошли, — спокойно сказал солдат с желтыми зубами, спрыгнув с окна и подталкивая в спину двух своих друзей.

— Вас могут принять за спекулянтов и подстрелить, — заметил адвокат.

Однако эти трое, один за другим, уже пробивались к выходу, не обращая внимания на негодующие выкрики пассажиров. Но тут поезд тронулся и неудержимо понесся дальше. Впрочем, мчался он совсем недолго: металлический скрежет тормозов, облачко пыли у откоса, и вот уже поезд замер под дырявой крышей станции назначения.

— Самое интересное, — ораторствовал адвокат неделю спустя в том же самом поезде, размахивая свежей газетой, — что карательный взвод сформировали из однополчан убитого. Единственный раз в истории военный трибунал принял мудрое решение. И надо прямо сказать, солдатам, наверно, впервые было приятно стрелять в живых людей.

— Но ведь вы, помнится, вообще были против смертного приговора, — заметил богатый крестьянин.

— Ничего не поделаешь, бывают случаи, когда без него не обойтись.

— А женщину? Ее тоже расстреляли? — спросил торговец часами.

— С какой стати!? Она доказывала, что согласилась только из любви к тому солдату, и не понимала, что происходит. Словом, она сумела вывернуться, — объяснил богатый крестьянин.

— При ее профессии не приходится быть особенно щепетильной, — со смешком сказал адвокат. — Ей дали пятнадцать лет. Жалкая женщина, из тех, которые и своего-то ремесла толком не знают.

По ту сторону

Просунув голову между прутьями балконной решетки, девочка негромко сказала:

— Тата убил маму. Площадь была пустынна, и девочка повторила ей:

— Тата убил маму. Тата убил маму.

Эта тихая мелодия сливалась с белизной солнца, пыли, штукатурки и простынь, развешанных на балконах, и не нарушала сна двух батраков-безработных, усевшихся в тени дома Федерации сельскохозяйственных рабочих. Устав спорить о политике, двое стариков откинулись на своих стульях, прислонились головой к стене, собираясь вздремнуть. Возчик, сидевший на ступеньках Палаты труда, растянулся за приоткрытой дверью, оставив на солнце лишь ноги, возле которых валялся кнут, и тоже быстро уснул. Лишь ручеек желтой сернистой воды, приносимой на площадь с дальней маслобойни, противился сонным чарам палящего солнца.

Девочка, глядя вниз на эту зеленовато-желтую струю, снова завела свою мелодию:

— Тата убил маму. — Почему они не слышат ее? — Тата убил маму.

Внезапно возчик распахнул дверь, поискал балкончик, повисший в пустоте, но так и не понял, откуда в этом лабиринте лоджий, террас и окон доносится голос, сжал кулаки и сердито крикнул в слепившее ему глаза небо:

— Чего тебе?

Жалобная мелодия тут же перешла в плач, и этот плач привлек взгляд возчика к балкону с красными перилами. Он сощурил глаза и снова спросил:

— Чего тебе?

— Тата убил маму, — объяснила девочка более внятно. Она знала, что с площади ее не увидят, если она не просунет между прутьями решетки руку; так она и сделала, помахав своей черной ручонкой. Ее слезы мгновенно высохли, и все горе выливалось теперь в одной неизменной фразе:

— Тата убил маму.

— Выдумала тоже, — возмутился разбуженный возчик. Все-таки он подошел к дому Федерации и громко позвал: — Коли!

Один из батраков оторвался от стены и дотронулся до руки своего приятеля, а тот ошалело оборотил к площади свое лицо с могучими усами и нечесаной бородой. Его глаза на обросшем лице словно спрашивали у площади, что же произошло.

— Слышь, Коли, — сказал возчик.

Колино глубже нахлобучил на лоб кепку, чтобы заслониться от солнца, и воззрился на балкон, а оттуда снова донеслось, громче, чем прежде:

— Тата убил маму.

— Что там такое? — спросил возчик у Колино, который еще не совсем очнулся после сна.

— Позови тату, — сказал Колино, желая выиграть время и озабоченно почесал лоб, бороду и усы.

Девочка исчезла с балкона, а трое мужчин внизу стали ждать. От нечего делать у них завязался спор: имеет ли право муж убить жену, и они уже начали ссориться, когда подошли две женщины. Они несли вдвоем большущее ведро, и капли пролитой в пыль воды обозначали их путь. Обе остановились перевести дух перед тем, как двинуться дальше, и тоже поинтересовались:

— Что случилось?

Услышав ответ, одна из них воскликнула:

— Ну и ну!

— Матерь божия! — откликнулась другая. И уж дальше они не пошли.

Возчик, увидев, что его оттирают на задний план, громко закричал:

— Эй, малышка!

Но дом не отвечал. Тем временем шум и крики привлекли внимание соседей: распахнулись двери, в черных проемах окон показались ошалелые от яркого солнца лица. Самые нетерпеливые в нижнем белье или в трусах подошли к балкону и стали кричать: «Вито, Вито!»

Тогда Вито наконец вышел на балкон. Он смотрел куда-то влево, очевидно, на девочку, которая вела его за руку. Потом он окинул взглядом площадь, и его, по-видимому, ничуть не испугало, что там собралось множество людей. Больше того, он решительно пригладил волосы, и теперь стало видно, что они почти совсем седые. Стекла его очков блеснули на солнце.

— Ее убил я. Скажите сами, мог ли я поступить иначе?

Вито три года провел на разных фронтах, три года пробыл в плену, а когда вернулся, два года искал работу на биржах труда, таскался из одного бюро по устройству демобилизованных в другое. За время своих скитаний он с грехом пополам выучил итальянский, но в разговор беспрестанно вставлял слова родного диалекта. В ответ на вопрос, мог ли он поступить иначе, народ, собравшийся под балконом, глухо зашумел, точно не решаясь ответить на этот слишком категорический вопрос. Но вот кто-то, осмелев, крикнул:

— Тогда беги!

— А зачем мне бежать? — удивился Вито, словно обиженный этим предложением. — Вито Мингуццо будет ждать здесь закона. — И он крепко, по-солдатски ударил себя в грудь. — Я защищался, — добавил он. Наклонившись к дочке, он поднял ее над перильцами, чтобы все могли ее видеть, — Скажи им, как все было.

— Мама, — неуверенно начала девочка, — надела веревку на тату, а тата ее поборол и надел веревку на маму.

— А куда надел? — спросил Вито.

Черные ручонки обвились вокруг отцовской шеи.

— Мамочка родная! — ахнул кто-то в толпе, а один из мужчин спросил:

— Он ее удушил?

— Да, удушил! — крикнул Вито, поставив девочку на пол. — Она мне рога наставила, а я молчал. Дом забрала, а я молчал. И кровати, и стулья, и стол, и комод. Должен я был все это ей отдать?

— Не-е-ет, — хором откликнулась площадь.

— А я отдал. Она вернулась снова — белье потребовала. Должен был я его отдать?

— Не-е-ет, — дружно ответила площадь.

— А я и это отдал. Потому что я честный человек. Но она и матрац малютки хотела забрать. Должен был я его отдать?

Он опередил людей на площади и первый решительно крикнул:

— Не-ет!

— Его я не отдал, — добавил он. — Матрац малютки она не смела требовать, — Он нагнулся, вскинул девочку над перилами, убрал ей с лица волосы и сказал: — Расскажи всем, что сделала мама, когда я не захотел отдать твой матрац. Расскажи, что сама видела.

Девочка посмотрела на толпу, потом медленно и тихо, так что ее услышали только те, кто стоял под самым балконом, повторила:

— Мама надела веревку на тату, тата ее поборол и надел веревку на маму.

— А куда? — спросил Вито.

На этот раз девочка дотронулась рукой до своей шеи и уткнулась лицом в отцовское плечо.

— Вот сюда надела, — для наглядности пояснил Вито.

Тем временем возчик успел побывать в доме Вито Мингуццо, а сейчас приближался к площади вместе со старшиной и двумя карабинерами.

— Вито, беги! — крикнул юноша из толпы.

Но Вито, наоборот, еще сильнее перегнулся через перила и, напрягая близорукие глаза, старался разглядеть, откуда донесся тревожный крик; потом снова взял девочку за руки и скрылся в комнате. Когда старшина и двое карабинеров сошли с тротуара и приблизились к дому, им пришлось чуть ли не с боем прорываться сквозь толпу, сгрудившуюся на пороге.

Едва в дверях появился Вито с дочкой на плече, кто-то крикнул ему с мольбой в голосе:

— Держись крепче, Вито!

Но Вито грустно покачал головой, чем сразу сравнялся с остальными, и у всех вырвался вздох разочарования. Пока он стоял на балконе, освещенный солнцем, могло показаться, что он отомстил за всех. А теперь, на улице, растерянный, казавшийся совсем седым, в очках, которые, как назло, съехали ему на нос и придавали его лицу отнюдь не гордое, а скорее даже жалкое выражение, он выглядел простым бедняком. И то, что он смиренно нес девочку на руках, ясно говорило о его покорности судьбе. Тогда одна из женщин выскочила из толпы и попыталась выхватить у него девочку. Но Вито увернулся от ее протянутых рук и пересадил девочку на другое плечо, с той стороны, где шел один из полицейских, — второй остался охранять дом Вито.

— Расступитесь, расступитесь, — приказывал карабинер. — Дайте дорогу.

Слова карабинера и ловкий маневр Вито зажгли у всех угасшую было надежду. Значит, Вито прав. В душе все на его стороне. Даже старшина, который шел за арестованным, словно невзначай положив руку на кобуру пистолета.

— Дайте же нам дорогу! — на своем римском диалекте говорил старшина, кивком головы отвечая этим невеждам-южанам. Пока они вели Вито от дома до казармы, старшину со всех сторон засыпали вопросами.

А знает ли синьор старшина, что жена Вито, эта подлая женщина, три года подряд каждый вечер говорила, что идет миндаль собирать, а сама заваливалась спать с хозяином? А знает ли синьор старшина, что она ему целых три года так вот рога наставляла? И всю мебель из дома унесла. А потом даже матрац невинной малютки хотела забрать. Хоть это-то синьор старшина знает? А знает ли синьор старшина, что Вито, бедняга, все терпел и терпел? Что же синьор старшина на это ответит?

Старшина не стал, однако, ввязываться в долгий спор. Уже на пороге казармы он повернулся к толпе и сказал:

— Я что же, по-вашему, сплю и ничего не вижу, да?

Но толпа не разошлась. Люди собрались вокруг казармы, которая стояла на самой окраине селения, и время от времени кричали что-то старшине в окно.

Громче всех звучал чей-то голос, требовавший:

— Отпустите на волю малютку!

Вечерело, и на пыльную проезжую дорогу постепенно ложилась тень лиловато-розового облачка, которое надвигалось с оливковых рощиц. Слышался громкий лай: это надрывались рыжие собаки, которые вприпрыжку бежали за телегами, возвращавшимися с полей. Подъехав к самой казарме, телеги остановились перед запрудившей дорогу толпой, и собаки сразу же стихли. Наконец в углу казармы зажегся свет, открылась дверь, и появился приходской священник, которого, наверно, провели через сад. Священник без труда заставил всех умолкнуть.

— Успокойтесь, успокойтесь. Девочку никто не арестовывал. Разве можно было оставить ее одну в такой поздний час?

Кто-то крикнул:

— Она невиновна.

— Конечно, невиновна, — отпарировал священник, — Но закону доказательства нужны. А пока отправляйтесь с миром по домам. Завтра во всем разберемся.

— Нет, сегодня, сегодня вечером, — послышалось с разных сторон. — Почему девочку не отпускаете?

— Я же вам сказал, — возмутился священник. — Никто ее не арестовывал, она сейчас в доме старшины. Жена старшины ее вымыла и напоила отваром, чтобы она успокоилась.

А когда его снова перебили, он окончательно потерял терпение:

— О, господи. Закон есть закон, и не я его выдумал. До завтра.

Он резко повернулся, но, перешагивая через порог, зацепился сутаной за отогнутый угол жестяной обивки на двери и чуть не упал. Покуда священник пытался высвободиться, каждый в душе решил, что, если закон и вера не признают Вито невиновным, значит, их мечта о том, чтобы эту шлюху прикончили, — грех. Но, выходит, старшина и священник сговорились признать Вито виновным? Так толпа и стояла в мучительном сомнении, пока лампа в угловой комнате вдруг не погасла — знак того, что не осталось больше никаких надежд. В темноте заскрипели телеги, прокладывая себе дорогу в толпе, которая постепенно разбрелась по полям и тропинкам. И стоило людям разойтись, как снова по улице заструился зеленовато-желтый ручеек с маслобойни.

Три дня подряд Эстерина повторяла одну и ту же фразу: «Мама надела веревку на тату, тэта ее поборол и надел веревку на маму».

— А это правда? — спрашивал священник, вынимая из кармана карамельку. — Помни, кто лжет, попадает прямиком в ад.

— Мама надела веревку на тату, — упрямо повторяла девочка, твердо решив спасти отца. Ни конфеты, ни мороженое жены старшины карабинеров не заставили девочку отказаться от своих слов.

И хотя тем, кто вел расследование, это утверждение казалось нелепым, оно, именно благодаря бесконечному монотонному повторению, приобретало силу доказательства.

Как опровергнуть это наивное описание убийства? «Мама надела веревку на тату, тата ее поборол и надел веревку на маму». Какими данными располагали закон и церковь, чтобы опровергнуть рассказ девочки, в котором мать выглядела кровожадным чудовищем, а отец — жалким, слабым существом, убившим жену лишь ради самозащиты?

— Подумай хорошенько, Эстерина… Ты ведь знаешь, что добрые стоят по одну сторону, а плохие — по другую. Пока ты стоишь по эту сторону, вместе с добрыми, но если ты и дальше станешь лгать, то можешь очутиться вместе с плохими. И тогда ты не сумеешь спасти тату. Потому что будешь уже по ту сторону.

Но девочка в ответ повторяла:

— Мама надела веревку на тату, тата ее поборол и надел веревку на маму.

— А ты не ошиблась? — сказал следователь, — Может, все было наоборот? Тата надел веревку на маму, а мама…

— Нет, — испуганно крикнула девочка. — Это мама, мама надела веревку на тату.

Она трясла головой, и ее волосы, заплетенные женой старшины в две жиденькие косички и перевязанные белой ленточкой, тоже испуганно вздрагивали. Вымытая, причесанная, она упрямо повторяла свое «нет», казалось, подсказанное ей кем-то из взрослых. Но тата сидел в тюрьме и уже наверняка не мог этого сделать. Тогда попытались отыскать брешь в ее беспокойных снах и дрожи, когда внезапно открывалась дверь или с улицы доносился громкий крик. Но в мозгу Эстерины раз и навсегда застыла ритуально-точная фраза: «Мама надела веревку…»

— Ничего не поделаешь, — сказал наконец следователь и посоветовал отпустить девочку: пусть себе играет на улице.

Освободили ее так: однажды утром старшина, сделав вид, будто ведет ее погулять у дома священника, оставил девочку на засаженной деревьями рыночной площади и сказал:

— Я скоро приду, а ты пока погляди, что тут лежит на прилавках. Если хочешь, можешь поиграть с ребятами. — Навстречу им как раз бежала стайка ребятишек.

Он отошел на несколько шагов, спрятался за угол и стал наблюдать, что будет делать Эстерина. А она постояла неподвижно, потом села на камень, бессмысленно уставившись в небо.

— Смотрите-ка, Эстерина! — закричали первые из подбежавших ребят.

Они сгрудились вокруг нее и сразу засыпали девочку градом вопросов, на которые Эстерина неизменно отвечала: «Мама надела веревку на тату, тата ее поборол и надел веревку на маму».

— Мы поняли, поняли, — сказал самый старший, — Но она кричала, когда ее душили?

На это Эстерина не знала, что ответить. Ее воспоминания об убийстве сводились к одной фразе, а вопрос мальчика все до крайности усложнял.

— А как она упала? — задал вопрос другой паренек.

Эстерина этого не видела и снова промолчала; тогда третий мальчуган требовательно спросил:

— Ну, а рот она открыла?

Эстерина опять промолчала, и тут уж один из ребят не выдержал:

— Что же ты, спрашивается, видела?

Подошло несколько женщин, услышавших бог весть от кого об освобождении Эстерины.

— Значит, ты так ничего и не видела? — спросила одна из них.

— Ничего, ничего, ничего! — закричала Эстерина и залилась слезами.

— Какая она уродка! — сказал старший из ребят.

— Ты, Эстерина, — прошамкала беззубая женщина, — расскажи хоть, как тебе там было? — И показала на казарму…

— Так! — сквозь слезы выдавила из себя Эстерина.

Тут подоспел старшина карабинеров.

— Оставьте ее в покое. Разве это по-божески мучить девочку?

Круг расступился.

— Что вам от нее надо? — продолжал старшина. — Нет, нет, не вы, — крикнул он ребятишкам, которые стали недовольно расходиться, — Вы можете еще поиграть, если хотите. Эстерина одна, у нее никого нет. Придумайте какую-нибудь занятную игру. В салочки, жмурки, в четыре угла.

Он повернулся, чтобы показать углы, но насчитал только три. Потом заметил общественную уборную и сказал:

— Вот вам и четвертый угол, за которым можно спрятаться.

Он оставил растерянную Эстерину в окружении семи босоногих оборванцев. И все семеро ребят глядели на нее с неподдельной насмешкой и одновременно с подозрением.

— Вы уж смотрите не обижайте ее, — отойдя на несколько шагов, крикнул старшина.

Стоило Эстерине во время игры на минутку остаться в сторонке, она тут же начинала повторять: «Мама надела веревку на тату, тата ее поборол и надел веревку на маму». Как видно, страх навсегда запечатлел эту фразу в ее мозгу, и теперь девочка повторяла ее совершенно непроизвольно. Даже после того, как освободили Вито, признав, что он действовал в целях самозащиты, девочка не забыла фразы, которая спасла отца.

— Хватит, — говорил ей Вито и пытался объяснить: — Больше не нужно повторять. Твой тата свободен. Понимаешь, свободен.

Эстерина кивала головой, но едва она оставалась одна, как слова о маме и тате сами собой слетали с ее уст. И даже когда она молчала, эта фраза ясно читалась в дрожи ее губ, а если девочка нарочно крепче их сжимала, Вито все равно видел эти слова раз и навсегда запечатленными на ее нахмуренном лбу.

— Успокойся, — говорил он девочке. — Подумай о чем-нибудь другом.

И Вито, хоть был беден, всегда старался купить ей игрушку или конфетку. Девочка пыталась «думать о чем-нибудь другом», но вскоре ее мыслями снова завладевало прежнее видение, и с губ слетали привычные слова. Но теперь, когда отца уже незачем было спасать, они точно обвиняли его. Вито все чаще испытывал глухое раздражение против своей отупевшей дочки, из чьих уст, стоило ей пошевелить губами, одно за другим слетали слова, некогда спасшие его, но которые он не желал больше слышать.

И вот однажды он решил вызвать свою старуху-мать из ближнего селения. Старуха приехала и немедля испробовала все известные ей знахарские средства, способные излечить внучку. Она повесила матрац Эстерины сушиться на солнце, потом подмешала в мочу девочки руту и в лунную ночь выставила банку на улицу, а утром заставила девочку выпить эту смесь; сделала отвар из мальвы и желудей, добавив в него все зелья, какие употребляют знахарки. Девочке стало еще хуже, она никак не могла избавиться от своей навязчивой идеи. У старухи не осталось другого выхода, как взять девочку с собой в деревню, чтобы спасти Вито от кошмара.

Так Эстерина очутилась в бабушкином доме. Она спала теперь на большущей кровати, посередке между двумя незамужними тетками, Аньезе и Порциеллой. Вся ее одежда уместилась в узелке, который она крепко сжимала в руках. Но теперь эти вещи Эстерина носит не снимая. У теток нет времени сшить ей новую одежду, а ее старое платье превратилось в лохмотья. Когда все же приходится ее мыть, тетки ставят девочку в корыто одетой и, чтобы сэкономить мыло, моют сразу ее, рубашку и платье. А если девочка начинает хныкать, тетки мыльными руками отвешивают ей две звонкие пощечины. Потом сажают на плетеный стул обсыхать, рядом с псом Филиппо, который рычит и дергает цепь. Для девочки это единственные минуты отдыха. Правда, все уверяют ее, что она отдыхает и когда бабушка Мария бреет дедушку Колетте, а ей приходится сидеть рядом с тазиком на коленях и с зеркалом в руке. Она должна передать его дедушке, едва тот замычит, но всегда упускает этот миг, и дед ударом босой ноги напоминает Эстерине о ее обязанностях. «Будь проклят, кто тебя на свет произвел», — ругается старик. В сущности, его проклятие относятся не к Вито, а к господу, давшему ей жизнь. Но Колетте, который бреется, собираясь к мессе, это невдомек, да и чертыхается он просто с досады.

Но что же скажут всевышнему отец, мать и дочки, подойдя к алтарю тяжелым шагом крестьян, надевающих башмаки лишь по воскресеньям? Что они скажут о босоногой девочке, которую превратили в рабыню и сейчас оставили одну в огороде?

Бабушка Мария скажет, что у нее, ей-ей, не было времени подшить внучкины сандалии куском старой американской шины, тетки скажут, что больно она непослушная, а Колетте — что ей и положено остаться дома, пусть печь растопит: имеют же они право хоть в воскресенье поесть горячего. В остальные дни недели Колетте, поработав хорошенько в огороде, возвращается домой лишь вечером. С раннего утра он, словно циркач на проволоке, осторожно ходит по борозде, поднося растениям воду. При этом он нещадно их ругает за то, что они пьют, пьют и никак не насытятся.

— Воды, только и подавай им воды, — бормочет он, — Будь проклят, кто их на свет произвел.

Эта проклятая жажда заставляет летом всю семью беспрестанно доставать воду из колодца и носить ее в огород. И лишь когда заходит солнце, Колетте возвращается с последним пустым ведром на локте. Он так привык не топтать ростки, что ступает легко-легко, точно плывет по воздуху, и все же при этом даже тут боится наступить на какой-нибудь побег. Темнокожий, седой, дедушка Колетте похож на танцора-негра. Вечер он всегда встречает, сидя в старом кресле-качалке. Он насыпает табак в обрывок газеты и закуривает. Цигарка дымит, словно головешка, а дедушка Колетте кидает камни в собаку, которая, черт возьми, лает на каждый упавший лист. Даже с собакой Колетте не может говорить спокойно: очень скоро он теряет терпение, и у него вырывается неизменное: «Будь проклят, кто тебя на свет произвел!»

Мария весь день проводит в городе, откуда возвращается вконец усталая. Она продает, смотря по сезону, винные ягоды, либо тутовник и виноград, расхваливая их сладким голосом. Но когда она приходит домой, от спелых сладких плодов остаются лишь шипы усталости и злости, и она отводит душу в крике. А предлог накричать на дочерей либо на внучку всегда находится. Но в итоге виноватой всегда оказывается Эстерина. Бабушка не замечает работы Эстерины; да и мудрено было бы ее заметить. Всего лишь убрать стойло, перетаскать охапки хвороста к очагу, помочь дедушке в самых тяжелых работах, разжечь огонь, отнести серу и медный купорос на виноградник. А работу Аньезе и Порциеллы сразу видно. Если они моют или прядут шерсть, это сразу в глаза бросается, а если таскают воду из колодца, то сразу видно, что весь огород полит. Даже когда козел заболевает дизентерией и уж шерсти с него и клочка не получишь, все равно видно, как славно дочки за день потрудились. И в самом деле, они уже привязали козла веревкой за задние ноги к двум деревьям, помыли его, ввели в рану трубочку и дули до тех пор, пока бедный козел не перестал блеять, уставившись в небо помутневшими глазами. Так легче содрать с него шкуру, которая снимается разом, точно перчатка с руки.

Когда соседи говорят, что семейству Колетте здорово живется, они намекают на давние кражи со склада союзников в те дни, когда каждому удавалось унести ну хоть покрышку или дюжину банок сгущенного молока. С той поры у Колетте осталось несколько банок мясных и овощных консервов, но Эстерина рада была бы до них не дотрагиваться. Когда дедушка открывает очередную банку, девочка бежит с едой к воротам, словно карабинеры сквозь ветви миндальных и оливковых деревьев следят, что же ест это подозрительное семейство.

— Иди сюда, — кричит бабушка. — Так все догадаются, что мы едим!

— Будь проклят, кто тебя на свет произвел и к нам привел, — рычит дедушка Колетте. Эстерина в испуге возвращается, но она все равно не может есть так же быстро, как остальные.

Она по-прежнему боится рот раскрыть и больше уже не решается повторить слова о маме и тате. Однажды ночью, когда она уложила собаку к себе под кровать, вдруг послышался странный шум. Вместо того чтобы отпустить злобно зарычавшего пса, Эстерина из страха удержала его за ошейник. Скорее всего она потеряла сознание, но ей показалось, что она уснула. На рассвете Колетте обнаружил, что его навестили воры, и, скатившись с сеновала, разбудил всех долгим пронзительным «у-у-у». Он туг же поднялся, бросился к дому и стал колотить в дверь; подбежала старая Мария и тоже принялась оплакивать пустой комод, а Порциелла и Аньезе убивались по освежеванному козлу и американским консервам: все унесли воры, все. Лишь в огороде ничего не тронули, хотя и сильно вытоптали его, шныряя повсюду, где прежде легким, воздушным шагом проходил дедушка Колетте. Когда в рассветной мгле яснее проступили очертания огорода, Колетте, окончательно почувствовав себя несчастной жертвой, в бешенстве завопил: «Будь проклят, кто тебя на свет произвел». Его ругань была обращена к Эстерине, которая покорно позволила схватить себя за косы и стукнуть о ствол мушмулы. Она не увертывалась, не плакала под градом оскорблений Аньезе и Порциеллы.

— Что ты видела? Говори, что ты слышала? Правду говори!

И они, так же как отец, как старшина карабинеров, как священник, требуют от нее показаний, требуют правды, одной только правды. При этом она должна быть точной, хотя ничего не знает и ничего не видела.

— Что ты видела? — один за другим допытываются родичи. (Она неосторожно обмолвилась, что да, слышала какой-то смутный шум.)

— Ну хорошо, а слышала ты что?

Эстерина не знает, что ответить; она собирается сказать: «Мама надела веревку на тату», но вовремя спохватывается. Не потому, что надеется избежать наказания, — она свое получит; но просто она знает, что любые ее слова сейчас окажутся ложью. Она хочет сказать, что слышала шаги, голоса, что сквозь темноту узнала одного из воров, разглядела его лицо, но фраза слишком сложна для нее. И Эстерина словно жует и пережевывает ее, уставившись в землю, а родичи злобно наседают:

— Говори, что ты видела?

Эстерина не отвечает. В скрестившихся на ней взглядах она читает немое обвинение во всех грехах; ведь это она привела воров, когда ела американские консервы у ворог, она позвала старшину карабинеров, когда вышла на балкон рассказать об убийстве.

Тогда она заплакала, а сейчас разучилась плакать. Верно, потому, что она уже не по эту сторону, с добрыми, а по ту, с плохими. Она подросла, и, может быть, поэтому не боится больше побоев. Эстерина знает, что ее должны наказать, и думает лишь одно: «Поскорее бы». Оттого и дедушка Колетте бьет ее без особого рвения, словно он сам больше не получает при этом удовольствия. Кажется, будто кто-то приказал ему избить девочку сейчас, немедленно, пока не кончится год, — ведь через год Эстерина уже будет по ту сторону. Ее со временем обвинят в краже или каком-нибудь другом преступлении, как обвинили их самих. У нее тоже будет внучка — рабыня, на которой она будет вымещать всю свою бессильную ярость в тяжелые дни.

Эстерина неподвижно стоит посреди двора, и кажется, будто ей самой хочется, чтобы ее наказали, — тогда она скорее очутится по ту сторону. Она не спешит спрятаться за собачьей будкой, а опустив голову, ждет, пока все сорвут на ней злость. А потом она не хочет, чтобы все заметили по ее глазам, как нетерпеливо она ждет наказания. И лишь когда дедушка с бабушкой и обе тетки выместили на ней свою злобу, Эстерина медленно, медленно садится на землю, в просвете между стеной и собачьей будкой. Пес Филиппо ложится рядом; он знает, что сейчас не должен радостно вилять хвостом и греметь цепью. Пес нежно лижет руку Эстерины, которую девочка бессильно положила на живот, разглядывая сухую землю и крепко сжимая губы, чтобы никто не узнал ее правды.

Джузеппе Маротта

Мрамор говорит

Какого дьявола делает дон Джулио Маффеттоне в девять часов утра, сидя на перилах своей огромной террасы в Пьетрайо? Под ним — необозримый хоровод домов, лавина крыш стремительно скатывается вниз к спокойной излучине залива. Боже мой, да это же целая Ниагара лестниц, ступенек, подъемов, спусков, садиков, окошек! И, кажется, каждая стена в этом каменном водопаде подпрыгивает и встает на дыбы, как легкое каноэ на бурной быстрине. А в самом низу — мир и спокойствие моря. Воды залива слегка морщит дыхание Трамонтаны, их пепельные складки кажутся шрамами, оставленными на ней килями судов, огромных трансатлантических лайнеров, которые сейчас уже далеко отсюда, в океане. Позади Кастель дель Ово белеет несколько парусов. Лента автомобилей на улице Партенопеа то разрывается, то снова связывается воедино, то разрывается, то связывается снова. А этот конный регулировщик с поднятым вверх пальцем на улице Караччоло (лошадь под ним гнедая, и ее шкура блестит на солнце, как будто покрытая инеем!) — уже не улизнул ли он из коробки с игрушками у какого-нибудь мальчугана? Дон Джулио думает и не думает, видит и не видит. Ему пятьдесят лет, но так уж он устроен: завтра ли, через несколько ли месяцев и даже на смертном одре никакая неожиданность, никакое чудо не помешают ему видеть то, что он хочет, и думать о том, что он считает нужным и важным в этот момент. Дон Джулио — скульптор с мировой славой. Его бронза и мрамор уже много лет украшают международные выставки современного искусства.

Винченцино, младший из его сыновей, выходит на террасу, строго смотрит на отца и приказывает: «Слезь, папа, ты можешь упасть». Маффеттоне вздрагивает и приходит в себя. «И верно. Спасибо, мальчик!» — восклицает он и спрыгивает на цементный пол, распугивая кур.

Дон Джулио любит всякую живность: от собак и ослов до пауков и червей. Всякое живое существо привлекает его, занимает, волнует. Больше того, иногда даже булыжник, и тот кажется ему живым! Он способен просидеть полдня, рассматривая устричную раковину. «Это овеществленная мысль, как и сама земля. Это мумия идеи», — заявил он однажды, протягивая раковину Винченцо. Но потом смутился, отобрал ее назад и до сих пор таскает в кармане, надеясь разгадать ее тайну и смутить этим господа бога. Таков Маффеттоне. Со всеми своими идеями и прославленными произведениями он во многом совсем ребенок. И было бы плохо, если бы донна Кончетта, его жена, не говорила ему время от времени: «Иди сюда, я тебя умою и побрею. Иди-иди, а то спрячу от тебя твою глину». Восьмого декабря, на праздник Пречистой девы, дон Джулио соблаговолил дать донне Кончетте разрешение подстричь ему волосы. Половина Пьетрайо сбежалось поглазеть на это зрелище (двери у Маффеттоне никогда не запираются), и вместе с толпой в дом, казалось, проникла задыхающаяся мелодия рождественской волынки, от которой как будто исходит свежий аромат заснеженных горных долин. Словом, в этой сцене было что-то библейское; Маффеттоне под ножницами жены, а вокруг толпа любопытных с разинутыми ртами. И никто не проронил ни звука, никто не выразил удивления, никто не смеялся.

Спрыгнув с перил, скульптор, погруженный в свои мысли, ходит взад-вперед по террасе. «Папа, ты должен поесть молочного супа», — говорит Винченцо, тыча большим пальцем в сторону кухонной двери. «Ну и молодец, а я не хочу». Таков ответ. Сын только открыл рот, чтобы начать препираться, как вдруг его прервал какой-то шум на лестнице. Кто-то колотит кулаками во все двери и кричит: «Маффеттоне! Куда ты запропастился, Маффеттоне!» Отец и сын удивлены, но не трогаются с места и не отвечают, предоставляя неизвестному самому напасть на их след. Он не заставляет себя долго ждать и появляется на открытой сцене, заслоняя своей плотной фигурой коньки крыш и облака. Это толстый, запыхавшийся, пожилой человек. Одет он с королевской роскошью, на пальце у него переливается всеми цветами радуги огромный бриллиант. Но это не иностранец, это коренной неаполитанец! Простирая к Маффеттоне коротенькие ручки, он восклицает: «Джулио! Наконец-то! Я перевернул небо и землю, чтобы разыскать тебя, дорогой! Иисус-Мария, если б не адресный стол, разве бы я догадался заглянуть сюда! Как поживаешь? Ну, подойди же, обними меня!»

Дон Джулио, улыбаясь, повинуется. В тесном объятии посетитель ощупывает его, пересчитывает ему кости, впивается и всасывается в него, как это принято у нас, неаполитанцев. Внезапно Маффеттоне, нахмурившись, отстраняет его. «Клянусь душами чистилища, уж не Карилло ли ты?» — бормочет он. «А как же! — восклицает тот, — И я так же люблю тебя, как и раньше!» И снова заключает его в объятия. Прибегает донна Кончетта, невозмутимая, как луна в Реканати, и приносит два табурета. Маффеттоне садится рядом с Карилло, молчит, вздыхает и время от времени, как будто что-то проверяя, подносит руки к горлу. Слышит он или не слышит, о чем поет-заливается Карилло? («Ах, как похож на тебя этот дом! Цыплята, кошки, небо, камень, изъеденный временем! А ведь я еще помню твою мансарду на площади Венто!»)

Вот оно! Невидимая рука протягивает Маффеттоне на подносе его молодость в старом Милане. Лавки на проспекте Тичинезе, пыльные витрины, переваливающиеся с боку на бок велосипедисты, которых едва видно за огромными свертками, привязанными к багажникам, трамвай, вползающий, как в шкаф, под своды колонн Сан-Лоренцо, и страх, и одиночество, и голод. Однажды его внимание привлекла запорошенная снегом вывеска: «Карилло. Мебель и художественные изделия». «О святая дева Кармельская! — сказал он себе. — Сделай так, чтобы он оказался моим земляком!» Они сразу же заговорили на диалекте. «Дон Джулио, дорогой!» — «Любезный дон Дженнаро!» И все пошло как по маслу. Однако в заключение дон Дженнаро сказал: «Купить у вас ваши работы? Вы знаете, я иногда спрашиваю себя, почему бы нам не написать на вывеске: «Мебель и мозоли». Прошу вас, поймите меня правильно. Искусство умерло из-за полного отсутствия спроса и уважения к нему. Даже самому Микеланджело мне пришлось бы ответить так же, как вам: если хотите оставить мне что-нибудь — оставьте. Кто знает? Мне ведь неизвестно, в каких отношениях вы со святыми и Вельзевулом. Может, что-нибудь и получится! Но деньги — это деньги, и фирма сейчас вам заплатить не может: я ничего не гарантирую и не обещаю. Вы понимаете меня?» — «Ну, конечно, конечно!»

И долгие годы, глотая голодную слюну и немые мольбы, дон Джулио носил свои скульптуры к Карилло. «Кое-что удалось… Я продал «Слепого юношу»… Но боже мой, знал бы ты, за какую цену!» Некоторые вещи исчезали бесследно и таинственно: «Вакханка»? Какая «Вакханка»? Ты с ума сошел? У меня ее не было, должно быть, она еще у тебя». Он прекрасно понял, что Маффеттоне трудно было отличать то, что он делал, от того, что еще только собирается сделать. И чем больше совершенствовалось его искусство, тем плотнее запутывал его Карилло в свои сети. «Я открываю галерею в центре. Первая и самая большая выставка будет твоя. Ну, поцелуй меня! Что бы ты только без меня делал, дон Джулио!» И слезы признательности стыли на щеках Маффеттоне.

И еще целый десяток лет гениальный нищий позволял держать себя связанным по рукам и ногам и бессовестно эксплуатировать. Но как-то ночью, бродя по корсо Венеция (свежее дыхание садов вселяло в него смелость и решительность), он серьезно задумался над причинами привязанности, которую питал к нему Карилло. «Неблагодарный! — писал ему позже в Париж торговец. — Удрать таким образом! Я заплакал, когда узнал об этом. Ну что же, желаю тебе счастья и успеха!» Еще не свободный, еще только вольноотпущенник, Маффеттоне все-таки сообразил, что телеграфировать из Парижа: «Прости меня» — значило бы снова надеть на себя наручники. И, скатав в комочек уже заполненный телеграфный бланк, он, крадучись и обливаясь холодным потом, выскользнул из почтового отделения.

И вот сейчас, как много лет назад, он сидит на террасе и, нахмурившись, слушает дона Дженнаро, который сжимает ему локоть и говорит: «Клянусь тебе, Неаполь звал меня к себе все эти годы, ведь он для меня и жена, и мать! И я не мог больше противиться его зову: продал все мои галереи и магазины — и в Италии, и за границей — и приехал.» Дон Джулио облегченно вздыхает: «Тем лучше». Дон Дженнаро, патетически: «Дорогой мой, ты никогда не догадаешься, зачем я сюда пришел. Слушай. Человек бросает все и возвращается в Неаполь. У человека дом из пятнадцати комнат в районе Сириньяно и вилла на Капри. Но человек размышляет, человек знает, что он не вечен». Дон Джулио, удивленно: «Это ты-то размышляешь?» Дон Дженнаро, стоически: «Да, милый мой, я. Я думаю и о могиле. И естественно, что я хочу доверить ее твоему резцу. Это должно быть произведение искусства, Джулио! А европейская скульптура сейчас — это ты!» «Боже милостивый!» Веки Маффеттоне вздрагивают, его кадык ходит ходуном, он вскакивает и решительно заявляет: «Нет», — «В каком смысле нет?» — бормочет ошеломленный Каррилло. «Во всех смыслах. Уж придется тебе с этим примириться. Мне не по душе этот заказ». Таков твердый и краткий ответ дона Джулио.

Донна Кончетта и Винченцино молчат. Она сыплет из кулька кукурузу для цыплят, а он ключом ковыряет трещину в каменных перилах. Дон Дженнаро на мгновение падает духом, но только на мгновение. Потом он хватает художника за руки и начинает: «Джулио, может, ты боишься, что… Нет, брат мой, нет… Прошлое — это прошлое… И ты и я уже не те, что были. Вот, бери, я их даже считать не буду». Отец, сын и святой дух! Это неслыханно! Карилло вынимает бумажник и опорожняет его, буквально опорожняет в карманы Маффеттоне. «И не вздумай возражать! Даже убийца может рассчитывать, что правосудие выполнит его последнюю просьбу. А у тебя хватает духу отвергнуть мое послед нее желание! До свиданья, я зайду через неделю посмотреть эскизы. Я полностью полагаюсь на твою фантазию». И он удаляется. Окаменевший на мгновение дон Джулио кричит ему вслед (голос у него жалобный и очень чистый на высоких нотах): «Нет! Я сказал нет! Это дурное дело, и я за него не возьмусь!» Он падает на стул, у него дрожат колени. Донна Кончетта и Винченцо подбегают к нему. «Что тут дурного? Почему бы тебе не согласиться?» — спрашивает синьора Маффеттоне, и ее голос сладок, как материнское молоко.

Возбужденный и расчувствовавшийся дон Джулио стонет: «Ты бы в Милане с ним встретилась, в Милане! Он соловьем заливался, а я в это время питался вареными лягушками. А знаешь, что он мне дал за того тетерева, которого я потом так и не сумел повторить? Пару старых башмаков. А когда приходил клиент, меня, как слугу, выставляли за дверь, чтобы я не слышал их разговоров. А разве не отказывал он мне в декабре, в туман и стужу, разве не отказывал он мне в горсти угля? Клянусь тебе, что мое чистилище на земле называется дон Дженнаро Карилло!» Молчание. Потом донна Кончетта гладит его по голове и шепчет: «Но сейчас-то он просит у тебя могилу, так сделай ему ее, сделай получше, от всей души!»

Расстроенный Маффеттоне качает головой: «Это невозможно. Пойми ты: ведь мрамор говорит, мрамор объясняет, мрамор так же прозрачен, как вода. Понимающий человек только посмотрит на это надгробие и сразу скажет: «Нет, это не прекрасная мечта погребенного здесь дона Дженнаро, это злая мысль живого Джулио Маффеттоне!» Кончетта, пойми, перед мрамором во мне должен пробуждаться судья, а не жулик. Пойди-ка сейчас в Сириньяно, разыщи дона Дженнаро и отдай ему деньги. И не спорь, имей хоть немножечко терпения».

И донна Кончетта не спорит. Она сует в карман кофточки банкноты, смотрит на дона Джулио, который медленно и неохотно идет к кухонной двери, и говорит: «На столе молочный суп. Ешь». Винченцо встряхивается (Ну и денек!) и возобновляет свои каждодневные попытки приручить самую дикую из кошек, которые посещают их террасу. Солнце затопило Пьетрайо, над ступеньками бесчисленных лестниц разлился древний, как мир, покой. Редкие прохожие, спускаются к проспекту Витторио Эммануэле. На каком-то балконе прилежно стрекочет швейная машинка.

Дара

Если бы я вела дневник, как моя сестра Юла (мы с ней близнецы), сейчас я должна была бы записать: «Началось. Когда там наступает тишина, начинается самое худшее». Но оставим это. Юла работает учительницей в Падуе, Юла — это Юла. Хоть мы с ней и близнецы, нам не всего досталось поровну, что касается, например, ума, то весь он пришелся на ее долю. Ну что ж, надо смириться!

Помню я одну пасху (или, может быть, это было просто обыкновенное весеннее воскресенье?): залитое солнцем гумно, мы с Юлой, одетые в праздничные платьица, откупоренная бутылка, и кто-то из друзей отца вытирает рукой усы: «Ну так которая здесь Дара? И которая Юла?» — и отец, подмигнув, отвечает: «А ты заговори с ними. Дара — это та, которая глупая. Ты ее сразу узнаешь». В моих краях, на севере Венето, обожают необычные имена. Была, например, у меня кузина, которая звалась Эрос. Когда это случайно услышал мой хозяин, синьор Джанлуиджи, он воскликнул: «Как! А в самом деле это была женщина? И ее не взяли в солдаты?» Он и сейчас еще смеется, вспоминая об этом. Так вот, и мое имя не Дарья, а именно Дара. И так как весь мой ум достался Юле, я уже пять лет служу горничной в Милане. В деревне от меня было мало проку, а у нас в больших семьях так уж принято: настает твой черед, и независимо от того, парень ты или девушка, ты должен оставить семью и зажить своей жизнью.

Я поступила к Гуэцци, как только приехала в Милан, и служу у них до сих пор. Хозяева мои люди неплохие, но какие-то странные: их несет среди событий и треволнений, как пробку в бурном потоке. Если я не буду просить у них жалованья четыре или пять месяцев, они сами и не вспомнят, и лишь потом, наконец, спохватятся: «Э, а как же Дара?» — и заплатят мне даже больше, чем причитается. А однажды, на рождество, синьора Габриэлла подарила мне браслет, который ей не нравился, дорогую и очень красивую вещь. Так вот, я говорила, что, если бы у меня был дневник, я могла бы сейчас записать в нем: «Началось». Когда перестает греметь проигрыватель, когда яростные вопли джаза переходят в приглушенные стоны (кажется, что кто-то кого-то душит под одеялом), это значит, что у них началось. Я не хочу сказать этим ничего особенного: просто все они сильно навеселе, и это неожиданно отбрасывает их друг от друга, воздвигая между ними невидимые стены. Они крутят потихонечку свои пластинки, и эта потаенная музыка уносит каждого далеко от всех остальных.

Я могу наблюдать за ними, не выходя из кухни. Их человек девять-десять: мои хозяева и их гости. Комната являет собой ужасное зрелище опустошения и разгрома. Повсюду валяются объедки холодного ужина, осколки бокалов, черепки разбитых тарелок; стулья перевернуты, карты разбросаны по всей комнате, к абажуру прилеплена пара искусственных ресниц. Жесты людей в густом табачном дыму кажутся движениями утопающих, которые слишком устали для того, чтобы плыть. Моя хозяйка, босая и растрепанная, не обращая ни на кого внимания, выделывает па какого-то танца, смотрясь в тысячи невидимых зеркал. Хозяин разорвал подушку и выкладывает на полу из перьев геометрические рисунки. Закончив свое произведение, он дует на него и принимается за другое. Магальони (Ландо), растянувшись на ковре, нараспев читает стихи. Остальные выглядят так, будто они оплакивают покойника. Что за безумие! И ведь эти люди считают, что они развлекаются и веселятся!

Так пройдет часа два-три, а потом всех их, тут же на месте, на полу или на диване, свалит сон, и они проспят до полудня как бревна. И я тоже. Ведь я такая же, как они, во всяком случае, в мыслях. У них нет никаких жизненных правил, и они ничего не навязывают другим. Если б в один прекрасный день я заявила: «Знаете, у меня есть любовник, я должна идти к нему. Вернусь через месяц» — мои хозяева нисколько бы не удивились. «Потрясающе! — воскликнули бы они, — Так иди, чего же ты ждешь! Потом все нам расскажешь!» А синьора Габриэлла еще сунула бы мне в чемоданчик флакон духов и пару белья. Но у меня нет любовника! Девушка я высокая, цветущая, но некрасивая. В этом повинен и нос — слишком широкий и крупный, и веснушки, которые ничем не выведешь, и бесцветные, немного навыкате глаза. Я боюсь мужчин, хотя меня к ним и тянет. Мама трижды рожала близнецов, а кроме того, еще восьмерых поодиночке, так что всего нас у нее четырнадцать человек. Отец, бывало, гладил ее по голове и говорил: «Биче, ты не женщина, а настоящий капкан. Я еще не успел повесить пиджак на крючок, а у нее — бац! — и готов еще один!» Странно, но эти смешные слова для меня звучат трагически. И мне серьезно кажется, что мужчина мог бы погубить себя и меня одним пожатием руки. Ах, бедная Дара, есть ли кто-нибудь на свете несчастнее тебя, если ты даже своей свободой не можешь воспользоваться!

Так вот, если бы у меня был дневник, как у Юлы, я бы записала: «Шаги в коридоре… Это Ландо Магальони». И в самом деле, это он: худой, белобрысый и волосатый, как пшеничный колос. По профессии он папенькин сынок, но папиными делами не занимается и не интересуется. У Гуэцци он играет, проигрывает, пьет, пиликает на губной гармошке, смеется, жестикулирует, декламирует стихи. Покачиваясь и цепляясь за стенку, он вваливается в кухню.

— Привет, звереныш, — говорит он, — стакан апельсинового сока или смерть! О, дай мне отведать апельсиновой крови! Умертви апельсин прямо здесь, на моих глазах.

И пока я выполняю его приказание (апельсин действительно красен, как кровь), он добавляет:

— Дара, ты ведь крестьянка, послушай-ка: «Овцы там, внизу, вспоминают о последней охапке травы, — сбившись в круг, они засыпают — на ковре из палой листвы, — и лишь изредка взблеет баран, этот сонный покой нарушая». Эго Акрокка, мой любимый поэт. Здорово, а?

— Да-да, здорово, синьор Ландо, — одобряю я. И в самом деле, я вдруг вижу мою родную долину, где и стада, и трава, и леса — все как будто сделано из шерсти.

Ландо залпом выпивает стакан апельсинового сока, но это ему не помогает. Он пьян даже больше, чем раньше.

— Ах, Дара, — говорит он, — я тебе завидую. У тебя нет ни воображения, ни послушных ему грязных денег. О, проклятые деньги! Насколько я был бы чище и душой и телом, если бы у меня их не было! На, держи!

Достав бумажник, он швыряет его на стол, но сам при этом теряет равновесие и падает. Не поднимаясь с пола, он говорит:

— Ты просто дура, если вернешь мне его. Там векселя за подписью отца и наличные деньги. Ха-ха-ха, ты слышишь, Дара, наличные! Положи их себе на лицо, Дара, окунись в них с головой, купайся в них, вкуси их сладость! Бери, бери, сжалься надо мной! Привет! Ну, а теперь, кому я нужен, нищий? — И он, как зверь, выползает на четвереньках из кухни.

— Эй люди, подайте милостыню Ландо! — стонет он в коридоре.

Но на него не обращают внимания. Говорю вам, что в этот поздний час каждый сам по себе.

«Тик-так, тик-так», — маятник бесстрастно отсчитывает минуты. Я всматриваюсь в них, как в петли, которые нанизываю на спицы. О бумажнике я не беспокоюсь. Это уже четвертый или пятый раз, как Магальони мне его дарит… до завтра, конечно, до того, как он о нем вспомнит. А интересно, где для него безопаснее, — здесь, в кухне, или там, в гостиной? Я машинально открываю его… Чеки, банкноты и — черт возьми! — пачка фотографий синьоры Габриэллы в купальном костюме. Ну и ну! Инстинктивно, не размышляя, я вынимаю их из бумажника и прячу в карман. Н-да. «Тик-так, тик-так», — продолжает бормотать маятник, и, кажется, этой ночи никогда не будет конца. Так о чем я? Думать? Зачем это ей? Она молода, она красива, и она сумасшедшая, совсем сумасшедшая, моя синьора Габриэлла. А что касается синьора Джанлуиджи, которому следовало бы родиться ее братом, — до того они похожи друг на друга, — то вот он, легок на помине, входит в кухню. Он пьян не меньше, чем Магальони, и его тонкие смуглые пальцы сразу же цепко схватывают бумажник, лежащий на столе.

Я говорю:

— Апельсинового сока, синьор Джанлуиджи?

— Нет, — отвечает он, — цикуты. Есть у тебя цикута? Отвечай, есть у тебя какой-нибудь яд?

Какой он красивый парень, высокий, сильный, темноволосый, и в эту минуту до краев полный темной, тяжелой тоской. Он вытряхивает содержимое бумажника на стол и, разочарованный, складывает все обратно. Он не нашел здесь того, что рассчитывал найти! Ну еще бы, ведь фотографии синьоры Габриэллы, которая предлагает свое обнаженное тело солнечным лучам, как танцовщица — прожекторам, эти фотографии у меня! Но я бы не сказала, что он выглядит довольным, мой хозяин! Его горячие руки в поисках прохлады шарят по мраморной доске стола.

— Слушай, — говорит он, — а ты думаешь, Габриэлла знает, что я знаю? Чтобы смыть с себя всю эту грязь, мне нужен целый океан, и то, наверное, будет мало. Интересно, кого любит моя жена? Ей нужен мужчина, Дара, мужчина, а разве есть нынче настоящие мужчины? Вот, например, я. Кто я? Инженер Гуэцци? Нет. Делец Гуэцци? Тоже нет. Продюсер Гуэцци? Нет. Плюнь мне в лицо, Дара. Я игрок Гуэцци, пьяница и мошенник Гуэцци! У меня пороки всего этого грязного общества. Слушай меня внимательно, служанка!.. Габриэлле нужен мужчина. А я не мужчина. Может быть, мужчина — это Магальони? Ландо? Или Берто Бавальи? Или Джанни Фульдженци? Нет! Так кто же, кто же здесь мужчина? Никто. И тогда, ты понимаешь, в голову приходят всякие мысли. Может быть, решает моя жена, может быть, мужчина 1959 года слагается из множества мужчин, находящихся бок о бок друг с другом? Он многолик, этот мужчина, он — сумма множества индивидуумов. Так как же мне быть? — думает жена. Надо изменять мужу. И Габриэлла права. Я признаю это, Дара. Я не смею упрекнуть ее даже улыбкой. Я предоставляю ей свою долю мужчины, как бы ни была она мала и ничтожна, того мужчины, который достоин такой женщины, как она. Скажи мне, Дара, хорошо это или плохо, ведь ты тоже женщина!

Мы смотрим друг на друга. Правда, при этом он делает попытку смахнуть с моего лица вуаль из веснушек, чтобы видеть меня яснее. И я говорю:

— Я ничего не знаю. Поверьте, синьор Джанлуиджи, вам надо отдохнуть. Завтра вам все покажется иным. Спокойной ночи.

Я как будто повернула выключатель. Глаза его внезапно потухают, напряженные нервы расслабляются.

— Завтра, — бормочет он, выходя из кухни. — Завтра… Ах, сколько ждет тебя этих «завтра», Дара, только потому, что ты Дара.

Пять часов утра. В доме наконец все утихло. Я тоже могла бы пойти спать, но мне не хочется. Я встаю и приношу из своей комнаты пальто и шарф. Потом подхожу к порогу гостиной: мои хозяева и их гости спят вповалку, как пастухи под открытым небом.

Я выхожу на лестницу. В лифте я вздрагиваю: это рассветный холодный воздух коснулся моей щеки. Меня поглощает улица, темная и сырая; медленно, держась у стен, я прохожу ее, потом другую. Вот, наконец, я и на виа Мандзони. На мгновение меня ослепляет яркая вспышка: это несколько рабочих сваривают трамвайные рельсы напротив кино. С улицы Красного Креста выезжает поливальная машина: что-то недоброе чудится в свинцовых яростных струях, плещущих из ее труб на мостовую.

Сейчас уже и Юла проснулась в своей комнатушке в Падуе. Она проверяет тетрадки, потом идет к мессе, потом в школу. На ферме, где я родилась, моя мать разжигает огонь в печи, отец смазывает маслом колодезный блок или снимает ружье со стены. А я? Я гляжу, на афиши кинотеатра и вижу: «Надя Тиллер — отравленная, одержимая, полная отчаяния», «Даниэль Дарье — элегантная, загадочная, ревнивая», «Хазель Скотт — обольстительная, таинственная, очаровательная». Боже мой, что же это за мир? А ведь жизнь, которая струится во мне, такая естественная, что временами я даже чувствую двух младенцев, прильнувших к моей груди, таких, как я и Юла, когда мать еще кормила нас грудью и одно время года спокойно сменяло на наших полях другое. Безлюдье и опущенные жалюзи делают виа Мандзони нескончаемой и бесприютной. Придет ли когда-нибудь рассвет на эту улицу? Спешите ко мне на помощь, деревья из наших лесов, пробейте толщу асфальта, зацветите, проводите меня в церковь, шелестя надо мною ветвями!

Артуро Тофанелли

Похититель велосипедов

Арктический мороз и легкая простуда никак не располагали к тому, чтобы идти на службу. До одиннадцати я оставался в постели, читая газеты и потягивая из чашки то кофе, то бульон. Таким образом я смог, наконец, составить ясное представление о происходящих в мире событиях. Когда я встал и накинул халат, чтобы отправиться в ванную, рассчитывая к полудню быть готовым и сесть обедать выбритым и причесанным, я подумал, что очень хорошо сделал, решив остаться дома: в самом деле, насморк почти прошел и горло болело меньше, а главное, я ощущал себя бодрее духовно, как следует подковавшись важнейшими сведениями о переживаемом ныне моменте.

Я слегка протер покрытое ледяными узорами стекло окна и окинул взглядом улицу, чтобы насладиться в своей теплой комнате зрелищем города, замерзающего от внезапно обрушившихся на него страшных холодов. Однако мое внимание сразу же привлекла оживленная сцена. Она началась на моих глазах: маленький человечек без пальто и без перчаток мчался во весь дух на велосипеде, а его преследовал бегущий в нескольких метрах за ним и что-то ему кричащий молодой парень. Потом парня догнал другой мужчина, и они продолжали преследование вдвоем.

Это походило на эпизод драмы из жизни золотоискателей на Аляске. Но передо мной были бедняки.

У них не было ни пушистых шуб, ни меховых сапог. Вор украл велосипед у такого же полуголодного и оборванного бедняка, как он сам. Как раз под моим окном, когда я уже с раздражением думал о том, что мне придется открыть его, если я захочу увидеть, чем кончатся эти необычные гонки, несчастный похититель велосипедов зацепился колесом за рельсы и рухнул наземь. Он сразу же выбрался из-под велосипеда и вновь вскочил на него, но уже подоспели двое преследователей: один схватил его за руку с одной стороны, другой — с другой. Они не сразу принялись его бить. Пострадавший еще жестикулировал. Он лез вору руками в лицо и что-то возбужденно кричал. Это был цветущий, полный сил юноша; нетрудно было понять, что он выражает свое негодование этой попыткой лишить его — бедняка, вынужденного ради куска хлеба тяжко трудиться, — единственного достояния.

Второй преследователь слушал, крепко держа пленника, и одобрительно кивал в ответ на то, что говорил парень. Вор несколько раз обвел взглядом окружающую его ледяную пустыню, потом принялся что-то бормотать, но, наверно, ему не удалось сказать что-нибудь вразумительное, и парень продолжал, как одержимый, выкрикивать ему в лицо все те же вопросы, на которые так трудно было ответить. Он никак не мог успокоиться: как этот человек смел обокрасть умирающего с голода бедняка, который целый день должен вертеть педали велосипеда — своего орудия труда, — чтобы заработать какие-то жалкие гроши? Вдруг вор сильно рванулся и откинулся назад. Я вздрогнул, думая, что его начали бить, но потом понял, почему он стал вырываться: на углу улицы, в сотне метров от них, показался полицейский. Он ничего не заметил и стоял, грея ноги на крышке канализационного люка. Из них троих его увидел только вор, и его поистине охватил ужас. Он уже не вел себя так послушно, как прежде, и тогда парень, взбешенный тем, что вор не отвечает на его яростные попреки, и обеспокоенный, почему он неожиданно начал вырываться, ударил его по лицу. Удар был совсем не сильный, вор, казалось, его даже не почувствовал. Он только посмотрел на парня с умоляющим видом, чуть ли не улыбаясь, словно желая сказать, что не сердится на него за эту пощечину и что он может не беспокоиться — ему совсем не больно. Также и другой преследователь, мрачный мужчина с менее сложной духовной организацией, пришел в движение: он ткнул вора кулаком в грудь и, видимо, предупредил, чтобы тот не думал бежать, если не хочет, чтобы его избили до смерти. Вор в изумлении обернулся к нему, выражая более взглядом, чем словами, свою невиновность. Нет, он вовсе и не помышлял о бегстве, пожалуйста, отводите себе душу, сколько влезет; если хотите, даже бейте его, только не надо при этом слишком громко кричать. Одним глазом он все время следил за полицейским, который, пытаясь согреться, топал ногами на металлическом островке посреди снежной равнины. Старания вора были направлены к тому, чтобы держащие его люди дали выход своему негодованию, но не слишком при этом шумя и возбуждаясь. Это была трудная задача. Его благодарную улыбку истолковали неправильно, и парень, думая, что он над ним смеется, на этот раз изо всей силы ударил его по зубам. Вор никак не реагировал, он только на мгновенье опустил голову, чтобы перевести дыхание, и продолжал бороться своим методом. На снег упало несколько капель крови. Но вор по-прежнему улыбался, словно говоря: ах, это еще пустяки! В это время с ними поравнялись прохожие. В одно мгновенье, горя желанием увидеть происходящее, спеша с обеих сторон улицы, кто пешком, кто на велосипеде, их окружили четверо-пятеро человек. Дело начало принимать для вора скверный оборот. Теперь парню, как видно, бросилась в голову кровь: ища поддержки у каждого вновь подходящего, он, надо думать, снова и снова повторял спой монолог о низости совершенного поступка.

— Посмотрите на меня, разве я еще не беднее его?

Быть может, я бы отошел от окна в уверенности, что инцидент уже почти исчерпан, если бы вдруг внизу не произошло нечто новое. Из подъезда моего дома вышел высокий господин во всем черном, в пальто с каракулевым воротником и отворотами, в серых гетрах и с тростью. Я его тотчас узнал. Эго был всегда замкнутый старик — мой сосед с пятого этажа, возможно, какой-нибудь чиновник на пенсии или разорившийся аристократ. Он хотел было уже свернуть в другую сторону, но, заметив происходящую в нескольких шагах от него сцену, после короткого колебания подошел поближе и встал в нескольких шагах от группы, где вновь началась перебранка. Мне бросилась в глаза его нерешительность. Быть может, ему претило вмешиваться в это дело, или же, напротив, чувство долга толкало его положить конец столь аморальному зрелищу. Он подходил все ближе, пока не очутился позади какого-то парня в кожаной куртке. Я заметил, что трость дрожит в его руке, но затем, к своему крайнему изумлению, увидел, что он взял ее за обратный конец, и когда группка вновь пришла в движение, занес высоко над головой и ударил набалдашником из слоновой кости, изображавшим собаку, вора по голове. Удар, наверное, был сильный. Видимо, этот господин в черном дожидался лет тридцать случая безнаказанно треснуть по голове кого-нибудь своей палкой, и это, несомненно, сделало его руку еще тяжелее. Похититель велосипедов рухнул на колени; даже его преследователи отпустили его и расступились, удивленные и испуганные. Я видел, какого огромного труда стоило вору, получив этот удар, не упасть на землю. Как раз в этот момент полицейский обернулся. Он созерцал сцену, колеблясь, стоит ли покидать теплую крышку люка ради того, чтобы разогнать этих нескольких сумасшедших. Старый господин вновь взял трость за набалдашник в виде собачьей головы и, покачав головой, произнес, обращаясь к присутствующим, какую-то фразу. Мне показалось, что он сказал:

— Это просто позор!

Потом он ушел, с трудом ковыляя по оледенелой мостовой, — наверное, его старые ноги под вытертыми до блеска брюками еще дрожали от пережитого волнения. Поравнявшись с полицейским, который тем временем сделал несколько шагов по направлению к группе, господин остановился и, указывая тростью на расходящихся прохожих, принялся ему рассказывать невесть какие вздорные выдумки.

Вор, оказавшись, словно по мановению волшебного жезла, на свободе, начал осторожно пятиться, стараясь незаметно увеличить расстояние между собой и всеми остальными. Некоторые прохожие уже поднимали с мостовой свои велосипеды и садились на них, чтобы уехать. Также и молодой парень, подняв свой, погладил его, покрутил в воздухе переднее колесо и, не обращаясь ни к кому в отдельности, помахал рукой, потом, лихо вскочив в седло, нажал на педали и скрылся из виду.

Вор, теперь, когда его не держали, перешел от отступления к бегству, но никто этого и не заметил. Один я сверху видел, как он наконец остановился в глубине улицы у засыпанной снегом клумбы. Набрав полные пригоршни снега, он оттер залитое кровью лицо и долго прикладывал снег к голове, напоминая издали в эти минуты снежную бабу, какие лепят зимою в садах дети.

Первый день войны

Без десяти восемь, минута в минуту, как каждое утро, Джузеппино вышел из дому, отправляясь на работу на велосипедный завод.

— Предвидится внеочередной отпуск, — весело сказал он, прощаясь с родителями.

Сразу же после его ухода из угла комнаты раздался жалобный стон. Только тогда привратник и его жена вспомнили о событии, которого ожидал весь дом. Они немного отставили диван и увидели Матильду, лежавшую на матрасике, сделанном для нее одинокой синьорой с третьего этажа. У Матильды начались родовые схватки. Она слабо стонала, ее зеленые глаза молили о помощи. Зрелище было трогательное, но произошло это не вовремя. Привратник, не трогаясь с места, растерянно смотрел на нее; жена наклонилась над Матильдой, но сразу же раздраженно отошла и вновь принялась причитать еще тоскливее, чем раньше. Она то и дело поглядывала в окно, со страхом ожидая прихода почтальона.

Денек мог бы быть хорошим, одним из тех, что с утра вселяют в людей бодрое настроение. Но известие о войне, принесенное радио рано утром, уже кружило внутри большого дома. Сквозь стеклянную дверь швейцарской было видно, что лица у людей встревоженные и печальные. Если бы не это известие, привратник вышел бы и всем объявил, что Матильда вот-вот разродится.

Уже несколько дней, как весь дом беспокоился за Матильду. Женщины и дети заходили в швейцарскую и, если не видели ее, спрашивали, где она, все ли идет хорошо и не угрожает ли ей, не дай бог, какая-нибудь опасность. Матильда была красивой, умной, казалось, что она тоже знает в лицо всех жильцов. Это была чудесная кошка, и притом всегда чистая; единственная чистая вещь в швейцарской, как говорили некоторые. Горе жены не только нагоняло на привратника тоску, но и отнимало всякое желание работать; он двигался без цели, в голове у него было пусто, он не знал, за что взяться, что говорить. Почтальон пришел около половины девятого. Жена увидела его в окно и пошла ему навстречу.

— У меня полная сумка повесток о мобилизации.

Она растерянно смотрела на него, не решаясь спросить. Но почтальон, словно невзначай, сам сказал ей, передавая пачку газет и писем:

— Там, кажется, повестка и вашему сыну.

Когда она возвратилась в комнату, муж стоял возле Матильды, которая принялась мяукать более громко.

— Надо как-то помочь Матильде. Она мучается, как человек.

— Да, да, я ей сейчас помогу: вышвырну ее на улицу.

И она разбросала почту по столу. Среди писем и газет ярко выделялись десятки голубых повесток.

— Джузеппино тоже прислали повестку, — сказала она. — Я это предчувствовала, я была уверена, что не ошибусь. — Она начала шарить в груде писем.

Джузеппино должен был уехать завтра.

Это была усталая, бедная женщина, неприятности у нее сразу же вызывали жестокую головную боль. Она заперлась в комнате, но вскоре опять вышла, чтобы приготовить кофе. Голова у нее была обвязана платком, она тихо стонала, но ни минуты не стояла на месте.

Около семи часов вечера Матильда разрешилась. Начало смеркаться, и задолго до того принесли приказ о затемнении. Привратник целый день противился требованиям жены выбросить на улицу Матильду.

Жена из комнаты, лежа на постели, умоляла его сделать это: она не могла больше слышать ее мяуканья.

— Выкинь ее вон, говорю я тебе, или я что-нибудь разобью о твою голову.

Но у нее не было сил, и ее вялые угрозы не производили действия на мужа. Наконец радостное событие свершилось, и привратник увидел у своих ног пять задиристых, мяучащих, дрожащих крошечных чудовищ. Матильда дотащилась до двери, вышла во двор и в тот день больше не возвращалась. Оставалось немного молока, и привратник дал его голодным малышам. Потом он подумал, что надо было бы сказать жильцам. Жена уже давно составила список; он начал звонить к Массаретти — они первыми изъявили желание взять одного котенка.

— Кошку? Теперь? Да что я буду с ней делать? Где я ее буду держать? Мы уезжаем в деревню. А потом, как я ее повезу…

Это был голос синьоры, против обыкновения раздраженной и нелюбезной. У Бартоли с ним говорили еще более сухо. К телефону подошел муж — бухгалтер. У него тоже призвали сына, который должен был уехать той же ночью.

— Нашли время говорить о кошках, — сказал он.

Его младшему сыну хотелось котенка; привратник слышал, как он кричал и плакал, но отец, судя по звуку, дал ему затрещину и повесил трубку.

Все ответы походили один на другой: отъезд, затемнение, продовольственные карточки, всевозможные неожиданно обрушившиеся неприятности — одним словом, война. Некоторые решили, что он над ними смеется, и рассердились, угрожая спуститься и как следует проучить его. Добрая одинокая синьора с третьего этажа, которая приготовила для Матильды матрасик, была очень взволнована.

— Может быть, я не смогу прокормить его, а кроме того, ведь теперь мне не придется больше страдать от одиночества. Разве сейчас кто-нибудь может чувствовать себя одиноким и несчастным?

Он убедился, что ему не удастся пристроить ни одного котенка.

Он открыл дверь в комнату, чтобы посоветоваться с женой. Двое или трое котят побежали за ним, и вскоре один из них вскарабкался к ней на постель. Жену еще мучила дикая головная боль, с самого утра она ничего не ела, и ей не было никакого дела до котят и Матильды. Выходя из комнаты и стараясь вытолкнуть ногами котят, привратник услышал, как жена ему вслед сказала:

— Лучше, если ты сразу их убьешь, сейчас это ничего не стоит сделать.

Здесь он подумал, что убивать только что родившихся котят — обычное дело: также и его отец не раз топил потомство их кошки. Он принялся приготавливать что-нибудь поесть и, думая об этом, все больше приходил к мысли, что утопить котят — единственный выход.

Незадолго до часа, когда пора было уже запирать парадное, он вспомнил, что надо выполнить это последнее, оставшееся неисполненным в этот день дело; взял котят, завернул их в фартук и вышел на улицу, к канализационному люку. Проволочным крючком он открыл его и услышал внизу плеск воды. Дело было минутное, но у него дрожали руки. Он выпустил край фартука, и котята вывалились на землю и разбежались во все стороны. Но потом сами вернулись обратно и принялись играть у него под ногами; некоторые боязливо обнюхивали край зияющего люка.

— Как в вас много жизни, — сказал он, улыбнувшись, — а ведь вы успели выпить всего лишь несколько капель молока.

Потом он решился и по два зараз сбросил их в люк. Вернувшись, он с шумом захлопнул за собой дверь парадного. С зажженной свечой в руке он вошел в комнату и улегся в постель рядом с женой.

Тесные ботинки

Хоронить булочника Эджисто, по прозвищу Тесные ботинки, пришли все. Просто не верилось, что этот гигант, в полном расцвете сил, да еще в селении, славящемся долголетием жителей, где смерть раньше восьмидесяти лет считается преждевременной, чуть ли не предательством, ушел от нас так неожиданно.

Возвращаясь с кладбища, вес вспоминали, какой это был честный человек, неизменно веселый, неустанный труженик, безупречный отец семейства. Стоило закрыть глаза, каждый видел его в тесной пекарне, обнаженным по пояс, в одних лишь брюках и башмаках на деревянной подошве, с могучими бицепсами, на которых играл отблеск пылающего в печи огня. Чуть свет он был уже за работой и со всяким, кто проходил мимо, обменивался самым сердечным приветствием. Эджисто делал все сам: сам ставил опару, сам замешивал тесто, сам пек хлеб и сам его продавал. Только около десяти в пекарню спускалась помочь ему жена. Тогда Эджисто ненадолго отходил от стола и шел на кухню съесть лепешку, сдобренную каперсами и кильками, и выпить литр вина с собственного виноградника.

Теперь им никогда уж не поесть доброго хлеба, круто замешенного его стальными мускулами. Неверующие кляли всех святых и вопрошали, как они могли допустить такую несправедливость.

И никто на обратном пути с кладбища и не думал вспоминать о большом недостатке Тесных ботинок — недостатке, за который его нередко весьма жестоко осуждали. Очень многие из тех, кто теперь оплакивал булочника, раньше проклинали его и желали ему скорой смерти, которая его и постигла.

Недостатком Эджисто — Эджисто, который всем был другом, всегда улыбался, держался подальше от политики, чтобы, не дай бог, не нажить себе врагов, — его недостатком, поистине противоречащим столь жизнерадостному характеру, была скупость. По мнению многих, этот человек ни разу в жизни не раскрыл кошелька. После ужина он ходил, как и все, в местный клуб: шутил, смеялся, пел, но никогда не позволял себе никаких расходов. Стараясь, чтобы это не бросалось в глаза, он умудрялся не пить, не курить, не играть в карты.

— И сегодня Тесные ботинки, как и всегда, не истратил ни гроша, — комментировали его приятели, расходясь по домам.

Благодаря этой системе он смог выстроить себе домик. Позади домика был крошечный участок земли, который он возделывал с помощью жены и детей.

— Теперь у Тесных ботинок есть все, — говорили люди. — Хлеб он печет сам, а остальное ему родит земля. Покупать ему приходится только соль.

Прозвище его пошло от ботинок, которые Эджисто купил в двадцать лет, когда женился. Они так ему жали, что ходил он в них чуть ли не вприпрыжку. В день свадьбы он так мучился, что ему пришлось потом пролежать целую неделю с забинтованными ногами. Но тем не менее он не купил себе других ботинок. Всякий праздник он неизменно их надевал, подвергаясь обычной пытке.

— Что я, по-вашему, должен делать, — говорил он, — может, прикажете выкинуть пару совсем новых ботинок?

Колокольный звон застал возвращающуюся погребальную процессию у самого селения.

— Уже полдень, — говорили женщины, спеша к незажженным очагам. Мужчины же, поскольку полдня все равно было потеряно, собрались в клубе. Они сидели с картами в руках, перед каждым стояла рюмка с вермутом, и о Тесных ботинках уже больше не вспоминали. Никто из них не мог себе даже отдаленно представить, какие невероятные события произойдут еще до наступления вечера.

С окрестных холмов уже начали спускаться сумерки, когда случилось нечто невообразимое. Тесные ботинки шел обратно с кладбища, в одиночестве шагая по обсаженной кипарисами аллее. Работавшие на соседнем поле батраки побросали свои орудия и убежали с громким криком. Через несколько минут все селение было у начала аллеи. Сомнений быть не могло: мужчина, который, приближаясь, изо всех сил махал им руками, был действительно Эджисто. Его можно было узнать хотя бы по походке — он шел, корчась от боли, в своих ботинках, которые друзьям с превеликим трудом удалось натянуть ему на ноги, думая, что теперь-то они ему уж не будут причинять мучений. Вдруг все увидели, что он остановился, снял ботинки и, держа их в руках, пустился бегом к тем, кто был посмелее и решился пойти ему навстречу.

— Мускулы, которые я развил, замешивая тесто, мне пригодились: я разломал гроб одним ударом, — смеясь, говорил Эджисто столпившимся вокруг него друзьям.

Его проводили домой. Чувствовал он себя прекрасно, будто с ним ничего и не случилось. Все попрощались с ним, громко желая ему хорошенько отдохнуть, многие успели обнять его, прежде чем он, окруженный женой и детьми, переступил порог своего жилища. Прибежали врач и священник, но им нечего было возразить. Вдруг чей-то зычный голос покрыл все остальные:

— С тебя причитается, Эджисто. Ты заплатишь за выпивку?

Но в царившем шуме вопрос этот остался без ответа.

Как только Эджисто возвратился домой, ему пришла в голову мысль, омрачившая его огромную радость.

— Много ли тебе пришлось выложить денег? — спросил он жену, — Надеюсь, ты не кидала их на ветер, ведь ты знаешь, что я всегда был скромным человеком.

— Ах, дорогой, не надо об этом думать. А потом, откуда я могу знать: все хлопоты взяли на себя твои друзья. Но ничего не скажешь, похороны были красивые.

— Красивые? Наверно, с катафалком, может, еще с оркестром? Уж не пригласили ли вы, часом, оркестра Фучеккио? Это шайка жуликов, они требуют денег каждый раз, как дунут в свои трубы.

— Да, был и оркестр, и они играли самые красивые марши. Ах, Эджисто, если б ты видел, как все плакали.

— И сколько содрали эти грабители?

— Не знаю. Я еще не получила ни одного счета, кроме счета от плотника.

Она открыла ящик и протянула ему счет. Тесные ботинки побледнел; в первый раз жена и дети видели, как этот всегда спокойный человек вышел из себя. И это их очень сильно огорчило, тем более что они испугались, как бы с ним вот-вот чего-нибудь не случилось.

— Подлецы, негодяи! Видали? Хотели обмануть бедную женщину, вдову, потерявшую от горя голову.

Он не слушал их просьб — распахнул дверь и выскочил на улицу.

Уже почти совсем стемнело, на подернутые нежной лиловатой дымкой холмы падал розовый отблеск заката.

Плотник разжигал трубку вытащенной из рубанка тоненькой стружкой. Эджисто, не дав ему опомниться, напал на него:

— Так вот, значит, какой ты старый друг. Нечего сказать, друг: требуешь с моей жены деньги за дубовый гроб, а он был еловый.

И печальным голосом добавил:

— Уж лучше бы мне остаться лежать в могиле!

Плотник сперва сплюнул, потом спрятал лицо за облаком дыма. Хотя его душевное спокойствие и было поколеблено этой последней фразой, не такой он был человек, чтобы сдаться даже перед лицом очевидных фактов.

— А почем ты знаешь, что гроб был еловый?

— Я совсем легко разломал его.

— Иногда дуб выкидывает такие шутки.

— Ну, нет, если 6 гроб был дубовый, мне бы не выбраться из могилы.

— Так чем же ты недоволен? Ты должен быть мне благодарен за то, что я сколотил гроб так, что ты смог его разломать. Знаешь, о чем я думаю: никогда нельзя быть уверенным, что человек действительно умер.

— Все это так, но ты хотел содрать за еловые доски столько, сколько за дерево ценной породы.

— А ты должен был бы еще приплатить мне за это, если бы не был так скуп. Знаем мы тебя! Ну разве не мне ты обязан тем, что сейчас стоишь здесь?

Возможно, их спор тем и кончился бы, если бы перед мастерской плотника не собралась кучка любопытных. Здесь оба они захотели во что бы то ни стало доказать свою правоту. Размахивая счетом, Эджисто в разгаре спора вдруг крикнул:

— Скажите, что, по-вашему, хуже: быть скупцом или жуликом?

Услышав эти слова, старый его друг отшвырнул трубку и дал ему кулаком в живот. Ударил он его не слишком сильно, другой бы и не почувствовал, но Тесные ботинки весь сразу как-то сник и упал навзничь на землю.

Вновь прибежали врач и священник, и теперь они взяли реванш. Они наклонились над Эджисто, а потом сказали:

— Он не воскресал. Это был лишь короткий отпуск, который он плохо использовал.

Элио Витторини

Моя война

Мне было семь лет, а я еще не ходил в школу. Как же так? Видимо, тетушки и дядюшки, лишь бы я и дальше оставался у них, убедили отца дать мне домашнее образование. Отец, железнодорожный служащий, вынужденный большую часть времени проводить на мелких станциях, где-то в Калабрии и на Сицилии, поневоле позволял этим торгашам, как он называл своих родственников из Гориции, баловать меня и портить шесть-семь месяцев в году. С Горицией связаны лучшие воспоминания моего детства, подернутые легкой голубоватой дымкой, сгущающейся в темную грозовую тучу, едва в них появляется лицо отца. А в Гориции дом был рядом с парком, из окна можно было наблюдать за шумной улицей, которую я никогда больше не увижу. Там меня окружал целый сонм дорогих мне людей, которые, словно в сновидении Иакова, располагались по ступеням ведущей в небо лестницы: двоюродные братья, дядюшка Эрнесто, дядюшка Одоардо, тетушка Бенедетта, Луссия и, наконец, Вседержитель со всевидящим оком. Теперь все переменилось, и я уже не помню названий улиц и внешнего вида многих вещей. Часть моих близких умерла, а другие совсем не похожи на тех, кого я так любил в детстве.

Война застала меня врасплох. Не знаю точно, сколь упорными были весной 1915 года эпистолярные бои между отцом, пытавшимся, пока не поздно, забрать меня, и «торгашами», которые старались удержать меня как можно дольше. Еще с февраля начали прибывать таинственные письма, «участившиеся в марте и апреле. А в последние дни к ним прибавились и телеграммы, получив которые дедушка и тетушка принимались спорить вполголоса, но довольно горячо. Я понимал, что эти письма касаются прежде всего меня, но не испытывал никакого желания узнать, о чем они: больше того, мне казалось опасным подобное любопытство, раз дядюшки и тетушки, которым я слепо верил, всячески стремились скрыть их содержание. Однажды в середине мая, после полудня, когда Луссия разливала по тарелкам вкусно пахнущий суп из цветной капусты, прибыло заказное письмо, которое вначале взбесило дедушку, а потом, когда вскрыли конверт, повергло всех моих родственников в смятение.

— Похоже, дело принимает серьезный оборот, — сказал дядюшка Одоардо, — Мы тут ничего не видим и не знаем, что творится. Там, в Италии, все куда яснее.

— Он преувеличивает, — пробормотал дедушка.

— Да, но не очень уж сильно. Он пишет, что в стране объявлена мобилизация, а такое нет резона выдумывать. Впрочем, ты сам знаешь, хоть газеты об этом и не пишут, как заключаются сделки, в кафе и на площади — буквально на нервах. А все поставки из Милана и Удине идут только за наличные…

На следующий день в парке Франкович и другие мои друзья по играм выложили мне ошеломляющую новость.

— Знаешь, — сказал мне белокурый веснушчатый мальчишка, фамилию которого я позабыл, — у нас тоже будет война.

Будет война! Эти слова сперва не уживались в моей голове, потом разлетелись роем, наполнив все мое существо радостью. Я хорошо помню, что чувствовал тогда в первые минуты. На миг я забыл, что мне всего семь лет, что на мне короткие голубые штанишки, предмет моей гордости, и черный фартук, который я принужден был надевать, выходя играть во двор, и которого стыдился. Я чувствовал самого себя воплощением войны, представлявшейся мне в виде облачка орудийного дыма или кусачей крапивы. У меня тоже будет война! Мне тоже предстоит война, с ее дымом, огнем, смертями, с бегущими по полям солдатами. О ней говорили уже год, но нам она представлялась чудесным праздником, на который нас почему-то не пускали, сказкой из далекой Бельгии и Франции. И то сказочное, что было в этих именах — Франция, Бельгия, — теперь распространилось на эти деревья, окружавшие меня, на гальку дорожек, на бассейн с золотыми рыбками, на замок, возвышавшийся над крышами домов Корсо, на весь карабкающийся по склону холма город, который, казалось мне, вот-вот откроет огонь из всех окон, как броненосец.

Назавтра негромкий залп, возвестивший о наступлении полудня, заставил меня броситься к окну. Я не понимал, как можно сейчас стрелять только для того, чтобы возвестить о наступлении полудня. Пушечный выстрел мог быть лишь сигналом к войне, и я, заслонясь от солнца, разглядывал замок, ожидая новых, уже смертоносных залпов.

— Война, тетя, началась война! — кричал я каждый полдень, радостно топая ногами в огромной кухне на самом верху, которая возвышалась над всеми соседними домишками.

Однажды Франкович доверительно поведал мне, что его родные собираются уехать в Швейцарию: там сейчас куда безопаснее. Все мои друзья рассказывали о приготовлениях к отъезду. Соседский мальчишка сказал, что австрийцы сровняют Горицию с землей, а всех жителей отправят в Вену и запрут в холодных палатках, посреди «огромного, как равнина» парка; белокурый приятель повторял слова своего отца, что всем нужно ехать в Италию и сражаться за родину, а сын электрика добавлял, что, если мы не успеем вовремя удрать, австрияки интернируют нас в Галиции, в горах, и оставят там умирать с голоду. Но большинство ребят было уверено, что, едва начнется война, итальянцы тут же захватят город. Дома я с жаром пересказывал дедушке и всем остальным родичам эти толки и был счастлив, что стал почти вровень с ними, что меня слушают вполне серьезно, без той снисходительной улыбки, которой взрослые обычно встречают слова маленьких. А в доме тоже говорили только о войне. Но говорили о ней как-то странно. Я никак не мог понять, почему они боятся войны, почему полуденный залп, приводивший меня в такое возбуждение, заставлял их бледнеть от страха.

Оба дяди боялись, что их призовут, а дядюшка Одоардо даже говорил: «Чем воевать в России, я лучше перейду границу и надену серо-зеленую шинель».

Они все нападали на дедушку, который «ради лишней сделки готов был погубить всю семью». Тетушка Бенедетта умоляла всех угомониться, но сама собиралась любой ценой уехать во Флоренцию «к Маргерите, пока не минует опасность».

Лишь дедушка сохранял полное спокойствие.

— Вот увидите, ничего не произойдет. Но уж если это и случится, австрийцы отступят в горы, а город немедля займут итальянцы. Гориция не станет линией фронта.

А пока что в городе было полно солдат. Каждый день прибывал новый полк, под грохот барабанов проходил строем по Корсо и занимал отведенную ему казарму. Даже многие церкви были заняты под казармы, а прямо за нашим домом, на нынешней площади Баттисти, в здании, где прежде помещалось Гимнастическое общество, расположилась на постой рота хорватов. Из кухни я часто видел, как они толпятся во дворе. Казалось, будто они здесь днюют и ночуют и в дом никто из них вообще не заходит.

По улицам разгуливали одни офицеры; они сердито стучали кулаком по столикам кафе и приглашали местных «мулаток» выпить с ними за компанию. Подвыпив, они начинали хохотать, и вместе с ними смеялись и мулатки. Один из офицеров был другом нашей семьи и часто заходил к нам. Он сажал меня на колени и, хмуря лицо, грозился:

— Смотри, маленький итальяшка! Если твоя страна объявит нам войну, я возьму тебя в плен.

Я знал, что он шутит, и смело отвечал:

— А я убегу, но сначала убью тебя и знамя полка унесу.

Однажды я услышал, как он напевал в гостиной:

— На мосту, на мосту Риальто

Водрузим мы Италии знамя,

И ты будешь, Триест, за нами.

Я не впервые слышал эту песню. Мои друзья не раз пели отдельные куплеты, а двоюродная сестра знала ее всю наизусть. Не могу объяснить почему, но при звуках этой песни у меня на глаза навертывались слезы, словно в ней пелось о несчастных влюбленных, Но теперь слова «на мосту, на мосту Риальто водрузим мы Италии знамя» не только взволновали меня, но посеяли в душе неразрешимые сомнения.

Наступило 24 мая. О том, что происходило накануне, я почти не помню, кроме унылого равномерного дождя, заглушившего в полдень грохот залпа.

На рассвете 24-го нас разбудили шум и крики солдат, расквартированных в здании бывшего Гимнастического общества. Дядюшка Одоардо отправился посмотреть, что случилось. Тетушка Бенедетта и Луссия подошли к окну. Внизу о чем-то оживленно спорили женщины. Тетушка до хрипоты звала их, но никто не обращал на нее внимания. Наконец вернулся дядюшка Одоардо, он с криком набросился на дедушку, назвал погубителем всей семьи и сказал, что объявлена война.

— Рад теперь, доволен? О, господи, о, господи! Но тебе, видно, этого мало! Для полного счастья тебе не хватает, чтобы меня и Эрнесто призвали и отправили в Польшу. Ты, австрияк!

Все бросились к окнам. Не знаю, что они надеялись увидеть, но я тоже влез на стул и припал к стеклу.

На улице было полно народу; солдаты сели в грузовик и поехали. Толпа, в которой преобладали женщины, провожала их без единого цветка или хлопка.

— Куда их, черт побери, везут?! — громко, но словно обращаясь к самому себе, воскликнул дедушка.

— В Градиску, в Браццано, — ответили ему из соседних окон. — Ночью итальянцы перешли границу.

Тут оба мои дядюшки растрогались.

— Я же вам говорил! — воскликнул дедушка. — Каких-нибудь два дня — и здесь будет Италия.

— Значит, в долине уже сражаются? — спросил дядюшка Одоардо.

— Сражаются, конечно, сражаются, — ответил господин со второго этажа. — Часа в четыре ночи я сам видел в темноте огни вдоль траншей.

Мы окинули взглядом долину и уходящую вдаль реку. Уже совсем рассвело, но трудно было определить, обещает ли наступающий день дождь или солнце. Вертоиба с одной стороны и Лучинико и Сан-Лоренцо ди Мосса с другой зловеще дымились, но это был всего лишь туман.

— Вон где идет бой, — внезапно сказал дедушка. Он показывал пальцем куда-то в сторону Коромонса. Тетушка потянулась было за биноклем, но вдруг пушка древнего замка, — как говорили, впервые со времен Наполеона, — грозно и страшно бабахнула в столь необычный час, и долго еще потом у нас, на четвертом этаже, дрожали все стекла.

Когда мы, дети, под надзором тетушки Бенедетты, вышли на Корсо, там было полно народу. Такого скопления людей я прежде никогда не видел. Женщины с хозяйственными сумками в руках и ребятишки нашего возраста неподвижно стояли на тротуаре и глядели в небо, словно ожидая какого-то сверхъестественного знамения или кометы. Над магазинами развевались черно-желтые знамена, вывешенные по приказу властей; повсюду были расклеены воззвания на трех языках: немецком, итальянском и словенском. Возле них толпились люди, тихонько повторяя слова воззваний. День выдался чудесный; по одну сторону улицы — прохладная тень, по другую солнце, по-летнему яркое. Деревья в парках были шумные, словно за каждым листом пряталась птица. Здесь народу было поменьше. По аллеям прогуливались, взявшись под руку, «мулатки», сновали студенты лицея. Многие шутили, смеялись, покупали лакомства у знакомых уличных торговцев, как обычно, расположившихся под окнами Люблянского банка. У фонтана весело играли и мои сверстники. Казалось, они освободились от всякой власти; дома их не ждали служанки, родителей как не бывало. А главное, никаких учебников, никаких уроков в школе. Я отчаянно завидовал им, но не осмелился их позвать, увлекаемый все дальше тетушкой, которая железной хваткой сжимала мою руку.

На рынке лотки ломились от разной снеди; крестьяне сгружали с повозок прямо на тротуар уйму всяких овощей и фруктов: картофеля, репы, плюмажной капусты и даже большие корзины вишен нового урожая, по большей части еще беловатых, недозрелых. Как видно, крестьяне опустошили свои сады и огороды и продавали все, лишь бы только успеть сбыть товар: цены были такие, словно завтра наступит конец света. В рыбных рядах давка была просто невыносимой.

— Сардинки, сардинки, морской окунь, — надрывались торговки.

— Последняя рыба из Градо. Сегодня не съедите, завтра поздно будет, больше вы рыбы в глаза не увидите.

И здесь горы рыбы на мраморных прилавках вызывали мысль о полном опустошении моря.

С Пьяцца Гранде спустилась вниз легковая машина и промчалась вдоль ограды. На углу протрубила труба. Все устремились с рынка на улицы. Что случилось?

Толпа, словно камыши, в которые врезалась лодка, сразу же расступилась. Машина выкатилась на Корсо, и чья-то рука в перчатке задернула одну за другой занавески. Помнится, все повторяли чье-то имя, и я решил, что это «хозяин войны».

Домой мы возвращались через Пьяцца Гранде; ворота казармы были распахнуты, а во дворе было черным-черно от народу. Множество людей и особенно женщин, теснилось на паперти церкви Сант-Иньяцио против дворца губернатора и у стен домов, прилепившихся к холму с замком на самой вершине. Конная стража в черных мундирах пиками разгоняла людей с центра площади. Внезапно загрохотали барабаны, и из ворот казармы, колонной по четыре, стали выходить со двора люди. Большинство из них шло с непокрытой головой, многие несли под мышкой узелок с бельем. У каждого на лацкане пиджака поблескивал на солнце металлический жетон. Люди шагали понуро, и ботинки у всех были пыльные, грязные, словно после долгого пути.

— Это что, пленные? — спросила у меня Эмилиетта.

Мой кузен Борис снисходительно улыбнулся.

— Скажешь тоже, пленные!

Я растерялся и не знал, что и думать. Когда мы уже вернулись домой, мне рассказали, что это были горожане и крестьяне, годные к военной службе, которых забрали в армию по всеобщей мобилизации.

Что ни день, то новая облава в поисках новобранцев. С обоих концов Корсо ставили кордоны и хватали всех прохожих. В казарме врачи производили беглый осмотр, отпускали больных и стариков, а остальных, не дав им даже попрощаться с женами и детьми, под барабанный бой, отправляли на станцию Трансальпийской дороги. Отсюда их путь лежал в горы, затем через всю Австрию, и уже на польской границе они превращались в настоящих солдат с винтовкой и ранцем.

Все это рассказал дядюшка Одоардо, добавив, что рано или поздно и ему предстоит «этот крестный путь». Он больше не набрасывался с яростью на дедушку: лишь жалобно плакался, в отчаянье обнимал нас, отчего мы неизменно разражались слезами. Дедушка, чтобы приободрить беднягу, хлопал его по плечу и уговаривал спрятаться на чердаке или в погребе. Ведь надо переждать каких-нибудь несколько дней, потом наверняка придут итальянцы. Так жизнь в семье превратилась в беспрестанное ожидание. Долгие послеполуденные часы, которые в моей памяти слились в один бесконечный день, мы проводили у окна. Из окон нижних этажей тоже высовывались жильцы, их голоса подымались, спускались, перелетали от окна к окну.

Слухи о боях в ночь на 24 не подтвердились. Боев не было и по сей день. «Наши» наступали, не встречая сопротивления, и поэтому они продвигались вперед, крайне осторожно. Непонятно было, где же австрийские войска собираются дать бой. Дедушка клялся и божился, что австрияки укрепились в горах; в городе остался лишь небольшой гарнизон, чтобы держать в страхе недогадливых жителей. Между тем можно было бы спокойно с песнями пойти навстречу итальянцам по уже оставленной врагом долине. Если верить ему, между Горицией и Италией не осталось ни единого австрийского солдата.

Однажды всем нам, напряженно прислушивавшимся к каждому звуку, показалось, что со стороны Фриули доносится металлический звон. Не помню уж, как он отозвался во мне, но мне представилось, что это бронзовые или серебряные облачка нечаянно столкнулись в вышине.

— Это же колокола звонят! — воскликнула тетушка Бенедетта.

Звук приближался, постепенно растворяясь в воздухе, и возникал вновь еще громче, настойчивее.

Казалось, будто какой-то собор, трезвоня, несется к нам все ближе.

После каждого нового удара колоколов одна из тетушек кричала:

— Это Вилланова! А это Кормонс!

Дедушка различил звон колоколов Капривы.

— Наступление, наши наступают, — кричали люди кругом, свесившись с подоконников. Все ждали, что вот-вот ударят колокола Моссы, Лучинико и уж потом, конечно, вступят наши городские колокола — церкви Сант-Иньяцио, Сант-Андреа, Сан-Пьетро, церковь Капуцинов, духовная семинария. Но от Капривы металлическое облако поползло к югу, вдоль реки Изонцо.

— Они не рискуют форсировать реку, — сказал дедушка, — Наверно, ждут ночи…

Никто не отходил от окон, и до самого вечера жадные взоры были прикованы к долине. День был чудесный, но все же с гор доносился какой-то грохот. Мы были уверены, что в небесах зреет, грозно набирает силу буря. Внезапно земля словно разверзлась у нас за спиной.

— Это пушки бьют, — воскликнул дедушка.

— Но почему так близко?

— Где, где? — закричал я, — Хочу посмотреть пушку.

Меня вывели на балкон. Прямо передо мной над крышами домов сотрясались от взрывов Подгора и Саботино. Новый залп, и языки пламени осветили весь склон холма.

— Смотри, сколько там солдат! — пробормотал дядюшка Одоардо.

— Так вот где австрийцы окопались, — Дедушка тяжело вздохнул.

— Австрийцы еще долго не отдадут Горицию, — сказал дядюшка Эрнесто, — А когда придут итальянцы, в городе камня на камне не останется; и нас всех эта пальба скоро выкурит из домов.

Потом мы спустились по лесенке вниз; не помню уж, кто из дядюшек нес меня на руках, все хмуро молчали, и это странное молчание пугало и злило меня весь вечер.

Ночью я никак не мог уснуть, слушал, как над головой разевают свои злобные пасти Подгора и Саботино. Меня охватил страх; это злые чудовища, думал я, крушат горы. Вот они высунулись, а вот снова захлопнули ставни.

Я позвал Бориса, Эмилиетту. Должно быть, и они не спали, потому что сразу же откликнулись. Мы все трое забрались поудобнее в одну постель и до самого утра, обнявшись, болтали о вспыхнувшей рядом с нами битве драконов.

Время с того дня и до августа 1916 года, то есть все месяцы осады, слилось в моей памяти; оно пронеслось передо мной облаками событий, которые словно бы произошли всего лишь за сутки. Мне представляется теперь, что весь этот день, длиною в год, я в полудреме слушал, как громыхает буря, и крепко жмурил глаза, в страхе, что меня ослепит вспышка молнии. Не помню, куда исчезли оба дядюшки. Кажется, один из них попал в лагерь для интернированных, а другой удрал или спрятался в ожидании итальянцев. Но иногда я думал, что они просто уехали по своим делам.

Вскоре мы покинули наше убежище на четвертом этаже, где стекла беспрестанно дрожали от близких и далеких разрывов. Теперь мы жили в кухне бара, который держала одна из родственниц тетушки Бенедетты. Бар располагался на шумном проспекте Верди, неподалеку от кинематографа. Но нам от этого было мало проку: хозяйка бара почему-то боялась открывать дверь и продавала все через окно. Она спала в задней комнате вместе со служанкой Миркой с Канала, которую считали очень легкомысленной, потому что она каждый день смачивала волосы одеколоном.

Кухня была сырой и темной. Помню, дедушка не раз жаловался на это и беспрестанно повторял: «Какая сырость, какая ужасная сырость», — с таким сердитым видом, словно ему снова пересолили суп. Меня эти слова очень пугали, и мне казалось, что дедушка вот-вот умрет. По ночам мне нередко снилось, что из трещин в каменном полу вылезает «сырой и соленый» зверек. Он был маленький, как гномик, и бегал по моей кровати, взбирался вверх по стене и тут же спускался вниз. Потом внезапно становился огромным, а мы все оказывались у него в брюхе.

Впрочем, кухней наше новое жилье называлось только из-за большого камина, возле которого зимой усаживались с бутылкой вина посетители бара, чтобы сыграть в карты. В остальном это был склад, настоящий корабельный трюм, сплошь заставленный пустыми ящиками из-под рома и зельтерской воды, и мы, ребятишки, превратили его в штаб и в поле битвы, счастливые, что можем беспрепятственно играть в войну. Забуду ли я когда-нибудь эту длинную комнату с арками, где стоял сырой запах стойла или джунглей, то и дело слышался топот коней, вопли матросов, бравших вражеское судно на абордаж, крики обезьян и попугаев?

Мы с кузеном Борисом вставили в волосы по петушиному перу и объявили друг другу войну. Эмилиетта должна была стать добычей победителя. И нередко она становилась нашей пленницей. Обычно мы устраивали засаду и по очереди похищали ее, заставляя бедняжку подолгу сидеть в пустом ящике. Мы провозглашали ее то королевой Дальнего Запада, то царицей Матто Гроссо; в нашем обширном королевстве Борис ловко раскручивал лассо, а я, притаившись в кустах, укладывал наповал метким выстрелом из винчестера сказочного тигра с орлиным клювом и хвостом гремучей змеи.

Но когда я ночью дрожал от холода на оттоманке, обитой материей в желтую и красную полоску, или когда взбирался на мешки с кофе, чтобы оттуда выстрелить по палатке Бориса, я испытывал свое, особое счастье. На какое-то время я забывал обо всем; темная кухня, настоящая война безраздельно овладевали мною, и я лез все выше и выше по мешкам, увлекаемый хаосом валявшихся вокруг матрацев, посуды, нагроможденных ящиков с таинственными надписями. Я добирался до самой верхушки фигового дерева, которое стояло за окном и в лучах осеннего и весеннего солнца сбрасывало и вновь надевало свои красивые персидские листья. Особое мое любопытство возбуждало близкое соседство кинематографа, хотя он и был закрыт, а афиши над его входом сиротливо свисали вниз. От блеска кофейной машины, от мучительного запаха бразильского кофе в горле у меня щекотало и на глаза навертывались слезы.

Потом магическую власть приобрело слово «холера», которым дедушка свирепо потрясал над тарелкой с супом. И сразу вернулся библейский ужас чудовищного мора, о котором я впервые прочитал год назад, горько плача над участью Вавилонии, разрушенной и превращенной в пустыню.

Умерла Мирка, умерла тетушка и ее родственница, владелица бара. Нас одели во все черное и предоставили самим себе. Бразды правления взял в руки дедушка, совершенно отупевший от горя. Он позволял нам свободно бродить по пустынному городу, где на каждом шагу встречались объявления в траурных рамках и свисали с дверей черные ленты. Помнится, эти черные ленты развевались на дверях, словно ленточки на матросских фуражках; дедушка беспрестанно посылал нас за сахаром, за хлебом, за табаком для его любимой трубки, и мы часами простаивали в очереди у ворот муниципалитета. Солдаты иной раз прогоняли нас пинками, иной раз ласкали. С каждым днем, вернее с каждым часом, поветрие нарастало. Я видел, как в небе над Корсо сверкают и ломаются надвое огненные мечи ангелов. «Но мы, — думал я, — принадлежим к числу избранных, мы — новые маленькие Товии, господь взрастит нас, чтобы мы вновь возвели из праха Соломонов храм».

По ночам, лежа в кухне, я прислушивался к грохоту орудий. Как большие деревянные шары, разрывы с яростью перекатывались по железным крышам и по металлическим ребрам жалюзи, ударяли в гулкие барабаны домов.

— Что это такое — канонада? — спрашивал я себя. И мне казалось, что, наверно, после взрыва выскакивает конь, черный, безголовый конь с грозным призраком в седле, как тот, что рождался из полночного боя часов на башне церкви в Сиракузах, где я жил в раннем детстве, и мчался, мчался все дальше по булыжной мостовой. Коньки, морские коньки, словно волны, набегали на дома, ломали черепицу, пронзали насквозь мои сны ржанием, протяжным, как вой сирены. Ночь была полна рева и грохота, заполнившего все от облаков до самого дна колодцев. А утром, когда я, засунув руки в карманы, отправлялся за молоком, кругом в странном безмолвии дымились развалины, развалины, которые казались мне кипящими кастрюлями и сковородами, забытыми на тротуарах людьми, внезапно обратившимися в бегство.

Вскоре умерла и Луссия, служанка, которая однажды рассказала нам сказку про Иосифа в снегу и легенду о горе Трикорно. Она заболела внезапно, когда готовила — бог весть из чего — котлеты на ужин. Сказала, что у нее кружится голова и она ничего не видит. Между тем она глядела прямо на нас вытаращенными глазами, и мы, не удержавшись, громко захохотали. Она легла на мой диван с обивкой в красную и желтую полоску, и ее стало рвать, рвать супом, который почему-то пах конской мочой. Даже теперь, когда я пересекаю площадь, особенно привокзальную, где стоят извозчичьи пролетки, этот запах угнетает меня, вызывая не одно только физическое отвращение. У Луссии не было сил добраться до уборной, и она помочилась прямо у дивана, в ночной горшок. Ей было ужасно стыдно, она стонала и жалобно спрашивала себя: «Что я такое съела? Ну что я такое съела, что мне так плохо?»

— Э, перестань, — пробормотал дедушка, — Просто ты заразилась холерой, вот тебя и выворачивает наизнанку, — безжалостно объяснил он.

В ту ночь у нас кончились свечи, электричества не было уже давным-давно. В полной темноте мы молча слушали, как стоны Луссии поднимаются все выше и вновь падают вниз, словно ведра в колодце. Мы, дети, укрылись на Дальнем Западе, то есть на диване Бориса, и теперь стоны Луссии доносились к нам то с одного места, то с другого, подбираясь все ближе и ближе, точно она задумала преследовать нас своей «смертью».

— Слышишь? — жалобно воскликнула Эмилиетта. — Слышишь, сейчас она в Матто Гроссо.

— А теперь она на Чимборасо, — объявил Борис.

— Да, и похоже, на самой вершине, — прошептал я, дрожа от страха.

Но к утру Луссия умолкла. Она лежала на софе, повернувшись лицом к стене.

— Спит, — сказал Борис.

Чтобы проверить, так ли это, мы ее позвали. Она не ответила.

— Крепко же она спит!

— Кто спит? — с ужасом спросил дедушка.

Он вскочил с постели и, как был в трусах, подошел к Луссии и стал ее трясти.

— Это называется спит! — воскликнул он. — Да она умерла.

Луссия сразу же стала нашей добычей. Дедушка не пытался нам помешать. Мы обмыли и обрядили покойницу, в точности подражая всем движениям Луссии, которой прежде не раз приходилось самой прибирать умерших. Мы вымыли ей лицо и руки; Эмилиетта хотела даже почистить ей зубы, но только размазала пасту по лицу. Борис сплел венок из листьев, и мы вытащили диван с покойницей прямо на улицу. Холод щипал нам щеки и нос, но мы долго распевали псалмы и жгли скрученные из бумаги факелы, пугая котов. Потом на улицу завернул патруль изрядно пьяных далматинцев, которые пригрозили арестовать нас. Мы убежали, бросив труп Луссии, и никто так и не узнал, что с ним стало.

Теперь бар, задняя комната, кухня безраздельно принадлежали нам. Дедушка уже не понимал толком, что происходит вокруг, и легко примирился с весьма странным распорядком жизни, который мы установили по своей прихоти. Еду теперь готовила Эмилиетта: поджаренные хлебцы, суп из фиговых ягод и всяких трав, суррогатный кофе. Мы с двоюродным братом Борисом охотились во дворе, да и по всему городу на котов, кроликов и беспризорных кур. Нам приходилось вставать еще затемно, чтобы застигнуть врасплох котов, спящих на тротуарах. Наши руки заходились от холода, бора со свистом вонзалась нам в голову. Мы приканчивали кроликов камнями, а из наглухо запертых курятников к нам несся радостный крик последнего петуха, счастливого, что он наконец-то увидел живых людей.

И вот однажды Борис сделал великое открытие. В тот раз он пошел в северные районы, а я отправился к Замку. И тут я услышал, что Борис зовет меня с Пьяцца Гранде:

— Э-гей, э-гей-й! — Я помчался вдоль берега, решив, что Борису угрожает опасность. Между тем он спокойно сидел на ступеньках дома, — кажется, это был мебельный магазин Бернта — и ждал меня, но в его глазах нетерпеливо мерцала тайна.

— Знаешь? — прошептал он еле слышно, — там пушки стоят.

Он показал рукой в сторону Сант-Иньяцио.

Ступая неслышно, точно ягуары в лесу, мы двинулись на разведку. На площади под конскими каштанами стояли две огромные кофейные машины, вернее — два паровоза или парохода. Значит, это и есть пушки?

— Видишь? Отсюда австрийцы стреляют по нашим.

Мы погладили уснувшие стволы, нам отчаянно хотелось разобрать эти пушки, посмотреть, что у них внутри. Внезапно откуда-то издалека прилетел глухой удар; он всколыхнул воздух, пронзил солнце, и что-то странное, похожее на обезьяну, рухнуло в листву деревьев, сверкая, словно начищенная кастрюля.

Снова наступил май, и, значит, прошел год с тех пор, как началась война. Мы узнали об этом по деревьям, птицам и облакам, которые вновь небесной листвой плыли по воздуху.

Ведь мы, дети, тоже замечаем смену и возвращение весны или осени, и у нас есть свои приметы. Мы говорили об этом годе войны, удивляясь, что не ходим в школу столько месяцев, и это время длилось так бесконечно долго, что нам становилось грустно, как прежде, после конца летних каникул. Но вскоре прошло лето, и послеполуденные прогулки в душном, безлюдном, залитом солнцем городе, еще более пустынном, чем пустое поле, убедили нас, что каникулы не кончились и наверняка продолжатся до самой осени, до сбора винограда, до первых дождей, до урожая каштанов, как об этом рассказывается в любимой сказке всех школьников.

Дедушка проводил эти тягучие часы безделья под фиговым деревом, живописуя нам свое владеньице под Ославией.

— Я там одни фиговые деревья посажу, — говорил он, — и вырастет красивая роща. Нигде в мире нет стольких фиговых деревьев, как в Сицилии. Я хочу, чтобы у меня в Ославии была своя Сицилия. Увидите, дорогие мои, какую Сицилию устроит ваш дедушка.

О сыновьях, умерших или пропавших невесть где, он ни разу даже словом не обмолвился, словно они и не существовали вовсе. Вспомнил он лишь о моей маме, точно у него не было других дочерей, и эта единственная дочь становилась в его рассказах королевой Сицилии. Дедушка жил один, своими руками создавая себе удобства, однако весьма причудливым образом и из самых неожиданных вещей. Он отгородил свою кровать старыми ящиками, смастерил себе меховую шапку на зиму, закутывался в подшитые ковры и занавеси и подвешивал к потолку раскрытые зонтики над своими любимыми местами за столом и у камина. Ему даже удалось зимой подтапливать камин матрасной набивкой, сухим кустарником, вырубленным во дворе, и коксом, раздобытым неведомыми путями. Он охотно ел варево Эмилиетты и не проявлял ни малейшего желания выйти погулять. У него отросла такая бородища, что мы побаивались сидеть с ним рядом. Он стал похож на чудище и одновременно на Робинзона Крузо. Эмилиетта, лишь бы не оставаться с ним одной в доме, готова была даже участвовать в наших походах и набегах.

— Но это опасно, — протестовал Борис. — Марко не смотрит, в кого бить.

— Нет, нет, Марко знает, что я итальянка, — хныкала Эмилиетта.

Марко мы называли пушку, которая с холма Сан-Марко наполняла пронзительным свистом город, посылая к нам медленные поезда, постепенно грохотавшие все громче, так, словно они мчались по железному мосту. Мы смеялись над Эмилиеттой.

— Вот дурочка-то!

Но охотно брали ее с собой, потому что с ней наши походы становились еще интереснее. Она вскрикивала от восторга, гоняясь за сверчками, и собирала тюльпаны, росшие в расщелинах булыжной мостовой.

Я втайне был влюблен в Эмилиетту и, когда Борис перед важной разведкой делил отряд надвое, всегда брал Эмилиетту к себе, радуясь, что ее маленькая ручка дрожит в моей крепкой мужской руке.

Однажды мы поднялись до самого Замка. Мы долго бродили по пустынному городу, но даже звука чужих шагов не услышали. Улицы жили незаметной жизнью лугов и лесов, а выше всех крыш на Пьяцца Гранде перед нами открылся травянистый склон. Тут, наверху, было полно солнца и, наверно, бабочек, и что-то неудержимо манило нас в эти чудесные места. Я заранее чувствовал, что нет ничего прекраснее, чем пробираться сквозь настоящие кусты, через заросли ежевики и маков. Мы вскарабкались по склону и добрались до мирного, закатного солнца, по дороге не встретив ни одного солдата. Казалось, война кончилась, и мы очутились в Ославим, дедушкином поместье. Видно было лишь, как легкие облачка садятся где-то далеко в горах.

— Как это облачка научились ходить по земле? — воскликнула Эмилиетта.

— Это военные облака, — объяснил Борис. Но и он не знал, участвуют ли и облака в сражениях. Солнце, волоча свою огненную мантию, уходило с полей, широкие листья тени взмывали в воздух и тихо падали на равнину. Но окна замка все еще ярко сверкали.

Внезапно из долины до нас донеслись пронзительные, громкие звуки, словно кто-то затрубил в охотничий рог.

— Что это такое? — испугалась Эмилиетта.

— Это Роланд сзывает своих паладинов, зовет их на помощь, — хотел я ответить. Но я отлично знал, что означают эти звуки.

— Тревога, тревога! — закричал Борис, козленком скача в траве. Это был сигнал великого наступления, долгожданный и грозный сигнал к прямой атаке на город. Каждые два-три месяца приходила весть, что итальянцы готовы к решающему штурму Гориции, и трубы городской коммуны звали жителей прятаться в укрытия. Но для нас этот сигнал звучал как гимн радости.

— Спорю, что на этот раз итальянцы победят, — сказал я. И я был горд, что сердце мое бьется сильнее, что какие-то часы тикают у меня в груди и в запястье. Над колокольнями церквей кружили черные птицы. С востока донесся гул морского прибоя, гул ширился, нарастал.

— Мне страшно, — прошептала Эмилиетта.

— Надо скорее удирать, — сказал Борис. — Если начнется атака, тут все начисто сметут.

Мы затрусили рысцой, изображая из себя то лошадок, то волчат, то петушков. Так, снова увлеченные игрой, мы с веселым смехом спустились с холма. В домах на виа Гастелло и виа Монаке открывались двери, взрослые выбегали на улицу и что-то кричали в соседние окна. Темнело. Гул морского прибоя рос, приближался. На виа Догана люди спешили куда-то, освещая себе путь фонариками. Казалось, они только что вышли из церкви. В небе замяукали огромные коты, и какое-то странное животное с горящими глазами шлепнулось почти рядом с нами.

— Прячьтесь скорее, малыши! — крикнула нам какая-то женщина.

Это была шрапнель, — объяснил Борис.

Эмилиетта обернулась.

— А у этой шрапнели клюв есть? — спросила она.

— Бум, бум, брум. — Новые животные шлепнулись на булыжную мостовую. Казалось, улица стукнулась о холм, и тот от удара раскололся.

— Скорее, скорее, малыши!

До чего же смешным стало здание Муниципалитета, обложенное целыми горами мешков. Эмилиетта впервые увидела его таким и громко захохотала. А что в этих мешках? Сахар, вата? Хорошо было бы взобраться на них и поиграть в ковбоев.

Но толпа поволокла нас за собой и стащила по ступенькам в темный погреб, слабо освещенный факелами.

— Теперь мы под землей, — объявил Борис.

Эмилиетта испугалась.

— Под землей? Я не хочу под землю… — чуть не плача пролепетала она.

— Молчи, дурочка, — сказал Борис, — Так нужно. Ведь итальянцы наступают, чтобы победить, они стреляют вовсю.

— Под землей очень интересно, — добавил я. — На Дальнем Западе у всех есть подземные дома, куда все прячутся от набегов краснокожих.

Но мне самому казалось очень странным, что есть такие огромные подвалы и бесконечные подземные галереи, по которым можно добраться даже на край света. По ним можно прийти в Америку и на Дальний Запад, если только ты не боишься шагать вперед. Но сколько дней подряд? И как легче переплыть Океан? Впрочем, под землей, может быть, нет океанов. Особенно же меня удивляло, что взрослые, настоящие взрослые, такие, как мой отец, выкопали все эти галереи.

— Не хочу сидеть в темноте, — захныкала Эмилиетта.

— Нет, надо, — сердито ответил Борис, — Если снаряды увидят свет, они ворвутся сюда и сожгут тебя. Хочешь сгореть, да?

Слова Бориса, похоже, убедили Эмилиетту. Мы втроем взялись за руки и пробрались к группе людей, примостившихся вокруг горящей свечи. Какие удивительные истории рассказывали они! В дом одного из этих людей угодила бомба и мгновенно убила бабушку, сидевшую за швейной машинкой. Мы несказанно поразились, что кого-то могло убить когда он колдовал над этой таинственной машинкой. Другие рассказывали, что большущий снаряд разорвался в Театральном кафе. Мы выпучили глаза от удивления. Конечно, мы знали, что в этом кафе с опущенными жалюзи часто сидели всякие люди, но как мог попасть туда снаряд, пусть даже шрапнельный? Потом какой-то синьор в очках заговорил о новом наступлении, и все сказали, что уж на этот раз итальянцы победят. И если они хотят, чтобы Гориция уцелела, пусть поторопятся.

А снаружи шум нарастал с каждой минутой; хлопали железные двери, со звоном раскачивались колокола, с грохотом проносились по железным мостам поезда, с лязганьем падали разбитые жалюзи. Казалось, будто это гиганты сражаются на улицах. Может, итальянцы уже ворвались в город?

— Как долго тянется время, — пробормотал один.

— Да, тянется просто бесконечно, — поддержал другой.

— Хорошо бы сюда граммофон, — сказала пожилая синьора.

— Граммофон нужен, граммофон, — эти слова передавались из уст в уста, и спустя примерно полчаса люди принялись дружно хлопать. У нас в самом деле появился граммофон.

— Слава графу Дондини! — крикнул кто-то по-немецки.

Пластинки были только немецкие с записями венских песенок и танцев. Веселые мелодии звучали несколько часов подряд, но никто не поднялся, чтобы потанцевать. Хриплая граммофонная музыка не в силах была заглушить грохот урагана. Под эту веселую танцевальную музыку мы трое, наконец, заснули, счастливые и обессилевшие под грузом необычайных приключений. Впрочем, возможно, заснул я один.

Сон мой был глубоким и коротким, как это бывает в поезде. И я потом каждый раз, когда путешествовал ночью, неизменно вспоминал этот сон в убежище. Внезапно я проснулся оттого, что у меня окоченели ноги, и с изумлением обнаружил, что Эмилиетга положила голову мне на колени.

Должно быть, уже рассвело, сквозь неплотно прикрытую дверь пробивался голубоватый свет, граммофон молчал. У всех в руках были резиновые маски.

— На случай газовой атаки, — объяснили нам.

— И мы хотим, — объявил Борис.

Конечно, и нам должны их дать. Дома мы их наденем и будем играть в войну в настоящих масках. Вот здорово-то!

— Дай мне маску, — неожиданно сказала Эмилиетта, вскочив на ноги. Какой-то синьор засмеялся и кинул ей свой противогаз.

Мы были так рады этому подарку, что уже не пытались раздобыть другие маски.

— Все равно от них никакого прока, — объяснил великодушный синьор.

— А если начнется газовая атака? — спросил кто-то.

— Э, тогда и они не помогут.

Пришли солдаты и принесли кофе в железных ведрах.

— А вам, ребятишки? — крикнул нам сержант.

У нас не было посуды, и мы подставили сложенные лодочкой ладони. Но кофе пахло магнезией.

— Похоже, бой кончился, — сказал Борис. — Давайте вылезем и посмотрим, — предложил он.

Мы осторожно, мелкими шажками прошли через коридор, где повсюду лежали люди на носилках. «Должно быть, больные», — подумал я.

Далматинцы в серых шинелях сидели в ряд прямо на земле. Губернатор о чем-то яростно спорил с несколькими офицерами, где-то рядом отчаянно звонил телефон. Никто нас не заметил, и мы вышли прямо к раскрытым воротам. Воздух был теплый, чуть беловатый, небо казалось зеленым, как листья. Ураган бушевал теперь далеко-далеко; в горах, молчаливые, словно падающие звезды, проносились снаряды, вой сирен раздирал город. Примчался улан на коне:

— Что происходит? Что же происходит?

Во дворе громко закукарекали фанфары. На улицу с криком выбежали люди.

— Итальянцы форсировали мост. Они уже в городе… Урра, урра! — Мы помчались к мосту.

— Осторожнее, чуть что — в подъезд прячьтесь. Берегитесь шальных пуль, — неслось им вдогонку.

Снова запели фанфары, эти боевые петухи. Рота запасных солдат с развевавшимися, как плюмажи, знаменами, двинулась вверх по виа Догана.

Не знаю, что было потом. Помню лишь, что листья в аллее и в садах ярко сверкали, а полдень слепил глаза. «Итальянцы — очень смешные солдаты», — подумал я. Они были в зеленых шинелях и тоже писали мелом на стенах, как и мы, мальчишки.

Я был счастлив, что они пришли, — ведь теперь на улицах все время были слышны их крики и песни. Они все казались мне генералами: каждый блистал галунами и медалями, и все командовали громким голосом. А может быть, они тоже играли в войну.

Зато во всех подробностях, час за часом, помню я отъезд из Гориции, само путешествие, Флоренцию, где навсегда закончилось мое фронтовое детство. Отец появился внезапно. И когда он в жаркий полдень будто случайно вырос передо мной возле Театрального кафе, я на миг его возненавидел. Этот небритый дядька с белесыми глазами взял меня на руки и поцеловал, но мне показалось, что он хочет меня наказать и побить за весь этот год безделья.

— Видишь, я все же тебя поймал, — сказал он.

Дедушка сразу узнал отца и очень здраво рассказал ему про все наши невзгоды. Спросил, нет ли каких вестей от дядюшки Одоардо, не видел ли его отец среди итальянских солдат, но отец ничего не знал. Потом заговорили об отъезде. Решено было, что дедушка, Эмилиетта и Борис переедут жить во Флоренцию к тетушке Маргерите, а меня отец брал с собой в Сицилию. Тут отец стал рассказывать мне о маме, о моих братьях, о зарослях кактусов, о собачке, которую звали Триест.

Вечером мы вместе с другими горожанами, которые отправлялись в Италию, выехали на грузовике.

Над белой-пребелой дорогой вдоль реки светила луна, и впервые не было слышно грохота пушек. Лишь цикады стрекотали вдали. Иногда до нас доносились приглушенные звуки песен, да встречались солдаты на марше, не обращавшие на нас ни малейшего внимания.

Мы проезжали мимо разрушенных, спаленных селений, пересекали высохшие ручьи и, наконец, прибыли в темный город, полный шума и гомона толпы, которая никак не хотела идти спать.

Я знал, что город этот называется Удине, потому что наши попутчики не раз упоминали о нем в пути.

— Удине, мы приехали в Удине.

Свет луны заливал весь город, падал на белые каменные плиты, и я решил, что Удине, как и Венеция, стоит на лагуне.

— Сейчас мы увидим гондолы, — шепнул я Эмилиетте.

Отец услышал и с упреком сказал, что я круглый невежда.

— Придется тебе потрудиться, сынок, — сказал он. — Ведь ты уже не маленький. И не стыдно тебе быть неучем?

Я понял, что мое вольное житье кончилось навсегда. Кончилась война, лунные ночи, и мне захотелось умереть… Стать одним из тех загадочных существ, которых я так часто видел в Гориции. Они лежали плашмя на тротуарах, устремив к небу улыбающиеся лица. «Куда же они деваются, когда встают? При такой яркой луне, как нынче, — думал я, — голубые, счастливые…»

После мы долго мчались в темном вагоне, битком набитом людьми, мимо серебристо-белых полей. Стоя у окна, я следил, как паровозный дымок тенью ложится на сверкающую равнину, и прислушивался к пыхтенью локомотива… В Порденоне я задремал. Проснулся я в другом поезде, когда уже светало. Поезд пронесся мимо маленькой розовой станции. Небо тоже было бледно-розовым. А земля казалась зеленой, как летняя трава… Потом я увидел большущую станцию с высоким навесом. Мне вспомнилось, что несколько лет назад я уже видел ее, и тогда я понял, как далеко теперь Гориция.

Люди, гулявшие вдоль состава, говорили на другом, малопонятном языке, и это было ужасно. А дальше будет еще хуже. Люди здесь были толстые, краснощекие, со множеством сумок и чемоданов. Многие, откашливаясь, плевали на землю, ходили небрежно покачиваясь, и я с изумлением понял, что у них не было войны. А я еду к ним. И чем дольше мчится поезд, тем больше их будет, и тем дальше станут от меня пушки, война. Мимо вагона прошел человек в белом, толкая перед собой сверкавшую тележку на колесах.

— Теплое, парное! — кричал он.

Теплое? Парное? Что это такое? Отец подозвал человека, и через окно нам подали несколько стаканов чего-то теплого. Мне тоже достался полный стакан. Это было молоко, а я не пил его уже целый год. Оно напомнило мне скучные дни детства еще до войны, завтраки тихим утром в тихой кухне и сейчас показалось мне противным. Отныне каждое утро передо мной будут ставить чашку дымящегося молока. Мне придется макать в него хлеб, а потом бежать в школу. Долгим каникулам пришел конец.

Погруженный в эти невеселые мысли, я молча смотрел в окно. И вдруг обнаружил, что мимо проплывают виноградники, деревья и снова деревья, домики, рощицы, ручьи с узенькими мостками. А когда мы взобрались на горы с бурливыми водопадами, мне, не знаю уж почему, показалось, что мы очутились в краю водяных мельниц, в сказочной стране «Иосифа в снегу». И эта сказка, которую Луссия раз двадцать рассказывала нам, напомнила мне о моем диване в красную и желтую полоску, на котором Луссия промучилась всю ночь.

Теперь она мертвая. Лежа на диване, она в лунном сиянии проплывает над Удине. У Луссии была война…

Отец и дедушка часами говорили о Флоренции и наконец объявили, что ждать осталось совсем недолго.

— Пора вам поцеловаться на прощание, малыши, — сказал дедушка. — Ну, не журитесь. Будущим летом мы все встретимся, уж, поверьте мне, в моей Ославии.

Мы расцеловались, и поезд остановился. Дедушка, Эмилиетта и Борис слезли и сразу слились с толпой, но я не терял их из виду, пока они не дошли до ворог. Оттуда Эмилиетта на прощанье помахала мне рукой. И тут, словно очнувшись ото сна, я вдруг понял, что остался один, а Эмилиетта уже далеко-далеко. Но я больше не испугался.

Меня околдовала станция. Я никогда не видел такой удивительной станции, с большущей колокольней, росшей прямо из крыши. Лишь когда поезд тронулся и стал медленно удаляться от этой взметнувшейся над землей колокольни, я почувствовал, что меня самого уносит куда-то. Меня всего обволакивали листья, прощальная зелень Гориции, и я все сильнее высовывался из окна, рвался к Эмилиетте, Борису, дедушке, к войне, к итальянцам в зеленых шинелях. Мне вспомнился наш дом с дрожащими окнами, автомобиль «хозяина войны», две пушки в тени конских каштанов, рог Роланда, фиолетовые облачка, глаза мои наполнились слезами, и, ничего не сказав отцу, не в силах вымолвить ни слова, я убежал и заперся в уборной.

Чезаре Павезе

Свадебное путешествие

1

Сейчас удары судьбы и угрызения совести наконец научили меня понимать, как глупо отказываться от действительности ради бесплодных мечтаний и требовать того, чего тебе заведомо не могут дать; однако Чилии уже нет. И иногда я думаю, что такой, как сейчас, сломленный, униженный и со всем смирившийся, я бы с радостью принял прежнюю жизнь, если бы те времена вернулись. А может быть, и нет, может быть, и это лишь одна из моих фантазий: если я мучил Чилию, когда был молод и для ожесточения у меня не было никаких особенных причин, то теперь я мучил бы ее оттого, что мне не давала бы покоя моя нечистая совесть. Интересно, что за все эти годы я так и не понял — любил ли я ее на самом деле? Сейчас-то я, конечно, тоскую о ней, она живет в глубине всех моих мыслей, и что ни день — я вновь и вновь растравляю свою рану, копаясь в воспоминаниях, относящихся к тем двум годам. И я презираю себя за то, что дал ей умереть, и за то, что жалел при этом не столько ее, такую молодую, сколько себя самого, снова обреченного на одиночество. Но выходит, что я все-таки ее любил? Да, должно быть, любил, но не так спокойно и рассудительно, как полагается любить жену.

В сущности, я был ей многим обязан, а платил за все только слепыми подозрениями, ибо не понимал мотивов ее поведения. И счастье еще, что мое врожденное легкомыслие не позволяло мне полностью погрузиться в эти мутные воды, и я ограничивался лишь инстинктивным недоверием, гоня от себя нечистые мысли, которые, постепенно накапливаясь, могли совсем отравить мне душу. Но все-таки я иногда спрашивал себя: «Почему Чилия вышла за меня?» Не знаю, что заставляло меня задаваться этим вопросом: сознание ли своих скрытых достоинств или, наоборот, уверенность в своей никчемности — главное, что я серьезно над этим раздумывал.

В том, что именно Чилия взяла меня в мужья, а не я ее в жены, — в этом не могло быть сомнения. Те грустные вечера, когда, обнявшись, мы без устали бродили по улицам и когда я, шутя, предлагал ей броситься вместе в реку (сам-то я не придавал этой шутке никакого значения, так как привык к подобным мыслям!) — те вечера потрясли ее до глубины души и внушили ей такую жалость ко мне, что она даже предложила мне из своего скромного жалованья продавщицы небольшую сумму, которая могла бы поддержать меня, пока я не найду работу получше. Но я отказался от этих денег и объяснил, что мне вполне достаточно просто проводить с нею вечера. С этого все и началось. Она очень нежно стала убеждать меня, что мне не хватает хорошей подруги жизни. И что я слишком много брожу по улицам, и что любящая жена создала бы для меня такой дом, в котором — едва я войду — мне сразу станет легко на душе, каким бы суматошным и утомительным ни был прошедший день. Я пытался объяснить ей, что я и один-то еле-еле свожу концы с концами, но и сам чувствовал, что это не довод. «Когда люди вдвоем — они помогают друг другу и берегут друг друга. Нужно только хоть немного любить, Джорджо», — говорила она. Я чувствовал себя в эти вечера униженным и подавленным, а Чилия была так серьезна и так мила в своем красивом пальто, сшитом собственными руками, и со старенькой потрескавшейся сумочкой. Почему бы не дать ей эту радость? Где я найду более подходящую жену? Ей был знаком труд и лишения, она росла в рабочей семье и рано осталась сиротой. Спокойствия и мужества в ней было значительно больше, чем во мне, в этом я был уверен.

И я весело сказал ей, что если она согласна взять меня такого, как я есть — лентяя и эгоиста, — я на ней женюсь. И я был доволен и даже горд, меня согревало сознание доброго дела и мужество, которое я неожиданно в себе обнаружил. Я сказал Чилии:

— Я научу тебя французскому.

А она в ответ только улыбнулась мне глазами, тесно прижавшись к моей руке.

2

В те времена я считал себя человеком порядочным и еще раз предупредил Чилию о том, что я беден. Я сказал ей, что едва свожу концы с концами и не имею постоянного заработка. Работал я в школе, где был почасовым преподавателем французского языка. И в один прекрасный день я еще добавил, что, если она хочет как-то устроить свою жизнь, ей надо поискать другого. Нахмурившись, Чилия сказала, что она может работать, как раньше. «Ты прекрасно знаешь, что я этого не хочу», — проворчал я. И мы поженились.

Моя жизнь мало в чем изменилась. Чилия и раньше бывала у меня вечерами. И любовь для нас тоже не была новостью. Мы сняли две комнатки, тесно заставленные мебелью. В спальне было большое окно, у которого мы поставили мой стол с книгами.

А вот Чилия — Чилия стала другой. Честно говоря, я все время боялся, что, как только я на ней женюсь, в ней тут же проступит та вульгарность и неряшливость, которые, как мне казалось, она должна была унаследовать от матери. Но нет — она была подтянута и тактична, не в пример мне.

Чилия была всегда свежа, опрятна, и даже в том, как она накрывала для меня на кухне скудный стол, чувствовались сердечность и заботливость, ими так и веяло от ее рук и ее улыбки. Да, если что у нее изменилось, так это улыбка. Это была уже не робкая и лукавая улыбка продавщицы, удравшей из-за прилавка, это было трепетное цветение глубокого внутреннего счастья. Она была такая наивная и в то же время мудрая, эта улыбка на ее серьезном худеньком лице! И я чувствовал какую-то смутную досаду при виде этой радости, которую далеко не всегда разделял. «Вот вышла за меня и радуется», — думал я.

Только по утрам, когда я просыпался, на душе у меня бывало спокойно. Я поворачивался к Чилии и в уютной теплоте постели, пока она спала или притворялась спящей, тесно обняв ее, дул ей в волосы. Чилия, еще сонная, смеясь, обнимала меня. А ведь было время, когда мои одинокие пробуждения только леденили мне сердце и я подолгу лежал, пристально глядя на слабый свет зари.

Чилия любила меня. Как только она поднималась, для нее начинались новые радости: радость ходить по комнате, накрывать на стол, распахивать окна, украдкой поглядывать на меня. Если я усаживался за письменный стол, она тихо двигалась вокруг, боясь меня потревожить, если я уходил — провожала меня взглядом до самой двери, при моем возвращении с радостной готовностью вскакивала на ноги.

Бывали дни, когда мне не хотелось возвращаться домой. Меня раздражала мысль, что она, конечно, ждет меня — даже если притворяется равнодушной, что я приду, сяду возле нее, скажу ей то же, что и обычно, или ничего не скажу, что мы посмотрим друг на друга и почувствуем неловкость, а потом улыбнемся, и что так будет теперь всегда. Достаточно было небольшого тумана или облачка на солнце, чтобы меня одолели эти мысли. Или наоборот: был сияющий день, и прозрачный воздух, и настоящий солнечный пожар на крышах, и свежий запах ветра, обволакивая, влек меня за собой — и я шел гулять по улицам, внутренне восставая против мысли о том, что я теперь не один и не могу шляться по городу до ночи и обедать в остерии в конце проспекта. И поскольку бродил я всегда в одиночестве, то полагал, что если я не изменяю Чилии, то этого уже достаточно.

Чилия, сидя дома, в ожидании моего прихода занималась штопкой и немного этим подрабатывала. Работу ей приносила наша соседка Амалия, женщина лет тридцати, которая однажды пригласила нас к себе обедать. Она жила как раз под нами, совсем одна, и постепенно завела привычку днем подниматься к Чилии с работой. Лицо у нее было изуродовано чудовищным ожогом: в детстве она опрокинула на себя кипящую кастрюлю. Ее глаза, печальные и робкие, полные затаенных желаний, никогда не смотрели в лицо собеседнику. Чувствуя на себе чей-то взгляд, Амалия судорожно отводила глаза в сторону, и казалось, что этой своей смиренной торопливостью она просит простить ей уродство лица. Она была добрая девушка; я сказал как-то Чилии, что она выглядит ее старшей сестрой, и, шутя, поинтересовался, пошла бы она к ней жить, если бы я ее бросил. Ну, а Чилия сказала, что позволяет мне изменить ей только с Амалией, и никак не иначе. Амалия звала меня синьором и робела в моем присутствии: это страшно веселило Чилию и немножечко льстило мне.

3

Тот скудный багаж знаний, который с грехом пополам заменял мне ремесло и был причиной всех моих вывихов и дурных поступков, помог бы мне отлично наладить контакт с Чилией, если бы не моя собственная неумелость. У Чилии был живой ум, и ей хотелось знать все, что знал я, потому что она любила меня и считала, что она меня недостойна; ее интересовало все, что занимало меня. И кто знает, если бы я сумел дать ей эту скудную радость, может быть, в тишине и спокойной интимности совместных занятий я понял бы, чего стоит Чилия и как прекрасна в своей подлинности была наша жизнь, а Чилия, может быть, и до сих пор бы еще жила рядом со мной и улыбалась той самой улыбкой, которую стерли с ее губ эти два года.

Начал я с энтузиазмом, как это всегда у меня бывает. Познания, которыми владела Чилия, были извлечены ею из романов с продолжением, газетной хроники и раннего и очень сурового жизненного опыта. Чему я должен был учить ее? Сама она хотела научиться французскому; какие-то обрывки его она откуда-то знала и расширяла свои познания, роясь в мое отсутствие в словаре. Но я метил выше: я хотел сразу научить ее понимать хорошие книги, из тех сокровищ, что хранились на моем письменном столе. Я пустился растолковывать ей романы и стихи, и Чилия изо всех сил старалась следовать за ходом моей мысли. Никто лучше меня не умеет оценить фабулу произведения или отдельную мысль и потом рассказать о них яркими и живыми словами. И я старался добиться, чтобы она почувствовала свежесть древних страниц, правдивость чувств, испытанных задолго до нашего прихода в мир, красоту и разнообразие жизни разных стран и разных эпох. Чилия внимательно слушала, задавала вопросы и часто ставила меня в тупик. Иногда, когда мы гуляли по улицам или молча ужинали, она звонким голосом выкладывала мне свои недоумения и спрашивала моего совета; и однажды, когда я ответил ей без особого убеждения или просто нетерпеливо — сейчас уже не помню, — она вдруг расхохоталась.

Я помню, что первым моим подарком ей после свадьбы была книга «Девушка с моря». Это было через месяц после того, как мы поженились, как раз тогда, когда мы начинали свои занятия. К тому времени мы еще не обзавелись даже скатертями и посудой, так мы были бедны; однако Чилия была очень рада книге, старательно обернула ее, но никогда не читала.

Сэкономив немного денег, мы ходили в кино, и вот здесь Чилия действительно получала удовольствие. Ей нравилось кино еще и потому, что там она могла сидеть, тесно прижавшись ко мне, и время от времени обращаться ко мне за объяснениями, которые были бы понятны ей. И она ни за что не хотела, чтобы с нами ходила Амалия, хотя та однажды попросила взять ее с собой. «Мы познакомились в кино, — говорила Чилия, — и пусть в кино мы всегда будем одни, совсем одни в благословенной темноте зала».

Все учащающиеся визиты Амалии и весьма умеренные успехи Чилии — что объяснялось, конечно, только моей собственной неумелостью — заставили меня сначала забросить, а потом и вовсе прекратить наши занятия. Теперь я ограничивался только шутками с обеими женщинами, да и то когда бывал в настроении. Амалия стала меньше дичиться и однажды, когда я особенно поздно возвратился из школы, весь издерганный и взвинченный, бросила на меня робкий взгляд, в глубине которого таился упрек. И помню, меня еще больше ужаснул ее страшный шрам, и я с тайным злорадством пытался представить себе, каковы были черты ее лица до ожога, и сказал потом Чилии, когда мы остались одни, что в детстве они с Амалией, наверное, были похожи.

— Бедняжка, — сказала Чилия, — она все, что зарабатывает, тратит на лечение. Она еще надеется найти мужа.

— А вам, женщинам, видно, больше и заняться нечем, как только искать себе мужа?

— Ну, я-то себе уже нашла, — улыбнулась Чилия.

— А если бы с тобой случилось го же, что и с Амалией? — усмехнулся я.

Чилия подошла ко мне ближе.

— Ты бы тогда меня разлюбил? — запинаясь, спросила она.

— Нет.

— Что с тобой сегодня? Тебе не нравится, что у нас бывает Амалия? Но она приносит мне работу и помогает мне.

Однако в тот вечер я так и не мог отделаться от мысли, что Чилия была тоже в своем роде Амалия, обе они меня раздражали, и я разозлился. Я смотрел на Чилию злыми глазами, и ее оскорбленная нежность одновременно трогала и раздражала меня. Как-то я видел на улице мужчину с двумя замурзанными детьми на руках и позади него худую, измученную женщину, его жену. И я представил себе Чилию состарившейся и безобразной и почувствовал, как у меня сжалось сердце.

За окном ярко светили звезды. Чилия молча смотрела на меня.

— Пойду пройдусь, — сказал я ей с усмешкой и вышел.

4

У меня не было друзей, и иногда я понимал, что в Чилии заключается вся моя жизнь. Гуляя по улицам, я часто думал об этом. Мне неприятно было сознавать, что я перед нею в долгу, ибо оказался не в силах обеспечить ей сносную жизнь — такую жизнь, чтобы мне не стыдно было возвращаться вечерами домой. Из наших скромных заработков я ничего не бросал на ветер — даже не курил — и, гордясь этим, считал, что зато уж мои мысли принадлежат только мне. Но что мне было делать с этими мыслями? По дороге домой я разглядывал людей на улицах, спрашивал себя, как это им удалось добиться успеха, и страстно желал каких-нибудь — пусть самых неожиданных — изменений в нашей жизни.

Я останавливался у вокзала, глядел на паровозный дым, рассматривал шумную суетливую толпу. Для меня счастье всегда принимало облик приключения, какого-то дальнего путешествия: отплытие, пароход на морской глади, экзотический порт, оглашаемый криками людей и скрежетом металла. И однажды вечером я остановился как вкопанный, внезапно поняв, что если я не уеду с Чилией сейчас, пока она еще молода и влюблена в меня, то потом, когда она состарится и отцветет и вокруг нее будут плакать дети, это станет совсем невозможно. «Господи, хоть бы откуда-нибудь свалились деньги! — думал я, — С деньгами все можно сделать».

«Но счастье нужно заслужить, — говорил я себе, — нужно покорно принимать все тяготы жизни. Я женился, но не хочу ребенка. Значит, я трус. А может быть, именно ребенок и принесет нам счастье».

Иногда я подолгу мечтал, лежа в постели рядом с Чилией. И когда в тишине безветренной ясной ночи вдали раздавался вдруг резкий свисток паровоза, я вздрагивал, чувствуя, как нарастает во мне тревога и нетерпение.

Нет ничего опаснее замкнутости; привыкнув к тому, что мысли наши всегда остаются при нас и никак себя не выдают, наш мозг начинает порождать такие чудовищные нелепости, в которых мы уже никогда не решимся признаться, ибо они унизительны даже для тех, кто их выдумывает. Именно замкнутости я, должно быть, обязан и своей болезненной подозрительностью.

Однажды, когда я проходил мимо вокзала, передо мной вдруг мелькнуло знакомое лицо и кто-то окликнул меня. Это был Маладжиджи: я не видел его десять лет. Мы остановились и пожали друг другу руки, радуясь встрече. Это был уже не прежний Маладжиджи: грязный и злой мальчишка, всегда готовый обрызгать вас чернилами или исподтишка вымазать мелом. Но я узнал его по прежней ухмылке.

— Эй, Маладжиджи, так ты, значит, жив и здоров?

— Не только жив и здоров, но за это время стал бухгалтером.

И голос у него был не тот, что раньше. Со мной говорил взрослый мужчина.

— Ты что, тоже едешь? — спросил он. — А вот угадай, куда еду я! — И он поднял с земли кожаный чемодан, гармонировавший с его светлым плащом и элегантным галстуком. Он взял меня под руку. — Проводи меня до вагона. Я еду в Геную.

— Но я спешу.

— А оттуда в Китай.

— Не может быть!

— Ну вот и ты тоже! А почему бы и нет? Что тут особенного? Заладили все одно и то же, нет чтобы пожелать мне счастливого пути: ведь я могу и не вернуться! Значит, и ты такая же баба, как все!

— Но чем ты занимаешься?

— Я же говорю, еду в Китай. Проводи меня.

— Да нет, я не могу. Спешу.

— Ну тогда пойдем, выпьем кофе. Ведь ты последний, с кем я прощаюсь.

Мы выпили у стойки на вокзале по чашке кофе, и неугомонный Маладжиджи сбивчиво рассказал мне о своей жизни. Он не женат. У него был чудный ребенок, и он умер. Он бросил школу вскоре после меня, так и не закончив ее. Однажды во время переэкзаменовки он вспоминал обо мне. Его настоящей школой была борьба за существование. А сейчас разные фирмы просто рвут его на части. Он знает четыре языка. И вот его отправляют в Китай.

Сославшись на то, что я спешу, хотя это была неправда, потрясенный и уничтоженный, я наконец отделался от него. Я пришел домой, еще взволнованный встречей, в голове у меня царила сумятица, мысли обращались то к моей бесцветной юности, то к дерзкой необычайности этой судьбы. Не то чтобы я завидовал ему или он мне так уж понравился, нет, но меня почему-то мучил неожиданный контраст нашего общего бесцветного прошлого и его яркой и необычной теперешней жизни, кусок которой мне мельком пришлось увидеть.

Дома никого не было, потому что Чилия теперь часто уходила работать к соседке. И я сидел и думал один, в темной комнате, слабо освещенной синим язычком газовой горелки, на которой спокойно кипела кастрюля.

5

Много вечеров провел я вот так, в одиночестве, кружа по комнате или бросаясь на кровать, весь во власти оглушающего молчания пустоты, которая постепенно смягчалась мягкой мглой вползавших в комнату сумерек. Далекие и близкие шумы города — крики детей, грохот улиц, птичьи голоса — до меня едва доносились. Чилия быстро заметила, что, придя домой, я не обращаю внимание на ее отсутствие, и теперь, не бросая шитья, при звуке моих шагов она высовывалась из дверей Амалии и окликала меня. Тогда я заходил туда с безразличным видом, перекидывался с ними двумя-тремя фразами и однажды всерьез спросил у Амалии, почему она перестала к нам заходить; ведь у нас было гораздо светлее! Амалия ничего не ответила, а Чилия отвела глаза и покраснела.

Однажды ночью, желая ее чем-то развлечь, я рассказал ей о Маладжиджи, и она смеялась счастливым смехом, слушая мои описания этой странной личности. Но я тут же вслух позавидовал ему: он-то добился удачи, уехал в Китай.

— Мне бы тоже хотелось, — вздохнула Чилия, — так бы хотелось, чтобы и мы с тобой поехали в Китай.

Я усмехнулся:

— Разве только на фотографии, которую мы пошлем Маладжиджи!

— А нам разве не нужна фотография? — сказала Чилия, — Джорджо, ведь мы ни разу вместе не сфотографировались!

— Чего ради бросать деньги на ветер!

— Ну, пожалуйста, давай сфотографируемся!

— Но мы же и так все время вместе: и днем, и ночью. И потом, я не люблю фотографий.

— Мы поженились, и у нас не останется на будущее никакой памяти! Давай сделаем хоть одну фотографию!

Я ничего не ответил.

— И это будет недорого. Плачу я.

— Фотографируйся с Амалией, если тебе так хочется.

На другое утро Чилия лежала, повернувшись к стене, спутанные волосы падали ей на глаза, и она не смотрела в мою сторону. Я хотел приласкать ее, но, заметив сопротивление, разозлился и встал. Встала и Чилия и, умывшись, подала мне кофе, не глядя на меня, все с той же спокойной настороженностью. Я ушел, не сказав ни слова.

Вернулся я через час.

— Сколько у нас на книжке? — спросил я.

Чилия удивленно на меня посмотрела. Она сидела за столом, и лицо у нее было растерянное.

— Я не знаю. Ведь она у тебя. Наверное, лир триста.

— Триста и пятнадцать и еще шестьдесят. Вот они, — Я положил пакет на стол. — Трать их как хочешь. Давай повеселимся. Они твои.

Чилия поднялась и подошла ко мне.

— Зачем это, Джорджо?

— Затем, что я был дурак. Слушай, не хочу я об этом говорить. Если денег так мало, стоит ли их считать? Ты еще хочешь фотографироваться?

— Джорджо, но я хочу, чтобы и ты был доволен.

— Я доволен.

— Я так тебя люблю.

— И я. — Я взял ее за руку, сел и посадил Чилию к себе на колени. — Положи сюда голову, — Я говорил ласковым шепотом, и она молча прижалась лицом к моему лицу. — Когда мы едем?

— Все равно, когда хочешь, — прошептала она.

— Тогда слушай, — я погладил ее по голове и улыбнулся. Чилия, вздрогнув, прижалась к моей груди и поцеловала меня, — Маленькая, давай-ка подумаем. У нас есть триста лир. Давай плюнем на все и совершим, наконец, маленькое путешествие. Но прямо сейчас. Сию минуту. Если мы долго будем размышлять, мы раздумаем. И никому не говори, даже Амалии. Ведь это всего на один день. Это будет свадебное путешествие, которого в свое время у нас не было.

— Джорджо, а почему ты тогда не захотел? Ты говорил тогда, что это глупости.

— Да, но это-то ведь будет не настоящее свадебное путешествие. Сейчас мы знаем друг друга. Мы стали друзьями. И никто о нас ничего не знает. А потом нам это просто необходимо. Разве нет?

— Конечно, Джорджо, я так рада. Куда мы поедем?

— Не знаю, куда-нибудь недалеко. Хочешь, поедем к морю? В Геную?

6

Еще в поезде я напустил на себя озабоченный вид, и Чилия, которая при отъезде пыталась заговорить со мной, поминутно брала меня за руку и вообще была вне себя от волнения, увидев меня таким мрачным, все поняла и, нахмурившись, стала смотреть в окно. Я молча уставился прямо перед собой, чувствуя, как подбрасывают меня толчки вагона на стыках рельс. Вокруг было много людей, но я не обращал на них внимания. Сбоку от меня пробегали холмы и луга, а напротив Чилия, придвинувшись к оконному стеклу, казалось, прислушивалась к чему-то и время от времени, отводя глаза, пыталась мне улыбнуться. Стараясь быть незаметной, она все время наблюдала за мной.

Мы приехали, когда уже была ночь, и устроились в большой безмолвной гостинице, прятавшейся среди деревьев пустынного бульвара. Но перед этим мы долго блуждали по улицам в поисках пристанища. Было свежо и туманно, и хотелось идти и идти, втягивая ноздрями этот влажный воздух. Но у меня на руке повисла Чилия, и я почувствовал облегчение, когда мы наконец сели и отдышались. Перед этим мы прошли множество сияющих огнями улиц и темных переулков, но к морю так и не вышли. Люди на улицах не обращали на нас никакого внимания. И если бы мы не пытались каждую минуту сойти с тротуара, если бы не жадные взгляды, которые Чилия бросала на прохожих и дома вокруг, — мы просто казались бы прогуливающейся парочкой влюбленных.

Эта гостиница была как раз по нас: никакого шика. За белым столиком сидел худой юноша с засученными рукавами и что-то ел. Нас встретила высокая суровая женщина с коралловым ожерельем на груди. Я был рад наконец усесться, потому что прогулка с Чилией мешала мне полностью погрузиться в то, что я видел вокруг, и в самого себя. Озабоченный и неловкий, я должен был держать ее под руку и отвечать на ее вопросы хотя бы жестами. А теперь мне хотелось — очень хотелось! — одному, без Чилии, как следует рассмотреть и узнать незнакомый город: ведь для этого я и приехал!

Дрожа от нетерпения, я подождал, когда принесут заказанный ужин, и даже не поднялся наверх, чтобы посмотреть комнату. Меня неудержимо привлекал этот худощавый юноша с рыжеватыми усами и затуманенным взглядом одинокого человека. На руке у него была заметна бледная татуировка. Поев, он встал и вышел, захватив с собою синюю штопаную куртку.

Ужинали мы уже за полночь. Чилия, сидя за столиком, очень веселилась при виде негодующего лица хозяйки. «Она думает, что мы только что поженились!» — шептала она мне. А потом, глядя на меня усталыми и нежными глазами и гладя мою руку, спросила: «Но ведь это так и в самом деле, правда?»

Мы разузнали, где мы находимся. Порт был в ста шагах — в конце бульвара.

— Пойдем посмотрим, — сказала мне Чилия. Она уже совсем спала, но непременно хотела пойти туда со мной.

Затаив дыхание, мы подошли к балюстраде. Ночь была ясная, но темная, и фонари еще больше подчеркивали глубину черной пропасти, которая разверзалась прямо перед нами. Я не сказал ничего и, вздрогнув, вдохнул ее диковатый запах.

Чилия, оглядевшись, указала мне на цепочку огней, дрожавших в темноте. Что это было — корабль? Мол? Из темноты доносились до нас слабые запахи, легкий шум.

— Завтра, — сказала она радостно, — завтра мы все это увидим.

Возвращаясь в гостиницу, Чилия тяжело висла у меня на руке.

— Как я устала, Джорджо, как здесь хорошо. Завтра. Я так счастлива. А ты счастлив? — И она терлась щекой о мое плечо.

Но я ее почти не слышал. Я шел, сжав зубы, вдыхая ласковый ветер. Я был возбужден, далек от Чилии, я был один в целом свете. На середине лестницы я сказал:

— Мне еще не хочется спать. Ты иди наверх, а я еще пройдусь по улице и вернусь.

7

И на этот раз случилось то же самое. Зло, которое я причинил Чилии и из-за которого я сейчас испытываю безутешные угрызения совести, особенно по утрам, лежа в постели, когда я ничем не могу заняться и мне некуда укрыться от них, это зло было уже не в моей власти: я творил его, сам того не замечая.

Я вел себя как глупец, как одержимый и заметил это только тогда, когда все было кончено и все угрызения совести были уже бесполезны. И только сейчас я прозреваю истину: я так привык к своему одиночеству и так полюбил его, что у меня атрофировалось чувство связи между людьми. Поэтому я не умел ни выносить чужую нежность, ни отвечать на нее. Чилия мне даже не мешала — она для меня просто не существовала! Если бы тогда я понимал или хотя бы подозревал, какое зло я причиняю самому себе, так калеча свою душу, я мог бы вознаградить Чилию бесконечной благодарностью, дорожа ее присутствием как своим единственным спасением.

Но разве когда-нибудь было достаточно зрелища чужого горя для того, чтобы у человека, наконец, открылись глаза? И не необходимы ли для этого пот и кровь агонии, и вечно живая тоска, и раскаяние, которое встает вместе снами, идет рядом с нами по улице, ложится с нами в постель и будит нас по ночам — всегда мучительное, незаживающее и острое?

На сырой и туманной заре, когда бульвар был еще пустынен, смертельно уставший, я вошел в гостиницу. Я увидел Чилию и хозяйку гостиницы на лестнице: полуодетые и растрепанные, они о чем-то спорили, и Чилия плакала. При моем появлении хозяйка вскрикнула. Чилия осталась неподвижной, прислонившись к перилам; лицо у нее было испуганное и растерянное, волосы и одежда в беспорядке.

— Вот он.

— Что ты тут делаешь в такой час? — спросил я жестко.

Хозяйка начала кричать, колотя себя в грудь. Ее разбудили среди ночи: муж, видите ли, пропал: слезы, разорванные платки, телефон, полиция. Что за выходки? Откуда только я приехал?

Я прислонился к стене и смотрел на нее раздраженным и отсутствующим взглядом. Чилия не двигалась с места: только хватала ртом воздух, и лицо ее медленно заливала краска.

— Чилия, ты что, не спала?

Но она еще не могла отвечать. Стоя неподвижно, она плакала, слезы лились из ее немигающих глаз, и руки, сложенные на животе, мучительно теребили носовой платок.

— Я просто гулял, — сказал я хмуро. — Стоял в порту.

Хозяйка, пожав плечами, приготовилась было что-то сказать.

— В общем, я жив и здоров. И сплю на ходу. Дайте мне лечь в постель.

Я проспал до двух мертвым сном, как пьяный. И проснулся, как будто меня толкнули. Комната была в полутьме, с улицы доносился обычный шум. Повинуясь какому-то неясному инстинкту, я не пошевелился: в углу комнаты сидела Чилия. Она смотрела на меня, смотрела на стены, разглядывала свои руки, и время от времени ее сотрясала дрожь.

Выждав немного, я прошептал: «Чилия, ты что, сторожишь меня?»

Чилия быстро подняла глаза. Тот же полный отчаяния взгляд, который я видел на рассвете, как будто застыл на ее лице. Она шевельнула губами, чтобы ответить, но не сказала ничего.

— Чилия, нехорошо следить за мужем, — сказал я шутливым ребяческим тоном, — Ты хоть завтракала, по крайней мере?

Она покачала головой. Тогда я вскочил с постели и посмотрел на часы.

— В половине четвертого отходит наш поезд. Ну-ка, Чилия, быстренько — покажемся хозяйке веселыми, — Потом, так как она не двигалась, подошел к ней и ладонями приподнял ее голову, — Послушай, — сказал я в то время, как глаза ее медленно наполнялись слезами, — это ты из-за этой ночи? Ведь я мог бы тебе соврать, сказать, что заблудился, в общем, умаслить тебя как-нибудь. И если я этого не сделал, так это потому, что не люблю сцен. Успокойся, я был один. Ведь и мне тоже, — и я почувствовал, как она вздрогнула, — и мне тоже было не слишком весело в Генуе. Однако я ведь не плачу.

Друзья

С асфальтированного двора молодой парень заорал во все горло сразу всему четвертому этажу, в темные провалы окон и яркие пятна света.

— Успокойтесь, работы я не нашел.

Во дворе и на лестнице орали ребятишки, из множества освещенных окон ложились блики на перила балконов.

Среди всего этого шума, на четвертом этаже, молча и неподвижно, стояла женщина и, согнувшись, глядела вниз.

Из подъезда вышел высокий мужчина в шляпе. Во дворе его уже ждал другой, с всклокоченными рыжими волосами и рыжей нечесаной бородой; он был в куртке с накладными карманами, шея обмотана большим белым шарфом. Он пальцем показал другу куда-то вверх. Тот поднял голову и молча помахал рукой. Женщина сразу скрылась в комнате. Двое друзей вышли на улицу.

— Сколько люди едят всякой всячины! — воскликнул Рыжий. — Из всех окон несет жареным. Как подумаешь, даже страшно становится.

Они проходили мимо толстого человечка в рубашке, без пиджака, оседлавшего стул у входа в подъезд, и друг Рыжего вежливо приподнял шляпу.

— Нашел что-нибудь подходящее? — мрачно спросил он у Рыжего.

Тот остановился, взял друга за рукав.

— Послушай, Челестино, — сказал он. — Я пришел за тобой, чтобы развлечься. В одиночку у меня ничего не выходит. Уже через минуту от сигареты остается один окурок. Нервы шалят. А куда деваться, не знаю. Прихожу к тебе, чтобы повеселиться, а ты спрашиваешь, нашел ли я работу. Нет, ничего не нашел, и мне на это наплевать. Пойми же, наконец, ты мне надоел со своими вопросами. Нет, это жена тебя в такого олуха превратила. Ты уже не прежний Челестино. Теперь ты мне напоминаешь моего отца. Даже шляпу носишь, как он. Но знай — мой отец с женой пускал в ход ремень.

— Ремень пускает в ход тот, кто на свои руки не надеется, — высвободив рукав, отвечал Челестино. — Все бездельники так поступают с женами. Но при чем здесь Джина? И тебе-то что до нее?

— Мне?.. Да ничего. Просто, по-моему, ты плохо начинаешь. Слишком уж ты к ней привязался.

— Это ты-то будешь меня учить обращению с женой? Ты, которого негритянки обучали?

Рыжий поднял руку и хлопнул друга по плечу. У Челестино сузились глаза, но, увидав, что друг улыбается, он тоже просветлел.

— О женщинах можно говорить только после обеда! — воскликнул Рыжий. — Мы с тобой друзья, и к чертям жен. Эх, Челестино, Челестино, стареем мы, дружище. Ты обзавелся женой, а я — злостью. Ладно, договорились, — не будем больше ни о твоей жене, ни о том, нашел я работу или нет. Куда пойдем?

— Давай погуляем по холодку.

Уличные фонари вдоль аллеи светили тускло и слепо, отбрасывали зыбкие тени. Вечер был темный, напоенный густым запахом деревьев, и двое друзей то и дело словно ныряли из света во тьму, и вместе с ними на неровно освещенном тротуаре то возникали, то исчезали в темноте под деревьями их тени.

Рыжий зажег сигарету и курил ее долгими затяжками. Из-за угла вынырнула какая-то женщина, и Челестино вежливо помахал ей шляпой.

— Она начала год назад на складе, а теперь добралась до директора магазина, — тихо пояснил он, едва она скрылась из виду.

— Признайся честно, ты ей завидуешь? Какую карьеру сделала!

— Завидую? Да она ее не сделала, а вылежала! Я бы к такой не притронулся, даже если бы ее в бензине вымыли.

— К вымытой нет, но сам бы не отказался ее помыть, а? Нет, Челестино, это все твоя жена виновата. Раньше, когда у тебя и шляпы-то не было, ты разве так приветствовал молодых девиц? Что и говорить, не тот ты стал, Челестино, не тот.

Челестино в ответ лишь пожал плечами.

— Додумался тоже! Мыть девиц в бензине!

Навстречу им выскочила стайка ребятишек.

Челестино впился в них глазами, а они с воплями мчались за своим вожаком по аллее. Потом с разбегу плюхнулись на скамью и стали толкаться, пихаться, визжать. Один мальчишка пронзительно верещал, имитируя пулеметную очередь, другой, совсем маленький, урчал, подражая реву мотора, и, распластав руки, словно крылья, бегал вокруг скамьи и вопил:

— Налетай, налетай.

— Все причуды беременных женщин, — продолжал Рыжий, — А потом взять и поджечь ее в бензине. Уверен, что огнемет изобрела женщина. Признавайся, это тебя жена подучила.

Челестино поежился и сухо спросил:

— Ты работу получил?

Рыжий остановился, почесал голову, придерживая другой рукой фуражку, и посмотрел на друга.

— Ну и кретины мы с тобой.

— Что мы еще можем, кроме как говорить о женщинах?

— Когда-то ты и вино любил.

— Вот к нему Джина и правда ревнует. Связался бы я с Кармелой, она б ничего не сказала. Но вернись я домой выпивши, она меня живьем на костре спалит.

— Кто знает, где теперь Кармела! Тогда мы умели веселиться.

— Все девушки нас тогда подпаивали; лишь бы мы их развлекали. Вот поэтому я и женился на Джине. Мы с ней первый раз танцевали, и она мне честно сказала, что, если от кавалера пахнет вином, ей хочется дать ему пощечину.

— Она и тебе дала пощечину?

— У женщин свои причуды. Да потом их можно понять, бедняжек. Лучше иметь дело с соперницей, чем с бутылкой: ведь соперница тоже женщина.

— Истинную причину мне открыл один сводник в Массауа, — сказал Рыжий. Он остановился, вынул изо рта сигарету, — А тамошние жители в этом деле понимают. У каждого из них по многу жен. Так вот, когда мужчина возвращается домой пьяный, у него такие же блестящие глаза и такое же дурацкое выражение лица, как у самих женщин, когда они хозяйничают в постели.

Тут дело в конкуренции. Поверь мне, арабы в этом разбираются.

— А сейчас, когда она ребенка ждет, ей от одного запаха вина становится плохо.

— Ну хоть оранжад она тебе пить позволяет?

Челестино с улыбкой остановился у полуоткрытых дверей табачной лавки, откуда струился зыбкий свет, и сделал другу знак подождать его.

— Хорошо еще, что она тебе разрешает курить, — крикнул ему вдогонку Рыжий.

Он подождал немного, послушал звуки радио, доносившиеся через распахнутое окно за деревьями, потом прошел в лавку. Челестино, прислонившись к стойке, о чем-то беседовал с хозяином.

— Ты что, хочешь ему продать радиоприемник?

Челестино досадливо отмахнулся, что-то сказал хозяину, потом с улыбкой повернулся к другу.

— Не ори. Я только погляжу, что с приемником.

Они скрылись в задней комнате, а немного погодя вернулся один хозяин. Рыжий сел в углу и снова закурил.

— Это вы были в Африке?

Рыжий поднял глаза и уставился в круглую мясистую физиономию усатого лавочника. Сквозь расстегнутую рубашку была видна его волосатая грудь.

— Давно.

— А я недавно на другой войне побывал.

Только тут Рыжий заметил, что у толстяка нет руки, и в том месте, где зарубцевалась рана — обрубок уродливо утолщен.

— И получили в награду табачную лавочку?

— Получил в награду? — рявкнул толстяк. — Плачу за наем, как миленький. И от налога меня тоже никто не освобождал.

Вошел клиент. Купил тосканскую сигару и ушел.

— Правда, что в Абиссинии дают бесплатно патент на торговлю? — спросил толстяк, заткнув за пояс пустой рукав — И десять лет не берут ни арендной платы, ни налогов?

— И к тому же дарят машину, чтобы получше обслуживать клиентов.

— Я не шучу. Я хочу знать, верно ли, что инвалидам войны обещали такие льготы.

— Я не инвалид войны.

— Это я и сам вижу, — сказал лавочник, окинув его суровым взглядом. — Где вы были?

— Там, где курево ни гроша не стоит.

Вернулся Челестино. Он о чем-то поговорил вполголоса с хозяином, который злобно поглядывал на Рыжего.

— Да хоть на полную мощность! — воскликнул Челестино, хлопнув хозяина лавки по плечу. И пошел к выходу, подталкивая друга в спину.

— Такая вот работенка позволяет мне приодеть Джину, — объяснил он, когда они очутились на улице.

— Правильно делаешь, — отозвался Рыжий. — Надувай фирму, околпачивай ее, не то она сама тебя в дураках оставит. Жаль, что ты женился на Джине. Когда я был в Африке, то часто говорил себе: «Вот скоплю деньжат, демобилизуюсь, пошлю к черту это пекло, а как вернусь домой — войду в пай с Челестино». А ты меня надул — вошел в пай с Джиной.

— Но и ты тоже прокутил свои деньги.

— Прокутил. И других мне не видать. Нажитое на войне не сбережешь. Как подумаешь: «А ведь я мог там навсегда в земле остаться! Дай-ка хоть теперь повеселюсь»… Ну и соришь на каждой новой станции деньгами. А потом такая тебя тоска схватит, вспомнишь про Пинотто, он ведь еще вчера ноги мыл рядом, а наутро его, словно воробья подстреленного, бросили мертвым на камни; вспомнишь и про Челестино, который женился и ему на все начхать. Раз споешь, два выпьешь. А тут еще Неаполь, весь огнем горит, особенно ночью. Сошел с поезда — и поминай как звали.

— А правда, что после карательной операции остается запах паленого мяса?

— Только не спрашивай о запахах.

— Но ты, в общем, сам-то в людей стрелял?

— В птиц.

— А правда, что…

— Ты хуже того инвалида. Приехал бы и посмотрел! Прекрасное свадебное путешествие. Зачем мы на свет родились? Чтобы по свету ездить, не так ли? Самая приятная работа — путешествовать. Когда есть возможность. Нет, тебе надо было взять с собой Джину — ведь она не переносит запах вина. Будь у меня возможность, я бы завтра же уехал.

В пылу спора они вышли на темную площадку, в глубине которой сверкали огромные окна за шпалерой кустов в кадках. Просунув головы меж ветвей, зеваки слушали, как гремит оркестр.

— Ни разу больше не был в «Парадизо», — сказал Рыжий. — И ни разу с тех пор не танцевал в Турине. Знаешь, однажды в Неаполе в зале я встретил туринку. Она даже не догадалась по акценту, откуда я, такой я был черный, обгорелый. Я это понял по тому, как она смеялась и говорила: «Угомонись, ревнивец рядом».

Рассказывают, будто мужчины там держат женщин взаперти, но ее покровитель был просто тварь — он посылал ее танцевать с кавалерами, а сам тем временем угощался дармовым вином. Когда я сказал этой девице, откуда приехал, у нее вот такие глазищи стали. Кончился танец, и я хотел побыть с ней еще немного. А она мне: «Отчаливай, отчаливай, тут тебе не Африка. Не будь войны, ни за что бы себе туринец бороды не отрастил».

Они остановились у «Парадизо». В окно видны были стены цвета морской воды, нарисованные на них пальмочки, голые негры, леопарды и антилопы. Оркестранты, все в черном, сидели в нише, и музыка гремела вовсю; на возвышении, тесно прижавшись друг к другу, задумчиво танцевали пары, щеголь-сержант медленно пересекал зал. Через распахнутые окна в зал вливалась вечерняя свежесть.

— До чего ж довели «Парадизо»! — воскликнул Рыжий. — И не узнать даже! А где теперь танцуют Кармела, Лидия, Джинетта? Неужели в нашем квартале не осталось ребят?

— Теперь здесь все по-другому, — сказал Челестино. — Прошли времена, когда мы тут красовались, попробуй войти без пиджака, хозяин живо завопит.

— Тут, наверно, полно этих неаполитанцев.

— Нет, просто времена другие. Ты вот про Лидию вспомнил, а я ее этой зимой видел в роскошной шубе, и, поверь мне, не краденой.

— Хотел бы я посмотреть на монсу[20] Берто!

— Теперь не он хозяин «Парадизо». Он купил землю. А зал продал одному типу из Рима, и тот все переделал, даже площадку. Это он велел стены разрисовать, кассиршу у входа посадил, дал объявления в газету, набрал вдвое больше оркестрантов;, нынче здесь пьют шампанское и едят сандвичи. Он немало денег всадил, но зато сейчас изрядно наживается. Сюда на машинах приезжают.

— Нет, всему виной женщины. Если 6 Кармела и Джинетта и сейчас сюда ходили, сразу бы все изменилось.

— Попробуй ты; с такой бородой, может, у тебя что и выйдет, — съехидничал Челестино.

Рыжий засунул два пальца за платок на шее. С минуту он в нерешительности мял шелк, потом криво усмехнулся.

— Подумать только, эту рвань мне всучили в Массауа за индийскую шаль. Ручаюсь, что это вискоза. Шарф из натурального шелка! Да он уже похож на засаленную бумажку, которая за него заплачена.

— Эго потому, что ты шею не моешь.

— Да ты подумай, какую я там жизнь вел! Только бы не сломать себе шею, а уж мыть ее — куда там! В Африке, у кого был такой вот шарф да бородища, султаном себя чувствовал.

— Ты сейчас на негуса похож, с твоей темной физией.

— Эх, было бы у меня столько денег, сколько у него!

— Надо было у него отобрать.

Рыжий скользнул взглядом по живой зеленой изгороди, и его внимание привлек угол площади, где выстроились в ряд новенькие сверкающие автомашины.

— Словом, чтобы потанцевать с туринкой, мне нужно ехать в Неаполь. И «Парадизо» больше нет?! Это ты потому разворчался, что женатиком стал.

— Успокойся, он зовется уже не «Парадизо».

— А как же?

— «Нуово Фьоре».

Челестино все это явно забавляло. Он взял Рыжего под руку и потащил за собой, приговаривая:

— Идем, идем, Милио, а то нас платить заставят.

Рыжий молча позволил себя увести.

— Полсигары, спокойно посиживая в холодке… Так здоровее и стоит дешевле.

Они зашагали по длинной улице с редкими фонарями. Рыжий осторожно, чтобы не обжечь пальцы, досасывал окурок, затягиваясь глубоко и жадно. Потом бросил его на землю.

— Ты что, теперь совсем не куришь? — не поднимая глаз, спросил он у Челестино.

— Тот экономит, у кого деньги есть.

Шагая, они смотрели на плиты мостовой, освещаемые фонарями. Внезапно Рыжий остановился, шаркнув подошвами, и спросил, вскинув голову:

— Ну, а чем вечер кончим?

— Давай еще погуляем. Я почти никогда не выхожу из дому.

— А я сегодня с самого утра по камням топаю. Как увидим первое же кафе, садимся за столик. Что ты на это скажешь?

— Ненадолго можно.

Они снова пошли вдоль бесконечной улицы. Навстречу им не попадалось ни одного прохожего. Лишь изредка из-за спины у них возникали лучи фар, перед друзьями немедля падали две длинные тени, потом тени поворачивались, а машины, осветив каждый камень, ныряли в неожиданно сгустившуюся тьму, прорезаемую удалявшимися красными точками. Друзья шли молча и споро, окидывая взглядом редкие освещенные витрины магазинов; вдруг Челестино сказал:

— В центре полно кафе, а мы блуждаем по окраинам. Тебя что, в луга тянет?

— Туг даже трамвай не ходит. Наше дело дрянь. Это поперечная улица.

— Ну, а какая разница? Ты знаешь улицу, которая не пересекала бы другую?

— Давай вернемся, — воскликнул Рыжий, останавливаясь, — На худой конец заглянем в «Парадизо». Там найдется что выпить. А странно, ночью Турин больше, чем днем.

Они повернули назад, не переставая спорить. Дошли до площади. В воздухе плыли звуки оркестра. Они взглянули на снопы света, которые окрашивали в зеленый цвет живую изгородь в глубине, и свернули в боковую улочку, откуда доносился звон трамвая.

— Вот мы и снова в Турине, — сказал Рыжий, — Петь у тебя покурить?

— Хочешь половину сигары? Только если ее разломить еще раз, ни тебе, ни мне толком не останется.

— Э, не надо. Тут на углу должна быть забегаловка.

Они нашли эту забегаловку, дрянной бар с внутренним двориком под навесом, увитым глициниями. Посреди желтым плодом покачивалась лампа без колпака. Дальше шла глухая стена. Друзья сели за рассохшийся столик. Рядом с ними на таких же железных стульях сидели худенькая женщина, рабочий и ребенок. Мальчуган пил, держа большущий стакан обеими руками.

Подошла хмурая официантка и мрачно уставилась на шарф Рыжего.

— Есть у вас кофе? — спросил Челестино.

— Э, брось! — воскликнул Рыжий, — Дарю тебе твою сигару, но с одним условием — ты выпьешь со мной. У меня остались две лиры. Трачу их на вино. Ты что, разлюбил вино? Литр вина!

Женщина ушла. Челестино сердито посмотрел на друга.

— Ты же знаешь, кто его не любит.

— Вот и хорошо — сказал Рыжий. — Зато ты любишь, и баста. О, черт! Погляди, как этот пострел его тянет. Он даром времени не теряет.

Мальчик оторвал губы от стакана. Поднял свои огромные глазищи и, переводя дыхание, беспокойно огляделся. Его взгляд встретился со взглядом Рыжего, и тот пригрозил мальчугану пальцем. Мальчишка поспешно опустил голову и закашлялся. Старый рабочий похлопал его по спине.

Официантка принесла вино, разлила его по стаканам. Рыжий отпил глоток и уставился на Челестино, который едва пригубил свой стакан.

— Смелее, милейший. Вино разбавлено, но зато мы пьем его у себя дома. Известно тебе, что в Африке нам как раз воды не хватало… Ну, смелее. Вот таким ты мне правишься.

— Я еще не разучился пить, — буркнул Челестино.

— Тогда пей.

Челестино вынул из кармана жилета половину сигары, наклонившись к свету, хорошенько ее размял.

Потом старательно раскурил, сделал первую затяжку и, держа сигару двумя пальцами, облокотился о стол. Другой рукой он взял стакан и отпил еще глоток.

— Будем здоровы, — сказал Рыжий и, схватив свой стакан, залпом осушил его.

— Допивай, я тебе еще налью, — сказал он Челестино.

Тот прикрыл стакан ладонью. Тогда Рыжий всклянь наполнил свой стакан и силой попытался долить вина другу. Челестино отвел его руку. Немного вина пролилось на стол.

— Осторожнее, — проворчал Челестино.

— Ага, испугался, что зря пропадет?

— Нет, боюсь, что нас за пьяных примут.

— Не бойся, — сказал Рыжий, буравя его своими глазками. — Разве плохо было бы? Ну, пей же.

Челестино выпил полстакана, и Рыжий тут же снова ему долил. Потом, покрепче облокотившись о стол, уставился на друга.

— Это вино как Турин, — сказал он. — В нем больше юга, чем севера. Но оно согревает, а это главное. Ты, верно, думаешь, что южане такие же люди, как и мы с тобой? Особенно, если живут вместе с нами. Они подонки, где бы ни жили. Но есть среди них законные парни, и уж эти, поверь мне, настоящие друзья. Но поди разберись, кто из них законный малый, а кто подонок — все они болтуны…

— У нас один из директоров и корреспондент — сицилийцы. Им лет по тридцать. Два года назад, чтобы погладить брюки, им приходилось класть их на ночь под матрац, а теперь, если у них нет машин, то только…

При чем здесь это? Работать все могут, главное — найти где. А мне они нравятся, когда бездельничают. Это они умеют лучше всех. Они и у себя дома такие, но ты бы поглядел на них в дороге, на отдыхе, когда они куда-нибудь приезжают. Первым делом они отправляются на прогулку.

Рыжий отхлебнул вина и предложил Челестино последовать его примеру. Челестино хорошенько затянулся, прикрыл глаза и даже не пошевелился.

— Они не расстраиваются, как мы, когда нет работы. Даже если у них семья. Они ее даже не ищут, эту работу: идут себе гулять. А вот если дать полную свободу негру, он тут же усядется на землю. Негры, те пьют…

— Должно быть, у них башка плохо варит. Я не слышал, чтобы хоть один негр научился водить машину.

— А вот эти скоты-южане не пьют, хоть вина у них полно. В компании они незаменимые люди, и ребята вообще что надо, но вину они предпочитают анис. Тут уж я их совсем не понимаю.

Рыжий смочил губы и с усмешкой посмотрел на друга.

— Ты что, неаполитанцем стал? Пей же!

— Дай спокойно покурить, — отрезал Челестино.

Рыжий ухмыльнулся.

— Пей, тебе говорят. Это нечестно.

Челестино пожал плечами. Рыжий осушил стакан и снова налил себе.

— А вина у них хорошие, — продолжал он, облокотившись о стол. — Двадцать градусов, и без обмана. Однажды меня угостили вином цвета кофе. Так оно было такое крепкое, что в горле жгло. Не то что этот бульончик. Вот только от него югом пахло. Пей, это же водичка. А тебе прежде и тридцатиградусное было нипочем.

— А что это за пальмовое вино? — поинтересовался Челестино.

— В глаза не видел. Вот негры, те пьют, как мартышки.

— Разве там нет настоящего вина?

— Негру лишь бы запах был, и он сразу отправляет в рот любую бурду. Они и бензин пьют.

Рыжий подвинул до краев полный стакан к Челестино, взглядом предлагая ему выпить. Челестино опустил голову и пригубил от полного до краев стакана.

Вошли двое солдат в серо-зеленой форме, пробежали по залу, словно дети, стараясь обогнать друг друга, и плюхнулись за столик в углу. Челестино сквозь дым сигары отыскал взглядом соседний столик, за которым сидели те трое: ребенок уснул, опустив голову на руку, лежавшую рядом с бутылкой, рабочий покачивался на железном стуле, засунув руки в карманы и глядя в пустоту, женщина собирала щепотью кусочки хлеба и крошки, валявшиеся между кульками.

Рыжий подозвал хозяйку бара.

— Сколько с меня?

— Купи лучше сигарет, плачу я.

— Сказано тебе — я плачу.

— Ты пока что не миллионер.

— Зато мне не надо жену содержать.

Женщина ждала. Челестино протянул ей две лиры.

— Ладно, — сказал Рыжий, — Тогда я плачу еще за один. Хозяйка, еще литр.

Челестино хотел встать. Рыжий схватил его за рукав, умоляюще глядя на него.

— Сколько ты выпил? Ерунду. И все равно боишься Джины?

— При чем тут Джина! Не хочу быть свиньей. Мне завтра на работу.

— Ради друга, Челестино. Иногда так приятно быть свиньей. Побудь со мной. Я весь день один.

Челестино сел.

— И допивай вино. Мы уже неплохо спелись. Оно не такое уж скверное.

Челестино, не притрагиваясь к вину, нервно затянулся и с силой выпустил струйку дыма.

Принесли еще бутылку. Рыжий поспешно расплатился и налил другу; затем наполнил свой стакан. И тут же, причмокнув, опрокинул его.

— Держу пари, что ты не найдешь работу, — процедил сквозь зубы Челестино.

— Ну, этим вечером я работаю, — ответил Рыжий, и глаза его хитро блеснули, — Только это даже хуже, чем шагать по бездорожью… Горло у меня заржавело; я уже месяц не пил, чтобы хоть на курево хватало. А из вещей один шарф могу заложить. Сколько дашь?

— Пинок в зад и шарф в придачу. Ты забыл свое ремесло, вот в чем все дело.

— Я нигде так много не возился с машинами и с моторами, как в Африке. Хочешь знать, в чем тут загвоздка? Я ничего не забыл. Это вы, мои прежние друзья, меня забыли. Вот в чем все дело… Пей же, наконец.

Челестино бросил окурок и отпил глоток.

— Смелее, ну! — воскликнул Рыжий, схватив его за локоть. — Вот ты забыл, как пьют вино.

— Свинья, — рявкнул Челестино, отпрянув от стола и глядя на пролившееся вино.

— Пс бойся. За твое здоровье. — И он чокнулся а другом.

Челестино вытер лицо.

— Забыл, что ты не на войне, — пробормотал он, — Сразу видно, что ты с этими южанами дружбу водил. Чуть что, руки в ход пускаешь.

— Не напоминай о войне, ты даже не знаешь, чем она пахнет. Она тебе по радио известна, война… Не обижайся. Давай лучше выпьем.

Но Челестино пить не стал.

Рыжий поставил стакан.

— Хорошая штука — война. Ни о чем не надо думать. Потом, уже после боя, вспоминаешь об опасности. Живешь сегодняшним днем. У тебя есть свое место в строю, и у всех есть. Одно страшно — потеряться. Помню одного в Джемме. Он бродил по песку, весь потный, как велосипедист, и шлем у него на шее болтался. Он меня остановил, посмотрел дикими глазами и спрашивает: «Где мой отряд, святая мадонна? Может, ты знаешь, где мой отряд?» Этот хоть в колонне потерялся, а вот если ты очутишься один на открытой местности, посреди сухих колючек, похожих на закопанные фашины! Кому придет в голову тебя искать? Никто даже не вспомнит. А над тобой коршуны кружат.

Рыжий наклонился, подобрал брошенный другом окурок и закурил, обжигая губы. Он выпустил дым, снова облокотился покрепче и уставился Челестино в лицо.

— Однажды я заблудился, — внезапно возобновил он свой рассказ, словно беседуя с самим собой. — Мы возвращались в Дир-Дауа. Начались дожди. По небу, а оно там почему-то кажется больше, — плыли здоровенные облачища. Ближе к вечеру я вышел из автопарка и отправился погулять, вернее, месить грязь в открытом поле, где кругом пахло гнилью. Точь-в-точь как у нас, когда кончается уборка винограда. Дождь застал меня неподалеку от селения этих туземцев. Казалось, будто с неба жабы плюхаются. Я нырнул в первую же хижину. Потому что, увидят меня туземцы или нет, неизвестно, а в такой тьме, когда не разберешь, где небо, где земля, и утонуть недолго.

В хижине шевелились лохмотья да сверкали кошачьи глаза. Больше я во тьме ничего не разглядел. Но знал, что чернокожие следят за мной. Снаружи дождь хлестал вовсю; видно было, как вздувается пена у входа. Я подумал: сейчас они мне всадят нож в бок и рассчитаются сполна за эту войну. Не помню уж, сколько времени я простоял так, прижимаясь спиной к гнилой стенке; я держал наизготовку винтовку с примкнутым штыком и готов был мгновенно выскочить из хижины. Я даже запаха не чувствовал.

— Они ничего тебе не сделали?

— А что они могли сделать? Да они сами меня боялись. Но тогда я понял, что воевать надо всем вместе. Нужно быть сумасшедшим, чтобы взять и в одиночку убить туземца.

— Ты кого-нибудь убил? — спросил Челестино, вставая.

— Не знаю. Никто этого не знает. Вот убитых видел немало, это точно.

— Таков закон войны. Пошли?

Рыжий не встал, а лишь поднял голову и растерянно поглядел на друга.

— Даже вина не допили, — пробормотал он, взяв стакан.

— По мне, так можешь его оставить.

— Посиди со мной еще немного, Челестино. Ведь ты совсем мало выпил. Боишься, Джина будет ругаться? Она же знает, что ты со мной.

— Вот поэтому-то она меня и ждет, — усмехнувшись, сказал Челестино.

— Тебе неприятно, что я пью и рассказываю про Африку? Но ведь, черт подери, я же там воевал! Ты сам расспрашиваешь. А о себе ни слова. Расскажи мне тогда про Джину. Когда она ребенка ждет? Допивай.

Рыжий осушил свой стакан и дрожащей рукой вылил в него остатки вина из бутылки.

— Послушай, — крикнул он Челестино, который отодвинулся к живой изгороди. — Я хотел тебя сегодня напоить. А потом подумал: «Он ждет сына, и у него-то работа есть, лучше не стоит». Но посиди со мной.

— Ты скотина, Милио. Идешь ты или остаешься?

— Нет, не пойду, — крикнул Рыжий. — Либо я, либо Джина. Не для того я из Африки вернулся, чтобы надо мной жена друга командовала. Если ты не можешь, когда захочется, вина выпить, то ты уже не Челестино… Пей же, болван… Негры, те похитрее тебя.

Но Челестино уже не было.

Самоубийцы

I

Бывают дни, когда город, в котором я живу, — прохожие, деревья, машины, — с первого часа пробуждения имеет странный вид; все такое же, как обычно, и вместе с тем неузнаваемо: так порой вы глядитесь в зеркало и спрашиваете себя: «А кто это?» Для меня это единственно приятные дни в году.

В такие дни, если удастся, я пораньше ухожу со службы и, выйдя на улицу, смешиваюсь с толпой. Я без стеснения разглядываю прохожих столь же пристально, как кто-либо из прохожих наверняка разглядывает меня, потому что в эти минуты я чувствую в себе какую-то веселую смелость и становлюсь совсем другим человеком.

Я уверен, что жизнь не подарит мне ничего более драгоценного, разве что откроет, как по собственному желанию вызывать эти мгновения. Продлить их мне несколько раз удавалось; я садился в одном из современных кафе, светлом, застекленном, и ловил переливы цветов и голосов, вслушиваясь отсюда в уличный шум и в ту тишину, которая царила у меня в душе и управляла всем этим хаосом звуков.

За несколько недолгих лет я пережил тяжелейшие испытания и разочарования, и все-таки готов утверждать, что единственное мое истинное призвание — это вот такой покой и умиротворенность. Я не создан для бурь и борьбы, пусть даже иногда по утрам я выхожу на улицу весь напрягшись и стук моих шагов звучит как вызов, — но, повторяю, я ничего не прошу у жизни, кроме разрешения остаться зрителем.

Но и это скромное удовольствие порой бывает отравлено для меня, словно в нем есть нечто порочное. Я не вчера заметил, что в жизни нужна хитрость, и не столько по отношению к другим, сколько к самому себе. Завидую тем, кому удается (чаще всего это женщины) совершить что-нибудь плохое, несправедливое или даже просто удовлетворить свою прихоть, заранее устроив так, что цепь предшествующих обстоятельств оправдывает эти поступки перед их собственной совестью. У меня нет крупных пороков, — если только не считать, что стремление уклониться от борьбы из чувства недоверия и обрести спокойствие для себя одного и есть самый большой порок, — однако я не умею ни ловко обманывать, ни контролировать самого себя, когда наслаждаюсь немногими доступными мне радостями жизни. Нередко случается, что я останавливаюсь посреди проспекта и задаю себе вопрос: «А имею ли я право наслаждаться всем этим своим весельем?» Это бывает, по большей части, тогда, когда мои отлучки со службы становятся чаще. Не то чтобы я крал время у моей работы, — я неплохо устроен и содержу в пансионе за свой счет сироту-племянницу, которую старуха, именуемая моей матерью, не хочет видеть в нашем доме. Но я спрашиваю себя, не смешон ли я, когда брожу в экстазе, — смешон и неприятен? И все это потому, что иногда я думаю: «Нет, я не заслуживаю такой радости».

Или же, как вчера утром, мне достаточно стать в кафе свидетелем необычной сцены, которая вначале обманывает меня заурядностью действующих лиц, чтобы снова почувствовать себя виноватым и ощутить полное одиночество и чтобы сразу же всплыли печальные воспоминания, которые, чем сильнее они отдаляются, тем больше обнажают, в своей безмолвной окаменелости, их ужасный и мучительный смысл.

Минут пять молодая кассирша шутливо пререкалась с посетителем в светлом костюме и с его другом. Молодой человек кричал, что кассирша не дала ему сдачу со ста лир; он стучал по кассе и порывался залезть в сумочку и в карман кассирши.

— Девушка, с клиентами так не обращаются, — говорил он, подмигивая своему смущенному другу. Кассирша смеялась. Молодой человек тут же придумал целую историю, как на эти сто лир они могли бы вместо подняться в отдельный номер гостиницы. Негромко посмеиваясь, они решили, что потом когда заработают эти сто лир, то положат их в банк.

— Прощай, красотка, — уходя, крикнул молодой человек. — Вспомни обо мне сегодня ночью.

Кассирша, возбужденная, смеющаяся, сказала официанту:

— Что за парень!

Прежде я по утрам частенько наблюдал за этой кассиршей и подчас, в минуту блаженного забытья, улыбался, даже не глядя на нее. Но мое спокойствие слишком непрочно, оно соткано из ничего. И меня вновь охватывали обычные угрызения совести.

«Все мы гнусны в этом мире, но есть приятная гнусность, которая улыбается сама и заставляет улыбаться других, и есть гнусность одиночества, создающая пустоту вокруг себя. В конечном счете, первый вид гнусности не самый глупый».

В такое утро у меня каждый раз вновь и вновь возникает мысль, что главная моя вина в жизни — глупость. Другие, вероятно, умеют причинять зло обдуманно, с величайшей уверенностью в себе, испытывая интерес к игре и к самой жертве (я подозреваю, что потраченная на это жизнь может принести немало удовлетворения) (но я неизменно страдал от дурацкой неуверенности и, сталкиваясь с другими людьми, становился по-глупому жесток. Поэтому, едва я начинаю терзаться своим полным одиночеством, как мои мысли — и помочь тут нельзя ничем — вновь возвращаются к Карлотте.

Она умерла больше года назад, и я знаю все пути, на которых воспоминание о ней подстерегает меня. При желании я даже могу угадать особое душевное состояние, которое этому предшествует, и силой воли отбросить прочь мысли о ней. Но я сам не всегда этого хочу. Даже сейчас, казнясь и мучаясь, я открываю в этой истории темные уголки, новые подробности, которые анализирую с тем же трепетным волнением, что и год назад. Я был с ней так мучительно правдив, что любой из этих далеких дней предстает в моей памяти не как нечто застывшее, а словно подвижное, меняющееся лицо, какой мне видится сегодняшняя реальность.

Не то чтобы Карлотта была для меня загадкой. Напротив, она была одной из тех слишком простых женщин, которые, едва они на миг перестают, бедняжки, быть самими собою и прибегают к уловкам, кокетству, сразу же становятся неприятными и вызывают раздражение. Я никак не мог понять, откуда у нее берется терпение зарабатывать себе на жизнь, часами сидя за кассой. Она могла бы быть мне идеальной сестрой.

Но чего я до сих пор не могу понять до конца, так это моих тогдашних чувств и поведения. К примеру, что можно сказать о том вечере, когда Карлотта, принимая меня в своей двухкомнатной квартирке, надела старое бархатное платье, а я объявил, что предпочитаю видеть ее в купальном костюме! Это был один из моих первых визитов к ней, и я ее еще ни разу даже не поцеловал.

Карлотта робко улыбнулась мне и, выйдя в прихожую (невероятно, но это так), вернулась в купальном костюме. В тот вечер я обнял ее и бросил на диван. Потом я сказал, что люблю побыть один, ушел и три дня не показывался, а когда вернулся, то заговорил с ней на «вы».

Так начался этот нелепый роман: горячие признания с ее стороны, редкие фразы — с моей. Внезапно я перешел на «ты», но Карлотта отвергла меня. Тогда я поинтересовался, уж не примирилась ли она с мужем.

— Он никогда со мной так не обращался, как вы, — плачущим голосом сказала она.

Я без труда заставил ее прижаться головой к моей груди и, лаская ее, сказал, что люблю ее. Да и в самом деле, разве не мог я в своем одиночестве полюбить эту соломенную вдову.

Карлотта слепо доверилась мне; она призналась, что полюбила меня с первого взгляда, что я показался ей необычайным человеком, но за короткое время нашего знакомства уже успел изрядно помучить ее. С ней, непонятно почему, все мужчины вели себя точно так же.

— Сегодня жар, а завтра лед, — прошептал я, касаясь губами ее волос, — это только укрепляет любовь.

Карлотта была бледна, ее огромные глаза слегка припухли от усталости; тело тоже было бледным. В ту ночь она спросила меня в темноте, почему я тогда от нее ушел — может, мне не понравилось ее тело?

Но и в этот раз я не пожалел ее и посреди ночи встал, оделся и, не ища благовидного предлога, сказал, что мне надо пройтись. Карлотта хотела выйти со мной.

— Нет, я люблю гулять один. — И, поцеловав ее, я ушел.

II

Когда я познакомился с Карлоттой, я только что пережил бурю, которая едва не стоила мне жизни. И теперь ощущал горькую радость, возвращаясь по пустынным улицам от той, которая меня любила. Ведь мне самому так долго приходилось проводить дни и ночи, испытывая чувства унижения и ярости из-за капризов той женщины.

Сейчас я убежден, что никакая страсть не может изменить природных свойств того, кто ею одержим. От страсти можно умереть, но это ничего не изменит. Проходит момент высшего напряжения, и вы вновь становитесь честным человеком или подлецом, отцом семейства или неопытным юношей в зависимости от того, кем вы были прежде, и снова начинается прежняя жизнь. Иными словами, в критические мгновения проявилась ваша истинная суть, и это вас ужасает, а возвращение к нормальному состоянию вызывает отвращение, вы рады бы умереть, столь жестоко нанесенное вам оскорбление, но винить вам некого, кроме как самого себя. Я обязан этой женщине странной бесцельностью моей нынешней жизни (прожил день, и ладно), неспособностью установить контакт с внешним миром, потерей привязанности к моим близким (я лишь терплю свою мать и не люблю племянницу). Всем этим я обязан той женщине, но разве сложились бы мои отношения с другой иначе, лучше? С такой, разумеется, которая могла бы мучить меня, как того требует моя натура?

Во всяком случае, тогда мысль о том, что со мной поступили подло, что мою подругу можно было бы назвать коварной, приносила мне некоторое удовлетворение. На каком-то пределе страданий совершенно необходимо — это служит своеобразным обезболивающим средством — думать, что ты мучаешься несправедливо: сознание этого возвращает нам силы, отвечает самым сокровенным нашим желаниям, льстит нам, придает очарование и смысл нашей жизни, возвышает нас в собственных глазах. Я испытал это на себе, и мне хотелось тогда, чтобы несправедливость и неблагодарность были бы еще более жестокими. Помнится, в те долгие дни, в те вечера отчаяния, у меня было одно смутное чувство, разлитое во всем, как воздух, и всепроникающее, как излучение: удивление от того, что все это происходит в действительности, что эта женщина существует, что безумие и страдания — тоже явь, как и вздохи, и слова, и я сам, что все это именно так, а не иначе.

И вот, испытав чужую несправедливость, я платил тем же, но, как часто бывает на этом свете, не виновнице моих страданий, а другой женщине.

Из квартиры Карлотты я уходил ночью, удовлетворенный и бездумный, и мне было хорошо, когда я беззаботно брел вдоль аллеи, наслаждаясь свободой и ловя ускользающие ощущения и мысли юности.

Ночь в ее предельной простоте, тьма и огни фонарей всегда нежно принимали меня в свое лоно, позволяя мне предаваться самым абсурдным и радужным мечтам, преувеличивая и окрашивая их в свои контрастные цвета. Даже глухое раздражение, которое я испытывал к Карлотте из-за ее страстной покорности, тоже вливалось в их игру, освобождая меня от того чувства стеснения и жалости, которое я испытывал в ее присутствии.

Но я уже давно не был наивным юношей. И чтобы еще сильнее отдалиться от Карлотты, я анатомировал ее ласки, ее тело. В своей жестокости я думал, что, живя отдельно от мужа, еще молодая, бездетная, она вряд ли действительно верит, что нашла со мною выход своим чувствам. Но она, бедняга, была слишком неискушенной любовницей, и, быть может, муж именно поэтому ей изменял.

Помню вечер, когда мы под руку бродили по полутемным улицам, возвращаясь из кино, и Карлотта сказала мне:

— Я так рада. С тобой приятно ходить в кино.

— А с мужем ты когда-нибудь ходила?

Карлотта улыбнулась:

— Ревнуешь?

Я пожал плечами:

— Все равно это ничего не меняет.

— Знаешь, я устала, — говорила Карлотта, прижимаясь к моему плечу. — Мы связаны ненужной цепью, и это отравляет жизнь и ему и мне; и больше того, заставляет меня блюсти доброе имя человека, который причинил мне одно только зло. Должно быть право на развод, хотя бы когда нет детей.

В тот вечер я разнежился от ее долгой близости и от желания.

— Словом, тебя мучает совесть?

— О дорогой, почему ты редко бываешь таким милым, как сегодня? — воскликнула Карлотта. — Подумай, если б я могла получить развод!

Я ничего не ответил. Однажды, когда у нас зашел разговор о разводе, я не сумел сдержаться:

— Помилуй, кому еще живется так же хорошо, как тебе? Делаешь все, что хочешь, и ручаюсь, он кое-что тебе подбрасывает, если только правда, что это он изменял тебе.

— Я ничего от него не принимаю, — ответила Карлотта. — С того дня я работаю. А теперь, — она посмотрела на меня, — мне казалось бы, что я тебе изменяю.

В тот вечер, после кино, я поцелуем заставил ее умолкнуть. Потом я пошел с ней в привокзальное кафе и уговорил ее выпить две рюмки ликера.

В дымчатом свете окон мы сидели в углу, словно двое влюбленных. Я тоже выпил несколько рюмок и громко сказал:

— Карлотта, сотворим сегодня ночью сына, а?

На нас, видимо, недоуменно поглядели, потому что Карлотта, пунцовая и смеющаяся, рукой зажала мне рот.

Я болтал, болтал без умолку. Карлотта вспоминала о фильме, говорила какую-то ерунду, но ерунду восторженную, сравнивала нашу историю с сюжетом картины. А я пил, зная, что это единственный способ любить Карлотту.

На улице нас пробрал холод, и мы побежали домой. Я остался у нее на всю ночь и, проснувшись утром, ощутил ее рядом; полусонная, растрепанная, она пыталась меня обнять. Я не оттолкнул ее. Но поднялся я с головной болью, и еле сдерживаемая радость, с которой Карлотта, напевая, готовила кофе, раздражала меня. Потом мы собрались выйти вместе, но Карлотта вспомнила о привратнице и выпустила меня первым, не забыв обнять и поцеловать у дверей.

Самым ярким воспоминанием о том пробуждении остались ветви деревьев на улице, четко и рельефно проступавшие сквозь туман и даже через оконные занавески. Тепло постели, и женская забота, и холодный утренний воздух, ожидавший меня на улице, будоражили кровь. Мне хотелось глядеть и курить в одиночестве, мечтая совсем о другом пробуждении и совсем о другой подруге.

Оставшись один, я сразу же принимался упрекать себя за ту нежность, которую Карлотта вырывала у меня в такие минуты. Я лихорадочно рылся в своей душе, стараясь избавиться от самих воспоминаний о ней, давая клятву быть впредь жестоким, и соблюдал ее даже слишком строго. Пора бы ей понять, что мы предаемся любви от нечего делать, в силу порочной привычки, по какой угодно причине, кроме той, в которую она хотела верить. Меня приводило в бешенство одно воспоминание о ее блаженном, умильном взгляде сразу после близости, взгляде, из-за которого я не мог без злости взглянуть ей в лицо, потому что та единственная, от которой я ждал такого взгляда, ни разу меня им не одарила.

— Если ты принимаешь меня таким, как есть, хорошо, — сказал я ей однажды, — Но не пытайся войти в мою жизнь.

— Значит, ты меня не любишь? — пролепетала Карлотта.

— Ту толику любви, которая была мне отпущена, я растратил в юности.

Но иногда — и это меня бесило — я из стыда или похоти соглашался, что немного ее люблю. Карлотта пыталась улыбнуться.

— Ну, тогда мы хотя бы добрые друзья?

— Послушай, — сухо отвечал я, — мне эти истории надоели. Мы с тобой мужчина и женщина, которым скучно жить, но хорошо вместе в постели…

— О, это так, — восклицала она, схватив меня за руку и пряча лицо. — Мне хорошо, хорошо…

— И все тут.

Достаточно было мне один раз в разговоре проявить, как мне казалось, слабость, и я целые недели избегал встреч с нею, а если она звонила из своего кафе, я отвечал, что занят. Вначале Карлотта попыталась возмутиться. Тогда я заставил ее провести мучительный вечер, с ледяной улыбкой сидя рядом с ней на диване; абажур отбрасывал ей на колени белый свет, и я чувствовал, видел в полумраке сдерживаемую муку ее взгляда. В невыносимой тишине я первый нарушил молчание:

— Поблагодари меня, синьора. Возможно, ты будешь вспоминать об этом вечере чаще, чем о других.

Карлотта не пошевелилась.

— Почему ты не убьешь меня, синьора? Если ты хочешь разыгрывать из себя обиженную женщину, то лишь напрасно теряешь время. Капризов у меня и так хватает.

Карлотта тяжело дышала.

— Даже купальник не поможет тебе сегодня ночью, — сказал я. Карлотта вскочила, и я увидел в белом свете прямо перед собой ее черную голову. Я выбросил вперед руки. Но Карлотта с плачем уткнулась мне в колени. Я два-три раза провел рукой по ее волосам и встал.

— Мне тоже следовало бы заплакать, Карлотта. Но я знаю — это бесполезно. Все, что сейчас испытываешь ты, я уже испытал. Я хотел застрелиться, но у меня не хватило мужества. В этом вся насмешка судьбы, — тот, кто настолько слаб, что думает о самоубийстве, слишком слаб, чтобы его совершить… Ну, будь же умницей, Карлотта.

— Ты так жесток со мной… — лепетала она.

— Я с тобой не жесток. Но ты же знаешь, что я люблю побыть один. Отпустишь меня одного, я вернусь, если нет — мы больше не увидимся. Послушай, хочешь, чтобы я тебя полюбил?

Карлотта подняла свое перекошенное лицо.

— Тогда перестань любить меня. Другого способа нет. Пока заяц не побежит — собака не погонится.

Подобные сцены слишком сильно потрясали Карлотту, чтобы она решилась расстаться со мной. И кроме того, не значило ли это, что мы с ней — люди одного чекана? Карлотта была, в сущности, примитивной, слишком примитивной, и не могла этого ясно понять, но она это чувствовала. Она попыталась, бедняжка, привязать меня к себе, обратив все в шутку. Частенько она говорила: «Такова жизнь» и «Несчастная я».

Если б она решительно меня отвергла, думается, это причинило бы мне боль. Но Карлотта не могла меня отвергнуть. Если я не приходил два вечера подряд, то потом видел, как запали ее глаза. Иной раз меня охватывала жалость или нежность к ней, и я заглядывал в кафе и предлагал ей сходить прогуляться. Смущенная, похорошевшая, она тут же вскакивала, заливаясь румянцем.

Моя досада была обращена не против нее, а против любых ограничений или обязательств, которые наша близость могла наложить на меня. Поскольку я не любил Карлотту, всякое, самое мелкое ее покушение на мои права казалось мне чудовищным. Случались дни, когда мне было неприятно и тягостно даже обращаться к ней на «ты»: это унижало меня. Какое право имеет эта чужая женщина брать меня под руку?

Зато в иные дни и часы я чувствовал себя так, словно вновь родился на свет; это бывало, когда, закончив работу, я мог идти по солнечным светлым улицам один, без Карлотты, насытившись ее телом и успокоив давнюю боль, и, как в юные годы, жадно глядеть вокруг, ловить запахи и звуки. А то, что Карлотта страдала из-за своей любви ко мне, облегчало мои былые горести, отдаляло их от меня и делало жалкими; вдали от Карлотты я чувствовал себя цельным и более опытным. Часто мне приходило на ум, что она, словно губка, отмывает мою душу.

III

В иные вечера, когда я без конца что-то рассказывал ей и, поглощенный этой игрой, вновь превращался в мальчишку, я забывал о своей досаде.

— Карлотта, — говорил я, — что испытывают влюбленные? Я так давно не был влюблен. Думаю, что, вообще говоря, это великолепно. Если все идет хорошо, можно наслаждаться, а если плохо — надеяться. Мне говорили, что влюбленные живут сегодняшним днем. Это так, Карлотта?

Карлотта, улыбаясь, покачивала головой.

— И потом — сколько чудесных мыслей, Карлотта!

Даже если тот, кого мы любим, и слышать не желает о любви, он никогда не будет так счастлив, как мы. Если только, — тут я улыбнулся, — он не спит с другой и не смеется над нами.

Карлотта нахмурила брови.

— Прекрасная штука — любовь, — заключил я. — И никого она не минует.

Карлотта была моим зрителем. В такие вечера я говорил только о себе. А это самый приятный вид беседы.

— Есть любовь и есть измена. Чтобы по-настоящему наслаждаться любовью, надо изменить. Вот этого-то мальчишки и не понимают. А вот вы, женщины, быстро об этом догадываетесь. Ты изменяла своему мужу?

Карлотта краснела и робко улыбалась.

— Мы, юнцы, куда глупее. Влюбляемся в какую-нибудь актрису или подружку, и все наши светлые мысли посвящаем ей. Вот только мы забываем сказать ей об этом. Насколько я знаю, любой девушке того же возраста отлично известно, что любовь — хитроумная игра. Невероятно, но это факт: юнцы, побывав в публичном доме, решают, что их девушки не такие. А что ты делала в шестнадцать лет, Карлотта?

Но Карлотта думала о другом. Раньше чем ответить, она взглядом уже говорила, что я принадлежу ей, и меня раздражала эта нежность, лучившаяся в ее глазах.

— Что ты делала в шестнадцать лет? — повторил я свой вопрос, глядя в пол.

— Ничего, — мрачно отвечала она. Я знал, о чем она думает.

Потом она судорожно просила у меня прощения, называла себя несчастной, признавала, что не имеет на меня никаких прав, но мне было достаточно этого мгновенного взгляда.

— А ты знаешь, что ты глупа? По мне, муж может забрать тебя хоть сегодня.

И я уходил удовлетворенный.

На следующий день она робко звонила мне на работу, я сухо отвечал; вечером мы снова встречались.

Карлотту развлекали мои рассказы о племяннице, которую я определил в пансион, но она недоверчиво покачивала головой, когда я говорил, что предпочел бы отправить в пансион мать и жить вместе с племянницей. Мы представлялись ей двумя совершенно особыми существами, которые притворяются, будто они дядя и племянница, а в действительности живут в своем собственном мире тайных отношений и взаимных обид, который целиком их поглощает. Она подозрительно спрашивала, не моя ли это дочь?

— Конечно, и родилась она, когда мне было шестнадцать лет. А чтобы досадить мне, стала блондинкой. Как это люди рождаются белокурыми? Для меня блондины — те же животные, ну, скажем, обезьяны или львы. Мне бы казалось, будто я беспрестанно жарюсь на солнце.

— В детстве я была белокурой, — сказала Карлотта.

— А я лысым.

В последнее время я испытывал к прошлому Карлотты ленивое любопытство, которое раз за разом заставляло меня забывать все, что она рассказывала прежде. Я просматривал его, как просматривают хронику. Нередко я шутки ради смущал Карлотту своими неожиданными выходками, задавал ей жестокие вопросы и сам на них отвечал. В действительности я слушал лишь одного себя. Но Карлотта меня разгадала.

— Расскажи что-нибудь, — говорила она по вечерам, прижимаясь к моему плечу. Она знала, что заставить меня рассказывать о себе — лучший способ сохранить мою привязанность.

— Я тебе никогда не рассказывал, Карлотта, — сказал я однажды вечером, — что один человек застрелился из-за меня?

Карлотта глядела на меня с растерянной улыбкой.

— Тут мало смешного, — продолжал я. — Стрелялись мы оба, но умер он. Такие вещи бывают в юности. «Странно, — подумал я, — никогда не рассказывал об этом никому и вот теперь открылся перед Карлоттой».

— Он был мой друг, такой красивый блондин. Вот он действительно был настоящий лев. Вы, девушки, не заводите такой дружбы. Уже в эти годы вы слишком ревнуете друг к другу. Мы вместе ходили в школу и встречались каждый вечер. Как это принято среди юношей, мы говорили о женщинах всякие гадости, но оба влюбились в одну синьору. Кажется, она и сейчас жива. Это была наша первая любовь, Карлотта. Мы проводили вечера, рассуждая о любви и смерти. Ни один влюбленный не мог быть уверен, что друг понимает его так же хорошо, как мы понимали один другого. Жан, — его звали Жан, — умел быть столь уверенно грустным, что мне становилось стыдно за себя. Он один создавал эту особую атмосферу грусти, когда мы гуляли вечерами в тумане. Мы бы никогда прежде не поверили, что можно так сильно страдать.

— Ты тоже был влюблен?

— Я страдал от того, что был не так печален, как Жан. Наконец я догадался, что мы можем покончить жизнь самоубийством, и сказал об этом Жану. Жан, который обычно мгновенно зажигался любой фантастической идеей, свыкся с этой мыслью не сразу. У нас был всего один пистолет. Проверить его мы отправились подальше на холм, — вдруг он разорвется прямо в руках. Первым стрелял Жан. Он всегда был безрассудным, и мне кажется, что, разлюби он красавицу, я бы тоже последовал его примеру. Дело было зимой, и мы стояли на голой тропинке; опробовали пистолет, и только я подумал: «Какой громкий звук», как Жан всунул пистолет в рот и сказал: «Есть такие, что исполняют…» Раздался выстрел, и Жан рухнул мертвым.

Карлотта в ужасе глядела на меня.

— Я не знал, что делать, и убежал.

В тот вечер Карлотта спросила у меня:

— Ты любил эту женщину?

— Эту женщину? Я же тебе сказал, что любил Жана.

— И тоже хотел застрелиться?

— Конечно. И это было бы глупостью. Но то, что я не сделал этого, было подлой трусостью. Иногда меня мучает совесть.

Карлотта часто вспоминала о моем рассказе и говорила о Жане так, словно знала его. Она просила, чтобы я описал его наружность, и спрашивала, каким был в те годы я. Однажды она поинтересовалась, сохранил ли я пистолет.

— Не стреляйся, не надо. Ты больше никогда не думал о том, чтобы покончить с собой?

Говоря это, она испытующе смотрела на меня.

— Влюбленные всякий раз думают об этом.

Карлотта в ответ даже не пыталась улыбаться.

— Ты до сих пор об этом думаешь?

— Иногда я думаю о Жане.

IV

Карлотта нередко бывала мне в тягость, но особенно остро я ощущал это в полдень, когда, возвращаясь со службы, проходил мимо окон ее кафе и прятался, чтобы не пришлось войти и ласково поздороваться с нею. Ведь в полдень я не шел домой, и мне было слишком приятно провести часок в траттории, покуривая с закрытыми глазами. Карлотта, сидя за кассой, заученным движением отрывала чеки, кивала головой, улыбалась и хмурилась, когда покупатели заигрывали с ней. Она начинала работу в семь утра и кончала в четыре часа дня. Одета она была в голубое платье. Ей платили четыреста восемьдесят лир в месяц. Карлотта была довольна, что может отработать свою смену сразу, и даже обедала за кассой, довольствуясь чашкой молока.

— Работа сама по себе нетрудная, — говорила мне Карлотта, — если б только не это постоянное хлопанье дверьми.

Иногда этот звук действовал на нее так, будто ее ударяли кулаком по голове. С тех пор, входя в кафе, я всегда придерживаю дверь. Карлотта, оставшись со мной наедине, старалась описать мне сценки с посетителями кафе, но ей не удавалось попасть мне в тон. Не удавалось ей и вызвать во мне ревность робкими намеками на нескромные предложения всяких старичков.

— А ты бы согласилась, — говорил я. — Только не показывай его мне. Принимай его в нечетные дни. И берегись заразных болезней.

У Карлотты горестно кривился рот.

С недавних пор ее мучила тайная мысль.

— Мы снова влюблены, Карлотта? — сказал я ей однажды вечером.

Карлотта глядела на меня, как побитая собачонка. Меня это опять стало раздражать. Эти блестящие глаза, вечером, в полутьме, это долгое рукопожатие, все приводило меня в бешенство. Я боялся связать свою жизнь с ней. И ненавидел ее уже за одно то, что она об этом мечтала.

Я снова стал мрачным и подлым. Но у Карлотты мои вспышки ярости не вызывали уже прежних порывов покорности. Она пристально и неподвижно глядела на меня и подчас мягко отстранялась, когда я в утешение пытался ее приласкать.

Это уже совсем мне не понравилось. Ухаживать за ней ради обладания мне было противно. Впрочем, это случилось не сразу. Вначале Карлотта говорила:

— У меня болит голова… эта ужасная дверь. Давай этот вечер посидим спокойно. Расскажи что-нибудь.

Когда я понял, что Карлотта самым серьезным образом считает себя обиженной и в глубине души терзается, я перестал возмущаться, а просто-напросто изменил ей. Я вновь пережил те бездумные часы, когда, вернувшись из дома терпимости, садился отдохнуть в первом попавшемся кафе, не веселый и не грустный, а словно бы оглушенный. В глубине души я считал, что это справедливо — либо ты приемлешь любовь со всеми ее сложностями, либо остаются только проститутки.

Я думал, что Карлотта лишь разыгрывает из себя ревнивицу, и мне становилось смешно. А Карлотта страдала. Но она была слишком простодушной, чтобы извлечь выгоду из своих мучений. Она даже подурнела, как это бывает с теми, кто действительно страдает. Мне было жаль беднягу, но я чувствовал, что пришло время бросить ее. Карлотта догадывалась об этом. Однажды вечером, когда мы лежали в постели и я старательно избегал всякого разговора, Карлотта внезапно оттолкнула меня и прижалась к стене.

— Что с тобой? — раздраженно спросил я.

— Если я завтра исчезну, — сказала она, повернувшись ко мне лицом, — тебя это хоть как-то взволнует?

— Не знаю, — пробормотал я.

— А если я тебе изменю?

— Вся жизнь сплошная измена.

— А если я вернусь к мужу?

Она говорила вполне серьезно. Я пожал плечами.

— Несчастная я женщина, — продолжала Карлотта. — Я не смогу тебе изменить. Я видела мужа.

— Как?!

— Он приходил в кафе.

— Разве он не удрал в Америку?

— Не знаю. Я увидела его в кафе.

Вероятно, Карлотта не хотела мне об этом говорить, но у нее вырвалось, что с мужем была дама в меховой шубе.

— Значит, вы не обмолвились ни словом?

Карлотта колебалась.

— Он вернулся на следующий день. Поговорил со мной и проводил до дому.

Должен признаться, что мне стало не по себе. Я тихо спросил:

— Сюда?

Карлотта всем телом прижалась ко мне.

— Я люблю одного тебя, — прошептала она. — Не думай…

— Сюда?

— Ничего не было, милый. Он рассказывал мне о своих делах. Лишь снова увидев его, я поняла, как сильно люблю тебя. Я не вернусь к нему, сколько бы он ни просил об этом.

— Значит, он просил?

— Нет, только сказал, что, если б ему снова пришлось жениться, он женился бы на мне.

— А потом ты виделась с ним?

— Он приходил снова в кафе с той женщиной…

Это была последняя ночь, проведенная мною с Карлоттой.

Даже не насладившись еще раз ее телом, без сожалений, я перестал звонить и приходить к ней. Я позволял Карлотте звонить мне и ждать меня в кафе, но не каждый вечер, а лишь изредка. Карлотта неизменно приходила и пожирала меня глазами. Когда мы прощались, у нее дрожал голос.

— Я больше с ним не встречалась, — шепнула она однажды вечером.

— И напрасно, — ответил я. — Лучше бы попыталась помириться с ним.

Меня раздражало, что Карлотта жалеет (так оно, несомненно, и было) о ссоре с мужем и при этом надеется разговорами о нем привязать меня к себе. Но наша бесцветная связь не стоила того, чтобы Карлотта мучилась, а я рисковал своей свободой.

Как-то вечером я позвонил Карлотте по телефону, сказал, что приду к ней домой. Она открыла мне дверь, взволнованная, не верящая своему счастью. Я с некоторым беспокойством оглядел прихожую. Карлотта была в бархатном платье. Помнится, она была простужена и беспрестанно подносила к покрасневшему носу платок.

Я сразу почувствовал, что она все понимает. Она была нежной и печальной и отвечала на мои слова горестными взглядами. Она дала мне высказаться до конца, украдкой поглядывая на меня поверх платка, встала, подошла ко мне и прижалась грудью к моему лицу. Мне пришлось ее обнять.

— Не хочешь лечь? — негромко спросила она своим обычным голосом.

Я лег с ней в постель, и все время меня злило ее заплаканное, покрасневшее от простуды лицо. В полночь я вскочил и стал одеваться. Карлотта зажгла свет и на миг взглянула на меня. Потом потушила свет и сказала:

— Ну что ж, иди.

Смущенный, я вышел, споткнувшись о порог. В следующие дни я все боялся телефонного звонка. Но никто не звонил. Я спокойно проработал несколько недель; однажды вечером мне захотелось побывать у Карлотты, однако стыд помог мне справиться с этим желанием. И все же я знал, что, постучись я снова в дверь, в ее комнату со мной опять войдет радость. Эта уверенность никогда не оставляла меня.

Я не поддался соблазну, но на следующий день в полдень прошел мимо ее кафе. За кассой восседала незнакомая блондинка. «Должно быть, она перешла в другую смену». Но и вечером ее не было. Я подумал, что, может быть, она заболела или же помирилась с мужем. Мысль об этом не доставила мне особого удовольствия.

Но у меня подкосились ноги, когда привратница, буравя меня своими глазками, весьма нелюбезно сказала, что месяц назад ее нашли мертвой в постели. Она отравилась газом.

Васко Пратолини

Ванда

У Ванды были черные глаза с золотой искоркой и белокурые волосы. Мне никак не удавалось сказать ей, что я люблю ее; ведь я даже не знал, что ее зовут Вандой. Но вот однажды утром она первая остановилась посреди моста и подождала, пока я набрался храбрости подойти поближе.

— Послушайте, — сказала она, — ведь это просто наваждение. Целый месяц вы ходите за мной как тень. Скажите же, что вам нужно, и положим этому конец.

— Неужели вы не догадались? — воскликнул я.

В эту минуту мимо нас прошла женщина, ведя за руку маленькую девочку, которая вслух повторяла свои уроки. Девчурка была еще в полусне и сбивчиво лепетала:

— Ты будь, вы будьте — вы будь, ты будьте…

Мы оба рассмеялись, и это помогло нам преодолеть смущение.

Ванда облокотилась на парапет; я сделал то же и стал смотреть на реку. Зеленая вода Арно стояла высоко, доходя почти до окон ювелирных лавчонок на мосту.[21]

Я указал на середину реки:

— Посмотрите вон на того, в челноке.

Мне показалось это самым важным из всего, что я мог бы сказать ей.

Она ответила:

— Сразу видно, что этому человеку нечего делать. Я ему завидую.

На обоих концах моста стояли статуи Четырех времен года, спиной друг к другу.

Нам было по восемнадцать лет; я работал учеником в газете; Ванда служила продавщицей в магазине мод и зарабатывала семь лир в день; жила она с отцом и бабушкой; отец был судейским чиновником и ходил по домам с опротестованными векселями.

Целый год мы каждое утро встречались здесь, на Понте Веккьо. Ванда жила за рекой, в той стороне, куда смотрели с моста статуи Весны и Лета. Мы выпивали по чашке кофе в баре; там бывали свежие бриоши, мы покупали один и делили пополам; Ванда обмакивала свою долю в чашку и ела маленькими кусочками, высасывая кофе прежде, чем откусить бриош; она бранила меня за то, что я разом проглатывал свою половину.

Я провожал Ванду до магазина; там я немного задерживался, а она начинала прибирать витрину, чтобы еще разок улыбнуться мне. В полдень и по вечерам мы снова проходили по мосту.

Дни шли за днями, поочередно отражаясь в реке, что текла перед нашими глазами: желтая, мутная была она в январе, во время половодья, неся стволы деревьев и падаль с полей, захваченных разливом. В такие дни ювелиры подходили к окнам мастерских и поглядывали на водомер. В жаркую летнюю пору на реке выступали песчаные островки, запруда пересыхала и на ней целый день играли голые ребятишки; только под мостом вода еще струилась почти незаметно, прозрачная до самого дна. Но весной она бывала зеленая; вечерами мы останавливались на мосту, и Ванда, облокотившись на парапет и подперев лицо руками, пела, глядя на реку.

— Любимая, — говорил я, лаская ее, но Ванда не слушала меня.

— Ты любишь реку больше, чем меня, — говорил я ей в шутку.

— Глупыш, — отвечала она, смеясь.

Потом наступило лето; на парапете сидели люди, проходили веселые компании, играли на мандолине; за мостом торговали арбузами.

Шел тысяча девятьсот тридцать восьмой год; испанские республиканцы потеряли Брунете, какой-то муж убил свою жену, итальянское правительство утвердило закон о расовой дискриминации, но все эти события были далеки от нас, оставаясь лишь газетными заголовками. Для нас с Вандой имели значение лишь часы, проведенные на мосту, прогулки по бульварам, да еще ее отец, который отказывался со мной познакомиться.

— Я сумею его убедить, вот увидишь, — говорила Ванда. — Вообще-то он ничего против не имеет, вот только мы с тобой несовершеннолетние.

С каждым днем Ванда постепенно превращалась в женщину, стала выше ростом и с тех пор, как мы научились целоваться, очень изменилась. Но в ней сохранилось прежнее беспокойство, тревожная манера задавать вопросы даже о самых незначительных вещах, словно она жила в постоянном кошмаре, который время от времени усиливался, разрастался.

— Это наваждение, — повторяла она тогда, как при первой встрече. — Почему они так поздно зажигают фонари? Почему ты подстригся именно сегодня? Почему столько вечеров стоит полная луна?

Я мечтал, что мы поженимся и будем жить вместе и у нас будет детекторный радиоприемник, красивый, как игрушка. В июне я подарил Ванде пунцовую косынку, и в прохладные вечера она надевала ее на шею поверх белого платья.

— Я вовсе не хотела влюбляться. Я в первый же день тебя предупредила, чтоб ты меня оставил в покое, — повторяла она.

— Я знаю, — отвечал я, беспечно смеясь, — Когда же ты мне откроешь свой секрет? Разве тебе не кажется, что теперь я достаточно сильно люблю тебя, так что ты меня ничем напугать не можешь?

— Нет еще. — Она смотрела на меня серьезно, а я целовал ее.

Ванда становилась все бледней, все рассеянней и беспокойней.

— Ты слишком устаешь от домашних хлопот, — говорил я. — Так ты долго не выдержишь.

Однажды вечером она сказала:

— Но если ты меня так любить, почему не попробуешь поглубже заглянуть ко мне в душу? Я жду этого, чтобы открыть свой секрет.

— Я все знаю о тебе, ты как воздух, которым я дышу. Я знаю тебя, как открытую книгу, — отвечал я.

— О, глупыш, — сказала она, и в ее голосе прозвучали одновременно и любовь и скорбь, которые мне суждено было потом припомнить.

Мы стояли, опершись о перила; дул ветер, и парк был затянут туманом, в котором терялись два ряда фонарей. Река казалась живой черной массой, которая надвигалась из-под аркад, откуда доносился непрестанный гул воды, бьющейся в устои моста.

Ванда сказала:

— Это наваждение. Ты все время говоришь: я знаю, я знаю. Ничего ты не знаешь — вот что. Почему я блондинка? Я не должна быть блондинкой. Знаешь ты это?

— Ты блондинка, потому что блондинка, — сказал я.

— У меня не должно быть белокурых волос. Это наваждение какое-то. Я тебя люблю. А почему я тебя люблю? Ты, конечно, это знаешь — ну-ка, объясни. Почему? Я не знаю этого. Знаю только, что люблю, а почему — понять не могу.

Она была странно спокойна, смятенными были лишь ее слова.

— Ты, разумеется, все знаешь, — повторила она. — Знаешь и то, что река впадает в море. Но ты не знаешь, что я никогда не видела моря. Да, да, мне двадцать лет, а я никогда не видела моря и даже на поезде никогда не ездила. Это ты знаешь?

— Глупышка, — сказал я. — Так это и есть твой секрет?

Она подперла голову обеими руками, облокотившись на парапет, и сказала:

— Теперь ты думаешь, что это и есть секрет. Просто наваждение.

Я обнял Ванду за плечи и, повернув ее лицо к себе, увидел, что она плачет. Я вытер пальцем одну слезу и смочил ей губы.

— Попробуй, — сказал я, — море такое же соленое.

И поцеловал ее в щеку.

— В воскресенье мы поедем к морю. Поедем на поезде. К вечеру мы успеем вернуться. Для отца ты придумаешь объяснение.

— Этого не нужно, — ответила она медленно, глядя прямо перед собой на реку. — Отец уехал и не скоро вернется.

— Он поехал к родным?

— Да, — ответила она.

Когда я провожал Ванду домой, она, сойдя с моста, посмотрела на статуи и сказала:

— Что тут делает Весна в такое время года? Это ты знаешь?

Она ласково толкнула меня в грудь, прежде чем протянуть мне губы, но глаза ее были полны слез. Я вытер их платком.

В эту ночь мама разбудила меня, войдя в мою комнату.

— Я пришла посмотреть, закрыто ли у тебя окно, — сказала она. — Слышишь, какая буря?

Лил проливной дождь, и потоки воды с силой били в стекла.

Уходя, мать сказала:

— Завтра река вздуется.

Утром яркое солнце встало над мостом; улицы и фасады домов были омыты тем свежим воздухом, который приходит на смену буре. Вода в реке поднялась до окон ювелирных лавок; на них были спущены железные шторы.

Я ждал Ванду, но она не пришла; я прошелся по рынку, но не встретил ее; когда я подумал, что накануне вечером было свежо и она простудилась, я решил пойти к ней домой.

Я постучал; мне открыла немолодая худая женщина в пенсне; на ней был выцветший голубой халат; она вытирала тряпкой какую-то кухонную посуду.

— Ванды нет дома, — сказала она мне грубовато и с раздражением, — Она, видно, ушла из дому спозаранку. За ней два раза приходил санитар, а ее все нет.

— Почему санитар? — спросил я.

— У ее отца был очень сильный припадок, кажется, что на этот раз…

Я все еще стоял на пороге, растерянный, у меня достало духу лишь спросить:

— Ее отец болен?

Женщина спросила:

— А вы не из полиции?

— Нет, — сказал я. — Я друг.

— Ах, извините, а то они почти каждый день приходят. Ведь отец Ванды сошел с ума три месяца назад после того, как его уволили с работы за то, что он еврей. Он обезумел от отчаяния.

— А Ванда? — спросил я.

— Не представляю себе, куда она могла уйти, — ответила женщина. — Может быть, попросить у кого-нибудь взаймы. Понимаете, мы ей помогаем как можем, ведь она тоже потеряла работу, но мы и сами в золоте не купаемся.

Два дня спустя далеко, близ самого устья, река выбросила тело Ванды.

Мое сердце — на мосту Мильвио

Жаклина

Я жил в Риме с февраля, сейчас уже наступил май, а мое знакомство с городом все еще ограничивалось только его центром, его развалинами, некоторыми виллами и музеями. Тибр, который я любил, был лишь частью реки возле острова Тиберина, мысль подняться вверх по течению ничуть меня не прельщала; и виа Фламиниа заканчивалась для меня возле стадиона, горизонтом же мне служили места, где маячили две статуи: желто-красная — Мазетти и голубая — Пиолы. Мост Мильвио вызывал в моей памяти имена Максенция и Константина, а говоря еще точнее — аретинские фрески Пьеро делла Франческа: я открыл их для себя в двадцать лет, и они показались мне, в то время невежественному юнцу, солнечным лучом. И фрескам этим суждено было не раз поражать меня в самые памятные периоды моей жизни, связанные между собой тонкой нитью событий.

Май этот был прежде всего освещен для меня присутствием девушки. Я звал ее Жаклина; мне надлежит найти самые простые и чистые слова, которые, правда, принадлежат не мне, чтобы воскресить в своей душе чувства тех дней и выразить, как она мне была дорога. Жаклина походила на одну из прислужниц царицы Савской, которая замыкает живописную группу, — Пьеро нарядил эту прислужницу во все розовое. Я обнаружил это сходство в тот день, когда мы вдвоем побывали на мосту Мильвио и гуляли в лугах виллы Фарнезина; мы отдыхали на полянке, я растянулся в траве, Жаклина сидела рядом, и ее профиль четко вырисовывался на фоне светлого неба: волосы девушки были покрыты платком, стянутым на затылке. Когда мы покинули сосновую рощу, солнце уже садилось; внизу, на немощеной дороге, мы повстречали людей с бубнами, рабочих и статистов, они выходили из павильонов, где велись киносъемки; парни, забавы ради, гонялись друг за другом по тропинкам. Длинная дорога, обрамленная изгородью, привела нас к первым домам. Люди, жившие возле моста Мильвио, стояли на порогах своих жилищ, некоторые устроились под беседкой остерии, другие отдыхали на ступенях церкви. Из кафе рядом с казармой неслись громкие звуки радиоприемника, наполняя шумом маленькую площадь; и в короткие мгновения, когда он умолкал, жизнь, перед тем, казалось, остановившая свой бег, вновь приходила в движение: из-за аллеи, образованной виноградными шпалерами, доносился стук деревянных шаров, гудели автомобили, катившие по шоссе Кассиа, шуршали велосипеды, люди группами стояли возле деревьев, привалившись к стволам, как к стене, зеленщик толкал тележку с черешней.

По площади пробежала стайка девушек, они держались за руки; вокруг фонтана резвились дети. Стоя на остановке, мы с Жаклиной ожидали трамвая. Она сказала:

— Надо будет еще разок приехать сюда. Чудесное местечко, правда?

— Конечно, — подхватил я, — Мост Мильвио…

Мужчина, стоявший возле платана, перебил меня и поправил:

— Мост Молло!

Это был человек лет тридцати, смуглый, черноволосый, без пиджака; он повернулся к нам и теперь смотрел на меня с легкой иронией, но добродушно, и потом прибавил:

— Мостом Мильвио его именуют только приезжие.

Жаклина что-то весело ответила ему в таком же шутливом тоне, а я с трудом сдержался и молча подавил невольное и ребяческое чувство ревности.

Мужчина между тем продолжал:

— Впрочем, для нас, живущих возле моста Молло, жители центральных кварталов Рима и те — приезжие.

Жаклина рассмеялась и сильнее сжала мне руку.

А потом… потом царица Савская вновь завладела своей прислужницей, та вернулась к своей повелительнице и окаменела, завернувшись в свое розовое одеяние!.. Тем временем мои порывы и восторги остыли, их погасила война; одно событие сменялось другим, меня обуревали иные страсти, и мне казалось, что всего этого больше чем достаточно, чтобы похоронить на дне памяти и самый мост Мильвио, и его обитателей, с которыми я познакомился однажды вечером, когда рядом со мною была Жаклина.

И все же в тот вечер, когда мне пришлось вторично побывать на мосту Мильвио, куда я приехал тем же трамваем, — это произошло в октябре 1943 года, — при мысли о моих прежних порывах и восторгах я покраснел, хотя на остановке, кроме меня, никого не было. Но покраснел я не от стыда, а скорее от смущения перед самим собой, вызванного тем, что в душе моей воскресли воспоминания, которые я считал неуместными в ту пору; а быть может, это был страх, страх, что может вновь открыться еще не затянувшаяся сердечная рана. Ведь теперь я был солдат, на которого возложена определенная миссия, — и только; лишь об этом мне надлежало помнить. Я был офицер, которому предстояло впервые встретиться со своим взводом, построенным в темноте, в сосновой роще виллы Фарнезина. Там меня ждали люди, самые лучшие и самые отважные из жителей этого квартала. Люди, хорошо мне знакомые, хотя я и не знал их в лицо.

Я сошел с трамвая, маленькая площадь была такой же оживленной, как и в тот раз, в кафе возле казармы все так же гремела музыка, и кто-то сидел на ступенях церкви, и, как в тот раз, в остерии было полно людей. Я шел по уже знакомой мне дороге, по длинной дороге, окаймленной изгородью, она вела к последним домам и была теперь освещена луной; в этот раз я шел в сопровождении человека, который молчал; он предложил мне сигарету, а когда мы проходили мимо влюбленной парочки — молодые люди стояли, тесно прижавшись друг к другу и слившись в поцелуе, — он оглянулся и пробормотал:

— Вот черти!

Мы поднимались вверх по тропинке, и тут он заговорил:

— Вот что, ты, верно, найдешь там меньше людей, чем ожидаешь. Дело в том, что приходится действовать осторожно. Понимаешь, мост Молло таков, что…

— Как ты сказал? — перебил я его.

— Я говорю, ты застанешь там половину. Знаешь, они…

— Ты сказал «мост Молло»?

— Ну да. Ведь мы же возле моста Молло. Приезжие именуют его мостом Мильвио.

— А для вас, здешних, сесть в трамвай — означает отправиться в Рим, не так ли?

— Ты, видать, человек остроумный, мне это нравится, — сказал он, останавливаясь.

Он шел впереди, и поэтому мне пришлось поднять голову, чтобы взглянуть ему в лицо.

— А потом, — продолжал он, — сдается мне, мы с тобой уже знакомы. По-моему, мы уже однажды встречались пару лет назад, в тридцать девятом или в сороковом, если не ошибаюсь. Что-то такое с листовками связанное… Постой-ка, да ведь ты из Монтеверде! И тебя зовут… Как тебя зовут?

— Родольфо, — сказал я.

— Тебя и тогда так звали?

— Нет, тогда у меня было другое имя, — ответил я, — А тебя как зовут?

— Меня всегда одинаково — Ригетто. Это мое настоящее имя. Хочешь — не хочешь, тут уж не скроешься. Возле моста Молло меня каждая собака знает.

Они ожидали нас среди руин; расположились на земле, спрятались и сам не пойму как, но только, несмотря на луну, их невозможно было обнаружить; когда тот, кто стоял на посту, подал сигнал, все разом вскочили на ноги. Их и в самом деле было мало, гораздо меньше, чем я предполагал; и среди них была одна девушка. Она представилась первая.

— Меня зовут Лилиана, — сказала она.

У нее был нежный, трепетный голос, голос влюбленной, а не заговорщицы. В лунном свете волосы ее казались золотыми.

Ригетто сказал:

— Так вот, это Родольфо. Я знаю его уже много лет и уверен, что с ним у нас дела пойдут лучше. Конечно, все зависит главным образом от нас самих, мы должны о многом позабыть и без многого обходиться… Я кончил, а теперь послушаем, что он хочет нам сказать.

Я начал так:

— Да, нам надо о многом позабыть и в то же время хорошенько помнить о многом другом.

«Красная примула» на могиле Нерона

Границей «открытого города» служила последняя излучина Тибра, но так как фронт был теперь совсем близко, то движение здесь не только не уменьшалось, но, напротив, увеличилось. Немцы ездили взад и вперед по мосту Мильвио днем и ночью: именно тут, где Рим переходил в Италийскую землю, которую они имели право топтать сапожищами, кто-нибудь непременно устраивался на парапете или под аркой моста и с безмятежным видом их приветствовал. То это была девушка, сидевшая забросив ногу на ногу с книгой на коленях, то землекоп, на минуту отложивший кирку, чтобы скрутить папироску, а чаще всего какой-нибудь толстяк, вроде Чичилио Джокондо, с огромным животом и смышленой физиономией; все они не внушали подозрений, и вместе с тем все они были готовы запечатлеть в памяти то, что происходило у них на глазах. А на закате какая-то таинственная сила останавливала немецкие грузовики за пределами жилых кварталов, каждый раз в других пунктах на виа Фламиниа и шоссе Кассио, или же вынуждала их сворачивать в сторону перед самым мостом. Всякий раз на рассвете грузовик, а то и два становились жертвой противника, который никогда не ввязывался в бой, не вступал в сражение, противника, который словно бы даже игнорировал немца в обличье солдата. Но наносил удары по средствам сообщения оккупантов и не давал им покоя.

Немцы открывали стрельбу, как только грузовик останавливался, даже еще не зная, почему спустила шина: они соскакивали на землю и продолжали стрелять, обходя машину со всех сторон. Раздавались приказы, слышались проклятья; солдаты зажигали фонари и фары. Асфальт и дорожная пыль приобретали более интенсивный оттенок, даже трава отливала белым цветом, ярче светились стволы деревьев и сжатые поля; казалось, вокруг существует лишь этот свет, да еще негромкий шелест, как будто ослепленная природа замирала в неподвижности, точно сообщник. И тут — правда это происходило не всегда — грузовик загорался, тогда голоса и выстрелы звучали громче и резче. Причем голоса эти походили на лай автоматов, они слышались через короткие интервалы, разрывая ночь, как вспышки выстрелов. Но солдаты никогда не сходили с дороги, не переступали за ее обочины.

«Ja»[22] было единственным словом, которое удавалось разобрать людям, бросавшимся ничком на траву или поспешно убегавшим подальше от шоссе. Они сжимали в руке револьверы, впивались пальцами в ручные гранаты; их возбуждение, напряженность, нетерпеливое желание действовать проявлялись в каждом по-разному, но были во всех так сильны, что им приходилось мысленно повторять себе: «Не стрелять, не стрелять», чтобы удержаться от соблазна. Таким образом, они не узнали настоящей войны: хотя война продолжалась для них девять месяцев, им так ни разу не позволено было выстрелить из пистолета. Странная то была война, она велась тайно, на самой окраине города; война эта заставляла людей каждую неделю из предосторожности переносить оружие с места на место — они делали это по ночам, и новое укрытие нередко было менее безопасно, чем предыдущее. Им приходилось смазывать оружие, проверять действие затворов, заворачивать его в клеенку, раскрывать ящики и снова заколачивать их гвоздями. В такие вечера они брели по окрестным полям; Тибр с легким плеском катил свои воды под устоями моста Молло; собаки лаяли на окружающих холмах от Монте Марио и до Сторта; стоявшая вокруг тишина и свет лупы придавали могиле Нерона и всей местности вид призрачной Атлантиды, а ящики с боеприпасами, казалось, разламывали суставы на руках.

— С ума сойти, до чего они тяжелы! Можно подумать, свинцом набиты.

— Что это ты нынче из себя выходишь? Или страх одолел?

Голоса этих людей — в противоположность голосам немцев — звучали дружески и не рождали резкого эха, потому что их одушевляла глубокая вера; вокруг лежали пустынные поля, и только там, за рекою, едва угадывались очертания города; люди охватывали их взглядом — вдали, за отмелью Аквачетоза, вырисовывались стоявшие с погасшими огнями, словно натыканные между деревьев, дома района Париоли. Изредка навстречу людям попадались бродячие коты или одинокая курица, бог весть как заблудившаяся в ночи, но чаще всего — лягушки, квакавшие во рвах возле башни Квинто.

— Да ведь это же просто смех: так ни разу не пустить в ход наши игрушки!

— Погоди, пока генерал Александер подаст нам сигнал.

— Понятно… А потом хотел бы я поглядеть, сколько нас в тот день окажется.

— Как всегда, столько же, сколько нынче вечером.

Тем не менее сколько бы их ни было — а было их столько, что если бы в нужный момент они построились по двое, то всех можно было бы пересчитать по пальцам, — за ними стояли люди, жившие вокруг моста Мильвио. И защищало их сердце этих людей — большое сердце моста Мильвио. Биение этого сердца ощущалось во взглядах девушек, в звучании голосов мужчин и женщин, отвечавших на их приветствия, в поступке продавщицы яиц, сидевшей на ступенях церкви возле корзины со своим товаром.

— Понимаешь, она дала мне сто лир, вот они, запомни хорошенько. Смотри, а ведь больше у меня нет даже бумажки в пятьдесят лир.

Вокруг были глаза, которые смотрели, но не видели, и неподвижность взгляда была выразительнее, чем подмигивание. Торговцы, хозяйчики, те из них, что сохранили присутствие духа, соблюдали нейтралитет людей, лавирующих между двумя опасностями. Но борцы Сопротивления ощущали и другое — солидарность, ясно выраженную солидарность бедняков и тех, кто хотел в трудные дни быть достойным самого себя и собственного сердца. Во время налетов на пекарни, когда снимали немецких часовых, район моста Мильвио на несколько часов оставался в руках смельчаков. И доказательством их превосходства над врагом служило то, что они готовы были на сей раз пустить в ход оружие, а рядом с ними выстроились люди, которые, не расходясь, ждали муки, хлеба и их слов, хотя немцы уже стреляли возле обоих въездов на виа Фламиниа.

Да, то были необычные партизаны, среди местных жителей о них ходило немало рассказов, а между тем секрет их успеха состоял в том, чтобы сохранять тайну, в том, чтобы их молчаливое, но неизменное присутствие, точно кошмар, преследовало немцев… А пока стоял май, и с соседних холмов все яснее доносился грохот канонады, как будто его примчал сюда свежий ветер с Тибра; правда, грохот этот все еще слышался издалека и вместо того, чтобы ободрять их, день за днем только выводил из себя. У них тоже имелись свои немногочисленные «жертвы», были у них и свои дезертиры, которых, правда, легко было перечесть по пальцам; зато заметно увеличилось число мужчин и женщин, таких, на кого можно было положиться, и тем не менее — это следует помнить — их угнетала какая-то неудовлетворенность. Ведь, несмотря на автоматы и ручные гранаты, несмотря на трехцветные перевязи, эти партизаны все еще чувствовали себя безоружными, они черпали силу лишь в собственном сердце, которое теперь билось уже не одиноко, а вместе с другими сердцами. И мысль об этом, которой они делились друг с другом не раз, а сотни раз, наполняла их радостью, как это было в тот вечер, когда они под прикрытием изгороди шли по дороге, ведущей к вилле Фарнезина.

— Мне чудится, будто я опять стал мальчишкой и снова играю в «Красную примулу»[23].

— Разве ты не знаешь, что в «Красной примуле» герой — вроде как бы фашист своего времени.

— Согласен, и все-таки эта книга — замечательное произведение… Как по-твоему, «Красная примула» — хорошая книга или нет?

— Не знаю, что тебе сказать, но думаю, что нет. Правда, сам я ее никогда не читал. Во всяком случае, ее не сравнить с «Железной пятой». Ты, верно, и сам увлекался этой вещью!

— Ну, мой милый, ведь «Железная пята» — это «Божественная комедия» наших дней. Какое тут может быть сравнение!

Был вечер, вечер, когда, переведя стрелки и указатели, они заставили целую колонну немецких грузовиков изменить направление — машины двинулись по виа Фламиниа; в такую ловушку могли угодить лишь немцы, только недавно прибывшие на фронт Кассино и совершенно сбитые с толку. Так что партизаны получили утром возможность передать в штаб еще одно сообщение.

Да, то была «Красная примула» — игра, которую любят мальчишки.

Земляки

Товарищи

С октября по июнь — вместе с каменщиками, водителями грузовиков, рабочими и студентами из района моста Мильвио и башни Квинто. Вместе со служащими и «докторами» района Фламинио. Были среди моих товарищей и жители Аквачетоза, и жители Фьюмароло.

Нино

Один из них, Нино, жил в лачуге на самом берегу Тибра. Только представьте себе самую жалкую лачугу. И в ней он обитал вместе с женою и детьми. Зимой ветер врывается в щели, в комнате сыро, как в подземелье. На противоположном берегу у самой реки расположилось здание Морского министерства, а по соседству — дворцы, там же виднеются красивые дома с верандами и купальнями, выложенными майоликой; а теперь взгляните на другой берег, здесь река изгибается, являя взору пустынный берег, открытый солнцу и ветрам, берег в духе Петрарки; и на этом-то берегу в скверной лачуге жил Нино уже двадцать лет. Целых двадцать лет. Он жил в ней с женой и детьми, которые появлялись на свет один за другим. А вместе с ними в лачуге долгие месяцы хранилось оружие, собранное еще в сентябрьские дни. Винтовки и гранаты. Раз в неделю Нино по ночам смазывал затворы, проверял спусковые крючки. В своей рыбачьей лодке он поднимался вверх по течению реки, спускался вниз — отвозил ящики с гранатами и обоймы с патронами калибра 7,65, в дни, когда в том была нужда. Он отвозил оружие по реке, как можно ближе к месту, где его должны были пустить в ход. Нино был невысок ростом и скован в движениях, но при этом ловок, у него были небесно-голубые глаза младенца и сильные руки, которыми он до боли сжимал вашу руку, здороваясь. Когда его угощали сигаретой, он не считал нужным рассыпаться в изъявлениях благодарности. Он любил повторять: «Наша возьмет, наша возьмет». Он не пропускал ни одного собрания, ни одной условленной встречи. А потом снова садился в лодку и ловил рыбу, чтобы заработать на обед или на ужин себе и близким. Даже в феврале он уже был черен от загара. Нино всегда смотрел прямо в глаза собеседнику; и если взгляд его оставался пристальным, а нос морщился, это означало, что он собирается заговорить: «Мне хотелось бы, чтобы вы объяснили…» Однажды он без моего ведома поделился со мной картофелем — незаметно опустил мне в каждый карман по две картофелины.

19 марта

Наконец-то у нас более или менее надежное убежище; и моя жена, ожидавшая ребенка, могла вздохнуть с облегчением. Комната на верхнем этаже, под самой крышей. А вокруг — целая вереница балконов, по которым в случае чего мы рассчитывали легко спастись. В тот мартовский вечер я возвращался домой. По дороге я купил два яйца «прямо из-под курицы». (В те дни на каждом углу сидели торговки яйцами.) Я мечтал, как мы сварим эти яйца и насладимся вкусной едой. А после ужина мне предстояло отнести подпольному издателю очередную часть перевода Сент-Бёва: книга должна была вскоре выйти, деньги же мне были очень нужны. Домой я пришел минут за пятнадцать до комендантского часа. В комнате никого не было, на столе лежала записка от жены. «Кажется, начинается, — писала она. — Хочу воспользоваться последним трамваем, чтобы добраться до родильного дома». О, какая это была ужасная ночь! Около часа началась пальба, которой, казалось, конца не будет, чудилось, будто выстрелы раздаются под самым моим окном. Едва рассвело, я кинулся в больницу, но девочка еще не родилась. (В том, что родится девочка, мы не сомневались, и еще ночью я придумал ей имя.) Жена была в ужасной тревоге, она все время повторяла:

— Как это я ошиблась!

Словно в ответ на ее слова послышался душераздирающий рев сирены, и почти тотчас же над городом появились самолеты союзников, они сбросили бомбы на соседний вокзал. Стекла в палате задребезжали, потом разлетелись вдребезги от взрывной волны. К шуму и грохоту взрывов примешивались стоны рожениц и визг новорожденных! Во время суматохи и толкотни в бомбоубежище купленные накануне вечером яйца, о которых я и думать забыл, треснули у меня в кармане. Когда воздушная тревога миновала, я сказал жене:

— Одевайся, и пойдем. Я провожу тебя в клинику в более тихом районе. В ближайшие ночи закончу перевод, и мы расплатимся. Если б только Сент-Бёв мог себе такое представить!

Мы вышли из больницы, подошел трамвай, и мы сели в него. Но едва вагон тронулся, какой-то человек, раскинув руки, прямо по рельсам кинулся навстречу трамваю. Вагоновожатый затормозил, а человек крикнул:

— Они устроили облаву на виа Номентана!

Я сказал жене:

— Жди меня в клинике. Мужайся.

И сошел с трамвая вместе с другими мужчинами; мы кинулись врассыпную, спеша убраться подальше. Я сделал большой крюк по кварталу Италиа — рассчитывал выбраться из опасного района, а потом снова вернуться на нужную мне улицу. Свернув на площадь Болоньи, я внезапно увидел, что дорога перегорожена, и какой-то таможенник уперся стволом винтовки мне прямо в грудь:

— Давай сюда, сюда! — заорал он.

На площади царило возбуждение, как во время тревоги. Из-за спины моего преследователя вынырнули два паренька. Сперва я был напуган наведенной на меня винтовкой, но, ободренный их поступком, пришел в себя и кинулся вслед за ними. Один из подростков крикнул:

— Вперед, вперед, мы спасены!

Сзади послышались выстрелы, но, как мне показалось, стреляли в воздух. В эти самые минуты на свет появилась моя дочь Аврелия.

День кровавой расправы в Ардеатинских Рвах

О расправе я узнал, купив в газетном киоске «Мессаджеро». Случилось так, что в то утро я чувствовал себя счастливым. Ночь я провел в убежище, надежнее которого трудно было найти, — в клинике на виа Карильяно. Я спал в кресле у самого изголовья моей жены, между ее кроватью и колыбелью нашей новорожденной дочери. Газетный киоск помещался на углу, возле площади Квадрата — он и сейчас еще стоит на том же месте, и всякий раз, когда я подхожу к нему, я мысленно вновь переживаю то мгновение: он навсегда неотделим для меня от воспоминания о той драме. Держа газету в руке, я прислонился к дереву, и если я скажу, что у меня все поплыло перед глазами, это будет святая правда. Меня будто со всего размаху ударили в грудь, и, чтобы не упасть, я так и остался стоять, тесно прижавшись спиной к платану.

Через несколько часов в жилище одного рабочего на виа Дуки ди Кастро (в районе моста Мильвио) я должен был председательствовать на собрании руководителей боевых групп. Нам, как обычно, предстояло решить вопрос о транспортировке оружия и установить, кто именно будет следующей ночью разбрасывать гвозди в трех пунктах на шоссе Кассиа и виа Фламиниа и, если представится случай, подожжет немецкие грузовики, идущие на фронт или возвращающиеся оттуда. Этим ограничивались наши действия, да еще распространением нелегальных газет и листовок; кроме того, мы вели агитацию среди населения квартала и создавали вооруженные отряды в предвидении возможного восстания. Меня ждали шесть человек, люди разных профессий (хозяин дома был кочегар, его сын был ранен в схватке с немцами и захвачен в плен). Я буду называть их по старшинству, причем их возраст я определял, разумеется, по внешнему виду: водитель грузовика, чернорабочий, маляр (сам он именовал себя художником), студент литературного факультета; я для них был представителем центра. Войдя в комнату, я увидел, что мои товарищи сгрудились вокруг стола, на котором лежал развернутый номер газеты «Мессаджеро». Мы уселись, каждому предстояло сделать сообщение. Первым заговорил, если не ошибаюсь, художник. На столе все еще лежала развернутая газета. В комнате царило напряжение, оно казалось мне невыносимым. «Эти сильные люди, — думал я, — стараются сохранить наружное спокойствие». Я попросил товарищей, чтобы они в начале своих сообщений остановились на откликах, которые весть о кровавой расправе вызвала среди жителей кварталов возле моста Мильвио и башни Квинто; я попросил их также высказать и собственное отношение к случившемуся. Они согласились, но тут же слово от имени всех собравшихся взял кочегар. Он сказал, что считает правильным начать с выводов, к которым они пришли, а уж потом остановиться на реакции населения: сведения, какие удалось собрать за короткий промежуток в несколько часов, говорили об общей растерянности и ужасе. И он сказал буквально следующее:

— Мы ведем войну, — Потом прибавил: — И вот мы думаем, что, если уж немцы убивают десять наших за одного ихнего, надо, чтобы мы в десять раз усилили свои действия. А ты как считаешь? Что говорит по этому поводу центр?

За последние двадцать четыре часа у меня не было связи с центром, и я им прямо об этом сказал. Вот почему я ответил:

— Я придерживаюсь того же мнения, что и вы.

Так оно и было, но ведь это мнение подсказали мне они, мои товарищи.

Наконец, за несколько минут до начала комендантского часа, я вернулся к своей жене и дочери. Я взял на руки дочурку: она была вся розовая и беленькая, о такой я и мечтал; на ее полуоткрытых губках надувался пузырек слюны. Я баюкал ее и, возможно, расплакался бы — от радости и умиления, — если бы этот пузырек слюны внезапно не лопнул, что заставило меня невольно улыбнуться.

Освобождение

(4–5 июля 1944 года)

Мост Мильвио, самое начало виа Фламиниа (19 часов), мы вдвоем с Марио. У нас нет последних инструкций; может, нам и впрямь не следует «совершать вылазку»? Люди попрятались в домах; мы уже потеряли надежду, что связной из центра прибудет к месту условленной встречи. Вот уже полчаса, как на мосту не видно немцев: последней проехала крытая автомашина, в ней рядом с солдатом-водителем сидел офицер, машина промчалась с сумасшедшей скоростью, один раз ее занесло, и она отбила кусок левого парапета моста. Мы здесь только вдвоем; должно быть, вплоть до Порта дель Пополо не встретишь и тени человека. Даже беженцы из Кампо Париоли все без исключения попрятались в свои бараки. Вокруг стоит гробовая тишина, солнце клонится к закату, пышная природа застыла в неподвижности, но возбуждение нарастает.

Внезапно за рекой — на площади возле моста Мильвио и на противоположном берегу Тибра — начинается перестрелка. Расстояние, а главное, слепящие солнечные лучи мешают нам толком разобраться, что именно происходит, но одно понятно: какие-то люди атаковали небольшую казарму на Форо Муссолини, занятую частями П.А.И., и партизаны защищаются. Стреляют из автоматов, потом раздается стук пулемета, вот заговорил и второй пулемет… Неужели А. решился выступить сам? А может, пока мы сидим тут и ждем, прибыл приказ из центра? Люди, обстреливающие казарму, плохо видны нам из-за солнца; насколько можно различить, на них нет мундиров, они прячутся за деревьями, вот один из них бросается вперед и тут же падает, завертевшись волчком. Внизу по плотине, по направлению к площади, бегут два солдата, это немцы, их-то мы видим отчетливо; судя по всему, это саперы, и мы говорим себе, что они, должно быть, заминировали мост. Теперь позади них появляется еще какая-то фигура, человек ползет на четвереньках, и нам кажется, что мы узнаем Б.: он с утра должен был находиться там, под мостом, и следить, не поставят ли немцы мины. Б. вскакивает на ноги и бегом устремляется за немцами. Один из солдат нажимает на спусковой крючок, возможно, он даже выстрелил, Б., размахивая руками, продолжает бежать, потом пропадает из виду. Неужели мост и вправду взлетит на воздух?

Мы девять месяцев из сил выбивались, сделали все, что могли, и вдруг в последнюю минуту такая неудача! Раз уж так случилось, что происходит все это на наших глазах, то наш прямой долг спасти положение.

Я бросаюсь вперед, следом бежит Марио; у меня такое чувство, что мост в любую секунду может взлететь на воздух вместе с нами.

Площадь возле моста Мильвио (19 часов 30 минут). Посреди моста нам навстречу попадается множество людей; их становится больше и больше, они бегут друг за другом, все оборваны, возбуждены и, как видно, с трудом держатся на ногах. Их лица мне знакомы, я бы даже не мог сейчас сказать, старые они или молодые. Люди эти машут нам руками и кричат, чтобы мы поворачивали назад. Но мы устремляемся дальше (позднее мы узнали, что этих людей должны были отправить в Германию, они бежали от самого шоссе Кассиа, где чудом спаслись, их везли чуть ли не в том же грузовике, который вез Буоцци и его товарищей, расстрелянных в Сторта).

Мы с Марио прислоняемся спиной к первому же дереву, растущему у реки; слева от нас продолжается стрельба, теперь она стала даже еще интенсивнее: фашисты в черных рубашках и в обмотках атакуют казарму П.А.И., у некоторых на плечах — серо-зеленые куртки, их ранцы валяются на земле.

Площадь перед нами напоминает театральные подмостки, лучшего образа мне не придумать: посреди площади стоят два грузовика, немецкие солдаты сгружают с них женскую одежду, шелка, какие-то безделушки, возможно, драгоценности; потом стаскивают на землю шкаф, снимают стулья; по бокам грузовика — другие немцы, их человек двадцать, а может, и больше, это саперы, на груди у них болтаются автоматические пистолеты, саперы стоят на страже. А вокруг — по краям площади, под деревьями — жители квартала, мужчины, женщины, среди них и наши товарищи; все смотрят на немцев, не шевелясь. Какой-то паренек внезапно срывается с места и устремляется к грузовикам, но стоящий рядом мужчина быстро хватает его за руку и удерживает. Метрах в двадцати от моста, вдоль самой реки, продолжается перестрелка между фашистами и отрядом П.А.И., но на это никто не обращает внимания. Однако перекрестный огонь не дает нам продвинуться дальше и выйти на площадь.

Внезапно стрельба затихает, фашисты пускаются наутек, взвалив ранцы на спину; пулеметы возле казармы умолкают, точно по безмолвному уговору; фашисты скрываются за углом.

Виа Дуки ди Кастро (20–21 час). Мы в каком-то дворике, пересчитываем свои силы. Один из тех, на кого мы, казалось, могли твердо рассчитывать, отсутствует. Впрочем, даже для тех, кто налицо, у нас не хватает оружия. Уже стемнело; наконец приезжает А. с оружием. Д. пристроил несколько автоматов между рулем и рамой велосипеда и ловко сохраняет равновесие. Теперь уже поздно думать о получении каких-нибудь дополнительных приказов; что касается моста, то Б. не может поручиться, что он не заминирован. К нам присоединяется П.

— Они приближаются, — говорит он.

С трудом переводя дыхание, он торопливо объясняет, что немцы внезапно, по приказу офицера, как видно переменившего решение, быстро погрузили свою добычу на грузовики и уехали. Саперы еще некоторое время оставались на площади перед мостом Мильвио, они дали залп над самой мостовой, чтобы заставить людей разойтись, а затем тремя шеренгами с интервалом в несколько метров направились к виа Дуки ди Кастро: он сам видел их, огибая угол здания. Немцев четырнадцать человек, они продвигаются вперед, держа наготове автоматические пистолеты. Мои ребята предложили открыть стрельбу, но я нашел нужные слова и твердо сказал:

— Стрелять будем только в том случае, если они на нас нападут, таков приказ.

Это была правда, но я поймал себя на мысли, что атаковать немцев означало бы для нас пойти на верную гибель.

Мы расположились вдоль невысокой каменной ограды, окружавшей дворик. Я не умел обращаться с автоматом, не знал даже, с какого конца за него взяться, теперь моя роль «политика» заканчивалась и уступала место роли «военного»; с револьвером в руках я чувствовал себя гораздо увереннее, это был пистолет калибра 6,35. Только бы он не заел в нужную минуту! Позади нас все окна, выходившие во двор, были плотно прикрыты; кто-то спустился вниз и попросил дать ему оружие.

— Тихо!

Наступил уже вечер, немцы продвигались вперед, озираясь по сторонам; двое последних шли чуть позади. Они прошли мимо нас, а мы следили за ними сквозь щели, просунув стволы автоматов между узорами железной решетки. Прошло несколько минут, нам они показались вечностью. (У всех осталось какое-то чувство неудовлетворенности; возможно, я ожидал, что кто-нибудь из ребят нарушит приказ, что чей-нибудь автомат «выстрелит сам собою».) Саперы поднялись по тропинке, которая шла над лугами виллы Фарнезина, должно быть, они направлялись к расположенным вдоль берега реки пакгаузам «Титануса». Трое из наших товарищей последовали за немцами, держась на некотором расстоянии от них.

Появился Г., мы долго не могли поверить его словам:

— Рим освобожден, — повторял он. — Повсюду ликование. Они идут тремя колоннами в сопровождении легких танков… Они вступили в город в шесть вечера… Все они американцы итальянского происхождения. Остановились на Пьяцца дель Пополо, буквально валятся с ног от усталости… Я сюда бегом бежал… И от самой площади Фламинио до этого места ни одной живой души не встретил.

По мосту Мильвио с интервалом в несколько минут проехали три или четыре немецких пикапа. Была полночь; кроме всего прочего, следовало убедиться, что мост не заминирован, и захватить эти немецкие грузовички, откуда стреляли даже в темноте; следовало захватить и саперов, которые направились вверх к Монте Марио, а также группу фашистов, прятавшихся на берегу, у самого Тибра. Подошел сержант П.А.И. с тремя солдатами и отдал себя в наше распоряжение. Оставался ли еще Рим открытым городом или нет, мы не могли сидеть сложа руки.

Первые авангарды союзных войск появились на заре, почти через двенадцать часов после того, как была освобождена центральная часть Рима; район моста Мильвио и башни Квинто был безлюден, но украшен плакатами и триумфальными арками; мы захватили девятнадцать пленных, двое наших были ранены в коротких схватках, которые разгорелись к ночи… Между тем жители высыпали на улицы, они рукоплескали американским солдатам, предлагали им утолить жажду. Солдаты были бравые парни, они говорили по-итальянски, раздавали сигареты, угощали детей шоколадом; было такое чувство, что они навсегда останутся нашими друзьями; с одним из солдат из штата Миссури мы даже обменялись пистолетами.

— Джон.

— Родольфо.

— Выходит, мы земляки.

— Выходит, земляки.

Джорджо Бассани

Ночь 1943 года

I

В первый момент этого можно даже не заметить. Но стоит вам сесть ненадолго на открытом воздухе за столик кафе делла Борса на проспекте Рома, откуда отчетливо видна красноватая, словно выложенная из гранита, отвесная часовая башня, а чуть правее ажурная терраса Аранчьера, чтобы это сразу бросилось в глаза. Неважно, днем или ночью, зимой или в ясную погоду, но прохожие, вынужденные пройти здесь, почти наверняка предпочтут свернуть под низкие портики, где в полумраке приютились соседние с кафе делла Борса погребки и старинная аптека Барилари, а не идти по прямому тротуару, что тянется вдоль Крепостного Рва. Попробуйте протолкнуться в определенные часы под портиками кафе, — скажем, в час дня или в восемь вечера, в самое подходящее время, чтобы выпить аперитив и сделать покупки для скромного семейного обеда. Это настоящий подвиг пробиться в узком пространстве между бесконечными рядами столиков, сквозь густую толпу, здороваясь, пожимая руки, невзначай толкая кого-то плечом и сам получая толчки, как это в обычае у нас в провинции! Ведь обычай этот был лишь забыт на время войны, но окончательно не упразднен. И все же редко кто, чтобы выиграть время, решится идти по тротуару. А если кто-нибудь так и поступит, право же стоит, толкнув соседа в бок, поглядеть из-под портиков с нескрываемым любопытством и удивлением, как этот человек одет, какое у него лицо, и по этим признакам гадать, откуда он приехал и куда направляется. Вот турист, заложив пальцем красный путеводитель турингклуба, задрав голову, созерцает четыре внушительные башни Замка. И тут же коммивояжер, в развевающемся на ветру плаще, зажав под мышкой кожаную сумку, во весь опор несется на железнодорожную станцию. А чуть подальше крестьянин с дельты По, приехавший в город на рынок, дожидаясь автобуса из Комаккьо или Кодигоро, не знает, что делать со своим телом, отяжелевшим от еды и вина, выпитого днем в одном из дешевых трактиров на виа Сан-Романо.

Словом, если только это не разгуливающие парами проститутки из публичных домов на виа Коломба, виа Сакка, виа Бомпорто и виа делле Вольте, посланные сюда затем, чтобы вся площадь могла воочию убедиться в прибытии двухнедельной смены (впрочем, и эти девицы обычно не местные), и стоит посмотреть, какими взглядами, ухмылками, а иной раз и живописнейшими непристойностями обмениваются портики с тротуаром, можно безошибочно сказать, что если кто решается пройти вдоль красноватой, по грудь человеку стены Крепостного Рва, и к тому же по его лицу нетрудно понять, что он не видит в этом ничего особенного, странного, — то это не феррарец, а чужак, которому ничего не известно.

Исключение составляет разве что старая сводня Лударньяни, которой в 1947 году удалось открыть без помех свой дом свиданий на виа Арианова. Превратившаяся с годами в размалеванную, разряженную мумию, с неизменной болонкой на поводке, которая без разбору истерически лает и на старых, уважаемых клиентов кафе, и на молодых людей из нынешних, Мария Лударньяни не боится ни черта, ни дьявола.

Итак, незнакомец проходит по тротуару, а сидящие на противоположной стороне за столиками люди иронически наблюдают за ним. Глаза впиваются в чужака, все глядят, затаив дыхание. По напряженному, ждущему выражению лиц можно предположить, что вот-вот случится нечто из ряда вон выходящее. Какие только воображаемые побоища не порождает провинциальная лень и скука?! В самом деле, точно серая плита тротуара, похожая летом, когда ее беспощадно атакуют слепящие лучи солнца, на длинную узкую полосу паросского мрамора, может внезапно разлететься вдребезги от взрыва мины, чей детонатор случайно привел в действие неосторожный прохожий. Словно короткая очередь того же фашистского автомата, что строчил из-под портиков кафе делла Борса декабрьской ночью 1943 года и скосил на этот самый тротуар одиннадцать феррарцев, взятых кто из тюрьмы на виа Пьянджипане, кто прямо из дома, может заставить неосторожного прохожего проплясать жуткий танец конвульсий и корч, который наверняка исполнили, прежде чем рухнуть бездыханными один на другого, те, что увековечены историей как самые первые жертвы нашей гражданской войны.

Ничего этого, конечно, не случится. Не взорвется никакая мина, и никакая автоматная очередь не изрешетит низкую стенку вдоль рва. Так что турист, приехавший в Феррару, скажем, затем, чтобы полюбоваться памятниками старины, может спокойно и бездумно топтать ногами плиты, на которых десять лет назад холодели одиннадцать окровавленных трупов. Он неторопливо пройдет мимо мраморных мемориальных досок с именами убитых, которые в 1945 году, на следующий день после освобождения, были вмурованы, по решению городских властей, в трех местах невысокой стенки, как раз там, где утром 15 декабря 1943 года были найдены в снегу три кучи тел, валявшихся, словно одиннадцать белых кукол. Ну а следы пуль, неглубокие, конечно, но ясно различимые и сейчас, несмотря на недавние реставрационные работы, во многих местах древней стены, у которой стояли осужденные на смерть? Эпоха побоищ — подлинных, а не вымышленных — теперь столь далека, что не удивительно, если прохожий, скользнув глазами по этим выбоинам, в своем неведении легко отнесет их за счет разрушительной работы времени, которое, увы, не щадит ничего, даже древние стены.

К слову сказать, реставраторы поступили мудро, заделав лишь крупные дыры и оставив крохотные царапины, ибо турист, заслуживающий самого любезного обхождения, в душе всегда романтик, и он полон благодарности к тому, кто будит в нем приятные его сердцу мечты и воспоминания.

И все же иногда, правда очень редко, кое-что случается; происходит нечто такое, что само по себе много сильнее, чем чувство невольного почтения или страха перед смертью, заставляющее человека держаться подальше от столь ужасных мест, где побывала смерть, и доподлинно объясняет, почему феррарцы упорно избегают ходить по тротуару на противоположной стороне от портиков.

Не громко, но вполне отчетливо, так что каждое слово могут услышать, — если не турист, который, ничего не подозревая, идет внизу вдоль стенки крепостного рва, то уж, во всяком случае, посетители кафе, — раздается внезапно чей-то голос. Высокий, слегка надтреснутый, как у подростка на пороге зрелости, при этом с легким сюсюканьем. А так как голос этот исходит из слабой груди Пино Барилари, владельца одноименной аптеки, который, сидя наверху у окна, остается невидимым для устроившихся под портиками людей, то в самом деле кажется, будто он доносится прямо с неба. Сверху раздается: «Осторожнее, молодой человек», либо: «Смотрите, синьор, куда ногу ставите!», или просто: «Эй! Куда вы?» Повторяю, все это говорится тихо, без крика. Скорее это лишь предупреждение, совет, поданный таким тоном, словно Пино Барилари и не ждет, что к нему прислушаются, да и, похоже, не слишком этого добивается, и потому говорит спокойно, не повышая голоса. Обычно турист или случайный прохожий, ступивший на тротуар, который все избегают, продолжает невозмутимо идти своей дорогой, не обращая ни малейшего внимания на слова аптекаря.

Зато всё отлично слышат и понимают, как я уже говорил, посетители кафе делла Борса. Едва рассеянный турист показывается на спуске у Замка, мгновенно под портиками кафе замирает беседа. Глаза впиваются в чужака, все глядят, затаив дыхание. Заметит ли приезжий, идущий все дальше по противоположной стороне, что он совершает нечто такое, чего делать не следовало бы? Вскинет ли он или не вскинет внезапно голову, словно пораженный ударом тока, на мгновение оторвавшись от путеводителя? А главное, донесется ли сверху иронический, печальный и такой знакомый голосок невидимого Пино Барилари? Да или нет? Ожидание становится поистине драматическим, точно все до единого держат пари на скачках или собачьих бегах.

— Эй!

Внезапно в окне второго этажа возникает лицо аптекаря. Значит, он, как всегда, на своем месте: сидит, словно дозорный, подняв к лицу белые, волосатые руки, и наводит сверкающие линзы полевого бинокля на прохожего, идущего себе по тротуару, ничего не ведая. А Пино Барилари улыбается в тоненькие, подстриженные на американский манер, усики. И люди, теснящиеся внизу, под надежной защитой портиков, испытывают каждый раз огромную радость, что они оказались здесь, а не на тротуаре, у всех на виду, под его беспощадным взглядом.

II

Когда летом 1939 года, во многом определившим судьбу Италии и всего мира, впервые появился в проеме окна на проспекте Рома и прочно там обосновался человек в пижаме, сидевший в глубоком кресле, прислонившись спиной к двум подушкам, в городе нашлось бы очень мало людей, которые могли бы подробно рассказать о нем самом и его жизни.

Не следует, конечно, думать, будто никто не знал, кто он и что он. Город невелик и похож на одну большую семью, а в семье лишь одно невозможно — это утаить что-либо от остальных. Пино был единственным сыном доктора Франческо Барилари, который умер в тридцать шестом году, оставив ему в наследство одну из лучших аптек Феррары. Понятно, что это было известно всем и каждому, вплоть до зеленых юнцов, на которых нередко останавливался иронический, пронизывающий и словно оценивающий возможности и способности каждого из них взгляд «Разновеса», как прозвали пожилого, задумчивого и необыкновенно худого аптекаря, смотревшего сверху, как они по утрам несутся мимо портиков в школу, на ходу затягиваясь крохотным окурком сигареты. Впрочем, кроме того, что он был влиятельным масоном, одно время сочувствовал фашизму, что, однако, быстро миновало, и давным-давно остался вдовцом, — о нем ничего больше нельзя было сказать.

Но и о молодом Барилари, если можно назвать молодым мужчину тридцати одного года, трудно было бы добавить что-либо, кроме уже сказанного выше. К примеру, все страшно удивились, когда в тридцать шестом году, после смерти старого масона, Пино тут же занял его место за аптекарской стойкой. Надев белоснежный халат, он уверенно обслуживал покупателей и, не моргнув глазом, позволял именовать себя доктором. «Значит, он кончил университет!» — удивленно шептались горожане. Но где? Когда? И кто были его соученики?

Новый сюрприз преподнес он осенью тридцать седьмого года, ко всеобщему изумлению и даже растерянности, женившись в свои тридцать два года на семнадцатилетней блондинке Анне Репетто, дочери старшины карабинеров, родом из Кьявари, несколько лет назад переехавшего с семьей в Феррару.

Анна Репетто была весьма бойкой девицей, вскружившей голову не одному однокашнику по лицею. Целыми днями она носилась на велосипеде, а вечерами танцевала в городских клубах, и всюду за ней тянулся длинный хвост юнцов-поклонников, и многие уже зрелые мужчины издали следили, как она выписывает замысловатые фигуры. Слишком заметной была и слишком бросалась в глаза эта девица, слишком много места занимала она в мыслях горожан, чтобы все не почувствовали себя разочарованными и обманутыми, когда такой заурядный человек, как Пино Барилари, увел ее прямо у них из-под носа.

Поэтому сразу после свадьбы в городе снова только и было толков, что о Пино, вернее, о его молодой жене.

На ее счет феррарцы в свое время делали самые невероятные прогнозы. Крупный промышленник с Севера, заметив ее в купальнике на пляже в Римини или Риччоне, мгновенно влюбится и женится на ней. Кинопродюсер увезет ее в Рим и сделает из нее звезду экрана. Как же они могли ей простить, что она соблазнилась тихими радостями добропорядочного брака? Все обвиняли Анну в ограниченности, черствости, провинциальности и даже в черной неблагодарности по отношению к родным. Лигурийцы, а значит, люди, падкие до денег, — какое разочарование должны были они испытать, бедняги! А главное, где все-таки встречалась эта парочка до женитьбы? Где и когда они могли «спеться»? Если только они с самого начала не завели любовной интрижки по телефону, — а так оно, скорее всего, и было, — то их хоть раз бы да застали вместе у Бастионов, на оружейной площади, либо в укромном уголке Монастырской площади. Одним словом, там, где обычно встречаются влюбленные.

Выходит, этот тихоня Пино Барилари снова натянул всем нос с поразительной ловкостью. Запрятавшись в своей аптеке, он позволял всем любоваться Анной, когда она, откинув назад белокурые волосы и ярко накрасив крупные, пухлые губы, вновь и вновь проносилась на велосипеде мимо кафе делла Борса, не стесняясь показывать оголенные выше колен, длинные загорелые ноги. А позже, в удобный момент, этот хитрец Пино сумел закинуть сеть и поймать рыбку. Впрочем, для чего ему, собственно, было гулять по улицам с такой смелой, без предрассудков, девушкой, как Анна, с которой к тому же весь город ни на миг не сводил глаз, если квартира над аптекой, после смерти старого Барилари, была в его полном распоряжении? Кто заметил бы, если б Анна мгновенно проскользнула в аптеку, ну скажем, в два часа дня, когда злые лучи июльского солнца отвесно падают на коричневые тенты кафе делла Борса и все обедают дома, а под портиками нет никого, кроме мух, свирепо дерущихся из-за хлебных крошек? Так или иначе, но они поженились, и уж тут ничего нельзя было поделать. В мгновение ока Анна стала синьорой Барилари и сразу же перебралась на проспект Рома, в дом мужа, о котором вскоре вновь перестали говорить, едва только увидели их несколько раз вместе — в кино или на вечерней прогулке по кор-Со Джовекка: она — высокая, брызжущая здоровьем, блистательная женщина, он, маленький, совсем незаметный рядом с ней, семенит с видом потерпевшего кораблекрушение, отчаянно вцепившегося в спасательный круг. Одним словом, к безликому аптекарю опять стали относиться с прежним равнодушием.

Вновь привлек к нему внимание лишь внезапный паралич обеих ног, разбивший его меньше чем через два года (конечно же, это была самая настоящая сухотка спинного мозга), — после чего он и стал, высунувшись наполовину из окна в одной пижаме, точно из ложи, разглядывать проспект Рома, этот многолюдный, шумный театр. С этого дня о молодой жене, которой, понятно, очень сочувствовали, почти забыли. Все разговоры были о Пино и только о нем. Хотя разве не к этому он и стремился, выставляя себя на всеобщее обозрение? Теперь он с утра до вечера сидел у подоконника, готовый впиться в каждого прохожего по-новому заблестевшими глазами. Да, да, они горели особенным блеском, и взгляд их был озорным и одновременно вызывающим. И вместе с тем, они искрились весельем. Точно болезнь, которая годами коварно дремала в крови и вдруг, пробудившись, парализовала обе ноги молодого аптекаря, придала его бесцветному существованию смысл, понятный лишь ему самому, одним словом, вернула ему полноту жизни. Теперь он впервые почувствовал себя сильным, это сразу было заметно. Более того, преображенным. «Поглядите, вот к чему приводят «юношеские шалости»! — казалось, говорил его взгляд. — Видите, на что я стал похож?» Но в его блестящих глазах не было и тени грусти.

Чтобы понять растерянность и даже инстинктивное недоверие, которое вызывало у многих феррарцев странное поведение Пино Барилари (именно с этого времени большинство стало всячески избегать тротуар напротив портиков), придется вспомнить атмосферу тридцать девятого года, когда уже с лета по всей стране, и особенно в Ферраре, воцарились неуверенность, страх и всеобщая подозрительность.

Для большинства наших благонамеренных буржуа с мая месяца Феррара внезапно стала сущим адом.

Все началось с «заговора» учеников лицея. Группа юнцов, старшему из которых не было и восемнадцати, подстрекаемые своим преподавателем философии, тут же удравшим в Швейцарию, задумали не больше не меньше, как разбить ночью одну за другой все витрины магазинов в центре города (малейшие подробности «заговора» стали известны после первых же допросов в квестуре), желая посеять смятение и панику среди населения. Сколько засад пришлось устроить полиции вместе с двумя десятками добровольных помощников, завербованных из числа старых сквадристов заслуженным участником «похода на Рим» Карло Аретузи, прежде чем юнцов удалось схватить на месте преступления! Почти две недели вблизи Замка не было ни одного подъезда или темного угла, где бы ночью не загорались огоньки сигарет у стоящих в засаде людей. Пусть даже это было просто ребячеством; сама ОВРА[24], несмотря на пламенные коммунистические речи арестованных (теперь допросы велись уже в тюрьме на виа Пьянджипане), прилагала поистине героические усилия, чтобы умалить политическое значение этого происшествия, которое само по себе все же говорило о многом. Очевидно одно — худшее впереди. Нас окружают пораженцы, саботажники, шпионы. Даже среди лицеистов, сыновей инженеров, адвокатов, врачей, коммунизм завоевывает все новых сторонников! Достаточно было поглядеть на некоторые физиономии, чтобы понять, что события развиваются далеко не лучшим образом. Например, на лица евреев, которых и по сию пору случается встретить у портиков кафе, хотя всех их не мешало бы снова загнать в гетто, — хватит с нас этого старомодного «милосердия»! Или на физиономии отдельных неисправимых антифашистов, вроде адвокатов Поленги и Таманьини, либо бывшего депутата — социалиста Боттеккьяри, которые в кафе делла Борса появлялись только в дни несчастий; теперь они почти каждый день заходили сюда, напоминая зловещих птиц, да к тому же, как назло, в часы передачи последних известий. Лишь слепой не заметил бы злобной радости, которой даже под маской привычного равнодушия светились их лица. А когда депутат Боттеккьяри еще с порога заказывал официанту Джованни неизменный «пунт-э-мес»[25], то лишь глухой не услышал бы в его голосе, — спокойном, громком и отчетливом, от которого вздрагивали посетители кафе, — скрытого злорадства, свойственного человеку, предвкушающему в душе час реванша и скорой расплаты! И что еще могла означать внезапно овладевшая Пино Барилари нелепая страсть часами торчать у раскрытого окна, как не преступное желание этого тайного антифашиста ускорить поражение родины? А в том, что он упорно выставляет напоказ постыдную болезнь, разве не проглядывает провокационное и оскорбительное намерение, перед которым бледнеют четырнадцать витрин, разбитых одна за другой пресловутой бандой лицеистов?

Опасения росли, ширились, пока не достигли высших сфер.

Когда же наконец эти слухи дошли до Карло Аретузи и маленькая свита преданных друзей, всегда окружавших своего героя, спросила его мнение, Карло Аретузи, по прозвищу «Ирод», скорчил недоверчивую гримасу.

— Мы, кажется, впадаем в панику, — улыбаясь, сказал он.

Вот уже двадцать лет, в неизменной компании Вецио Стурла и Освальдо Беллистраччи, он почти безотлучно сидел за одним и тем же столиком в кафе делла Борса. Именно к нему, Карло Аретузи, наиболее уважаемому участнику знаменитого феррарского триумвирата времен боевых фашистских отрядов, личному другу Бальбо, Буонаккорси, Мути и Мориджи, великого Мориджи, прославленного стрелка из пистолета и олимпийского чемпиона, обращались по самым деликатным вопросам. Не случайно сам федеральный секретарь, консул Болоньезе бежал к нему за советом, когда из Рима приходило не слишком приятное распоряжение.

Сколько остальные ни убеждали Аретузи, что в поведении Пино Барилари кроется тайный вызов, Ирод лишь улыбался в ответ своей невеселой иронической улыбкой.

— Эта развалина — подрывной элемент? — в конце концов загоготал он. — Да ведь он был с нами в Риме в двадцать втором году!

Так вышло (и этот день запомнился им навсегда, потому что в прошлом Ирод почти не вспоминал о походе на Рим), что группка ближайших друзей из уст своего вожака, кривившихся в печальной усмешке, впервые услышала некоторые любопытные подробности о тех далеких днях.

— Н-да, — вздохнул Ирод. — Он всегда предпочитал помалкивать об этом походе. И с какой стати, — вдруг воскликнул он патетически, — ему расписывать это великое событие, которое для одних означало захват власти и устройство своих личных делишек, а для него и многих других (тут Стурла и Беллистраччи в знак согласия молча кивнули головой) лишь конец революции, окончательный закат доблестной эры боевых отрядов?

Да и так, если хорошенько разобраться, разве не был этот поход всего лишь переброской воинских эшелонов в столицу, с остановками на каждой станции, чтобы принять новые отряды фашистов (в те времена от Болоньи до Флоренции не существовало прямого пути через туннель)? К тому же целая армия карабинеров и вся королевская гвардия стояли плотной стеной вдоль полотна, никого и близко не подпуская к поезду. Черт побери, никаких карабинеров и королевских гвардейцев не было, когда в девятнадцатом году четверо сквадристов из Восемнадцатого боевого отряда проникли в Молинеллу, этот бастион красных, и подожгли Палату Труда. Этот подвиг, кстати, впервые привлек к федерации Феррары внимание всей Италии и породил конфликт между фашистскими федерациями нашего города и Болоньи, которая без обиняков назвала карательную экспедицию в Молинеллу «провокационным вмешательством». В те времена фашизм был анархическим, гарибальдийским! Тогда подлинным революционерам не предпочитали бюрократов, как это происходит сейчас. Если, скажем, он, Ирод (прозвище это дали ему большевики — рабочие района близ Порта Рено, и он гордился им, как высшей наградой), либо Беллистраччи, или Стурла, вооруженные только палкой, железной дубинкой или, самое большее, уцелевшим с войны старым пистолетом Сипе, выходили ночью проучить красных грузчиков, всегда собиравшихся в тавернах предместья Сан-Лука, — им не приходилось рассчитывать, как после двадцать второго года, на полную поддержку квестуры. А после двадцать второго! Даже вспомнить смешно! Прежде чем отправиться в карательный поход, скажем в Кодигоро, чтобы научить уму-разуму рабочих землечерпалок, сначала собирались во дворе Замка, где, по заведенному с недавних пор обычаю, проводился вначале смотр легковым машинам и грузовикам. Вы бы только посмотрели, с какой готовностью эти буржуа предлагали свои машины и еще клялись, что счастливы предоставить их для столь Великого Дела!

Однако вернемся к походу на Рим и к сыну доктора Барилари. По правде говоря, только этот мальчишка Пино и развлекал их всю дорогу. В сущности, поход на Рим он один и спас.

Примчался он уже в последнюю минуту, когда поезд тронулся. Он бежал вдоль перрона, и глаза у него, казалось, вот-вот выскочат из орбит от страха, что он останется, и пришлось протянуть из окошка руку и втащить его в вагон, словно тюк. А уж одет он был, просто умора: в серо-зеленом пальто до пят, наверняка с отцовского плеча, в обмотках, то и дело сползавших с ног, грубых желтых ботинках, а на голове феска, с трудом державшаяся на растопыренных ушах, — один бог знает, где он ее раздобыл. Как было не смеяться, если на тебя неотрывно глядят два больших изумленных глаза, словно ты, Ирод, — самый доподлинный Том Микс, а остальные — храбрецы из войска шерифа? «Ты кто? Не сын ли доктора Барилари?» — сразу же спросили даже те, кто впервые его увидел, — уж очень он был похож на отца. А он, еще не отдышавшись от сумасшедшего бега, только кивал головой. «А папочка твой знает, что ты удрал с нами?» Тут он отрицательно покачал головой, не переставая разглядывать всех поочередно зачарованными глазами ребенка, который вдруг сам попал в приключенческий фильм.

Ему уже было семнадцать лет, такого не назовешь ребенком. Но он был хуже ребенка.

В свои семнадцать лет он еще не знал женщины. Поезд по дороге в Рим и на обратном пути останавливался на каждой станции (в Болонье и Флоренции они простояли целых три часа), и все тут же отправлялись на поиски публичного дома. Только Пино упирался, как мул, и его никак нельзя было уговорить. В конце концов приходилось тащить его силком, ведь должен же он когда-нибудь расстаться со своей девственностью? Он упирался, брыкался, со слезами на глазах умолял отпустить его. «Боишься, что там тебя съедят? — посмеивались над ним. — Пойдем, хоть поглядишь. Честное слово, в комнату мы тебя входить не заставим».

Но им он не верил. Каждый раз приходилось самому Ироду, улыбаясь и заговорщицки подмигивая, отводить паренька в сторону и шептать ему на ухо: «Так-таки не хочешь?», или: «Ну, смелее, не будь остолопом, смелее!» Но главное было не в словах, а в тоне. Лишь тогда, словно признав в нем своего единственного друга, Пино решался. Однако, придя вместе с остальными в общий зал, Пино забивался в угол и оттуда испуганно озирался вокруг.

А девицы?

Один вид оробевшего паренька трогал их до глубины души, к тому же к фашистам они питали особую слабость. Невозможно описать, как они наперебой с ним нянчились. Дай им волю, так они превратили бы публичный дом в приют для брошенных детей. Понятное дело, хозяйке приходилось вмешиваться. «Синьорины, мы здесь что, пеленки шьем?» Всякий раз та же комедия, тот же фарс.

Но самая трогательная и одновременно комическая сцена произошла на обратном пути в борделе «Зеркала», на улице Ока в Болонье.

Казалось, дороге не будет конца, а они уже по опыту знали, какая их ждет скучища. Поэтому в Пистойе, на пороге Апеннин, все слезли по двое, по трое, чтобы запастись фьясками кьянти. В горах было холодно, стлался туман, и уже в десяти метрах ничего нельзя было различить. Чтобы убить время, оставалось одно — пить и, конечно, петь все, что знали, подряд, песню за песней. Мораль ясна; когда эшелон поздно вечером прибыл в Болонью, все, даже Пино, были мертвецки пьяны, а скорый на Феррару отходил только в 2 часа 5 минут ночи. На виа делль Ока повторилась та же сцена: этот чудак Пино сотый раз пытался сопротивляться и даже прислонился к утыканной гвоздями калитке, точно хотел проколоть себя насквозь. Тогда Ирод, то ли от вина, то ли от дорожной скуки, то ли с досады, что он участвовал лишь для счета в этом походе на Рим — по сути дела, настоящей клоунаде (в Риме они пробыли два дня и почти все это время просидели в казарме, а дуче не видели даже издали, потому что, по слухам, он вел трудные переговоры с королем о формировании правительства), внезапно для себя самого вытащил маузер и прицелился мальчугану прямо в горло. Если бы Пино не перестал сейчас же ныть, и не вошел внутрь, и вдобавок, придя в залу, отказался, как и прежде, уединиться с девицей, он бы не сифилис получил, а кое-что похуже, — хотя кто знает, в тот ли раз он подцепил сифилис.

Он собственной персоной проводил Пино в комнату, дабы удостовериться, что тот и девица до конца выполнили свой долг.

Счастье еще, повторил Ирод, что Пино на этот раз не стал сопротивляться! Не то бы он сам, по пьянке да еще со взведенным револьвером в руке, мог бог знает что натворить.

III

Кто не помнит в Ферраре ночь на 15 декабря 1943 года? Кто может, пока будет жив, забыть те невыносимо долгие часы? Эту ночь все провели без сна, в мучительной тревоге, и каждый до боли в глазах силился разглядеть сквозь щели жалюзи погруженные во мрак затемнения улицы. А сердца каждую минуту сжимались от треска автоматных очередей и внезапного рычания грузовиков, битком набитых вооруженными фашистами.

«Нам гибель ничуть не страшна! Да здравствует смерть и кладбище!» — пели невидимые в темноте фашисты, проезжая в грузовиках по опустевшим улицам. Пение было ритмичным, но не воинственным: в нем тоже звучало отчаяние.

Весть об убийстве консула Болоньези, бывшего секретаря федерации, того самого Болоньези, которому в сентябре, когда закончился короткий период правления генерала Бадольо, было поручено вновь организовать и возглавить фашистскую федерацию, — распространилась по городу ближе к полудню пятнадцатого декабря. Чуть позже радио передало подробности.

Его малолитражку обнаружили на проселочной дороге, вблизи Коппаро; левая дверца автомашины была распахнута, голова убитого, «словно он забылся сном», склонилась на руль, «классический» выстрел в затылок, «знакомый почерк убийц». Трудно даже передать, «какую волну возмущения и гнева» вызвала весть об убийстве у всех участников первой Учредительной ассамблеи Социальной республики[26], собравшихся в «Старом замке» города Вероны. Вечером (а вечер был мглистый, холодный, то и дело шел снег, на улицах, после комендантского часа, объявленного ровно с пяти, ни души) по радио передавали из Вероны записанное на пленку заседание Учредительной ассамблеи. Внезапно тоненький, пронзительный голосок, — гневный и одновременно жалобный, словно крик ребенка, — заглушил низкий печальный голос первого оратора, который, сообщив об убийстве консула Болоньези, расписывал теперь заслуги погибшего. «Все в Феррару, — отчетливо донеслось из репродуктора. — Отомстим за нашего Болоньези!» Не успели феррарцы выключить радио и обменяться с близкими испуганным взглядом, как задрожали стекла и послышался далекий гул моторов и первые автоматные очереди: та-та-та… А ведь была ночь, и уже давно наступил комендантский час.

Никто не ложился спать, все бодрствовали. В Ферраре не было ни одного обывателя, — даже среди тех, кто, благодаря беспрекословной преданности режиму, павшему 25 июля 43 года, с меньшим беспокойством встретил возвращение к власти фашистов, — который бы не дрожал сейчас от страха, ожидая, что вот-вот ворвутся в его дом. (Самые трусливые спрятались в тайные чуланы, велев замаскировать вход шкафом или комодом.) И даже в самых респектабельных домах, как никогда, много говорили и спорили, чаще всего в томительные паузы между партиями в бридж или покер, начатыми с единственной целью как-то убить время и скрыть от других и от себя овладевший каждым страх, или за обеденным столом, под яркой люстрой, где, по заведенной привычке, все собрались в определенный час, чтобы мирно поужинать, а потом так и остались сидеть, и никому даже в голову не приходило убрать грязные тарелки и снять усеянную крошками скатерть.

Что происходит? Что может произойти?

Среди людей благонамеренных предположения, естественно, разнились в зависимости от характера и опыта. Однако с уверенностью можно сказать, что преобладали наименее мрачные прогнозы, что объясняется и вполне понятным желанием немного приободрить самих себя.

Город содрогался от пальбы и мрачных песен о смерти и могилах. Но это еще далеко не значило, что фашисты, которые с сентября ограничились тем, что выловили сотню-другую евреев, попавшихся им в руки, и посадили в тюрьму на виа Пьянджипане десять самых ярых антифашистов Феррары, в сущности проявив тем самым изрядную снисходительность, решат вдруг круто изменить курс и до отказа завинтить гайки. Боже правый, они ведь тоже итальянцы! И даже, откровенно говоря, — тут каждый непременно улыбался и многозначительно подмигивал остальным, — более итальянцы, чем те, кто только и умеет склонять на все лады словечко «свобода», а сами готовы лизать сапоги иностранцам, напавшим на страну. Нет, фашистов бояться нечего. Конечно, они устроят небольшой тарарам, — свирепые лица, на головах фески с изображением черепа, — но все это, главным образом, чтобы сдерживать немцев, которые, дай им волю (впрочем, их тоже особенно нельзя винить, война есть война, и за предательство приходится расплачиваться), не раздумывая, стали бы обращаться с Италией, как с какой-нибудь Польшей или Украиной. Несчастные люди — эти фашисты! Надо же войти и в их положение! Понять их трагедию и в особенности трагедию Муссолини; ведь если он, бедняга, не удалился на покой в Каминате, о чем, верно, не раз мечтал и чего вполне заслужил, — то поступил так, прежде всего, ради блага Италии. Да, но король! О, этот король! 8 сентября он оказался способен только на то, чтобы удрать вместе с Бадольо в Бари. Муссолини же, как истинный римлянин с благородной душой (Савойская династия и Бадольо родом из Пьемонта, а пьемонтцы, тут уж ничего не поделаешь, были и остались людьми неискренними, хитрыми) в час бури, не колеблясь, вновь поднялся на палубу и взял в руки кормило правления, обратив лицо навстречу буре. А если быть честным, то что можно сказать об убийстве консула Болоньезе, отца большого семейства, который в жизни мухи не обидел? Ни один цивилизованный человек, ни один истинный итальянец не одобрит этого преступления, совершенного с явной целью развязать и у нас, по гнусному примеру Франции и Югославии, кровавую партизанскую войну. Уничтожение всех ценностей средиземноморской и западной цивилизации, от культурных, религиозных и до материальных, одним словом — коммунизм, вот конечная цель партизанской войны. Если югославы и французы, несмотря на недавний опыт Испании, жаждут коммунизма, — их воля, пусть себе держатся за своих Де Голля и Тито. У подлинных итальянцев сейчас одна щель — остаться сплоченными и спасти все, что еще можно спасти.

Наконец, слава богу, наступило утро. И сразу стихли песни и выстрелы.

Прекратилось и перешептывание за наглухо закрытыми дверьми. Но страх все не проходил. Утренний свет возвратил каждому, даже самым слепым, чувство реальности и даже особенно обострил его. Что означала эта внезапная тишина? Что таила она, какую неожиданность готовила? Может, это ловушка: все выйдут на улицы, а потом фашисты устроят облаву или еще что-нибудь похуже.

Так прошли два часа — два часа оцепенелого, мучительного ожидания, прежде чем весть об убийстве не проникла сквозь стены домов.

Сколько их, жертв карательной экспедиции? Десять, двадцать, пятьдесят, сто?! Если верить самым мрачным предположениям, то не только проспект Рома, но весь центр города усеян трупами. Прошло еще бог весть сколько времени, и только в половине десятого или в десять утра удалось, наконец, узнать точно число и имена расстрелянных. Их было одиннадцать; тремя черными кучами они валялись у Крепостного Рва, на тротуаре, как раз напротив кафе делла Ворса и аптеки Барилари. Чтобы их опознать, первым, кто решился к ним приблизиться (на расстоянии они казались даже не телами убитых, а жалкими лохмотьями, узлами тряпья, брошенными на подтаявший от солнца снег), пришлось перевернуть на спину упавших ничком и отрывать друг от друга тех, что упали, обнявшись, и так лежали, окоченев, в обнимку. К тому же подошедшие, едва успели их опознать и пересчитать. Немного спустя из-за угла корсо Джовекка вынырнула маленькая военная машина и, угрожающе проскрежетав тормозами, остановилась возле группки людей, склонившихся над телами убитых.

— Прочь! Прочь отсюда! — не успев спрыгнуть на землю, заорали сидевшие в машине чернорубашечники… Немногим смельчакам, подгоняемым криками фашистов, ничего не оставалось, как перейти на противоположную сторону проспекта Рома. Отсюда, не спуская глаз с четырех чернорубашечников, которые под лучами уже яркого солнца, вскинув автоматы, охраняли тела убитых, они звонили по телефону, рассказывая всему городу, что им довелось увидеть и пережить. Ужас, жалость, безумный страх — эти чувства воцарились в каждом доме, где услышали имена расстрелянных. Правда, их было всего одиннадцать. Но это были известные всему городу люди. Горожане знали не только их имена, но даже все особенности характера и привычки каждого: знали лицо одного, его манеру, улыбаясь, щурить голубые глаза за тоненькими стеклами пенсне, шаркающую походку и раннюю седину другого, знали привычку третьего приветствовать знакомых, радостно махая рукой и крича еще издали: «Как здоровье?!», знали даже их слабости, маленькие чудачества, страсть к картежной игре, жадность, расточительность, лукавство, любовь к жене, к детям, привязанность к любовнице… Одиннадцать жизней, о которых известно все или почти все, одиннадцать человек, выросших вместе и вместе внезапно брошенных автоматной очередью на тротуар, что напротив портиков. Слишком близки, слишком связаны тысячью нитей с каждым из феррарцев были эти одиннадцать жертв чудовищного побоища, слишком тесно переплелась их скромная жизнь с повседневной жизнью каждого, чтобы их смерть не воспринималась с самого начала как ужасная трагедия, акт бесчеловечной жестокости. Однако может показаться странным, что гневное осуждение убийства, выраженное, надо сказать, почти всеми феррарцами, мгновенно сменилось столь же всеобщим желанием задобрить убийц и публично выказать им свое одобрение и покорность. Но так случилось, и бесполезно это скрывать; так же, как, увы, остается истиной, что с этого момента ни в одном городе Северной Италии в фашистскую партию республики Сало не было подано столько новых заявлений о приеме. Стоило посмотреть, как с утра семнадцатого декабря (ночью шел проливной дождь) во дворе дома фашистской федерации на улице Кавура вытянулись длинные, молчаливые очереди граждан Феррары, ожидавших, когда откроются двери. Жалкие, покорные, в своих поношенных пальто из отечественного сукна, которые беспощадно сек дождь, они стояли сгорбившись, целое море молчаливых людей, тех же самых, что накануне в полдень медленно шли через корсо Джовекка, виа Палестро, виа Борсо, до самой пьяцца Чертоза за гробом консула Болоньези; немногие, оставшиеся дома, подсматривая в прорези ставень, с ужасом узнавали в этих искаженных страхом лицах самих себя. Люди, люди, люди, — бесконечный поток людей, кто бы мог предположить, что в Ферраре столько жителей?! Но что еще оставалось, как не подчиниться?! Немцы и японцы, хоть сейчас они повсюду отступают, в конце концов пустят в ход секретное оружие невиданной мощи, добьются перелома и несколькими могучими ударами выиграют войну. Выбора не было, оставался один-единственный путь.

Но кто же были виновники убийства? Без всякого сомнения, непосредственными исполнителями были чернорубашечники с грузовиков — четырех с номерными знаками ВР — Верона и двух ПД — Падуя, — те самые головорезы, что всю ночь оглушали улицы своими песнями и автоматными очередями и, едва забрезжил рассвет, исчезли, словно ночная тьма, с которой они пришли в город, отступив, поглотила их. Словом, это были грозные мстители, о которых оповестило радио и которых вечером пятнадцатого декабря прохожие, имевшие специальный пропуск, успели разглядеть издали, разглядеть их экстравагантные голубые рубашки, вроде тех, что носили солдаты испанской голубой дивизии, широкие береты с изображением черепа, автомат на ремне, а за кожаными поясами, кроме пистолета и кинжала, по две ручные гранаты немецкого производства с длинной ручкой. Чтобы отыскать виа Пьянджипане, понятно, не надо брать в проводники кого-нибудь из феррарцев или быть местным жителем: достаточно взглянуть на план города. Поэтому именно они, сквадристы из Венето, в два часа ночи постучали в ворота тюрьмы на виа Пьянджипане. Они, и никто другой, угрожая оружием, заставили бедного начальника тюрьмы представить список политических заключенных и выдать адвокатов Поленги и Таманьини, социалистов и старых профсоюзных руководителей, а также адвокатов Галимберти, Фано и Феррарези из Партии Действия. Все пятеро сидели в тюрьме с сентября в ожидании следствия.

Однако распространившийся было слух, явно пущенный с определенной целью, будто никто из феррарцев не участвовал в убийстве и не обагрил рук кровью, опровергали остальные шесть мертвецов: национальный советник Аббове, доктор Малакарне, бухгалтер Дзоли, отец и сын Казес и рабочий Феллони. Каждый из них был взят в собственном доме, не помеченном, разумеется, ни в одном плане. Если не считать Феллони, чей велосипед, найденный утром 15 декабря у красноватой изгороди Аудиториума на виа Больдини, доказывал, пожалуй, что беднягу, безвестного техника электрической компании, расстреляли вместе с остальными лишь потому, что он, ничего не подозревая, отправился на работу и наскочил на один из патрулей, блокировавших все подходы к центру. В этом, и только в этом, была его вина. Однако лишь житель Феррары, к тому же знавший город как свои пять пальцев, мог схватить национального советника Аббове не в его особняке на корсо Джовекка, но в незаметном домике на тихой окраинной улочке Бразавола. Купив совсем недавно на сущие гроши старинную часовенку и перестроив ее, он нередко проводил целые часы в уютном кабинете — гарсоньерке, склонив красивую седую голову старого жуира и любуясь своими коврами, редкостными вещами, картинами и дорогими безделушками (ничего не скажешь, настоящая коллекция в самом изысканном даннунцианском вкусе!). Только феррарец, и к тому же хорошо осведомленный обо всем, что делается в городе, мог знать о тайных совещаниях, которые происходили в гарсоньерке национального советника Аббове (доктор Малакарне, бухгалтер Дзоли, по слухам, были их непременными участниками, но только не Ирод, нет, он неизменно отклонял приглашения), — совещаниях, созываемых с целью выработать тактику, единую для всех фашистов, которые после падения режима и прихода к власти правительства Бадольо мечтали лишь об одном — выразить королю свою «безраздельную преданность», иначе говоря — поскорее сменить хозяина. Кроме того, отец и сын Казес, евреи из числа тех немногих, что избежали большой сентябрьской облавы (они торговали кожей и никогда в жизни не занимались политикой), прятались с сентября в кладовой своего дома в узеньком переулочке Торчикода, и еду им передавала через дыру в полу только жена старого Казеса, ревностная католичка, без всякой примеси еврейской крови. Кто, как не человек, отлично знавший их тайное убежище, словом, один из феррарцев, мог провести наверх, через пыльный лабиринт полуразрушенных лесенок пятерых посланных за ними убийц? Да, именно он, Карло Аретузи. Кто, как не Ирод.

Достаточно было вспомнить, как он появился на похоронах консула Болоньезе в полдень того же дня (с утра 16 декабря он возглавил фашистскую федерацию, и его имя снова стали произносить, как до двадцать второго года, чуть слышно, шепотом), чтобы все подозрения мгновенно пали на него.

В августе он так и не согласился принять участие в тайных совещаниях в доме национального советника Аббове и велел даже передать своим бывшим друзьям, что не испытывает желания присоединиться к ним, поскольку не собирается в пятьдесят лет изменить тому, что делал в двадцать. Так он и сказал, слово в слово. Когда Ирод во главе бесконечного траурного кортежа шел за установленным на орудийном лафете гробом консула Болоньезе, бросая злобные и презрительные взгляды на закрытые ставнями окна домов вдоль корсо Джовекка и виа Палестро, казалось, что он чудесным образом преобразился и, если забыть о седине на висках, стал вдруг двадцатилетним юнцом, стройным, ловким, одетым, несмотря на холод, только в черную рубашку и широкий берет десятой MAC[27], лихо заломленный набекрень.

«Проклятые кроты, поганые сурки, трусливые буржуи! Ничего, я вам покажу… выкурю вас из нор…» — угрожали его яростно сверкавшие глаза и плотно сжатые губы.

На пьяцца делла Чертоза, прежде чем гроб с телом консула Болоньезе внесли в церковь, он обрушил на толпу громы и молнии, а люди, плотной массой теснившиеся вокруг, слушали молча, равнодушно. Он же распалялся все сильнее, как видно взбешенный именно этим всеобщим равнодушием.

«Тела одиннадцати изменников, расстрелянных на проспекте Рома нынче утром, — рявкнул он в заключение, — будут убраны только по моему приказу. Мы хотим убедиться сначала, что урок не прошел для вас даром».

Казалось, еще немного — и в припадке гнева он вот-вот начнет бахвалиться, что сам, своими руками вершил правосудие. А когда он внезапно появился на проспекте Рома и четыре ополченца из Черного батальона, все еще караулившие тела расстрелянных, вытянулись по стойке смирно, — как объяснить мгновенную перемену в его поведении, столь отличавшемся от недавнего приступа гнева на Монастырской площади? Если хорошенько подумать, так именно эта неожиданная перемена говорила куда больше, чем сотня исповедей и признаний.

Он вышел из машины хмурый, злой, едва окинув взглядом распростертые на тротуаре тела убитых. В ту же секунду один из часовых, шагнув вперед и всем своим видом показывая, как он доволен тем, что начальство явилось в самый подходящий момент, отрапортовал, что все в порядке. Целый день, докладывал чернорубашечник, им вчетвером удавалось удерживать людей, пытавшихся приблизиться к трупам. Чтобы рассеять этих людишек (почти наверняка это были родственники изменников: женщины в неистовстве кричали, рыдали, мужчины проклинали убийц, и, право, нелегко было их отогнать), пришлось дважды стрелять в воздух, и лишь тогда они попрятались на противоположной стороне Соборной площади и корсо Джовекка, откуда, как мог убедиться камерата Аретузи, некоторые до сих пор упорно не желают убраться. Но что им делать, — тут часовой поднял руку и показал на окно, за которым вырисовывался неподвижный силуэт Пино Барилари, — вон с тем синьором? Право слово, он какой-то чудной: никакие приказания, угрозы и даже автоматная очередь не заставили его отодвинуться хотя бы на миллиметр. Может, он глухой? Не будь железная штора аптеки опущена, один из них, уж конечно, поднялся бы наверх и добром или силой, но заставил бы этого типа убраться к себе в комнату…

В то же мгновение, словно ужаленный змеей, Ирод метнул яростный взгляд на окно, указанное ему чернорубашечником. На улице уже было темно. Туман, наползавший из Крепостного Рва, густел с каждой минутой. На всем проспекте Рома, на расстоянии, по крайней мере, ста пятидесяти метров, среди темных окон многочисленных адвокатских контор и банков, светилось наверху лишь это одно-единственное окно. Не отрывая от него глаз, Ирод тихо выругался, злобно скривив губы, и гневно дернул плечом. Но затем быстро повернулся и изменившимся голосом, походившим на пугливый шепот, велел четырем чернорубашечникам обождать еще двадцать минут, пока за трупами не приедут посланные им люди, и ни в коем случае не трогать этого чудака.

IV

И все же многое можно было себе представить.

Прежде всего — помещение на втором этаже аптеки, хотя никому в городе, даже друзьям покойного доктора Франческо по масонской ложе, не удалось, насколько мне известно, переступить даже порог задней комнаты. Витая лесенка связывала эту комнату с верхним этажом. Там, кроме столовой, парадной гостиной и супружеской спальни (не считая, конечно, всяких подсобных помещений), имелась еще одна комната — бывшая детская Пино, куда он, видимо, вновь перебрался сразу после паралича. Никто из горожан не бывал здесь и ничего в точности не знал. Однако, подумав хорошенько, можно было зримо представить себе квартиру Пино, словно вы рассматривали ее план и, даже более того, сами в нее заглянули. Вы могли бы показать, на какой стене висит в столовой фотография Разновеса в массивной позолоченной раме, и описать форму люстры, заливавшей ярким белым светом зеленое сукно ломберного столика, за которым аптекарь в полном одиночестве каждый вечер раскладывал пасьянс, и даже рассказать о том, какое впечатление производили в этом старинном доме поставленные повсюду, и особенно в спальне, современная мебель и разные безделушки, появившиеся здесь с приходом молодой жены. И потом долго, во всех подробностях говорить о соседней со спальней комнатке (ее окна также выходили во внутренний дворик), куда Пино удалялся после ужина и где он только спал, о маленькой, почти детской кроватке в углу, о письменном столике у одной стены и шкафе — у другой, а также о стоящем в ногах кровати широком, с изогнутой спинкой кресле, с шотландским пледом в голубую и красную клетку, — кресле, которое синьора Анна каждое утро переносила в столовую к самому окну, где Пино и просиживал до самого вечера. При желании можно было перечислить авторов всех до одной книг в застекленном книжном шкафчике, приютившемся между дверью и калорифером (впрочем, и в этом сказывалось бы наше желание приписать Пино Барилари нечто принадлежащее нашему детству, поре утраченного целомудрия): Сальгари, Жюль Верн, Понсон дю Террайль, Дюма, Майн Рид, Фенимор Купер. Были даже «Приключения Гордона Пима» Эдгара По с нарисованным на обложке огромным белым призраком с косой, занесенной над малюсенькой шлюпкой путешественника. Томик Эдгара По стоял отдельно, на тумбочке у кровати, таким образом, что рисунок на обложке не был виден. Достаточно было перевернуть книгу, чтобы белый призрак, хоть и не исчезал, а оставался тут, рядом, но уже не вызывал страха. Здесь же, на тумбочке, — альбом марок, в стакане — несколько цветных карандашей, дешевый перочинный ножик и наполовину истертый ластик…

Можно было предположить и многое другое.

— Куда это ты? — спросил, как видно, Пино вечером 15 декабря 1943 года, оторвавшись от пасьянса.

Анна встала из-за стола. Ничего ему не ответив, она направилась к двери. И уже из темного коридора, откуда открывался ведущий на винтовую лестницу люк, до него донесся спокойный голос жены:

— Куда же еще? Конечно, вниз, дверь запереть.

Вероятно, он не слышал в полдень радиопередачу из Вероны. Самым естественным было бы представить себе, что в девять вечера, когда нежный, подобный благословению, звон башенных часов поплыл над городом (динь, динь, динь — отчетливо звучало в сыром туманном воздухе, а издалека уже доносился нарастающий гул тяжелых моторов), Пино уже спал глубоким сном, натянув одеяло на голову в своей детской кроватке. Это можно было вообразить себе так отчетливо, словно вы склонились над его изголовьем, подобно ангелу-хранителю. Уснуть, поскорее смежить веки. Слыша, как жена встает из-за стола, чтобы спуститься в аптеку (всегда у нее находилось какое-нибудь дело внизу: подсчитать доходы за день, закрыть железную штору), видя со спины, как она выходит из столовой, высокая, красивая, равнодушная, о чем другом мог Пино думать? Чего еще он мог желать? Закрыть глаза, уснуть. А в тот вечер — независимо от того, слышал он или не слышал передачу из Вероны, — уснуть даже раньше обычного.

Легко воссоздать мысленно и все остальное, вплоть до малейших подробностей.

Одиннадцать человек, стоящих тремя отдельными группками у парапета Крепостного Рва, лихорадочные приготовления легионеров в голубых рубашках, метавшихся между портиками и противоположным тротуаром, гримасу отчаяния адвоката Фано, когда он за мгновение до залпа крикнул Ироду, раскуривавшему сигарету чуть в стороне — «Убийца!» (этот безумный вопль услышали даже в домах на Соборной площади и корсо Джовекка, то есть на расстоянии не менее ста метров), а затем ослепительный свет, невыносимо яркий свет луны, который после полуночи, когда ветер внезапно подул в другую сторону, превратил каждый камень в осколок стекла или кусок угля. И наконец, Пино Барилари, которого лишь крик адвоката Фано в последнюю минуту пробудил от глубокого, по-детски безмятежного сна, и он, опираясь на костыли, весь дрожа, глядел сверху сквозь оконные стекла на происходящее там, у Рва…

И так месяц за месяцем, все то время с декабря 1943 года по май 1945, которое потребовалось войне, чтобы прокатиться по всему полуострову с юга на север. Подобно тем, кто, жестоко казнясь, срывает повязку с кровоточащих ран, коллективная память города все снова и снова возвращалась к ужасной декабрьской ночи и воскрешала одно за другим лица одиннадцати расстрелянных такими, какими в тот последний миг мог их видеть только Пино Барилари.

Наконец пришло освобождение и мир. И с ними у многих из нас, почти у всех, появилось неожиданное страстное желание предать все забвению.

Но разве можно забыть? Достаточно ли для этого одного желания?

А пока нужно было набраться терпения и ждать. И снова потянулись месяцы смутной тревоги и нетерпеливого ожидания: когда же представится предлог или случай для мщения.

Наконец, летом сорок шестого, три года спустя, в зале заседаний бывшего дворца фашистской федерации, на улице Кавура, начался процесс против двадцати предполагаемых участников расстрела — по большей части приезжих из Венето, разысканных в лагере Кольтано и в тюрьмах. Вскоре и Ирод, обнаруженный в крохотной гостинице тосканского городка Колле Валь д’Эльса, где он скрывался под чужим именем, молодым и энергичным секретарем провинциальной Федерации Итальянских Партизан Нино Боттеккьяри, тоже занял место на скамье подсудимых, и многим это показалось самым удобным случаем, чтобы поставить крест на прошлом. Увы, тут нечего возразить, — соглашались уважаемые граждане, — ни в одном городе Северной Италии не было столько приверженцев республики Сало, нигде буржуа с такой готовностью и покорностью не склонялись перед ее мрачными знаменами, перед автоматами и кинжалами разных фашистских ополчений и особых отрядов: черных батальонов, Легионов десятой МАС, парашютистов бригады Тупин и многих других. (Не случайно же с 1945 года в городском управлении Феррары сидели одни коммунисты, и немало способных, в расцвете сил и ума граждан были фактически вне политической жизни!) Между тем, достаточно было сущего пустяка, чтобы ошибка в расчетах, совершенная столь многими под напором бурных событий (простая, по-человечески легко объяснимая ошибка, которую коммунисты стремились теперь превратить в несмываемое клеймо позора), стала лишь тяжким сном, кошмаром, от которого вы пробудились полными надежд и веры в самих себя и в будущее. Достаточно сурово покарать убийц и в особенности Ирода, чтобы о роковой решающей ночи 15 декабря 1943 года очень скоро стерлось всякое воспоминание.

Суд тянулся вяло, и у публики, каждый раз заполнявшей душный зал, крепло чувство бессилия и бесполезности всего здесь происходящего.

Обвиняемые, сидевшие на скамье подсудимых, в клетке, сооруженной между двумя окнами, все до единого повторяли одно и то же, отвечая на вопросы судей, которых явно раздражали и заставляли нервничать громкоговорители, установленные Комитетом национального освобождения на прилегающей улице с отводами до самого центра города. Никто из них не участвовал в карательной экспедиции 1943 года и, больше того, вообще не бывал в Ферраре. Уверенность обвиняемых в том, что им нечего бояться и что их выпустят в худшем случае за недостаточностью улик, была столь велика, что некоторые осмеливались даже грубо и неуклюже острить. Например, один из подсудимых, смуглый, небритый тревизец, лет сорока, с длинными курчавыми волосами и тяжелой нижней челюстью, не снимавший, несмотря на жару, черный, до самого подбородка свитер, сказал, что в Ферраре он действительно однажды был двадцать лет назад, когда приезжал на велосипеде повидаться на часок с невестой. Шутка эта вызвала на лице председателя суда, склонного разрядить атмосферу революционного народного судилища, которую постарались создать коммунисты, снисходительную понимающую улыбку истинного неаполитанца. (Если он и согласился проводить заседания в бывшем помещении фашистской федерации, то лишь потому, что здание суда было сильно повреждено бомбежкой 1944 года и пока, несмотря на ремонт, оставалось непригодным.)

Что же до Ирода, то он, как и следовало ожидать, отрицал свое прямое или косвенное участие в событиях пятнадцатого декабря. Больше того, с первой же минуты как партизаны Нино Боттеккьяри передали Ирода карабинерам, а те, надев на него наручники, посадили и его за решетку, он не упускал случая выразить величайшее уважение к трибуналу, призванному судить о его «действиях» (особую почтительность и даже угодливость он выказал по отношению к синьору председателю), и свое глубочайшее презрение — к людишкам, заполнившим места для публики, в поведении которых нетрудно было обнаружить вреднейшие последствия «нынешнего положения вещей». Так, значит, сектантская ненависть и жажда мести, которой горят лица этих людей (ведь многих из них он знал; еще вчера они с таким же одушевлением готовы были хлопать в ладоши и кричать: «Да здравствует!»), будут теми орудиями, с помощью которых собираются добиться столь желанного и необходимого умиротворения страны? Неужели это и есть та атмосфера свободы, в которой столь нуждается суд, дабы вынести беспристрастное суждение о действиях человека, виновного лишь в том, что он был «солдатом на службе Великой Идеи?»

Понятно, это была лишь дымовая завеса, тактические уловки, единственная цель которых — затянуть время и не допустить, чтобы процесс принял уголовный характер, чего Ирод боялся больше всего.

«Я был лишь солдатом Великой Идеи, — повторял он самодовольно, — а не наемным убийцей и, тем более, не слугой чужестранцев».

Иногда он с печалью восклицал: «Теперь все говорят обо мне плохо!»

И не добавлял ни слова.

Но подтекст был ясен — пусть его нынешние преследователи не думают, что, осудив его, они таким путем заставят других забыть о своем прошлом. Все они, как и он, были, в той или иной степени, фашистами. И никакой приговор суда не сможет опровергнуть этой истины.

Собственно, в чем его обвиняют? Если он правильно понял, — в том, что он составил списки одиннадцати убитых ночью 15 декабря 1943 года и лично руководил расстрелом этих «несчастных». Но, чтобы убедить компетентный и независимый суд, нужны доказательства, а не домыслы. А где они, эти доказательства, что именно он, Карло Аретузи, составил списки и руководил расстрелом?

«Довольно всякой болтовни о побоище. Всю ответственность за расстрел я беру на себя!» — якобы сказал он спустя несколько дней на каком-то заседании акционеров Аграрного Банка. Возможно, что там или в другом месте он и произнес эти слова. Ну и что из этого следует? Нужны доказательства и еще раз доказательства. Потому что фраза, которую ему приписывают, наверняка преследовала одну-единственную цель: убедить немцев в искренности и безраздельной преданности их южного союзника. После восьмого сентября, — теперь это можно сказать с полной откровенностью, — немцы стали подлинными хозяевами страны, и им ничего не стоило превратить все города и селения в груду развалин.

Решают, конечно, не слова, сказанные к тому же публично, с расчетом, чтобы люди услышали и донесли, кому надо. Доказательства и факты — вот что решает. И, конечно, медали, заслуженные им в сражениях первой мировой войны против тех самых немцев, в рабском прислужничестве которым его теперь обвиняют. (Его, ветерана боев у Пьяве!) И уж раз упомянули о заседании акционеров Аграрного Банка, то почему никто не вспомнил, что депутат-социалист Боттеккьяри, адвокат Мауро Боттеккьяри, член правления этого самого Банка, был выпущен из тюрьмы в канун рождества, благодаря его, Карло Аретузи, прямому вмешательству? А Клелия Тротти, эта святая женщина, тоже была освобождена в тот день. (Разве его вина, что эсэсовцы через несколько месяцев снова арестовали ее и отправили в тюрьму Кодигоро, где она и умерла?) И очень жаль, что она не может дать показаний в его пользу. Но ведь Мауро Боттеккьяри цел и невредим. Почему же не посчитали нужным немедля вызвать его в суд (господин депутат Боттеккьяри весьма достойный и вполне лояльный человек, и он, Карло Аретузи, с давних пор, с двадцатого или двадцать второго года, относился к нему с неизменным, глубоким уважением) и попросить его откровенно все рассказать? Дело в том, что нынешние политические нравы, — тут Ирод многозначительно поглядел на Нино Боттеккьяри, племянника старого депутата, который ни на минуту не выходил из зала, — стали куда более грязными, чем прежде. Остается высказать еще одну неопровержимую истину. Его хотят осудить только за то, что после убийства консула Болоньезе он возглавил местную федерацию. И вот по этим-то «чисто политическим мотивам» с ним хотят расправиться. Между тем подлинно честный и подлинно компетентный суд, не подверженный влиянию определенных политических страстей, без всякого сомнения, сразу бы понял, что он принял этот пост исключительно из желания помешать многочисленным «экстремистам» и всяким безответственным элементам установить царство террора. В самом деле, разве первым его актом на новом посту не было возвращение тел семьям погибших?

Время от времени председатель суда, опомнившись, вяло призывал подсудимого к порядку.

И он тут же подчинялся, отрывал руки от решетки, за которую каждый раз судорожно цеплялся во время словесной перепалки, не бросал больше испепеляющих взглядов на публику в глубине зала и вновь усаживался на скамью рядом с остальными обвиняемыми, которые не забывали молча пожать ему руку. Но эти паузы длились недолго. При первом же слове государственного обвинителя, которое ему почему-либо не нравилось, или свидетельских показаниях, по его мнению «противоречащих фактам», или даже простом движении в публике, а особенно при упоминании о его активном участии в расстреле пятнадцатого декабря, он вскакивал, с бешенством хватался за прутья решетки, и по залу прокатывался его грубый, лающий голос недавнего вершителя судеб, который репродукторы сразу же разносили по городу.

— Свидетелей давайте! — орал он, словно сумасшедший, — Посмотрим, у кого хватит наглости повторить это мне в лицо!

Но он мгновенно умолк, едва увидел, что сквозь толпу пробирается, уцепившись одной рукой за плечо жены, а другой опираясь на клюку орехового дерева с резиновым наконечником (от напряжения его худые, как палки, ноги, в широких шароварах при каждом шаге изгибались и выделывали нелепые коленца), не кто иной, как сам Пино Барилари.

Нино Боттеккьяри в письме предложил суду заслушать его показания после того, как своего рода депутация в составе самого Боттеккьяри, возглавлявшей муниципалитет синьоры Беттитони, руководителя феррарских коммунистов Альфино Мори и члена Партии Действия инженера Сирса, отправились в аптеку, чтобы убедить Пино выступить на процессе. Так же как прежде масонам, друзьям покойного Франческо Барилари, им не довелось переступить порог двери, ведущей из аптеки в квартиру.

— Муж болен, он в постели. У него грипп, — сказала синьора Анна, устало прислонясь к косяку маленькой полуоткрытой дверцы, за которой можно было различить в полумраке железную винтовую лестницу, ведущую наверх. У Анны был такой вид, словно она в отчаянии и извиняется (боже, как она постарела за последнее время, небрежно одетая, в старом платье, под глазами синяки, губы не накрашены, ей — можно было дать сейчас все сорок!) за эту жалкую ложь. В ответ Нино Боттеккьяри, как всегда, уверенный, что он все понял, вежливо улыбнулся.

Та же ироническая улыбка дипломата, убедившегося, что события лишь подтверждают его расчеты и принимают желанный оборот, играла сейчас на губах молодого секретаря феррарской Ассоциации Партизан, когда он со своего удобного места в уголке наблюдал, какое впечатление произвело на Ирода появление в зале Пино Барилари. Он сразу замолчал и замер, не сводя зачарованного взгляда с аптекаря и его жены, которым карабинеры подыскивали свободное место на скамьях для свидетелей.

Медленно, однообразными, точно заученными движениями правой руки Ирод приглаживал свои побуревшие волосы, бее же нетрудно было заметить, что он напряженно о чем-то думает, что-то лихорадочно соображает.

Настала очередь Пино Барилари. Поддерживаемый женой, он вышел вперед. Спокойно, хотя и еле слышно произнес слова присяги.

Но прежде чем он, отвечая на вопрос председателя суда, отчетливо, раздельно произнес короткую фразу:

— Я спал, — фразу, которая, точно укол иглы в шар, заставила лопнуть всеобщее невероятное напряжение, и за миг до того, как Пино обвел зал потерянным, блуждающим взглядом (все смолкли, затаив дыхание, а стоявшая рядом Анна наклонилась и впилась глазами в лицо мужа), Нино Боттеккьяри ясно увидел из своего угла, как на лице Ирода промелькнула заискивающая улыбка и он незаметно подмигнул, да, да, заговорщически подмигнул Пино Барилари, единственному человеку в Ферраре, единственному свидетелю, который почти наверняка все знал и от которого зависела сейчас его свобода и даже жизнь.

V

И все-таки, чтобы вынести окончательное суждение о той ночи, понадобилось еще несколько лет. За это время каждый занял свое прежнее место. Пино Барилари — вновь у окна. Но теперь он, вооружившись полевым биноклем, зло и насмешливо исполнял добровольно взятую на себя обязанность выслеживать каждого, кто идет по тротуару напротив портиков. Все остальные, старики и молодежь (включая Ирода, которого суд, попятно, в конце концов оправдал), вновь водворились внизу в кафе делла Борса, за своими столиками.

В 1948 году, сразу после выборов восемнадцатого апреля, Анна Барилари покинула дом мужа и возбудила дело о расторжении брака. Многие думали, что она вернется к родным, но ошиблись.

Она поселилась одна на первом этаже в маленькой комнатке на корсо Джовекка возле Обзорной площади. Оба окна ее комнатушки, защищенные выдававшейся наружу узорчатой железной решеткой, выходили на тротуар. Хотя ей было уже под тридцать и при ее грузной фигуре она выглядела даже старше, она вновь стала разъезжать на велосипеде, точь-в-точь, как прежде, когда за ней, словно рой мух (многие в городе еще помнили это), носились ее школьные приятели. Она записалась на курсы живописи (правда, была там всего два или три раза), стала носить черные шерстяные свитеры, плотно облегающие ее могучую грудь, закидывать за плечи соломенно-белые волосы и краситься еще больше, чем прежде. Скорее всего, она стремилась подражать молодым экзистенциалисткам Рима и Парижа. А на самом деле, она просто стала потаскухой, — утверждали посвященные, — к тому же не слишком высокого пошиба. По слухам, она не гнушалась даже крестьянами, приезжавшими в Феррару на рынок, и, видно, поэтому в базарные дни, а особенно по понедельникам, весьма охотно посещала ресторанчики и траттории на виа Сан Романо. Время от времени она исчезала то на неделю, то на целых двадцать дней. Потом вдруг появлялась снова, иногда — с подружкой из другого города. Они проводили вместе неделю-другую, прохаживаясь под руку по корсо Джовекка и проспекту Рома, каждый раз вызывая у завсегдатаев кафе под портиками (тротуар на противоположной стороне они, понятно, оставляли Марии Лударньяни и профессионалкам с виа Сакка и виа Коломбо) самый жгучий интерес. «Откуда эта брюнетка с лукавыми глазами, которую Анна водит за собой? — сыпались со всех сторон вопросы. — Из Болоньи, из Рима? А вон та с голубыми глазами, тонким белым лицом, в туфельках без каблука и чуть ли не без подметки, — если только она не иностранка, француженка, американка или англичанка, то уже наверняка из Флоренции!» Впрочем, всегда находились охотники проверить свои предположения, которые в тот же вечер легонько стучались в окно известного всем домика на корсо Джовекка. Далеко не всегда, особенно летом, они заходили в комнату. Нередко, стоя на тротуаре, они переговаривались с Анной через решетку, так что, проходя мимо ее дома в полночь, часто можно было увидеть под окнами бывшей синьоры Барилари трех-четырех мужчин, беседовавших в темноте с хозяйкой и ее очередной подружкой (Анна обычно стояла, облокотившись о подоконник, и, хотя слабый луч ближайшего фонаря сюда уже не достигал, казалось, что ее выкрашенные перекисью волосы светятся во тьме собственным светом).

Чаще всего это были мужчины лет тридцати — сорока, нередко люди женатые, имеющие детей. Они знали Анну еще девочкой, а некоторые были даже ее одноклассниками. Поэтому, когда часам к двум ночи, усталые и разомлевшие, они вновь появлялись в кафе и, засучив рукава полотняных пиджаков, усаживались за столик, время до сна пролетало незаметно в разговорах об Анне, а не об очередной ее товарке.

— Да, нелегкий характер у нашей Анны! — вздыхали они.

Возможно, все объяснялось тем, что еще недавно она была добропорядочной женой и теперь стыдилась отдаваться за деньги, а может, они сами толком не понимали, чего ради она пошла на такое унижение (неужели этого она и хотела — стать обычной потаскухой?). Так или иначе, но с ней никогда не знаешь, как себя вести. Она обижалась из-за любого пустяка. Стоишь на тротуаре, мирно с ней разговариваешь, а сам того и жди, что она захлопнет окно перед твоим носом, хотя через две-три минуты опять его откроет, если только вы не пошлете ее ко всем чертям и не уйдете по своим делам, пожав плечами, а снова постучите в окно, свистнув тихонько. Но, если вы и попадали в дом, мало что менялось. К примеру, в конце вы никогда не знали, нужно ли ей что-нибудь дать или нет. А что сказать о долгих сентиментальных прелюдиях (с торговцами и с посредниками по продаже земли она, надо думать, была более сговорчивой), разыгрывать которые приходилось каждому феррарцу, и в особенности ее бывшим друзьям по школе? А ее безостановочная, бесконечная болтовня? Только начнет одеваться — и уже снова принимается рассказывать о себе и о Пино Барилари (она его оставила, это верно, но сначала подыскала ему няньку), о годах, прожитых вместе на втором этаже аптеки, о том, почему она вышла замуж, а затем вынуждена была с ним развестись. Она и муж, муж и она, ни о чем другом Анна не говорила. После того, как его парализовало, она, конечно, стала ему изменять то с одним, то с другим. Он был совсем ребенок, больной ребенок, — рассказывала она. Вернее, даже маленький старичок. А ей было всего двадцать с небольшим. Война с ее сумятицей, бомбежками и тревогами довершили остальное. Но она всегда его любила, — любила как младшего брата. А если изменяла ему, то делала это тайком, с тысячами предосторожностей, чтобы, не дай бог, он не узнал. Да и не очень часто.

В эти поздние часы на проспекте Рома было так пустынно и тихо, что голоса рассказывавших о недавней встрече с Анной звучали гулко, словно в зале. Кроме далеких паровозных гудков и звона, каждые пятнадцать минут роняемого курантами с башни Замка напротив, не было слышно ни звука.

Однажды ночью, в конце августа пятидесятого года (но на этот раз он говорил вполголоса, то и дело бросая взгляды вверх, точно боялся, что его подслушивают), один из клиентов Анны рассказал кое-что новое.

Незадолго перед этим он вместе с двумя друзьями зашел к Анне Барилари. В тот вечер Анна была особенно надоедливой. Наконец ему наскучило выслушивать одни и те же рассказы.

— Нечего сказать, крепко же ты любила своего мужа, — прервал он ее. — Так любила, что даже изменяла ему налево и направо. Да полно тебе, ты всегда была сумасбродкой!

Что тут началось! Прямо светопреставление!

— Подлецы! Развратники! Вон из моего дома! — завопила она.

Фурия да и только. И ее подружка из Модены тоже стала кричать, словно ее режут, а почему, один бог знает.

Но потом, когда перед ними извинились, они довольно быстро утихомирились. И вот что, почти дословно, поведала Анна:

— Пино она всегда любила, — начала она обычным, жалобным тоном, — До поры, до времени они жили душа в душу. С тех пор, как у него отнялись ноги, он проводил целые дни у окна столовой, неутомимо решая одну за другой шарады из «Недели загадок» и других подобных журнальчиков, до которых был большой охотник. Никаких серьезных дел у него не было, поэтому он вскоре так наловчился, что с удивительной легкостью расправлялся с любыми головоломками и особенно с кроссвордами и ребусами… Нередко, желая показать, как он преуспел, Пино ковылял на костылях до винтовой лестницы, ведущей из задней комнаты и, склонившись над люком, кричал: «Анна, Анна!» — да так нетерпеливо и настойчиво, что ей (иначе бы он не успокоился), приходилось бросать кассу, подыматься наверх и терпеливо ждать пока он, показав ребус, не объяснял решение. При этом глаза его сияли счастьем и гордостью. Она сама делала ему уколы, которых при его болезни часто нельзя было избежать, сама каждый вечер укладывала его в постель не позже девяти. Подумаешь, какая важность, что они спали отдельно! Разве, чтобы любить друг друга, непременно нужно спать вместе? Впрочем, он и до болезни не очень этого добивался. Так что, если подумать, он даже рад был вернуться в детскую… Право же, двое могут спать вместе и совсем друг друга не любить!

Но с ночи 15 декабря 1943 года, той страшной ночи расстрела, в их отношениях все изменилось.

Уложив его, как всегда, в постель, она вышла из дому, рассчитывая вернуться самое позднее через час (под тем предлогом, что больные нуждаются в лекарствах, она достала себе пропуск на случай комендантского часа). Но не прошло и тридцати минут, как на улицах началась сильная пальба. Пришлось ей остаться в доме того человека — зачем называть его имя! — до четырех утра.

Как только стрельба стихла, она сразу помчалась домой. Стремглав неслась она по пустынному корсо Джовекка. Только на углу корсо Рома остановилась — перевести дыхание. И вот, когда она, запыхавшись от бега, стояла под портиком городского театра, ей бросились в глаза распростертые на тротуаре, прямо напротив аптеки, тела расстрелянных.

Она помнила все до мельчайших подробностей, словно это случилось только вчера. Проспект Рома, залитый ярким лунным светом; снег, прихваченный морозом, опушил все вокруг серебряной пыльцой; воздух до того чист и прозрачен, что она смогла разглядеть время: на башенных часах было ровно двадцать одна минута пятого; наконец, трупы, похожие издали на узлы с тряпьем, а между тем, это были тела, тела еще так недавно живых людей, она сразу это поняла. Не сознавая, что делает, она вышла из-под портика и направилась наискосок, прямо к ним. Она уже прошла половину пути и была метрах в пяти-шести от первой группы убитых, как вдруг ее пронзила мысль о Пино. Она обернулась. Пино был там, наверху. Едва различимой тенью неподвижно стоял он у окна столовой и смотрел на нее.

Две-три секунды они пристально глядели друг на друга. Он из темной комнаты, она с улицы. Она лихорадочно соображала: «Что мне теперь делать?»

Наконец решилась войти в дом. Подымаясь по винтовой лестнице, она мучительно думала, что же ему сказать. Надо придумать какую-нибудь правдоподобную ложь, а убедить его будет нетрудно. Ведь, в сущности, он ребенок, а она его мама.

Однако на этот раз он не позволил ей солгать. В столовой, когда она туда вошла, Пино уже не было. Он лежал в своей комнате, на постели, отвернувшись к стене и накрывшись с головой одеялом. По его ровному дыханию можно было подумать, что он спит. Конечно, ей надо было его разбудить! А что, если он в самом деле спал, и тогда, с улицы, ей все это показалось? Ведь и так могло быть.

Постояв в нерешительности, она тихонько прикрыла дверь, ушла к себе и без сил повалилась на кровать. Она надеялась, что утром, если не со слов Пино, то уж по его лицу узнает всю правду. Но он не выдал себя ни единым взглядом, ни единым словом. Ни в то утро, ни потом.

Но почему, почему он молчал? Если он не спал в ту ночь, то почему не признался в этом даже на суде? Боялся? Но кого и чего? С виду в их отношениях ничего не изменилось. Разве что, после суда, у него появилась страсть глядеть в бинокль. Теперь он целыми днями наблюдал за противоположным тротуаром, усмехаясь и что-то бормоча себе под нос. Он уже не звал ее, как прежде, наверх, чтобы похвастаться, как быстро и точно он решает кроссворды и ребусы.

Может быть, он сошел с ума? При его-то болезни и такое могло случиться. Но, посудите сами, разве можно было и дальше жить с ним под одной крышей и мало-помалу самой не обезуметь?

Карло Кассола

Баба

I

Моя мать выглянула в окно.

— Кто там?

Узнав мой голос, она вскрикнула чуть ли не в ужасе. Потом я услышал, как они переговариваются. «Это он», — говорили они.

Они вместе сошли отпереть мне входную дверь. Мать накинула на плечи платок; отец надел брюки прямо на ночную рубашку. Мы разговаривали, стоя на лестнице.

— Как жизнь? — спросил я.

— Ничего, — ответила мать. — Папа немного простудился и дня два пролежал в постели; но теперь он уже поправился.

— Пустяки, — подтвердил отец.

Я спросил, есть ли известия о сестре. Они о ней ничего не знали. Тем не менее они полагали, что она приедет к ним со дня на день. В этом снова проявился весь склад их ума: они по-прежнему ни в чем не разбирались и были благодушно-доверчивы.

— В такие времена, как сейчас, она тоже захочет укрыться здесь, — закончила мать.

— Хорошо доехал? — спросил отец.

— Вполне прилично. Поезд шел почти по расписанию. Только в Пизе простояли часа два. И народа набилось не слишком много. Я залез в вагон для скота. В нашем вагоне подобрались одни военные, бросившие свои части; большинство ехало из Франции. После Ливорно к нам подсело несколько курортников. А вы как — не собираетесь возвращаться в Рим?

— Нет, нет, — ответила мать, — подождем, пока уляжется вся эта передряга. А ты?

— Тебе лучше бы остаться у нас, — заметил отец.

— Думаю, что мне действительно придется остаться, — сказал я.

Служанка тоже встала. Улыбаясь, она протянула мне руку. Это была загорелая, ладная девушка. В вырезе ее ночной рубашки чернела выемка между грудей. Вместе с матерью она принялась допытываться, не надо ли мне чего-нибудь.

— Я мигом спущусь на кухню и разожгу плиту.

Я ответил, что поел и что мне ничего не нужно.

— Ну тогда — в постель, — заявил отец.

Мы все отправились спать.

II

На следующий день я проснулся в одиннадцать и едва поспел к обеду. После обеда я сходил в город и разыскал двух своих коллег, учителей. Я спросил у них, что они намерены предпринять. У меня возникло впечатление, что оба они совершенно растерялись. Как бы то ни было, они договорились о встрече с представителем коммунистов.

Услышав об этом, я, кажется, впервые за много лет вспомнил о коммунистах нашего городка. В 1930 году — мне тогда было тринадцать лет — группа местных коммунистов предстала перед специальным трибуналом. У нас дома много говорили об этом, потому что подсудимые были из города, в котором все мы родились. Мой кузен, проходивший тогда адвокатскую практику, присутствовал на всех судебных заседаниях и каждый вечер заходил к нам рассказать о ходе процесса.

— Мальчишество, — говорил он, — мальчишество, и ничего больше. Главный прокурор дал ясно понять в обвинительной речи. Правда, для Бальдини он потребовал десяти лет тюрьмы.

— Десяти лет! Святая мадонна! — ужасалась моя мать.

— Вот увидишь, ничего им не дадут. Все это затеяно лишь для того, чтоб припугнуть их. Они отделаются только страхом. Это же просто мальчишки, которые чего-то там о себе навоображали. Я бы отвесил каждому из них по подзатыльнику и отпустил на все четыре стороны.

В день вынесения приговора мой кузен был мрачен.

— Никогда бы не подумал, — говорил он. — С ними обошлись слишком строго. Какого черта! Бальдини получил семь лет.

— Не может быть, — испугалась моя мать.

В этот вечер мой кузен ни разу не произнес слова «мальчишество».

Я спросил у учителей, как зовут того коммуниста, с которым они собираются встретиться.

— Баба.

— Баба — это его прозвище, — пояснил второй, — Фамилия его — Бальдини.

Под вечер мы поджидали Баба на площади. Я пристально всматривался в идущих в нашу сторону мужчин, желая догадаться, как он выглядит. В какой-то момент я был уже совсем уверен, что узнал Баба; но прохожий свернул за угол.

Настоящий Баба подошел к нам так, что я его даже не заметил. Он был низенький и коренастый; на вид ему было лет под сорок. Как я узнал позднее, он был холост. Жил он в Борги, то есть в пригороде.

— Куда отправимся? — спросил один из учителей.

— Куда хотите, — ответил Баба. Мне показалось, что он смущен и чувствует себя как-то неуверенно.

— Зайдем в кафе, — предложил учитель.

Мы шли все вместе, но Баба держался особняком. В кафе мы уселись в укромном уголке.

— Что будете пить? — спросили мы у Баба.

— Все равно, — ответил он. — Кофе.

Бармен подал нам кофе, а затем учителя предоставили слово мне.

— Мне кажется, — начал я, — что нельзя просто ожидать прихода союзников, надо что-то делать. Ну, скажем, собирать и прятать оружие. Тут должно быть оружие. Там, где я служил, прежде чем покинуть часть, мы припрятали все оружие. А вы что намерены предпринять? — спросил я, обращаясь к Баба.

— Подождем указаний партии, — ответил Баба.

Я не знал, что на это ответить, и все молчали. Однако мы продолжали сидеть за столиком; мы понимали, что надо перевести разговор на другую тему. Сделав над собой усилие, я сказал:

— Я помню, как вас осудил Специальный Трибунал. Я был тогда совсем мальчишкой, мне было всего тринадцать лет. Но я великолепно помню, как дома у нас говорили: Бальдини получил семь лет. Я вспомнил об этом, когда узнал, как вас зовут.

Баба сидел, низко склонившись над чашкой кофе.

— Семь лет! — воскликнул я, — Семь лет — срок немалый.

Баба чуть-чуть приподнял голову.

— Да, если бы мне пришлось просидеть все семь лет. Но благодаря амнистии меня скоро выпустили.

— Вы попали под амнистию?

— Под амнистию в связи с десятилетием фашизма, — ответил Баба и мне показалось, что он удивлен, как я этого не знаю.

Когда-то я действительно с большим интересом следил за ходом суда над Баба и его товарищами и — надо сказать — всей душой был на их стороне; но потом совершенно забыл об этом. Тем более, что другие коммунисты овладели моим воображением — русские коммунисты. Я часто фантазировал, вспоминая сцену из какого-то кинофильма; в ней изображался революционный суд: из пяти его участников у четверых были лохматые головы, нечесанные бороды, торчащие усы и сверкающие глаза, зато пятый, сидящий в углу, был человек совсем другого рода: бритый, с тусклым взглядом, он не размахивал руками, не говорил — он только курил, спокойно и размеренно. Когда я воображал себя большевиком или вообще революционером и представлял себя на партийном собрании, то выбирал себе место в углу и чувствовал, будто бы я, медлительный и молчаливый, наделен какой-то огромной властью…

Несколько дней назад, в то время когда к власти пришел кабинет Бадольо, я прочел в газете биографию Роведы[28]. Роведа был осужден в 1928 году. Потом бежал и написал Муссолини письмо, заявив в нем, что бежал он лишь для того, чтобы продолжать борьбу против фашизма. 25 июля Роведа объявился в Милане и обратился с речью к народу. Но как он прожил все эти годы? Где он скрывался?

— Всего я просидел двадцать пять месяцев, — закончил Баба. — Но должен благодарить тех, кто упрятал меня в тюрьму. До этого я ничего не знал; а в тюрьме меня подучили… Только я оказался не слишком способным… — Он смутился и совсем замолчал.

Я попросил объяснить, что он имеет в виду.

— В тюрьме работала партийная школа, — ответил Баба, и мне опять показалось, что в его голосе прозвучало недоумение, — Каждый день у нас бывали занятия французским языком, историей, географией, историей партии…

Когда мы выходили из кафе, я был очень недоволен собой. Тем приятнее я был удивлен, когда, прощаясь, Баба намекнул на возможность новой встречи; мне показалось, что, говоря об этом, он обращался скорее ко мне, чем к моим коллегам.

В последующие дни мы действительно несколько раз встречались — с двумя учителями, но также и без них — и беседовали. Баба познакомил меня с другими коммунистами — с Нэлло, Момми, Пьеро.

Начали поговаривать о партизанах. Первое время я ни в чем не мог толком разобраться. В наших краях, как, впрочем, и повсюду, ходили самые противоречивые слухи. 4-ая армия, в полном составе, хорошо вооруженная и экипированная, все еще оказывает сопротивление в Альпах и в Провансе; в Северной Италии партизанские отряды блокируют спуски и долины; в окрестностях Монте Вольтрайо действуют пятьдесят тысяч партизан; в Марамме их операциями руководят английский адмирал и французский генерал. Повсюду солдаты расходятся по домам; немецкие самолеты на небольшой высоте шныряют над лесами; в Кастаньето за одного убитого немца расстреляли сто мирных жителей. Я подхватывал подобные слухи и сам помогал их распространению. Моя впечатлительная натура не давала мне спокойно поразмыслить, и я не мог более или менее трезво оценить создавшуюся обстановку. Сегодня я верил одному, завтра — другому.

Я вышел из дома вскоре после обеда. На мне был френч, когда-то принадлежавший моему старшему брату, старомодный френч с широкими отворотами, с ремнями и портупеей. Я был доволен своим видом. Прежде чем выйти, я долго стоял перед зеркалом, принимая всевозможные позы. Я оторвался от зеркала только тогда, когда его поверхность отразила пленительный образ. Образ этот все время стоял перед моими глазами, пока я шел по улице.

Я сжимал в кармане носовой платок, словно это был револьвер. Но вскоре всем моим существом завладело ни с чем не сравнимое зрелище осенней природы.

Листва деревьев была щедро раскрашена золотой, рыжей, желтой и коричневой краской. Небо казалось ясным, но холодным. Вдали дымились поля, а за ними поднималась голубоватая полоска гор.

Редкие порывы ветра разогнали туман. Я быстро спустился в долину. У дома слышались женские голоса; но я свернул на тропинку между каштанами. Я поступил так из предосторожности. Правда, подобную предосторожность оправдывало лишь то, что на мне был френч, френч, который подобало носить мужчинам, замешанным в рискованные предприятия.

В следующий раз френч дал о себе знать тогда, когда до меня донеслись легкие всплески ручья, перепрыгивающего с камня на камень. Как всегда, мне тут же представились темно-зеленые листья, растущие подле воды, и вместе с ними мерзкие скользкие твари: жабы, ящерицы, змеи. Я никогда не мог пройти эту часть пути без того, чтобы у меня не напрягались мышцы и не захватывало дыхание. Но в тот раз на мне был френч, и френч сотворил чудо: я перешел ручей легко и небрежно, почти не думая о всех этих гадах.

III

Я вышел на четырехугольную полянку и остановился взглянуть на голые стволы облетевших деревьев и густую сеть шпалер, наложенную на синеватый фон долины. Френч утратил вдруг всю свою силу; даже мысль о сигарете, которую я закурил, поднявшись наверх, не доставляла мне больше никакого удовольствия.

Перед деревенским домом сидела семья. Девочка лег десяти держала на руках сестренку; женщина что-то делала. Мужчина в эту минуту отдыхал. Я оглянулся на них два-три раза. Они не обратили на меня никакого внимания. Вся их жизнь была сосредоточена вокруг дома и работы в поле.

На склоне за усадьбой я заметил только старуху. В этом месте склоны долины были круче всего. Солнце уже совсем зашло. Старуха скрестила на груди руки, словно инстинктивно защищаясь от наступающего мрака.

В этом доме жил и умер мой дед со стороны матери. Я видел его портрет — всегда один и тот же — у всех моих многочисленных родичей. На портрете у него была седая борода, большие мешки под глазами, почти совсем лысый череп и булавка в галстуке. Сразу же было видно, что он умер много лет назад.

У моего деда было двенадцать детей. Пятеро из них умерло в раннем возрасте. Детская смертность в то время была очень велика.

Я повернулся спиной к серому покосившемуся дому и быстро поднялся в Борги. Так называется кучка домов, стоящих на дороге в Валь д’Эра.

Я направился прямо к мастерской Баба. Его мастерская помещалась в небольшой комнате, свет в которую проникал сквозь маленькое окошечко, находящееся под самым потолком. Баба предложил мне единственный стул; сам он уселся на кусок алебастра. Он всегда бывал таким сдержанным, что я никогда не знал, рад он мне или нет.

— Я не помешал тебе? Может быть, ты работал?

— Нынче праздник, — ответил Баба, — Надо бы побриться… — Он потрогал себя за подбородок. Лицо у него было покрыто алебастровой пылью. Сквозь ее белый покров чернела борода.

— Который час? — спросил я.

Баба вытащил из кармашка часы.

— Почти четыре, — ответил он.

— Ты собирался куда-нибудь?

— Не сейчас.

Я предложил ему сигарету.

— Нет, спасибо, — отказался он, — От дыма мне становится нехорошо… — Он коснулся горла. Потом опять потрогал подбородок. — Ты пришел за книгой? — спросил он меня.

В прошлый раз Баба дал мне «Коммуну», восемь речей Артуро Лабриолы и первый том «Истории французской революции» Мишле. Книги эти принадлежали не ему, они были из партийной библиотеки.

— Хочешь «Мать» Горького? — спросил он своим глухим, лишенным оттенков голосом. — У меня была еще одна работа об историческом материализме… ну, этого профессора…

— Барбагалло, — подсказал я. Баба кивнул головой:

— Я дал ее… Когда бишь? Пожалуй, три-четыре года назад Донато. Ты знаешь Донато? Того, что живет у заставы?

— Нет, — сказал я.

Баба не стал продолжать.

— Тебе понравился Лабриола?

— Да, но понимаешь… — И я пустился в рассуждения. Баба выслушал меня, не моргнув глазом. Потом заговорил сам. О марксизме. Он рассказывал о том, чему его научил в тюрьме Ликаузи. Под конец он сказал:

— Знаешь, во многом мне не под силу разобраться.

Я попробовал возражать.

— Ты что, равняешь меня с собой? — ответил он.

Неожиданно для себя я сказал:

— Я хотел бы работать с вами, Баба. За этим я и пришел к тебе, — Это вырвалось у меня как-то непроизвольно.

— Ты хотел бы работать с нами? — переспросил Баба, — Что ж, я не против. Полагаю, другие тоже возражать не станут. Но учти, интеллигент рискует большим, чем рабочий: там, где рабочий получит десять лет, интеллигенту дадут все двадцать.

Мне хотелось заметить ему, что в нынешнее время речь может идти о жизни, а не о десяти или двадцати годах тюрьму, но я не стал спорить.

— Ты мог бы заняться печатью, — продолжал Баба, — Ответственный за печать у нас… Теперь я могу тебе это открыть — Нелло. И не то, чтобы он не хотел работать, но мне кажется, что тут он не на высоте… Или вот еще дело для тебя: вместе с кем-нибудь из товарищей всесторонне изучить тот тип организации, который у нас сейчас существует. Я принял его в порядке партийной дисциплины, но не уверен, что он вполне надежен… Я принял его в порядке партийной дисциплины, — повторил он, — но мы рискуем кончить тем же, чем в тридцатом году.

Мне казалось, что Баба живет в мире абстракций. Самой насущной проблемой сейчас была организация сопротивления немцам и фашистам, партизанское движение. Но я промолчал; а немного погодя замолчал и он.

Его позвали из глубины дома.

— Ну вот, — проворчал Баба и не двинулся с места.

— Баба! — снова позвал его чей-то голос. Голос был женский.

— Сходи узнай, в чем дело.

Баба встал.

— Я сейчас же вернусь, — сказал он.

IV

Через несколько минут он вернулся. Я сразу же увидел, что он чем-то озабочен.

— Приехал один товарищ, — сообщил Баба. Он старался не смотреть на меня.

— Это товарищ из центра. Пошли со мной, — совсем неожиданно добавил он. — Ведь ты теперь тоже из наших.

Мы поднялись по лестнице и вошли в кухню. Передо мной стоял высокий мужчина в кепке. На нем была бумазейная куртка и желтые краги. Баба нас никак не представил.

Я впервые столкнулся с «товарищем из центра». Минут пять я не сводил с него глаз.

— Меня прислал Джино, — начал мужчина.

— Мы давно уж ждем его, — заметил Баба.

— Он будет в пятницу либо в субботу, — сказал мужчина. — Я мог бы приехать еще вчера. Но устал и завалился спать на сеновале. Знаешь, там внизу, не доходя до креста.

— Понятно, — заметил Баба, — На усадьбе Понтано.

— Не знаю уж, как она у вас называется.

— Давай перекусим, — предложил Баба. — А потом потолкуем.

Мужчина сел и швырнул кепку на стол. Он оказался совершенно лысым. Я заметил также, что во рту у него не хватает зубов.

Баба принес хлеб, сыр и вино.

— Хорошее вино, — сказал мужчина.

— Неплохое, — подтвердил Баба, — Может, сходим в «Головорез»? — предложил он немного спустя.

— По мне, так и здесь чудесно, — ответил мужчина.

— Пошлю-ка еще за вином, — сказал Баба.

— Не торопись, — остановил его мужчина. — Сперва допьем это.

— А ты чего не пьешь? — спросил меня Баба. — Не нравится вино?

— Я вообще не пью.

Баба посмотрел на меня с изумлением. Лучшим развлечением для него было зайти в «Головорез» и выпить с приятелями.

— Я был у Джиджи, — сказал мужчина. — На вас спущена определенная квота. Я привез пятьдесят брошюр; каждая ценою в пять лир. Я все их оставил у Джиджи. Если для вас это много, отправьте десяток в Помаранче.

Потом разговор перешел на более общие темы. Заговорили о политике. Мужчина никогда не сидел в тюрьме, но, по-видимому, был больше в курсе событий, чем Баба.

— Серрати умер в России, — заявил Баба.

— Нет, — возразил мужчина, — Менотти Серрати умер в Италии. В Пьемонте. Не то в двадцать шестом, не то в двадцать седьмом году. Он шел на встречу с кем-то, кажется, с Грамши; вдруг ему стало плохо, а потом — все хуже и хуже; ему пришлось вернуться, и он умер на какой-то ферме.

— Да, верно, — согласился Баба, — Серрати…

Я спросил у мужчины, откуда он родом.

— Из Масса Мариттима, — ответил он.

— Красный район, — заметил я.

— Еще бы, — сказал мужчина. — На кладбище ни одного креста. Ветка плюща — и все. Но вот уж двадцать лет, как я живу в Риме.

— Вот как. А я там учусь.

— А чем ты занимаешься в Риме? — спросил у него Баба.

— Я мраморщик, — ответил он. — Ведь так оно называется в Риме? — обратился он ко мне. — Я живу на виа Тибуртина, на улице мраморщиков. Что я режу? Могильные плиты, кресты и все такое. В Риме у меня замужняя дочь. Она вышла замуж полгода назад — за чиновника из министерства финансов. Венчалась в церкви, — добавил он, улыбнувшись. Баба тоже улыбнулся.

— Видишь ли, — продолжал мужчина, — я, конечно, неверующий, но мне не захотелось навязывать дочери свои взгляды. Я вот как считаю: дети должны сами решать, верить ли им в бога или нет. Зачем навязывать…

Мне припомнилась виа Тибуртина. Я представил пасмурный день. Виднеются лишь мастерские мраморщиков. Вход на кладбище — в самом конце улицы. На пустыре — Поликлиника[29]. Из трубы Поликлиники поднимается густой, черный дым. За кладбищем свистит паровоз. Мне надолго запал в душу его далекий, протяжный, томительный свист.

Единственным проблеском света в жизни этого мужчины была его дочь, обвенчавшаяся в церкви с чиновником из министерства финансов.

V

После шести мужчина ушел. Воспользовавшись этим, я тоже мог бы удалиться. Тем не менее я остался. Я чувствовал, что до самого ужина не смогу отстать от Баба.

Только чтобы как-то нарушить молчание, установившееся после ухода мужчины, я сказал:

— Давай посмотрим, не найдется ли для меня какой-нибудь книжки.

— Ну что же, — согласился Баба. Мы прошли в тесную комнату. Почти всю ее занимала широкая кровать. Простыни на постели были весьма сомнительной белизны, еще более грязными выглядели наволочки.

Баба вытащил из-под кровати деревянный ящик, до половины наполненный книгами. Я присел на корточки и принялся просматривать его содержимое. Тут были «История Рима» Гартманна и Кромайера, «Средние века» Вольпе, третий том школьного учебника Родолико и ряд других книг. Имелся так же без обложки и совсем растрепанный «Муссолини» Паоло Валеры. О русской революции в настоящее время в партийной библиотеке не было ничего, кроме тома «Красное правосудие» Исседа Бея. Потом очередь дошла до романов. Баба протягивал мне друг за другом «Железную пяту» Джека Лондона, «Записки из мертвого дома» Достоевского, «Отверженных» и «Тружеников моря» Гюго.

— Вот это тебе стоило бы почитать, — сказал он.

— Я прочел «Отверженных» еще в детстве. «Труженики моря» мне никогда не попадались.

— Хочешь?

— Видишь ли…

— Я на днях перечитал их, — сказал Баба. — Мне очень нравится Виктор Гюго. Думаю, что лучше его писателя не было.

— Я не люблю Виктора Гюго.

Баба посмотрел на меня.

— Дело вкуса, — заметил он, желая смягчить категоричность своей оценки.

— Так какую же книгу тебе дать? — спросил он.

— Ладно. Оставь… Не возьму сейчас ничего. Что-нибудь почитать я себе найду.

— Как хочешь. Я сам понимаю, что книг здесь не густо… Когда-то у нас была неплохая библиотека. Но знаешь, как это бывает: даешь книгу, а тебе ее не возвращают; много книг просто зачитали.

Я помог ему сложить книги в ящик и засунуть его под кровать.

— Это твоя комната? — спросил я.

— Моя.

Я взглянул на подушки и задал вопрос:

— А кто спит с тобой?

— Отец, — ответил Баба. — Мать и сестра спят в соседней комнате.

Мы вернулись на кухню.

— Где носит этих женщин? — проворчал Баба.

— Тебе опять захотелось есть?

— Нет, но пока они растопят плиту…

— Прости, что из-за меня у тебя пропал весь день.

— Брось, о чем ты говоришь! Мне было приятно побеседовать с образованным человеком. А вот ты, верно, соскучился.

— Ну, а если бы я не пришел, чем бы ты занялся?

— Как чем… По воскресеньям у нас обычно ходят в «Головорез». Пропустить стаканчик, перекинуться в картишки. В хорошую погоду мы делаем вылазки за город. В прошлые годы мы зачастили в Понтано — я, Васко, Пьеро.

Усадьба Понтано расположена среди голых холмов. В тех местах нет ни единого деревца. Только поля пшеницы, да луга, поросшие дроком. А у домов — грядки с капустой и артишоками.

— Ты не охотник? — спросил я у Баба.

— Нет. Мальчишкой я пару раз ходил на охоту. А потом бросил.

— А в «Головорезе» во что вы играете?

— Я больше в скопу, либо в брискола. Я не больно-то хороший игрок.

Когда я уходил, мать и сестра Баба все еще не вернулись.

— Ты пойдешь куда-нибудь? — спросил я его.

— Пока что нет… Побреюсь, — сказал он.

— А после ужина?

— Вернее всего — завалюсь спать, — ответил Баба.

VI

По вечерам мы обычно играли в карты — мой отец, мать, сестра и я. За игрой отец веселел. Он играл весьма искусно. Того же нельзя было сказать о моей матери. Она старалась изо всех сил и когда проигрывала, досада на ее лице вызывала у отца смех.

Моя мать не могла играть, не разговаривая. Взяв в руки карты, она тут же принималась причитать:

— Ну и карта! Посмотрели бы вы, что мне сдали! Бедная я, бедная, вот так карта!

Отец ее одергивал:

— Помолчи, матушка. Мы же играем не в брискола.

Но порой она сидела молча, и тогда отец ее подзадоривал:

— Посмотрите-ка, у нее полным-полно козырей.

Погрузившись в свои подсчеты, мать не слышала его либо делала вид, что не слышит. Но отец не унимался. Тогда она выходила из себя:

— Отвяжись ты от меня. Я не могу разобраться в картах… Боже мой, что за мука.

Нередко мать, уверенная в том, что возьмет взятку, уже протягивала за ней руку, когда отец побивал карту и уводил добычу у нее из-под самого носа. Это выводило ее из себя:

— Вечно только бы досадить мне! Он сведет меня с ума.

Отец подмигивал нам и улыбался.

Иногда мать делала ошибку и, заметив ее, тут же забирала карту назад и клала на ее место другую. В подобных случаях отец бывал непреклонен.

— Плутовка, — говорил он, — положи назад туза.

Мать умоляла простить ей оплошность. Потом раздражалась:

— Я перепутала, хотела пойти двойкой, а пошла с туза.

— Тем хуже для тебя, — с улыбкой говорил отец.

Мать прижимала карты к груди, делая вид, что ни за что не уступит. Но в конце концов ей приходилось уступать, и она, причитая, выкладывала туза на стол. Однако даже тогда отец не оставлял ее в покое.

— Что за плутовка ваша мать, — повторял он, посмеиваясь, — Вот плутовка. Плутишка.

Мы кончали играть не слишком поздно: часов в десять, в половине одиннадцатого. Мать и сестра шли спать, а отец некоторое время еще оставался в столовой. Прохаживаясь по комнате, он слушал радио или немного закусывал перед сном. Иногда он пускался в воспоминания. Это были его всегдашние рассказы, вроде знаменитой истории о том, как они с профессором Арноне ловили крабов.

Отрываясь от своих книг, профессор Арноне терял всякую почву под ногами. Кроме того, он был огромный и неуклюжий. Но совсем как ребенок. Идея охоты на крабов увлекла его до такой степени, что отцу пришлось как-то взять его с собой в долину.

Мой отец, маленький и сухопарый, шел легко, кое-где перепрыгивая через канавы. Профессор Арноне осторожно шествовал за ним, окруженный облаком мошкары. Отец рассказал ему, что крабью нору легче всего найти по кучке земли, которую краб выбрасывает на поверхность. Но то ли из-за неловкости, то ли по причине близорукости, профессор не нашел ни одной норы, в то время как мой отец уже горделиво помахивал связкой крабов.

Вдруг профессор испустил истошный крик и стал звать на помощь. Мой отец бросился назад и увидел, что профессор Арноне стоит, взгромоздившись на камень, и оттуда показывает на громадного краба, преспокойно ползущего куда-то по своим делам.

— Можно было умереть со смеху, — говорил отец, — глядя на этого толстяка, испугавшегося краба… Я взял краба за спинку и показал профессору, что, если его перевернуть, краб тут же складывает клешни. Тогда профессор Арноне сам захотел проделать это, правда, не с испугавшим его крабом, а с другим, поменьше. И когда опыт удался, он, словно мальчишка, запрыгал от радости. Впоследствии он признавался мне, что никогда еще так не веселился, как в тот день. Бедняга Арноне, — сказал отец после небольшой паузы, — тогда уже можно было предугадать, какой конец ему уготован. Полнокровные, толстые люди всегда мне внушают опасения.

Наступившее вслед за этим молчание нарушил стук в входную дверь.

— Кто бы это мог быть так поздно? — удивился отец.

Дверь отперла служанка. Я услышал, как она с кем-то разговаривает, и встал. Я понял, в чем дело, еще до того, как она пришла сказать, что спрашивают меня.

Это был Васко. Я познакомился с ним в «Головорезе». Он работал каменщиком. Ему было лет под сорок, волосы у него были совсем короткие, и роста он был небольшого. В молодости он участвовал в велосипедных гонках. Он не отличался разговорчивостью; когда говорил Баба, Васко молча слушал его, подперев щеку ладонью. Время от времени Баба брал его в свидетели, и тогда Васко подтверждал сказанное или просто кивал головой. Обычно я протягивал ему табак и бумагу с просьбой свернуть мне сигарету. Сперва он давал мне лизнуть бумажку, но я при этом всегда портил сигарету, и тогда он стал заклеивать ее сам.

— Меня прислал Баба, — сказал Васко. — Сможешь завтра съездить в Помаранче?

— Смогу, — ответил я.

— Тогда слушай, — продолжил он, — Явка у Кавачокки, у того, что чинит велосипеды. Завтра праздник, поэтому, возможно, в мастерской его не будет. Тогда зайдешь к нему домой. Живет он на виа Рома, дом номер шестнадцать. Ты когда-нибудь бывал в Помаранче?

— Проездом.

— Вот тебе лира. — И он сунул мне в руку половину банкноты.

Он объяснил, что я должен делать в Помаранче и взялся за шапку.

— Не хочешь ли выпить? — спросил я.

— Нет, спасибо.

— Удружи мне еще раз. — Я протянул ему табак и папиросную бумажку.

— Никак не научишься? — улыбнулся он. Он скрутил мне сигарету и немного помедлил, прежде чем послюнявить ее.

— Ты меня быстро нашел? — спросил я. Мне казалось, что будет неудобно, если он сразу уйдет.

— Сперва я запутался и уперся в усадьбу повыше. Баба мне сказал, чтобы я свернул в первый переулок, а надо было — во второй.

— Если идти из долины, то во второй.

Тема была исчерпана. Мне оставалось попрощаться.

В столовой меня поджидал отец.

— Кто это был? — спросил он.

— Так, один парень из Борги, — ответил я.

— Ему что-нибудь было надо?

— Ничего особенного.

Отец направился к двери. Тогда я ему сказал, что завтра съезжу в Помаранче.

— В Помаранче? — удивился он. — Сейчас отвратительная погода. Ты не мог бы отложить эту поездку?

— Нет, — сказал я.

Отец еще раз внимательно посмотрел на меня, пожелал мне спокойной ночи и вышел.

VII

В шесть часов утра автобус выбросил меня на площади в Помаранче. Я выпил кофе и спросил, где тут виа Рома.

— Эта самая она и есть.

Подъезд оказался не запертым. Я поднялся по узкой лестнице. Одна из выходящих на площадку дверей была полуоткрыта. Я толкнул ее и вошел в кухню.

У плиты возилась женщина.

— Он еще не вставал, — сказала она, прежде чем я объяснил, кого мне нужно, — Сейчас позову его. Присаживайтесь. Хотите поесть? Правда? А то не стесняйтесь.

Вернувшись, она спросила, откуда я приехал. Я сказал.

— Автобус пришел нынче вовремя, — заметила женщина. Она поговорила немного о погоде — собирался дождь, — затем открыла буфет и вынула чашку. Налила в нее молока из крынки и накрошила в молоко хлеба.

В кухню вошел высокий, худой юноша в очках. Я тут же показал ему половинку лиры.

— Я прибыл от Баба, — добавил я.

— Сейчас поговорим, — ответил он.

Он сделал несколько шагов по направлению к столу, потом повернул обратно. У него была какая-то странная походка: казалось, будто он ходит на цыпочках.

— Сейчас обо всем поговорим, — повторил он. Он выжидательно взглянул на меня, потом сказал: — Я мигом умоюсь и перекушу. Через минуту я буду готов.

Он подошел к умывальнику, налил в таз воды и, не спеша, умылся. Умываясь, он снял очки. Без них он казался еще нелепее. Вытерев лицо, он намочил волосы и тщательно причесался перед осколком зеркала. Дважды косой пробор получился у него не так хорошо, как ему хотелось, и он начинал все сначала. Когда с пробором было покончено, он вытер о штаны руки и надел очки.

— Не угодно ли? — спросил он. Женщина опять принялась предлагать мне поесть, но я был непреклонен.

Позавтракав, юноша прямо на майку надел пальто и куда-то ушел.

— Значит, вы тоже один из этих? — сказала женщина, как только мы остались одни. Я сделал вид будто не понял, а она невесело рассмеялась, — Я не раз говорила сыну: мой мальчик, ты уж не маленький и сам понимаешь что к чему; если попадешь в какую-нибудь скверную историю, виноват будешь ты один. Но я в это не вмешиваюсь, не бойтесь. Вся эта история с коммунизмом и социализмом…

Юноша быстро вернулся.

— Теперь мы можем идти, — сказал он.

Он еще немного поканителился, и мы вышли. Мы зашли в мастерскую. Она была в двух шагах от его дома. Я помог ему поднять ставни. Затем он наполовину опустил их. Все стены в мастерской были заклеены вырезанными из газет фотографиями. На них были изображены главным образом велогонщики и кинозвезды.

— Так вот, — сказал юноша, — отряд у нас есть. Мы сформировали его неделю назад. Наш отряд, — он скандировал каждое слово, — является отрядом типично марксистским и пролетарским. Он подчиняется Комитету Освобождения, но по духу, по самой своей сущности является типично марксистским и пролетарским.

Я спросил о составе отряда.

— Отряд боевой, — ответил он, — Если говорить о количестве людей в нем, то их немного, зато отряд — боевой.

В конце концов мы договорились, что он отведет меня к Маури.

Маури жил на краю города, в новом доме. Это был маленький, темноволосый и очень подвижный парень. Он был рабочим, но обладал изысканными манерами и одевался с известной элегантностью.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал Кавачокки. И он ушел своей странной вихляющей походкой.

— Трусит, как заяц, — сказал мне Маури.

Потом Маури тоже пришлось уйти, и я остался в доме один. Некоторое время я смотрел в окно: по небу ползли большие черные тучи. Но в комнате было приятно тепло. Я присел к столу и задремал.

Вернувшись, Маури уселся в кресло и, с удовольствием потирая руки, спросил:

— Так ты — товарищ?

— Да, — ответил я.

— С какого года в партии?

— По правде сказать, я беспартийный.

Он посмотрел на меня, ничего не понимая.

— Я в партии с тысяча девятьсот двадцать первого года, — сказал он.

— Со съезда в Ливорно?

— Точно.

Я сказал, что меня это удивило, потому что я считал его гораздо моложе.

— Ну да? — засмеялся Маури, — А мне, приятель, за сорок.

После обеда опять пришел Кавачокки.

— Вот теперь мы немного поболтаем, — обрадовался Маури.

Вскоре я прервал его, чтобы спросить, когда приходит автобус.

— Должен бы прийти в пять, — ответил Маури, — Но он всегда опаздывает. Артуро Лабриола был величайшим оратором нашего времени. Не помню уж, сколько слов говорил он в минуту. Настоящий феномен.

— А также Кассинелли, — подсказал Кавачокки.

— Кассинелли, — начал Маури, — я помню еще по знаменитому процессу Ренцо Петтине. Ты знаешь, кто был Ренцо Петтине? Ренцо Петтине убил свою мать. Его судил суд присяжных в Неаполе. Так вот в своей речи Кассинелли воскликнул: любовь матери — превыше всего, и если бы мать этого несчастного воскресла и увидела бы его, своего сына, сидящим между двумя карабинерами на скамье подсудимых, то она, его мать… ну и так далее.

Но я уже не слушал. Солнце било прямо в стекла окон. Я подошел к окну. За дорогой поля постепенно спускались вниз. Вдруг все потемнело, и только где-то вдали отдельные полоски поля все еще были ярко освещены. Мне припомнились праздники, счастливые часы в моей жизни.

Автобус пришел, когда уже совсем стемнело. Дожидаясь его, я продрог и обрадовался теплу автобуса, освещенным лицам пассажиров, их громким разговорам. Мне хотелось поспеть домой к ужину, а потом, как всегда, сесть за карты.

VIII

На праздниках умерла мать Баба. Температура упала ниже нуля. Я попробовал читать, но в конце концов все-таки вышел из дома и неожиданно оказался на улице, ведущей на кладбище. Я прошел ее почти всю, когда столкнулся с похоронной процессией. За гробом шло не больше тридцати человек. У мужчин были подняты воротники. Я узнал Пьеро; потом заметил Баба, но не успел разглядеть, какое у него было лицо, потому что он быстро прошел мимо. Немного подумав, я вернулся. У калитки Пьеро сворачивал сигарету.

Мы вместе прошли до поворота. Пьеро был в кепке и в коротком пальто с меховым воротником. Оно очень шло к его хищному профилю.

— Я никогда не видел гражданских похорон.

— А я видел, — сказал Пьеро, — Видел, когда был мальчишкой. Помню, как умер дядя Баба; он был членом городской управы; его хоронили с красными флагами.

— Мне не нравятся гражданские похороны.

— А почему?

— Кажется, что все кончилось.

Пьеро, не поняв, взглянул на меня и сказал:

— Никогда не выносил попов. Будь сейчас свобода, мы устроили бы маме Баба гражданские похороны. Бедняжка! Теперь она отмучилась. Всю жизнь мыкалась. Так же, как мой папа. Он умер год назад. Если бы мне сказали: «Тебе суждено прожить такую же жизнь, какую прожил твой отец», я бы залез на колокольню и сиганул вниз. Мой папа только и знал, что работал. Я ни разу не видел, чтоб он хоть немного развлекся.

— При чем же тут гражданские похороны?

— Как при чем? Попы вечно твердят: «Гни спину, а воздастся тебе в раю». Попы всегда были заодно с буржуазией.

— Все это я знаю. Но не следует видеть в священнике, провожающем покойника, пособника буржуазии. В священнике, провожающем покойника, надо видеть надежду…

— Наша надежда — коммунизм.

— Ты веришь, что коммунизм способен сделать людей счастливыми?

— Люди моего поколения этого не увидят, но моим детям будет житься лучше, чем нам.

— Коммунизм тоже не имеет никакого отношения к гражданским похоронам.

— Когда меня понесут ногами вперед, я хочу, чтобы на моем гробу лежало красное знамя. Потому что в нем — моя вера. Вот и все.

— Перед лицом смерти, — сказал я, — коммунизм ничего не значит.

— Почему это ничего не значит? Ты думаешь, мама Баба умерла бы в ее годы, если бы могла лечиться так же, как лечатся буржуи? А мой отец умер бы в пятьдесят восемь лет?

— Ты не понимаешь, что я хочу сказать. Коммунизм, конечно, великая вещь; он может сделать жизнь лучше; но, кроме жизни, есть еще и смерть. Не важно — рано или поздно, но она приходит ко всем. И коммунизм тут ничем не поможет.

— А попы помогут? Что сделал поп для моего отца, когда он умер? Пока мой отец был жив, ему еще чем-то можно было помочь. Но он, заметь, работал до самой смерти. За день до смерти он был на работе.

— Ты материалист.

— А буржуи что, не материалисты?

— Нет, ты вовсе не материалист, я ошибся. И ты ошибаешься…

Пьеро взглянул на меня как-то косо.

— Такие разговоры не для моего ума, — сказал он под конец. — Ты учитель, а я всего лишь простой рабочий.

IX

В воскресенье яростно завывал ледяной ветер. У меня не было ни малейшего желания выходить из дома. Удобно устроившись в кресле, я намеревался почитать и с удовольствием думал о вечернем чае и, пожалуй, даже о картах. Из подобного расположения духа меня мигом вывел отец, заметив:

— Полагаю, сегодня-то ты никуда не уйдешь… Такая погода…

Я тут же заявил, что все равно уйду, и через десять минут был на улице.

Мне следовало бы простить невинный эгоизм моего отца, который, не желая терять четвертого игрока, делал вид, будто бы его беспокоит плохая погода. Но квиетизм моих родителей порой заставлял меня делать глупости.

Я направился к единственному прибежищу. В Борги ветер со свистом носился между старенькими домишками, иногда с чьей-нибудь крыши срывалась черепица. У Баба мне сказали, что я найду его в «Головорезе». По-видимому, хозяин «Головореза» знал меня, хотя я с ним не был знаком. Едва я вошел, как он тут же провел меня в заднюю комнату, где уже сидели Баба, Момми и Нэлло.

Стоящая на столе фьяска с вином была почти пуста. Обычно я выпивал за вечер не больше стакана, но остальные пили порядком. Пить их заставлял холод. А также, как мне кажется, алебастровая пыль, которой они дышали в течение всей недели.

Вошел Пьеро, встреченный общими восклицаниями. Следом за ним пришел Васко и устроился в сторонке. Мне были оказаны всяческие знаки внимания, и меня усадили на самое почетное место. Рядом со мной сел Баба.

Потом пришел молодой паренек. Я его знал, но не как коммуниста, а как футболиста.

— Теперь весь комитет в сборе, — заявил Момми.

— Вот и я так считаю, — засмеялся вновь прибывший, но, заметив меня, смутился.

Я встал и протянул ему руку.

— Очень приятно, — пробормотал он, натыкаясь на табуретку. В конце концов он примостился между Момми и Пьеро.

— Я болел за вас, — сказал я ему. — Когда вы играли в футбол.

— А… — произнес он.

— Кьодо был асом, — заявил Момми, обнимая его за плечи.

— Еще бы, — сказал я, — Он был классным игроком.

— А ты знаешь, — спросил, обращаясь ко мне, Момми, — что его чуть-чуть не купила «Ювентус»?

— «Ювентус»? — удивленно переспросил Васко.

— Во вторую команду, — уточнил Момми. — А там, дальше — больше… Сейчас бы у тебя была куча денег.

— Вполне возможно, — заметил Кьодо. — Но, пожалуй, к лучшему, что этого не случилось. По крайней мере, я столько повидал… Лучше быть бедным, — заключил он.

— Неплохо бы сейчас навернуть ветчины, колбасы с хлебом… — начал Баба.

— Завел, — перебил его Пьеро.

Из присутствующих двое были осуждены на процессе тридцатого года: Баба и Нэлло. Пьеро выступал тогда свидетелем защиты. Он рассказывал:

— Помню, как я вошел в зал суда, а ты, — он повернулся к Нэлло, — говоришь другим: «Глянь-ка, вон Пьеро…» Конечно, я был тогда мальчишкой, но признаюсь, как увидел вас на скамье подсудимых, так у меня даже ноги отнялись от страха… А вы шутили и смеялись, как ни в чем не бывало.

— К тому времени мы уже пообвыкли, — объяснил Баба. — А сперва мы тоже боялись. Помню, перевозили нас в Пизу; фургон остановился, бедняга Амато хочет помочиться, а не может.

— От страха, — объяснил Нэлло. — Страх выкидывает и не такие фокусы.

— После вынесения приговора, — продолжал Пьеро, — ты, Нэлло, говоришь мне: «Передай маме, пусть не беспокоится», — а Баба сказал: «Привет всем». Однако тогда уж и вы волновались.

— Еще бы, — отозвался Баба.

— Постой, — спросил Момми у Пьеро, — значит, ты смог с ними поговорить после вынесения приговора?

— Конечно. Только не в зале суда, — ответил Пьеро, — потому что сразу же после прочтения приговора они запели и их вывели. Мне удалось на какую-то минуту увидать их в коридоре.

— Что они пели? — спросил я, но тут же понял — что.

— «Интернационал», — в один голос ответили мне Баба, Пьеро и Нэлло.

— «Интернационал»? — воскликнул Кьодо. — Вот это Здорово… Представляю, какие рожи сделались у судей! — И он расхохотался.

Момми запел вполголоса. Мы подхватили. Когда мы Начали припев, Баба знаком руки попросил нас петь потише.

— Хорошая песня «Интернационал», — сказал Моими, когда мы кончили.

— Она еще лучше по-французски, — заметил Баба. — Я говорю о словах.

C’est la lutte finale

Groupons-nous et demain

L’ Internationale

Sera le genre humain.

— Переведи им, Баба, — попросил Нэлло, — ведь кто не был в тюрьме, не поймет.

— Мы не понимаем, — тут же возразил Пьеро, — потому что не знаем французского.

— Это самое я и имел в виду, — сказал Нэлло, и мне показалось, что он немного обиделся.

Баба перевел, иногда обращаясь ко мне за помощью.

— Я был тогда совсем маленьким, — сказал Моими, — но я очень хорошо помню аресты, суд… — Видно было, что ему очень хочется что-то сказать, но он не нашел подходящих слов и замолчал.

— В тот вечер, — начал Баба, — мы устроили хороший ужин… Ну, да. Потому что вечером после вынесения приговора разрешается есть, пить, а потом спать, сколько влезет.

— Да, пока не забыл, — сказал Кьодо и положил на стол книгу. Это был «Разум Ленина» Курцио Малапарте.

— Ты знаешь эту книгу? — спросил меня Баба.

Я уже собирался неблагоприятно отозваться об этом произведении Малапарте, хотя я его и не читал, но, по счастью, меня опередил Пьеро. Он взял книгу, открыл ее на главе «Чернь и толпа» и заявил, что она привела его в полнейший восторг.

Когда кто-то из присутствующих признался, что не читал Малапарте, он решительно заявил:

— Ну, так я вам прочту, — И начал взволнованно читать эти велеречивые страницы. Все слушали очень внимательно, за исключением Баба, который всячески старался не показаться «сентиментальным».

«Народ России, темный плебс, бесхребетная масса, рабочие — победили. Берегись же!» — кончил Пьеро.

Всем понравилось.

— Здорово написано, — степенно заявил Нэлло.

— Теперь, когда прочел Пьеро, мне тоже понравилось, — сказал Кьодо.

После семи я стал прощаться. Они никак не хотели, чтобы я заплатил свою долю. Вдобавок мне пришлось взять Малапарте.

Когда я уходил, хозяин вносил новую фьяску.

X

Встреча была назначена в каштановой роще. По дороге я ни о чем не расспрашивал Момми.

— Это он, — сказал Момми, когда мы были еще совсем далеко.

Он сидел на обочине и, казалось, был чем-то очень занят. Приблизившись, мы увидели, что он мелко рвет листочки травы. Он поздоровался с нами. На меня он даже не взглянул.

— Где расположимся? — спросил он у Момми.

Момми с сомнением огляделся вокруг.

— Мне не хотелось бы, чтобы какая-нибудь из этих компаний, что устраивают пикники…

— В ваших краях устраивают пикники? — спросил он. — Тогда поднимемся выше, — предложил он, указывая на ясеневый лесок.

Когда мы поднялись наверх, он выбрал место, где можно было удобно усесться, и затем обратился к Момми:

— Ну как, по-твоему, найдет нас здесь кто-нибудь?

И, впервые взглянув на меня, он улыбнулся.

— Найдет, — ответил Момми, — влюбленная парочка.

— А, да. Влюбленная парочка. Для влюбленной парочки место здесь самое подходящее. Это что — проводник? — спросил он, указывая на меня.

— Нет, это тот учитель…

— Вот как! Совсем из головы вон. О стольком приходится думать. Чему же ты учишь?

Я сказал.

— Смотри ты!

У него были гладкие белесые волосы и цветущее лицо с мягкими чертами; на его подбородке пробивалась борода, но щеки у него были гладкие и лоснящиеся. Я не мог бы сказать, сколько ему лет. Говорил он с северным акцентом, но мне не удалось определить, откуда он родом.

Момми протянул ему записку от «Марио». Вчера вечером ее принес проводник. Он вполголоса прочел записку и покачал головой, то ли в знак одобрения, то ли выражая этим свое недовольство. Потом сказал:

— Марио придется дать мне во многом отчет. Я хочу задать ему ряд вопросов, на которые ему нелегко будет ответить. Кстати, почему вы сразу же не сожгли записку? Давайте спички, живо.

Мы немедленно дали ему спичечный коробок, но я никак не мог понять, к чему вдруг такая спешка; ведь он же сам заявил, что тут нас никто не найдет.

— И с именами тоже, — продолжал он, разгорячившись, — Никогда нельзя называть настоящие имена. Никому. Почему ты сказал мне свое настоящее имя? — спросил он меня. — Я мог бы оказаться шпиком. Никому нельзя доверять. Даже родному отцу. Впредь ты будешь зваться «Мышонок», — сказал он Момми. — А ты «Счастливчик». И запомните, что меня зовут Джино.

«Так вот он — Джино», — подумал я, вспомнив, что услышал это имя от мраморщика у Баба.

— А если нас схватят, — закончил он, — то я пришел купить дров, а вы — посредники.

Я подумал, что глупо выдавать себя за посредника там, где все меня знают с детства. Но я промолчал.

Я принес с собой топографическую карту района, в котором действовали партизаны, и показал ее Джино.

— Вот — Монте Вольтрайо, — сказал он, — Тут шестьсот гектаров леса.

XI

В округлых горных вершинах мне видится что-то спокойное и милое, а вот остроконечные пики вселяют в меня беспокойство и страх. Монте Вольтрайо имела, как назло, форму пирамиды. В темноте я пялил глаза, но ничего не различил. Не видя, куда я ставлю ноги, я то и дело спотыкался и один раз упал. В какой-то момент перед нами возникли контуры горы: она вырисовывалась постепенно; то казалось, что она расширяется, то суживается. Я молчал. Черное пятно было похоже на громадную раскрытую пасть. Мы продолжали идти вперед. Потом гора, распластавшись, скользнула вдаль, и вершина ее расплющилась.

Рассвет принес с собой новые заботы. Он застиг нас на открытом месте. Мы изо всех сил старались поскорее добраться до леса, чтобы углубиться в чащу и не беспокоиться, что нас кто-то увидит.

Поднимаясь, мы не заметили, как наступило утро. Когда мы оказались на хребте, легкий ветерок шелестел в листве, и солнце ласкало нас своими ясными, теплыми лучами. Мы остановились позавтракать прямо на дороге. Затем Джино опять начал темнить.

После долгого колебания я у него спросил:

— Значит, ты идешь туда в качестве политического комиссара?

Джино рассмеялся и посмотрел на свои маленькие пухлые руки. Подмигнув мне, он сделал знак придвинуться к нему поближе, чтобы проводник не мог нас слышать.

— Скажешь им, что меня направила Пиза. Ничего не попишешь. Таков уж Марио. Незачем обижать людей… Понял?

Я ничего не понял, но все равно согласился и улегся на спину, чтобы было удобнее смотреть по сторонам. Одинокие дубки поднимались на краю обрыва: их корни просовывались сквозь камни и вылезали из оползающей земли. Вдали виднелся лесистый горный хребет, купающийся в ярком свете. Туман медленно рассеивался. Его пронизывали солнечные лучи. Я встал во весь рост. Чистый, благоухающий воздух манил в неизвестные страны.

До того как войти в лагерь, я, порядка ради, еще раз попросил Джино разъяснить, что же мне надо говорить Марио. Но Джино сказал, что это не важно. И действительно, когда нас привели к Марио, мне не пришлось даже рта открыть. Тогда я вышел из хижины. Ноги тонули в грязи. Мимо меня ходили партизаны, грязные, заросшие и плохо экипированные. «Боевой отряд», о котором в Помаранче рассказывал Кавачокки, состоял из двадцати людей, шести ружей и двух автоматов. Надо полагать, что в то время, когда его видел Кавачокки, — а это было в начале зимы, — в отряде было еще меньше и людей и оружия.

Мне захотелось немного отойти от лагеря. Я уселся на скале, с которой открывался широкий вид. Был полдень. Кругом, насколько хватал глаз, тянулся лес. Вдруг меня охватил страх, безумный страх. (Слишком яркий свет иногда страшнее темноты.)

Я добежал до хижины и забился в самый темный угол. Джино, перестав скрытничать, рассказывал о своих деяниях, смертных муках и чудесах. Иными словами о России, Франции, каторге и ссылке. Когда мы поели, я разыскал проводника. Мы шли без остановок и, хотя было рискованно выходить из леса до наступления ночи, к четырем часам дня оказались на том самом открытом месте, где нас застал рассвет.

XII

Баба посоветовал мне держаться поосторожнее. Поэтому я перестал показываться в городе и даже дома старался бывать как можно меньше. Ночевал я у знакомого крестьянина.

Однажды днем меня позвали: сказали, что у меня гости. Я нашел в кабинете Баба, Васко и Пьеро. Все трое стояли с шапками в руках, и вид у них был несколько растерянный.

Я предложил им присесть.

— Чему обязан такой честью? — спросил я только для того, чтобы сломать лед.

— Ничему, — ответил Баба. — Мы пришли… проведать тебя.

— Вот и чудесно. Просто замечательно. Я очень рад.

Им стало еще неудобнее. Пьеро вытащил коробку с табаком и папиросной бумагой.

— Погоди, у меня есть сигареты, — сказал я.

Я бегом взлетел по лестнице, вытащил ящик и вытряхнул из него все содержимое. Потом я попытался задвинуть его; ящик не поддавался, тогда я оставил его открытым и помчался назад. На площадке меня пыталась остановить мама.

— Тебе что-нибудь нужно? — спросила она.

— Нет, — бросил я.

Они разговаривали, но, увидев меня, сразу же замолчали. Я угостил их сигаретами. Пьеро отказался: для него мои сигареты были слишком слабыми. Он свернул сигарету из своего табака — темного, почти черного, и, конечно, крепчайшего.

Я курил, глубоко затягиваясь. У меня сильно билось сердце. Я заметил, что взгляд Баба остановился на гравюре, на которой полуголая женщина, долженствовавшая изображать не то Италию, не то Свободу, водружала лавровый венок на трофей, сооруженный из самых разных предметов, в том числе из колеса какой-то пушки.

— Эта гравюра в память о Пяти Днях Милана[30],— сказал я, — А вот это мой дед со стороны матери, — добавил я, указывая на портрет, висевший на противоположной стене. Мой дед был изображен на нем в красной рубахе и в военной фуражке. — Он был гарибальдийцем, — пояснил я. — Он участвовал в походе Тысячи[31].

— Теперь понятно, почему ты коммунист, — заметил Баба. — У тебя это семейная традиция.

— Ты в самом деле считаешь меня коммунистом? — При этом я посмотрел также на Васко и на Пьеро.

— Мне кажется, — сказал Пьеро, — что ты действуешь, как коммунист. Твои поступки — поступки коммуниста.

— Что значит — «действовать, как коммунист»?

— Действовать во имя блага народа, — ответил Пьеро.

— Формулировка несколько туманная, — заметил я. — Фашисты тоже ею пользовались.

— Брось. С гобой нельзя говорить серьезно. — Пьеро был единственным, кто иногда спорил со мной.

Я спросил, что нового в отряде.

— Скажи, что ты думаешь о Джино? — спросил меня Пьеро.

— Да, нам хотелось бы знать твое мнение, — поддержал его Баба, — Теперь отряд в его руках.

— Он кажется мне человеком… на которого можно положиться, — ответил я. — Он был на каторге, в ссылке, — поспешил я добавить.

— Мне кажется, что… он дурак, — сказал Пьеро.

— Нет, почему? — возразил я.

— Я послушал его разговоры, и мне показалось, что у него мозги набекрень.

— Можно? — спросила моя мать, приоткрывая дверь.

Пришли гости, и моей матери непременно понадобилось пройти через кабинет, чтобы взять что-то в соседней комнате. Она мило поздоровалась с моими знакомыми, которые тут же встали.

— Садитесь, садитесь. Вы пришли навестить моего сына? Вот и хорошо. А то он все жалуется, что сидит один; сегодня вы составите ему компанию. Может, вам что-нибудь предложить? Закусить или выпить?

— Спасибо, сударыня, — ответил Баба, — но мы сейчас уходим.

— Я знаком с твоей мамой, — сказал Баба, когда она ушла, — но она меня не узнала. Когда я был молодым, лет пятнадцать тому назад, у меня была любовь с твоей нянькой.

— С кем? С Анной?

— Да, с Анной, — Затем он сказал, что моя мать хорошо сохранилась.

Беседа у нас не клеилась. Из столовой доносились громкие голоса и частый смех. Особенно выделялся резкий голос моей сестры и ее хохот.

— Ну, мы пошли, — сказал Баба.

— Посидите еще, — сказал я.

Пьеро надел шапку, но даже это не сделало его разговорчивее. Васко откровенно зевал. Когда они в следующий раз сказали, что им надо идти, я их больше не задерживал.

XIII

Настало время, когда только прятаться было уже недостаточно. Мне предстояло сделать выбор: я должен был либо уехать к какому-нибудь своему приятелю или родственнику — все равно куда, лишь бы подальше отсюда, — либо уйти в партизаны.

Утром ко мне пришел Васко с новым предупреждением от Баба. Днем я пересек долину, чтобы повидаться с Баба. Прежде чем подняться на противоположный склон, я постоял посреди голых полей. Чего ради мне было идти к Баба и разговаривать с ним. Тем не менее я поднялся и подошел к воротам Баба.

Женщина сказала мне, что его нет дома, но что он находится неподалеку в поле. Его не было дома, потому что теперь ему тоже приходилось скрываться.

Когда я нашел его, он грелся на солнце. Рядом стояла наполовину пустая фьяска с вином. Он курил.

— А! — сказал Баба.

Я молча сел рядом.

— Что я должен делать, Баба?

— Делай, что хочешь, — ответил он.

Вопрос мой не имел ни малейшего смысла. Даже если бы Баба дал мне совет или указание, все равно решать предстояло мне. От этого мне было не отвертеться.

«Что меня удерживает? — думал я. — Нужно ему сейчас же сказать: я не пойду, Баба; я не желаю ничем рисковать ради партизан».

— Я тебе этого даже не предлагаю, — сказал Баба. — Тем более прекрасно зная, что ты откажешься. — Он поднес ко рту фьяску. Вино в ней было темно-красное и, по-видимому, очень терпкое.

— Видишь, — сказал Баба, — сижу себе здесь на солнышке. Вина и табака у меня хватает. Пока не стемнеет, я отсюда не двинусь.

— До вечера выпьешь все вино?

— Думаю, выпью, — ответил Баба.

— Ты греешься на солнце, у тебя есть, что выпить и покурить; казалось бы, ты должен быть счастлив. И все-таки, Баба, ты не кажешься мне вполне счастливым.

— Конечно, — сказал он. — Меня беспокоит то, что с минуты на минуту меня могут арестовать.

— Настанет день, когда это тебя больше не будет тревожить. Что станете делать вы, коммунисты, когда не будет фашизма?

— Дел всегда будет много, — ответил Баба. — Исчезнет фашизм, не исчезнет буржуазия. Борьба будет продолжаться. Если все пойдет хорошо, мы установим диктатуру пролетариата. Однако и диктатура пролетариата представляет собой лишь определенный этап. Мы не остановимся, пока не будет освобождено все человечество.

— Под освобождением человечества вы подразумеваете мир, в котором у всех будут вино, сигареты…

— Тебе известна формула Маркса? — спросил Баба. — От каждого по способностям, каждому по потребностям. Таким должно быть общество, преобразованное по Марксу.

— Ради этого я не пошевелил бы и пальцем.

Но Баба не слушал меня. Он закрыл глаза.

— Баба, — спросил я его, — ты правда не веришь в бога?

— А чего ради я должен верить в него? Я считаю религию вздором.

— Но как ты тогда объяснишь, что один живет, а другой…

— Медицина и биология давным-давно ответили на твой вопрос. А также химия. Ты живешь потому, что существуют определенные материальные условия. Потом материя преобразуется, и ты перестаешь жить.

— И все это тебя не ужасает?

— Нисколько. Почему бы мне ужасаться?

Его позвали домой. Баба ушел, шаркая ногами, оставив меня наедине с фьяской. Я бродил в чахлой тени олив. Огромная тяжесть сдавила мне грудь. Я лег на спину. Мне казалось, что лежа мне будет не так тяжело. Я всегда поступал так, испытывая физическую боль. Мне было не только тяжело, но и больно. Я закрыл глаза. Я говорил сам с собой. Каждое слово отдавалось внутри меня мучительной болью. «Боже мой! Боже мой!» — восклицал я. Если бы я мог заплакать. Если бы я мог заснуть.

Я повернулся и увидел лицо склонившегося надо мной Баба.

— Тебе плохо? — спрашивал он.

Я ответил, что нет. Я встал и сказал ему, что решил идти в партизаны.

— Пошли домой, — сказал Баба. — Забирай фьяску, и идем. Мне прислали колбасы для партизан. Ночью я ее переправлю. А что, если нам начать эту колбасу? Ведь теперь ты тоже партизан.

Мы начали колбасу. Мы ели, пили и курили. «Вот это — жизнь! — думал я. — Поел, выпил, покурил, а ночью ушел к партизанам!» Раз десять я спрашивал у Баба, кто будет моим проводником и какой дорогою мы пойдем. Мы шутили, и я дошел до того, что хлопал его по плечу.

— Скоро придет и мой черед, — заявил Баба. — Я написал в Пизу, чтобы мне прислали замену. Не дождусь, когда тоже смогу уйти в партизаны.

— Но ты же не можешь ходить.

— Я? Не беспокойся, я ни от кого не отстану.

— Брось, Баба.

— Увидишь.

XIV

Я не ушел в партизаны. Я уехал в Рим вместе с сестрой. Мы поселились в родительском доме, и меня никто не потревожил.

Я снова увидел Баба месяца через два после освобождения. Я вернулся повидать родителей, которые тоже склонялись к мысли о переезде в столицу.

Баба я встретил на площади.

— Здравствуй, — сказал я.

— О! Привет; — откликнулся Баба.

Мы пожали друг другу руки.

— Как жизнь? — спросил я его. Баба был теперь властью.

— Худо, — ответил он. — Хлопот полон рот. Работаю с утра до ночи, и все идет не так, как надо бы. Раньше было лучше, — закончил он.

На него уже навалилось три-четыре человека.

— Привет, Баба! — сказал я.

— Подожди меня, — попросил он.

Я отошел в сторону. Те говорили, а Баба слушал, по обыкновению уставившись в землю. Потом он принялся что-то им спокойно растолковывать. Они перебивали его, пререкались друг с другом, размахивали руками. Баба вышел из себя и тоже замахал руками. Наконец, он как-то отделался от этих бесноватых.

— И вот так с утра до ночи, — пожаловался он мне. — Один хочет быть правым, а другой не желает оставаться виноватым. — Он с жаром принялся излагать мне суть спора, вдаваясь в мельчайшие подробности. Когда он кончил, мы оба замолчали. Часы на площади пробили шесть.

— Поздно уже, — заметил Баба. — Мне пора идти.

— Я немного провожу тебя.

Мы дошли до городских ворот, не сказав друг другу ни слова. Там нам надо бы было расстаться, потому что у меня тоже не было времени; но я сказал:

— Ладно, провожу тебя до дома. А назад вернусь долиной.

Уже смеркалось.

— Сейчас плохо видно, — предупредил меня Баба. — А по такой дороге…

— Не беспокойся, — ответил я. — Дорогу я знаю. Сколько раз по ней я ходил к тебе…

Мы опять молчали до самого его дома. У ворот мы остановились.

— Может, зайдешь? — предложил Баба.

На кухне сестра Баба стряпала ужин.

— Еще не готово? — спросил он, войдя. — В восемь мне надо опять быть в городе.

— Ты же не предупредил меня, — заворчала она. — Как я могла угадать? Через двадцать минут все будет готово.

Баба прошел в свою комнату. Я последовал за ним.

Я уселся на кровать, а он остался стоять.

— Самое время выкурить сигарету, — сказал Баба. Я протянул ему пачку, — Что ты делаешь теперь? — спросил он меня.

— Ничего, — ответил я.

— Долго пробудешь здесь?

Нет. Завтра я уезжаю.

— Раньше, — начал Баба, — я думал, что ты будешь работать здесь учителем. Мы рассчитывали на тебя. Особенно в работе по пропаганде… У нас совсем нет интеллигенции.

— Я же не коммунист, Баба.

— Кто знает, может со временем… — возразил он.

— Неужели вам так хочется, чтобы в партию вступил тот, кто в трудную минуту дезертировал?

Баба пожал плечами.

— Мы только-только начинаем, — сказал он. — И ты, если бы ты захотел, мог бы многое сделать… Думаю, что, живи ты жизнью партии, ты стал бы хорошим коммунистом.

— Я никогда не стал бы хорошим коммунистом. Не стоит и пробовать — я бы опять дезертировал. Видишь ли… — Но я не закончил. — Который час?

— Двадцать пять минут восьмого, — ответил Баба.

— В провинции мы привыкли ужинать рано. Мне надо идти.

Но я продолжал сидеть. Прошло еще пять минут. Наконец, я поднялся.

— Мне надо идти, — повторил я. — Пока, Баба.

— Пока, — сказал он.

Он проводил меня до двери. Когда я спускался, Баба сказал:

— Осторожно, там сломана ступенька.

— Не беспокойся, — ответил я. — Мне знакома ваша лестница.

Спустившись вниз, я еще раз обернулся.

— Я еще должен вернуть тебе брошюру.

— Вернешь, когда сможешь, — ответил Баба.

С тех пор я ни разу не бывал в этом городе. Я не видел больше ни Баба, ни других товарищей, и я так и не вернул в партийную библиотеку «Научный социализм и исторический материализм» Фридриха Энгельса.

Итало Кальвино

Предательская деревня

Во сне ему казалось, что какая-то тварь вроде скорпиона или рака больно вцепилась ему в бедро. Он проснулся. Солнце стояло высоко, и в первую минуту Том был ослеплен его сиянием. Куда бы он ни смотрел, перед его глазами мелькала мозаика, составленная из осколков неба, блестевшего между ветвями сосен. Потом он узнал место, где, смертельно усталый и измученный невыносимой болью в раненой ноге, свалился на землю, поняв, что в такой темноте ему не найти дороги, по которой ушли товарищи. Он тотчас же взглянул на свою ногу. Повязка присохла к ране, на этом месте проступало жесткое, почти черное пятно, нога вся распухла.

А ведь дело-то казалось пустяковым. Когда во время боя пуля чиркнула ему по бедру, он даже не обратил на это внимание. Ошибку он сделал позднее, когда, отступай с товарищами из лесу, сказал: «Нет, нет, я прекрасно дойду сам». Но ведь ему тогда на самом деле казалось, что он только слегка прихрамывал. Потом между деревьями прострекотала автоматная очередь, партизаны мгновенно рассеялись, а он остался позади. Кричать он не мог, поэтому начал блуждать наудачу, пока не настала ночь. Тогда он бросился на сухую хвою, устилавшую землю, и проспал бог знает сколько времени. Теперь уже белый день на дворе. Его немного лихорадило. И он совершенно не знал, где находится.

Он поднялся. Закинул за плечи карабин и немного постоял, опираясь на толстую ветку орешника, которая со Вчерашнего дня служила ему костылем. В какую сторону идти, он не знал. Вокруг стоял лес, и за ним ничего не было видно. На склоне горы выделялась серая скала. Том с трудом вскарабкался на нее. Перед ним открылась долина. В самой ее середине, прикрытая неподвижным куполом неба, виднелась деревушка, примостившаяся на вершине холма в окружении тощих виноградников, ступенями спускавшихся по склонам. Пыльная проселочная дорога, извиваясь, сбегала вниз. Все было неподвижно и безмолвно. Ни около домов, ни в поле — ни единого человека. Ни единой птицы в небе. Пустая дорога, бегущая по солнцепеку, будто ее проложили специально для ящериц. Никаких следов врага, словно и не было тут вчера сражения.

Тому уже приходилось бывать в этой деревне. Не вчера, конечно, но несколько месяцев назад. Потому что уже несколько месяцев партизаны делали сюда лишь короткие набеги группами по пять-шесть человек и при этом старались не задерживаться: хотя в деревне и не было постоянного гарнизона немцев, она была связана дорогами со многими селениями, в которых размещались крупные вражеские силы, и в ней легко было попасть в ловушку. В лучшие времена, когда весь район находился в руках партизан и они заходили в любую деревню, как в собственный дом, Том как-то провел в этой деревне целый день. Ему до сих пор вспоминается это посещение, девушки, которые пришли с цветами, тарелки с лапшой на накрытых столах, вечеринка на вольном воздухе, приветливые лица и песни.

«Пойду-ка все-таки к деревне, — решил про себя Том. — Наверняка найдутся люди, которые помогут мне отыскать своих».

Но ему сейчас же вспомнилась фраза, сказанная Фульмине, его товарищам по отряду, фраза, которой он тогда не придал никакого значения. Во время той памятной вечеринки Фульмине заметил, что как раз те здешние жители, с которыми ему особенно хотелось бы повстречаться, сегодня предпочитают не показываться… Говоря это, Фульмине усмехался в свою черную бороду и поглаживал ложу своего допотопного ружья. Впрочем, Фульмине вечно говорил что-нибудь в этом роде. Том постарался выбросить из головы это воспоминание. Вышел из лесу и спустился на дорогу.

Солнце по-прежнему заливало все вокруг, но было уже не таким ослепительным и горячим, как раньше. По небу тянулись желтые облака. Шагая по дороге, Том старался не сгибать больную ногу — так было легче, и все-таки его лоб сразу покрылся испариной. Ему уже хотелось поскорее добраться до первых домов, но еще больше ему хотелось встретить кого-нибудь из людей, увидеть хоть какие-нибудь признаки жизни в этой деревне, кажущейся отсюда просто грудой черепицы.

На стене, огораживавшей чье-то поле, белел лист бумаги. «Приказ» — было написано сверху. «Германская военная комендатура обещает всякому, кто поможет захватить живым или мертвым опасного бандита…» Том принялся палкой сдирать листовку. Однако ему пришлось повозиться, потому что бумага была приклеена как следует и никак не отставала.

Стена кончилась, дальше тянулась изгородь из металлической сетки. В тени смоковницы копалась в земле курица. Ну, раз здесь есть курица, значит, непременно должно быть и какое-нибудь человеческое существо. Том начал всматриваться через сетку, шаря глазами между тыквенными листьями, которые карабкались вверх по шестам с перекладинами, пока не заметил между ними неподвижное и желтое, словно тыква, лицо, следившее за ним. То была старуха, закутанная в какой-то черный балахон.

— Эй! — негромко крикнул Том.

Но старуха молча повернулась к нему спиной и заковыляла прочь.

Даже курица и та, повернувшись, пошла за ней следом.

— Эй! — снова окликнул Том.

Однако и старуха и курица скрылись в каком-то строении, напоминавшем курятник, и сейчас же послышался скрип ржавого засова.

Том пошел дальше. Нога ныла все сильнее, вызывая чувство, похожее на тошноту. Впереди показались ворота, за ними гумно. Том вошел. Посреди гумна неподвижно стоял большой поросенок. Поодаль медленно брел дряхлый старикашка. Несмотря на жару, на нем было пальто и низко надвинутая на глаза шляпа. Том пошел к нему навстречу.

— Послушайте, сегодня тут поблизости где-нибудь немцы не застряли? — спросил он.

Старик остановился и, не поднимая лица, покачал головой.

— Немцы? — пробормотал он, словно говоря сам с собой. — Не знаю… Мы их здесь и не видели никогда, немцев…

— Как никогда не видели? — удивился Том. — А вчера? Разве они вчера не спустились сюда? Может, здесь вчера и боя не было?

Старик поглубже запахнул пальто.

— Не знаю, ничего я не знаю, — буркнул он.

Том с досадой махнул рукой. Рану его дергало все сильнее. Он чувствовал, что у него сводит каждый мускул. Повернувшись, он вышел на улицу.

Дорога все время шла в гору между двумя рядами домов. Наверно, это не слишком благоразумно — заходить так далеко в деревню одному, обессилевшему. Да, но, с другой стороны, он вооружен. К тому же Том не мог забыть о праздничной встрече несколько месяцев тому назад, встрече, которая говорила о том, что среди жителей деревни у партизан немало друзей.

Вот за угол ближайшего дома юркнул какой-то жирный субъект с короткой красной шеей. Том заковылял следом, но толстяк уже поднимался по наружной лестнице на второй этаж.

— Послушайте! — крикнул Том.

Однако тот даже не обернулся. Тогда Том полез за ним по лестнице и втиснулся в комнату раньше, чем хозяин успел захлопнуть дверь.

— Что вам нужно? — спросил толстяк.

Перед Томом стоял накрытый стол с дымящейся миской супа посредине, за которым сидела семья — три грудастые и усатые женщины и худой юнец, с таким же, как у женщин, пушком на верхней губе. У всех в руках были ложки.

— Тарелку супу, — ответил Том, решительно проходя в комнату, — Вот уже сорок восемь часов, как я ничего не ел. Я ранен.

Толстые женщины и юноша перевели взгляд с лица Тома на жирную физиономию главы семьи, который, посопев, ответил:

— Это запрещено. Мы не можем. Есть приказ.

— Приказ? — переспросил Том, — Да чего вы боитесь? Ведь в деревне ни одного немца нет. А приказ я сорвал.

— Это запрещено, — повторил толстяк.

«Надо пугнуть его карабином…» — подумал Том, но почувствовал такую слабость, что должен был опереться на палку. Ему очень хотелось присесть, но в комнате не было ни одного свободного стула.

Оглядев комнату, он заметил на стене наполовину скрытую календарем картинку с изображенной на ней лошадью. Лошадь была мускулистая и толстогрудая, в стременах торчали два черных сапога, а над сапогами виднелась пузатая форма, увешанная орденами. Остальное было закрыто календарем. Подняв его, Том увидел выпяченную челюсть и блестящий шлем Муссолини.

— А это зачем здесь? — спросил он.

— О, это так, старая картинка… Уже давно не прибирались в комнате, — засуетился толстяк, делая вид, что хочет спрятать ее, на самом же деле и не думая ее снимать, а только стирая с нее пыль.

— Не понимаю, — пробормотал Том, словно говоря сам с собой, — всего каких-то несколько месяцев назад вы нас так здорово встречали… Лапша… ветчинка… цветы… Вы не помните?

— Э-э… нас тогда не было в деревне… — отозвался толстяк.

— А лапшу-то эту, между прочим, из нашей муки делали, — не удержалась одна из усатых женщин. — Тридцать мешков… — добавила она, но сейчас же прикусила язык, перехватив свирепый взгляд мужа.

Тому невольно вспомнились слова Фульмине.

— Ну ладно! — сказал он.

— А где найти тех, наших друзей, где они теперь?

Толстяк развел руками:

— Не знаю… За последнее время… э-э… многие семьи… э-э… поразъехались… Вы вот что, молодой человек, сходите-ка в управу, представьтесь старосте, там вам помогут…

«Старосте! Да я ему в брюхо всю обойму выпущу, вашему старосте!» — хотел было ответить Том, но вдруг почувствовал, что лишается чувств. Между тем толстяк понемногу теснил его к выходу, умудряясь в то же время почти не прикасаться к нему.

— Да мне врач нужен, я ранен! — воскликнул Том.

— Вот, вот, и доктор там. Вы его найдете на площади. Он там всегда в это время бывает, — говорил толстяк, оттесняя Тома к лестнице, и захлопнул дверь.

Том снова очутился на улице. Теперь кое-где можно было заметить маленькие группы людей, что-то вполголоса обсуждавших между собой. Когда он проходил, они сторонились, избегая встречаться с ним взглядом. Он увидел священника, длинного и худого, с белым, как слоновая кость, лицом, который разговаривал с какой-то маленькой растрепанной женщиной и даже как будто показал на него пальцем.

Тому, которому все труднее было ковылять вперед, казалось, что ему каждый раз встречаются те же самые лица, которые он видел несколько минут назад; а этот священник с белым лицом то исчезал, то появлялся в каждой группе крестьян, с которыми говорил вполголоса. Том заметил, что отношение к нему местных жителей начинает меняться: на него уже посматривали с интересом, кое-кто даже посылал ему сладенькие улыбки, наконец та растрепанная женщина, которая перед этим разговаривала со священником, засеменила ему навстречу и ласково сказала:

— Бедный мальчик, ты же на ногах не держишься! Идем со мной…

Это была коротышка с лисьей мордочкой; судя потому, что в руках она держала классный журнал, а ее черное платье, похожее на перешитую форму, было испачкано мелом, она работала здесь учительницей.

— Так, значит, ты сам решил явиться? Молодец! — продолжала учительница и, будто желая освободить его от лишней тяжести, начала стягивать с его плеча карабин.

Но Том крепко схватил его за ремень и остановился.

— Что такое? Явиться? К кому?

Но учительница уже открыла перед ним дверь в класс. Правда парты в нем были свалены в угол, но на стенах еще висели картины, изображавшие сцены из римской истории — триумфальные въезды императоров, и географические карты Ливии и Абиссинии.

— Посиди пока здесь, в школе, а мы тебе сейчас принесем супчику, — тараторила учительница, отступая за дверь с намерением запереть ее.

— Мне нужен доктор, — отталкивая женщину, проговорил Том, — Сейчас мне нужно к доктору.

На площади в толпе крестьян Том заметил одетого в черное человечка с большим красным крестом на белой нарукавной повязке.

— Вы доктор, верно? — спросил Том. — Я пойду на минутку к вам.

Человечек, разинув беззубый рот, стал в нерешительности озираться по сторонам. Но те, кто стоял к нему поближе, начали подталкивать его и что-то тихо советовать. Наконец врач подошел к Тому и, указывая на свою повязку с красным крестом, сказал:

— Я человек нейтральный, мне все равно, что те, что эти, я только выполняю свой долг.

— Конечно, конечно, — поддакнул Том. — Какое мне до всего этого дело? — И двинулся вслед за врачом к домику тут же на площади.

Люди потянулись за ними, держась на почтительном расстоянии. Но тут вперед выступил какой-то человек в галифе, который повелительным и раздраженным жестом дал понять, что теперь он сам обо всем позаботится.

Вслед за врачом Том вошел в полутемный кабинет, провонявший карболкой. По всей комнате в беспорядке валялись куски грязной марли, шприцы, какие-то тазики, лоточки, стетоскопы. Доктор открыл ставни, и в окно выскочила кошка, дремавшая на медицинской кушетке.

— Ложитесь-ка сюда, протяните ногу, — бормотал человечек, дыша на Тома винным перегаром.

Том закусил губу, чтобы не закричать, пока человечек неловкими, дрожащими руками делал надрез на ноге.

— Заражение, отличное заражение…

Тому казалось, что это никогда не кончится.

Теперь человечек принялся разматывать скатанный бинт, чтобы наложить новую повязку, но бинт запутывался, обматывался вокруг кушетки, цеплялся Тому за руки, а рана по-прежнему оставалась открытой. Под конец Том не выдержал.

— Вы же совершенно пьяны! Дайте я сам! — закричал он и, вырвав у врача бинт, в два счета наложил себе прекрасную крепкую повязку, закрывшую все бедро.

— Теперь какие-нибудь жаропонижающие таблетки! Быстро! — сказал он, вставая.

Доктор начал копаться в пакетиках и скляночках с лекарствами, в беспорядке валявшихся повсюду. Потеряв терпение, Том принялся искать сам, прочел название на одном из пакетиков, открыл его, проглотил сразу две таблетки, а остальное положил в карман.

— Спасибо за все, — сказал он, взял свой карабин и вышел.

У него кружилась голова, и он, наверное, свалился бы на пороге, если бы его не поддержал тот самый человек в галифе, который распоряжался на площади, а теперь поджидал его у дверей.

— Да, тебе нужно подкрепиться и отдохнуть, — проговорил он. — Ты совсем выбился из сил. Идем-ка ко мне, вон он, мой дом, — добавил он и показал на строение — не то виллу, не то усадьбу, — возвышавшееся за металлической оградой.

Том как в тумане последовал за ним.

Едва они вошли за ограду, калитка со стуком захлопнулась за ними. Несмотря на свой старинный вид, она была снабжена надежным замком. В этот момент на колокольне зазвонил колокол. Его удары падали ритмично, равномерно, медленные, словно звонили по покойнику, но отчетливые, как азбука Морзе. «Прямо как азбука Морзе…» — подумал Том, стараясь сосредоточить на этом звоне все внимание, чтобы не лишиться чувств.

— Что это такое? — спросил он человека в галифе. — Почему так странно звонит колокол? Да еще в такое время!..

— Это так, ничего, — ответил тот. — Это наш священник. По-моему, сейчас будет служба.

Он ввел Тома в хорошо обставленную комнату, напоминавшую гостиную, в ней было даже кресло и диван. На столе был приготовлен поднос с бутылкой и рюмками.

— Отведай-ка этой наливки, — проговорил человек в галифе и, прежде чем Том успел сказать, что ему сейчас нужно совсем другое, заставил его проглотить порядочную рюмку. — Ну, а теперь, с твоего разрешения, я пойду распоряжусь насчет обеда.

Хозяин ушел, а Том прилег на диван. Невольно он стал мотать головой в такт ударам колокола. «Дондан-динь! Дондан-динь!» Он чувствовал, что проваливается в глубокую, мягкую бездну дремоты. На полочке буфета, который стоял напротив, чернело пятно. Том стал вглядываться в него, но оно расплывалось, теряло контуры. Чтобы бороться со сном, Том старался рассмотреть его как следует. Вот его края стали четкими, оно Приняло свои нормальные размеры. То был какой-то плоский круглый предмет. Тому удалось еще немного приподнять веки, и он, наконец, разглядел, что это круглый черный головной убор с шелковой кисточкой на макушке: феска фашистского главаря, хранимая под стеклянным колпаком на буфете.

Теперь Тому удалось подняться с дивана, и как разв этот момент издалека донеслось какое-то жужжание. Он прислушался. Где-то проезжал грузовик. Может быть, даже не один. Гул нарастал с каждой секундой. Том изо всех сил старался побороть вялость, сковавшую все его тело. Казалось, этот рокот моторов, от которого сейчас слегка дребезжали стекла, возник в ответ на сигналы с колокольни. Но вот, наконец, колокол замолк.

Том подошел к окну, отодвинул занавеску. Окно выходило на мощеный двор, на котором работал канатчик со своими подмастерьями. Тому не удалось разглядеть их лица, но все они казались людьми немолодыми, суровыми на вид, и у всех топорщились густые усы. В полном молчании они проворно растягивали и скручивали длинный пучок пеньки, свивая из него веревку.

Том повернулся и взялся за ручку двери. Она подалась. Том очутился в небольшой крытой галерее, куда выходили три двери. Две из них оказались запертыми на ключ, третья, низенькая и узкая, вывела его на сложенную из кирпича темную лестницу. Спустившись по ней, Том оказался в просторном пустом хлеву, в яслях — старое сено. Все вокруг забрано железной решеткой. Том не видел, как выбраться отсюда. А гул моторов все нарастал. Как видно, целая колонна грузовиков, поднимая густую пыль, тянулась вверх по извивам дороги, направляясь к деревне. А он был в ловушке.

Вдруг Том услышал тоненький голосок, окликавший его:

— Партизан! Эй, партизан!

Вслед за этим из кучи сена вылезла девочка с косичками. В руке у нее было красное яблоко.

— На, держи, — шепнула она. — Ешь и иди за мной, — и показала ему на дыру в задней стене, за кучей сена.

Они вышли на какое-то заброшенное поле, сплошь заросшее желтыми, похожими на звездочки цветами, и оказались за деревней. Над ними возвышались древние стены полуразрушенного Замка. Шум моторов стал отчетливее, как видно, машины подъезжали уже к последнему повороту.

— Меня послали показать тебе дорогу и помочь убежать, — сказала девочка.

— Кто? — уписывая яблоко, спросил Том, хотя уже и так был убежден, что этой девочке можно довериться с закрытыми глазами.

— Да все, все наши. Мы не можем показаться в деревне и прячемся. А то, если нас увидят — донесут. У меня тоже два брата в партизанах, — добавила она. — Тарзана знаешь? А Бурю?

— Конечно, — ответил Том, а про себя подумал: «У каждой деревни, даже у самой враждебной, бесчеловечной, — два лица, и обязательно должна наступить такая минута, когда тебе вдруг открывается второе, доброе лицо, которое было всегда, только ты его не видел и даже не надеялся увидеть».

— Видишь эту тропинку между виноградниками? — продолжала между тем девочка. — Спускайся по ней, тебя никто не увидит. Потом перейди мостик, только поскорее, он весь на виду. Потом ты попадешь в лес. Под толстым дубом есть яма, там ты найдешь еду. А сегодня ночью по лесу пройдет девушка, зовут ее Сузанна, она связная. Она тебя отведет к своим. Ну, иди, партизан, иди скорее!

Том начал спускаться по тропинке между виноградниками, почти не чувствуя боли в ноге. За мостиком начинался густой темный лес. С такой плотной зеленью, что лучи солнца не могли пробиться сквозь нее. И чем громче становился гул моторов, доносившийся из деревни, тем гуще и темнее казался Тому лес.

«Если я докину огрызок яблока до ручья, значит, спасусь», — подумал Том.

Девочка с косичками, все еще стоявшая на брошенном поле, видела, как Том миновал мостик, прячась за низким деревянным парапетом. Потом возле камышей в прозрачную воду ручья упал огрызок яблока, подняв фонтанчик брызг. Девочка хлопнула в ладоши и скрылась.

Случай со служащим

Энрико Ней, служащему, посчастливилось провести ночь с очаровательной синьорой. Рано, чуть ли не на рассвете, выйдя из дома, он разом окунулся в весеннее утро, наполненное такими яркими красками, такой бодрящей свежестью, что ему показалось, будто он шагает под музыку.

Надо сказать, что своим приключением Энрико Ней был обязан только удаче и обстоятельствам. Сперва вечеринка, устроенная друзьями, потом мимолетное и все же достаточно заметное расположение синьоры, женщины несвободной и обычно не позволявшей себе ничего такого, затем разговор, в котором он, вопреки обыкновению, чувствовал себя, как рыба в воде, приподнятое настроение, вызванное легким опьянением обоих, которое, возможно, было вполне натуральным, а может быть, и несколько наигранным, и, наконец, когда все стали расходиться, небольшая уловка с его стороны, затея, в которой она даже слегка подыграла ему, — все это вместе, а вовсе не личное обаяние Энрико Ней, или, если хотите, именно его более чем скромная, даже бесцветная внешность, делавшая из него спутника незаметного и ни к чему не обязывающего, определило неожиданный исход этой ночи. Он превосходно сознавал это, а врожденная скромность заставляла его еще больше ценить свое счастье. Он знал также, что этот эпизод не будет иметь продолжения, но не жалел об этом, ибо длительная связь породила бы проблемы слишком обременительные для его привычного образа жизни. Прелесть этого приключения как раз и заключалась в том, что оно началось и кончилось в течение одной ночи. Таким образом, в это утро Энрико Ней мог считать себя человеком, получившим все, чего только мог пожелать от жизни.

Дом синьоры стоял на холме. Ней спускался по благоухающей зеленой вилле. Было еще очень рано, гораздо раньше того часа, когда он обычно выходил на службу. Опасаясь, как бы он не попался на глаза прислуге, синьора выпроводила его чем свет. Он не спал всю ночь, но это не тяготило его, наоборот, словно наполняло какой-то неестественной ясностью и приводило в возбуждение не чувства, нет, но больше всего рассудок. Ему казалось, что он должен как-то овладеть, насладиться всем — и дуновением ветра, и жужжанием насекомых, и ароматом деревьев, что, смакуя красоту, нельзя быть умеренным.

Впрочем, сначала он чувствовал себя иначе. Ней был человеком методичным, и то, что ему пришлось встать в чужом доме, одеться наспех, выйти небритым, вызывало у него такое ощущение, будто все его привычки нарушились. Была секунда, когда он даже подумал, не заскочить ли перед службой домой, чтобы побриться и привести себя в порядок, тем более что времени оставалось достаточно. Однако Ней тотчас же отогнал эту мысль и даже постарался убедить себя, что уже поздно, потому что вдруг испугался, как бы вид его жилища и повторение обыденных действий не развеяли атмосферы необычайности и богатства, окружавшей его в эту минуту.

И в надежде сберечь как можно больше из наследства этой ночи, он решил; пусть весь день продолжает свое течение по этой плавной жизнерадостной кривой. Память, секунда за секундой терпеливо воссоздавая пережитые часы, открывала перед ним бесконечные возможности вновь пережить свое счастье. Так, мысленно блуждая в прошлом, Энрико Ней неторопливо шагал к конечной остановке трамвая.

Трамвай ожидал часа отправления. Он был почти пуст. Вожатый и кондуктор стояли на улице и курили. Насвистывая, Ней взбежал по ступенькам, так что полы его пальто разлетелись в разные стороны, и сел, довольно развязно развалившись на скамейке, затем спохватился и принял более благопристойную позу, довольный тем, что вовремя сумел одернуть себя, и нимало не огорченный тем, что ему показалось совершенно естественным столь вольное поведение.

Этот район, вообще не слишком населенный, по утрам и вовсе казался безлюдным. В трамвае сидела лишь пожилая крестьянка, двое беседовавших между собой рабочих и он, довольный человек. Славные люди трудового утра. Они вызывали у него искреннюю симпатию. А он, Энрико Ней, был для них таинственным синьором, таинственным и довольным, которого никогда не видели в этом трамвае в этот час. Глядя на него, они, может быть, спрашивали себя: откуда он тут появился? Но он не выдавал себя ни единым взглядом. Он смотрел на глицинии. Он был просто человеком, который глядит на глицинии, как человек, умеющий глядеть на глицинии. И он, Энрико Ней, прекрасно сознавал это. Он был пассажиром, который платит кондуктору за билет, и между ним и кондуктором были самые лучшие отношения, какие только могут быть между кондуктором и пассажиром. Лучших отношений быть не могло. Трамвай спускался к реке. Жизнь была прекрасна.

В центре Энрико Ней вылез из трамвая и вошел в кафе. Не в то, куда заходил обычно, а совсем в незнакомое, сплошь украшенное мозаикой. Оно только что открылось. Кассирши еще не было на месте. Бармен заряжал кофейный автомат. Ней уверенным шагом хозяина прошел до середины зала, остановился у стойки, заказал кофе, окинул взглядом витрину, выбрал себе бисквит и надкусил его сперва с жадностью, потом с чувством человека, у которого после бурной ночи нехорошо во рту.

На стойке лежала развернутая газета. Ней заглянул в нее. Сегодня утром он не купил газеты, а ведь, к слову сказать, это всегда было первым, что он делал, выйдя из дому. У него уже вошло в привычку прочитывать газету от доски до доски. Он читал все, вплоть до самых мелких заметок, и не было страницы, которую бы он пропустил. Но сегодня, пробегая глазами заголовки, он даже не понимал, о чем они. Он не мог читать. Кто его знает отчего, то ли под влиянием горячего кофе и еды, то ли оттого, что притупилось чувство, вызванное утренним воздухом, но его вдруг захлестнула волна ощущений, испытанных им ночью. Он закрыл глаза, поднял голову и улыбнулся.

Решив, что блаженное выражение на лице посетителя вызвано заметкой, помещенной в спортивном разделе, бармен сказал:

— А, я вижу, вы тоже довольны, что Боккадассе опять играет в воскресенье, — и указал на заголовок, возвещавший о выздоровлении полусреднего.

Ней пробежал заметку, прочитал ее еще раз, хотел было воскликнуть: «Да какой там Боккадассе, какой там Боккадассе, дорогой мой!», но вместо этого пробормотал только:

— А! да… да…

И, не желая, чтобы разговор о предстоящем матче полностью овладел его чувствами, повернулся к кассе, за которой уже появилась молоденькая кассирша с разочарованным выражением лица.

— Итак, — доверительно сказал Ней, — с меня за кофе и бисквит.

Кассирша зевнула.

— Досматриваете утренние сны? — сказал Ней.

Кассирша без улыбки кивнула головой.

— Так, так! Ночью, значит, не до сна было, а? — проговорил Ней с видом сообщника. Потом подумал секунду и, рассудив, что перед ним человек, способный его понять, добавил:

— Я еще тоже глаз не сомкнул.

После этого, загадочный и скромный, он замолчал, расплатился, попрощался со всеми, вышел и направился в парикмахерскую.

— Здравствуйте, синьор, садитесь, пожалуйста, синьор, — сказал парикмахер профессиональным фальцетом, который для Ней прозвучал так, словно ему подмигнули.

— Так. Ну, что ж! Пожалуй, побреемся! — со скептической снисходительностью отозвался он, разглядывая себя в зеркале.

Его лицо, обрамленное завязанным под подбородком полотенцем, казалось чем-то существующим самостоятельно, независимо от него, и незначительные следы усталости, которые почти не бросались в глаза, когда видна была вся его фигура, сейчас выделялись на нем гораздо отчетливее. И все же оно оставалось обыкновенным лицом, таким, какое бывает у пассажира, приехавшего с ранним поездом, или у игрока, проведшего ночь за картами. Ней с удовольствием отметил, что, невзирая на особую природу его усталости, в лице, глядевшем на него из зеркала, не было и следа расслабленности и снисходительности, того выражения, какое отличает людей, уже получивших свою долю и теперь одинаково готовых и к самому худшему, и к самому лучшему.

«Мы избалованы совсем другими ласками, — словно говорили щеки Энрико Ней, отвечая на прикосновение кисточки, обволакивавшей их горячей мыльной пеной, — да, совсем другими ласками, не чета твоим!»

«Скреби, бритва, — казалось, говорила его кожа, — скреби! Все равно тебе никогда не соскрести то, что я чувствовала, что я знаю!»

Энрико Ней все это казалось чем-то вроде полного недомолвок разговора с парикмахером, хотя тот, как, впрочем, и сам Ней, не произносил ни слова, а лишь старательно орудовал своими инструментами. Парикмахер был молод и совсем не болтлив, скорее от недостатка фантазии, нежели от сдержанности характера. Подтверждением этому могла служить хотя бы его единственная попытка завязать разговор.

— А погодка-то, э? — проговорил он, — Прекрасная в этом году погодка, э? Весна…

Этот выпад настиг Энрико Ней в самый разгар его воображаемого разговора с парикмахером, и слово «весна» вдруг стало многозначительным, полным тайного смысла.

— Да-а-а! Весна… — сказал он, сложив намыленные губы в понимающую улыбку.

На этом разговор зачах.

Но Ней чувствовал потребность говорить, высказаться, сообщить. А парикмахер не произносил больше ни слова. Два или три раза в те минуты, когда он поднимал бритву, Ней пытался было открыть рот, но не находил слов, и бритва снова опускалась ему на губу или на подбородок.

— Что вы говорите? — спросил парикмахер, заметив, что губы Ней движутся, но не слыша ни звука.

И тут Ней с жаром выпалил:

— В воскресенье снова играет Боккадассе!

Он почти выкрикнул эту фразу. Другие клиенты повернули к нему свои наполовину намыленные лица, бритва парикмахера повисла в воздухе.

— А… вы, значит, болеете за ***, — сказал он с некоторым огорчением в голосе. — А я за ***, — и он назвал другую городскую команду.

— О, ***! В воскресенье у вас легкий матч, верный выигрыш…

Но весь его пыл уже улетучился.

Выбритый, он вышел из парикмахерской. Улица бы» да оживленной и звонкой, стекла вспыхивали золотыми молниями, над фонтанами взлетала вода, скользившие по проводам дуги трамваев высекали искры. Энрико Ней словно летел на гребнях волн, взлетавших и опадавших в его душе.

— Кого я вижу? Ней!

— Кого я вижу? Бардетта!

Он носом к носу столкнулся со своим школьным приятелем, с которым не виделся десять лет. Заговорили, как всегда в таких случаях, о том, сколько воды утек-ко с тех пор, как они виделись в последний раз, и о том, что ни тот, ни другой совсем не изменились. На самом же деле Бардетта порядком поседел, и на его лисьей физиономии еще заметнее стали следы порока. Ней знал, что Бардетта избрал карьеру делового человека, но погорел на каких-то темных махинациях и все последние годы жил за границей.

— Так ты все в Париже?

— В Венесуэле. Вот опять туда еду. А ты?

— Я все тут, — ответил Ней, и на губах его невольно появилась виноватая улыбка, словно он стыдился своей оседлой жизни. Однако он тотчас же рассердился на себя за то, что с первой же минуты не показал приятелю, насколько в действительности его жизнь полнее и привлекательнее, чем это может показаться.

— Женился? — спросил Бардетта.

Энрико Ней это показалось подходящим поводом исправить свою оплошность.

— Нет, холостяк, — сказал он. — Вечный холостяк, ха-ха! Держимся пока!

Так! Бардетта — человек без предрассудков, не сегодня-завтра уезжает в Америку, с городом уже никак не связан, местными сплетнями не интересуется, словом, именно тот человек, перед которым Ней может свободно излить свою радость, единственный, кому он может доверить свой секрет. И это еще не все. Перед Бардеттой можно было немного прихвастнуть, рассказать о ночном приключении как о деле привычном.

— И еще как держимся, — повторил Ней. — Даром, что ли, мы считаемся старой гвардией холостяков? — В последних словах был намек на интрижки с танцовщицами, которыми Бардетта славился в прошлом.

Теперь Ней принялся придумывать фразу, с которой можно было бы начать рассказ о своем приключении, что-нибудь вроде: «Вот, к примеру, как раз нынешней ночью…»

— А я ведь, понимаешь, уже… — с какой-то робкой улыбкой проговорил Бардетта. — Так сказать, отец семейства. У меня уже четверо детей.

Энрико Ней поймал эту реплику в тот самый момент, когда ему почти удалось создать атмосферу некого эпикурейского мира, полностью лишенного предрассудков. На секунду оторопев, он уставился на Бардетту, и только тут заметил его помятый вид, увидел, что одет он неважно, выглядит озабоченным и усталым.

— А!.. Четверо детей… — тусклым голосом проговорил Ней, — Поздравляю. Ну и как ты там, за границей?

— Да так… Дела — не слишком. Везде одно и то же. Тянешь… содержишь семью… — И он развел руками, как человек, смирившийся с поражением.

Это невольное смирение Бардетты вызвало в душе Ней сострадание и угрызения совести. Как ему могла прийти в голову мысль досаждать этому потрепанному судьбой человеку рассказами о своем счастье?

— О, знал бы ты, здесь тоже не лучше, — поспешно заметил он уже совсем другим тоном. — Тянешь лямку, и так день за днем…

— Ну что же, надо думать, что когда-нибудь полегчает…

— Да, надо думать…

Они пожелали друг другу всего хорошего, распрощались и разошлись, каждый в свою сторону. И в ту же минуту Ней охватило сожаление. Возможность поговорить по душам с Бардеттом, с тем Бардеттой, каким он представлял его прежде, казалась ему величайшим благом, которого он лишился теперь навсегда. Между ними, думал Ней, вполне мог завязаться мужской разговор, добродушный, немного иронический, без рисовки, без похвальбы; его приятель мог бы уехать в Америку, сохраняя в душе воспоминание, которое осталось бы уже неизменным. Ней смутно угадывал, как отразится его образ в воспоминаниях этого воображаемого Бардетты, когда там, в своей Венесуэле, вспоминая о старушке-Европе — бедной, но сохранившей неизменной верность культу красоты и наслаждений, — он невольно подумает о нем, своем старом школьном товарище, повстречавшемся ему после стольких лет, и он, Ней, предстанет в этом воспоминании, как человек по первому впечатлению робкий, но на самом деле уверенный в себе, человек, который никогда не отрывался от Европы, в котором, можно сказать, олицетворены ее извечная мудрость жизни и сдержанные благоразумием страсти. Вот в каком случае, с воодушевлением думал Ней, его ночное приключение могло бы оставить след, приобрести окончательный вид, а не затеряться бесследно, словно песчинка в море пустых, однообразных дней.

А может быть, ему следовало поговорить с Бардеттой в любом случае? Даже если Бардетта стал неудачником и у него совсем другое в голове, даже, может быть, с риском унизить его? Кроме того, кто вообще сказал, что Бардетта и в самом деле неудачник? А вдруг он говорил все это просто так? Ведь давно известно, какая он лиса. «Сейчас догоню его, — подумал Ней, — завяжу разговор и все ему расскажу». Он побежал обратно по тротуару, свернул на площадь, покружил под портиками. Бардетта исчез. Ней взглянул на часы, увидел, что опаздывает, и поспешил на службу. Чтобы успокоить себя, он стал думать о том, что это мальчишеское стремление рассказать другим о своих делах вовсе не в его характере и не в его привычках, — потому он и промолчал. Примирившись таким образом с самим собой, ободренный сознанием собственной гордости, он отметил карточку в табельных часах своего учреждения.

К своей работе Ней питал ту пылкую привязанность, в которой частенько не признаются, но которая вспыхивает в сердце каждого служащего, как только он познает, какую фанатичную страсть, какую бездну тайных наслаждений может доставить самая обыкновенная канцелярщина, быстрое оформление скучнейшей корреспонденции, пунктуальность в регистрации входящих и исходящих бумаг. И возможно, в это утро он, сам не сознавая того, надеялся, что его любовный пыл сольется в одно, целое с его рвением канцеляриста, что одно превратится в другое и останется таким же жгучим и негасимым. Но стоило ему увидеть свой рабочий стол, привычную зеленоватую папку с надписью «В дело», как он тотчас же с необыкновенной остротой ощутил всю разительность контраста между своей повседневной жизнью и той головокружительной красотой, с которой он только что расстался.

Он несколько раз обошел вокруг своего стола, но так и не сел за него. Очаровательная синьора… Он вдруг почувствовал, что влюбился в нее, влюбился внезапно, что называется с налета. Где уж тут было усидеть на месте. Он вошел в соседний отдел, где счетоводы с недовольным видом внимательно ударяли по клавишам.

Ней обошел всех по очереди, здороваясь с каждым в отдельности, нервически веселый, с многозначительной ухмылкой; он нежился в лучах своих воспоминаний, без надежды в настоящем, влюбленный безумец среди счетоводов. «Вот так же, как кружу сейчас между вами в этой бухгалтерии, — думал он, — совсем недавно я ворочался между ее простынями».

— Именно так, синьор мой, именно так, Маринотти, — сказал он, пристукнув кулаком по бумагам одного из коллег.

Маринотти поднял на лоб очки и медленно спросил:

— Скажи, Ней, в этом месяце с тебя тоже удержали лишние четыре тысячи лир?

— Нет, дорогой мой, с меня удержали в феврале, — начал Ней, и в то же мгновение ему вспомнилось одно движение, сделанное синьорой уже напоследок, перед рассветом, движение, которое показалось ему открытием, распахнувшим перед ним бесконечные возможности для новых, неведомых ему любовных утех. — Да, с меня уже удержали, — продолжал он елейным голосом, делая в воздухе какие-то мягкие движения рукой и вытягивая губы, — с меня уже удержали всю сумму в феврале месяце, Маринотти.

Ради того, чтобы продолжить разговор, он готов был еще раз все объяснить, добавить всевозможные подробности, но не сумел ничего придумать.

«Это будет моей тайной, — решил он, входя к себе в отдел. — Каждое мгновение, что бы я ни делал, что бы ни говорил, во всем теперь будет ощущаться то, что я пережил». Но в душу ему вгрызалось тревожное чувство: ведь никогда в жизни не случится ему быть тем, кем он был, никогда не удастся ему ни намеком, ни (тем менее!) общепонятными словами, ни, возможно, даже в мыслях выразить ту полноту, которую ему удалось испытать.

Позвонил телефон. Это был директор. Он спрашивал о причинах рекламации со стороны Джузеппьери.

— Видите ли, синьор директор, — объяснял в трубку Ней, — фирма Джузеппьери, шестого марта этого года…

А в душе его так и подмывало сказать: «И вот когда она медленно спросила: «Вы уходите?» — вот тогда я и понял, что не надо выпускать ее руки».

— Да, синьор директор, рекламация поступила уже на готовую продукцию…

А сам думал: «Пока дверь за нами не закрылась, я все сомневался…»

— Нет, — говорил он в трубку, — рекламация была передана, минуя бюро…

На самом же деле он хотел сказать: «Но только тогда я понял, что она совсем не такая, как я думал, вовсе не холодная и совсем не гордячка…»

Он положил трубку. На лбу у него блестели капельки пота. Он чувствовал себя усталым, ему хотелось спать. Все-таки зря он не зашел домой, не освежился и не переоделся. Сейчас даже одежда давила и раздражала.

Он подошел к окну. Перед ним лежал большой двор, со всех сторон окруженный высокими стенами домов со множеством шумных балконов, но Ней казалось, что он в пустыне. Над крышами виднелось небо, однако сейчас оно уже не было ясным, его покрывала белесая пелена, похожая на ту, что заволакивала в памяти Ней одно за другим пережитые ощущения. О присутствии на небе солнца говорило лишь неподвижное светлое пятно, почти неразличимое, словно глухая боль в старой ране.

Марковальдо в магазине

В шесть часов вечера город попадал во власть потребителей. В течение всего дня производительная часть населения только и делала, что занималась производством — она производила предметы потребления. Но в определенный час, трык! словно щелчок выключателя прерывал процесс производства, и все, как по команде, кидались потреблять.

Каждый день, едва в ярко освещенных витринах успевали распуститься диковинные соцветия товаров — свисающие с потолка красные колбасы, громоздящиеся кверху пирамиды фарфоровых тарелок, развернутые павлиньими хвостами рулоны пестрых тканей, — как толпа потребителей врывалась в магазины и начинала переворачивать все верх дном, щупать, рушить и опустошать. Бесконечные потоки людей заполняли тротуары и галереи, вливались через стеклянные двери в магазины, бурлили у всех прилавков; эту толпу приводили в движение удары локтей о чужие ребра, подобные непрерывным ударам поршня паровой машины.

Потребляйте! — И они трогали товары, и клали их обратно, и опять брали, и вновь с усилием вырывали их сами у себя из рук; потребляйте! — и они заставляли бледных молоденьких продавщиц вываливать на прилавок горы белья; потребляйте! — и мотки разноцветного шпагата вертелись, как волчки, а листы цветастой бумаги вздымались, как хлопающие крылья, заворачивая покупки в пакетики, а пакетики в пакеты, а пакеты в пакетищи, и каждый сверток был аккуратно перевязан и украшен бантиком. И вот свертки, пакеты, кульки, сумки и сумочки уже вертятся водоворотом у кассы, руки шарят в сумках, ища кошельки, а пальцы шарят в кошельках, ища мелкие деньги, а где-то внизу, среди леса чужих ног, между полами чужих пальто, оглушительно ревут дети, которые сразу же потерялись, стоило только родителям отпустить их руку.

В один из таких вечеров Марковальдо пошел прогуляться со своим семейством. Поскольку денег у них не было, они развлекались тем, что смотрели, как делали покупки другие; ведь известно, что чем больше оборот денег, тем сильнее тот, у кого их нет, надеется: «Рано или поздно, перепадет немного и мне». Однако, что до Марковальдо, то ему не перепадало. Зарплата у него была маленькая, а семья большая, и к тому же надо было платить долги и делать взносы за купленное в рассрочку, — его зарплата утекала совсем незаметной струйкой. Но как бы то ни было, посмотреть, как люди тратят деньги, всегда приятно, особенно бродя по огромному магазину, который называется «супер-маркетом».

Это был магазин самообслуживания. Там каждому покупателю при входе давали маленькую тележку — нечто вроде проволочной корзинки на колесах, — и он толкал ее перед собой, наполняя всем, чего только душа пожелает. Марковальдо, войдя в магазин, тоже взял тележку, а за ним взяли себе по тележке и его жена, и все четверо детей. И так они стали ходить гуськом по магазину, каждый со своей тележкой, между прилавков, заваленных горами всякой еды. Указывая друг другу на колбасы и сыры, они громко произносили их названия, словно узнавали в толпе лица друзей или, по крайней мере, хороших знакомых.

— Папа, можно взять это? — спрашивали дети каждую минуту.

— Нет, ничего не трогайте руками, это запрещено, — отвечал Марковальдо, помня о том, что в конце зала, по которому они кружат, их ждет кассирша, готовая немедля подсчитать сумму.

— А почему берет та тетя? — не отставали ребята, глядевшие на всех этих добрых женщин, которые, забежав на минутку в магазин купить две морковки и пучок укропа, были не в силах устоять перед пирамидой консервных банок и — бум! бум! бум! — с видом, выражавшим не то покорность судьбе, не то отчаяние, бросали в тележку гулко стукающиеся о металлическое дно жестяные банки очищенных помидоров, персиков в сиропе или маринованного чеснока.

Короче говоря, если твоя тележка пуста, а у других — полна, можно сдерживаться, но не бесконечно: в один прекрасный момент тебя берет зависть, досада, и ты не в состоянии больше совладать с собой. И вот Марковальдо, еще раз велев жене и детям ничего не трогать, проворно свернул в один из поперечных проходов между прилавками и, скрывшись из поля зрения своего семейства, схватил с полки банку фиников и положил ее в тележку. Он только хотел испробовать удовольствие повозить ее за собой минут десять, похвалиться, как и другие, своей покупкой, а потом тихонько поставить ее на место. Эту банку, а также красную бутылочку с острым соусом, и кулечек кофе, и пакет макарон в голубой Обертке… Марковальдо был уверен, что, действуя осторожно, он сможет, по крайней мере, четверть часа наслаждаться всеми радостями человека, выбирающего все, что его душе угодно, и знающего, что за это не надо платить ни гроша. Но не дай бог, если увидят дети! Тогда они сразу же примутся ему подражать, и кто знает, чем все это кончится!

Марковальдо старался запутать свои следы, кружа и петляя по отделам магазина, прячась за спины то спешащих молоденьких служанок, то важных, укутанных в меха дам. И стоило одной из них за чем-нибудь потянуться — за желтой душистой тыквой или коробочкой с треугольными плавлеными сырками, — он тотчас же повторял их движение. Из репродукторов неслись веселые мотивчики: покупатели двигались и останавливались, следуя ритму, и в такт, в том месте, где надо, протягивали руку, брали какой-нибудь товар и опускали его в свою корзинку — все также под музыку.

Тележка Марковальдо уже ломилась от всякой снеди. Ноги его несли все дальше и дальше, в те отделы, где было меньше покупателей; названия товаров становились все сложнее и непонятнее, они были заключены в коробки и банки с картинками, по которым было не совсем ясно, что это такое: то ли удобрение для салата-латука, то ли семена латука, то ли сам салат-латук или яд для гусениц, уничтожающих латук, или корм для приманки птиц, которые едят этих гусениц, или же приправа для салата-латука или жаркого из тех самых птиц… Как бы то ни было, Марковальдо прихватил две-три такие баночки.

Так он продвигался между двух рядов прилавков, высящихся, словно заборы. Вдруг дорожка оборвалась, и перед ним открылось широкое безлюдное и пустынное пространство, залитое неоновым светом, который переливался и сверкал тысячами бликов, отражаясь в кафельных плитках стен. И посреди этого пустого пространства стоял Марковальдо, один-одинешенек со своей тележкой, полной всякого добра, а в глубине виднелся выход и около него — касса.

Первым инстинктивным побуждением Марковальдо было броситься напролом, низко пригнув голову и толкая впереди себя тележку наподобие танка, удрать из супер-маркета с добычей, прежде чем кассирша успеет дать сигнал тревоги. Но в ту самую минуту рядом с ним из другого прохода показалась тележка, нагруженная еще больше, чем у него, и кто же, вы думаете, ее катил? Его жена Домитилла! А с другой стороны появилась еще одна тележка, которую изо всех сил толкал перед собой Филиппетто. В этом месте сбегались проходы из многих отделов, и из всех проходов один за другим появлялись дети Марковальдо, и каждый из них вез трехколесную тележку, наполненную до самого верха, как грузовой пароход. Каждому из них пришла в голову одна и та же мысль, и теперь, встретившись все вместе, они увидели, что собрали целую коллекцию — образцы всех товаров, какие только имелись в супермаркете.

— Папа, так, значит, мы разбогатели? — спросил Микелино, — Нам хватит этой еды на целый год!

— Назад! Скорее! Не приближайтесь к кассе! — вскричал Марковальдо, повернувшись налево кругом и прячась вместе со всем своим добром за прилавок; потом он помчался без оглядки, согнувшись чуть ли не до земли, словно под огнем противника, спеша вновь укрыться в отделах магазина. За его спиной гремело и грохотало; обернувшись, он увидел все свое семейство, которое, толкая перед собой тележки, галопом неслось за ним следом, как вагоны за паровозом.

— Скорей, не то нас заставят заплатить целый миллион!

Супер-маркет был очень большой и запутанный, как лабиринт: там можно было ходить часами. С такими запасами провизии Марковальдо и его семья могли бы, не выходя, провести там целую зиму. Но репродукторы уже перестали передавать веселую музыку и грозно вещали:

— Внимание! Через четверть часа супер-маркет закрывается! Покупателей просят поспешить к кассе!

Пора было избавляться от груза — сейчас или никогда. Едва раздался призыв репродуктора, толпу покупателей охватила лихорадочная, яростная спешка, словно это были последние минуты последнего супер-маркета на земле. Люди в этой спешке уже не понимали, то ли им надо хватать все, что есть в магазине, то ли, наоборот, надо все оставить; одним словом, у прилавков поднялась страшная толкотня, и Марковальдо с Домитиллой и дети воспользовались этим, чтобы положить все взятое ими обратно на прилавки или незаметно опустить в тележки других покупателей. Это возвращение товаров, однако, носило случайный характер: липучку для мух они положили на прилавок с ветчиной, а кочан капусты — среди тортов. Не заметив, что какая-то дама везет не тележку, а коляску с ребенком, они сунули в нее большую, оплетенную соломой бутылку красного вина…

Лишаться всех этих вкусных вещей, даже не попробовав их, было так мучительно, так больно, что хоть плачь. И поэтому, если в ту минуту, когда они ставили обратно какую-нибудь баночку майонеза, им под руку попадалась гроздь бананов, они ее брали; то же самое происходило с нейлоновой щеткой, место которой тотчас занимала жареная курица. При такой системе их тележки чем быстрее опорожнялись, тем быстрее наполнялись вновь.

Так семейство Марковальдо со всеми своими запасами поднималось и спускалось по эскалаторам, и на каждом этаже, в какую сторону ни глянь, в конце проходов, кроме которых не было другого пути, маячила, словно часовой, кассирша, нацелившая свою стрекочущую, как пулемет, кассу на всех, кто собирался уйти. Чем дольше кружили Марковальдо и его семья по отделам и этажам магазина, тем больше походили они на зверей, которые мечутся в клетке, или на заключенных в тюрьме, пусть даже светлой и чистой, со стенами, выложенными разноцветными плитками.

В одном месте кафельные плитки на стене были сняты, и в открывшемся проломе виднелась приставленная снаружи деревянная лестница; рядом валялись молотки и разные инструменты плотников и каменщиков. Какая-то строительная фирма вела работы по расширению супер-маркета. Рабочий день кончился, и строители ушли, ничего не убрав. Марковальдо, по-прежнему толкая перед собой тележку с продуктами, прошел сквозь пролом в стене. Там было темно, но он пошел дальше. А за ним двинулось все семейство со своими тележками.

Обтянутые резиной колеса тележек запрыгали, словно на немощеной дороге, по слою земли, кучам песка, потом по шаткому деревянному настилу. Марковальдо, с трудом сохраняя равновесие, продолжал путь по узкой доске, остальные следовали за ним. Вдруг они увидели перед собой и позади себя, сверху и снизу море далеких огней, а вокруг — зияющую пустоту.

Оказывается, они катили тележки по мосткам строительных лесов, вровень с крышами семиэтажных зданий.

Город лежал у их ног, сверкая освещенными окнами, яркими светящимися вывесками и снопами электрических искр, сыплющихся из-под трамвайных дуг, а вверху, у них над головами, простерлось небо, усыпанное сияющими звездами и красными лампочками радиобашен. Доски лесов прогибались под тяжестью переполнявшего тележки груза, и казалось, все они вот-вот упадут.

Микелино заплакал:

— Я боюсь!

Из темноты вдруг выступила тень. Это была огромная беззубая пасть, которая медленно раскрывалась, вытянувшись на длинной металлической шее. Подъемный кран! Он опускался откуда-то сверху, но на их высоте остановился, нижняя его челюсть находилась как раз на уровне мостков, где они стояли. Марковальдо нагнул тележку, вывалил все ее содержимое в разверзнутую железную пасть и шагнул вперед. Домитилла сделала то же самое. Дети последовали примеру родителей. Кран захлопнул пасть со всей добычей, захваченной в супермаркете, и, с глухим скрежетом повернув шею, отодвинулся в сторону. А внизу зажигались, гасли и мигали разноцветные светящиеся надписи, призывавшие покупать товары только в этом огромном супер-маркете.

Преследование

Машина, которая меня преследует, быстроходнее моей. В ней сидит всего один человек, вооруженный пистолетом; он хороший стрелок, — это видно хотя бы по тому, что, стреляя в меня, он промахнулся всего на какой-нибудь сантиметр.

Спасаясь бегством, я направился в центр города. Это меня выручило: преследователь неотступно мчится за мной, но нас разделяют несколько машин. Сейчас мы остановились у светофора в бесконечной веренице автомобилей. Светофор устроен так, что с нашей стороны красный свет длится сто восемьдесят секунд, а зеленый — сто двадцать; сделано это, очевидно, с тем расчетом, что на поперечной улице движение более интенсивное и одновременно более медленное. Но расчет этот неверен. Я посчитал, что с поперечной улицы, когда включают зеленый свет, успевают проскочить через светофор вдвое больше машин, чем из нашей длиннющей колонны. Это не означает, что по той улице машины несутся вовсю. В сущности, они тоже двигаются удручающе медленно, и о скорости здесь можно говорить лишь в сравнении с нашими машинами, которые фактически стоят на месте и при зеленом и при красном свете. Собственно, именно из-за того, что те машины едут более чем медленно, нам не удается продвинуться вперед: ведь когда зеленый свет гаснет с их стороны и зажигается с нашей, на перекрестке застревает множество машин, не успевших миновать светофор, и по меньшей мере тридцать секунд из ста двадцати пропадают впустую, прежде чем мы успеваем продвинуться хоть на метр. Должен сказать, что хотя поток машин с поперечной улицы отнимает у нас драгоценные секунды, но расплата наступает незамедлительно: противоположная сторона, когда для нее зажигают зеленый свет, простаивает по сорок, а то и по шестьдесят секунд: ведь наши машины ползут со скоростью черепахи, и на перекрестке, естественно, образуется огромный затор.

Но эта потеря времени для них не приносит никакой выгоды нам: ведь чем больше задерживается конец движения одних, задерживая начало движения других, тем больше задерживается и конец движения вторых, задерживая начало движения первых. Все это происходит в возрастающей пропорции, и для обеих сторон при зеленом свете остается все меньше времени на то, чтобы проскочить через перекресток. В конечном счете мы проигрываем от этого больше, чем они.

Странно, но во всех своих рассуждениях я противопоставляю «нас» — «им», подразумевая под «нами» и моего врага, который преследует меня, чтобы убить. Получается так, что граница вражды пролегает не между мной и им, а между нашей колонной машин и колонной с поперечной улицы. Но у всех, кто зажат в одной и другой застывшей колонне и нетерпеливо нажимает на педаль сцепления, движение мыслей и чувств целиком и полностью определяется движением транспортных потоков. Поэтому будет вполне логично предположить, что стремления мои и моего преследователя совпадают, хотя я мечтаю удрать от погони, а он надеется, что повторится такой же удобный случай, как тогда на окраинной улице, когда ему удалось дважды выстрелить в меня, и я лишь чудом избежал смерти — одна пуля вонзилась в левое боковое стекло, другая — в крышу.

Впрочем, слово «мы» объединяет лишь мнимую общность: на деле моя враждебность распространяется как на машины, пересекающие нам путь, так и на машины моей колонны. Но внутри своей колонны я испытываю большую враждебность к машинам передо мной, не позволяющим мне продвинуться вперед, чем к машинам, едущим сзади, так как эти последние могут стать моими врагами лишь в том случае, если попытаются меня обогнать, что является делом весьма сложным, если учесть чрезвычайную плотность движения, из-за которой каждая машина, зажатая другими, имеет лишь минимальные возможности для маневра.

Словом, мой теперешний главный враг фактически теряется среди множества твердых тел, а мой страх и ненависть обращены уже против всех их и раздроблены. Одновременно вся ярость моего преследователя — убийцы, хотя и направлена только против меня, невольно распыляется, распространяясь на промежуточные объекты. Совершенно ясно, что и он в своих одновременных со мной расчетах называет «мы» — нашу колонну и «они» — колонну с поперечной улицы, и столь же очевидно, что, хотя мы оба преследуем совершенно противоположные цели, в наших расчетах много общего.

Я хотел бы, чтобы наша колонна двигалась сначала быстро, а затем очень медленно, иными словами, чтобы машины передо мной вдруг ринулись вперед, и я мог бы последним проскочить перекресток, двинувшись за ними на зеленый свет, а потом, едва я проеду, — чтобы, колонна замерла у светофора и простояла достаточно долго, и я мог бы свернуть на глухую улочку и исчезнуть. По всей вероятности, мой враг в своих расчетах пытается угадать, удастся ли ему миновать светофор сразу же следом за мной и не отстать до тех пор, пока разделяющие нас машины не свернут и число их не уменьшится настолько, что он сможет пристроиться за моей машиной или же мчаться рядом и, скажем, у следующего светофора из удобной позиции всадить в меня все пули своего пистолета (я безоружен) секундой раньше, чем зажжется зеленый свет, который позволит ему спастись бегством.

Короче говоря, я рассчитываю на неравномерность, с какой в длинной колонне машин период ожидания сменяется периодом движения, а на стороне моего противника — то преимущество, что для каждой отдельной машины в одной и той же колонне периоды движения и ожидания в среднем одинаковы.

Суть вопроса заключается в том, делится ли колонна на совершенно независимые друг от друга элементы, или следует эту колонну считать единым и неделимым телом, в котором единственное изменение может произойти в ночные часы, когда интенсивность движения резко падает, и в пределе не исключено, что лишь наши две машины будут по-прежнему двигаться в одном направлении и расстояние между ними будет неумолимо сокращаться. Одно в наших расчетах наверняка является общим: факторы, определяющие движение каждой отдельной машины, то есть мощность мотора и мастерство водителей, не играют почти никакой роли, так как все решает движение колонны, вернее, комбинированное движение пересекающихся автомобильных колонн всего города. Словом, и я, и человек, которому поручено убить меня, как бы зажаты оба в пространстве, движущемся по своим собственным законам. Мы оба словно впаяны в это мнимое пространство, которое складывается и вновь распадается и от изменений которого зависит наша судьба.

Самый простой способ избавиться от подобного положения — это покинуть машину. Если бы один из нас или мы оба вылезли из машины и пошли дальше пешком, то вновь оказались бы в истинном пространстве и получили возможность двигаться в нем. Но мы едем по улице, на которой стоянка машин запрещена. Значит, нам придется оставить машину посреди улицы, запруженной другими автомобилями. Моя машина так же, как и машина моего преследователя — краденые, и то, что мы бросим их, как только они станут ненужными, предопределено заранее. Я мог бы, пригибаясь, лавировать на бегу между машинами, чтобы спастись от пуль врага. Но мое бегство наверняка привлекло бы всеобщее внимание, и полиция немедленно бросилась бы за мной в погоню. А я не только не могу прибегнуть к защите полиции, но должен любой ценой избегать встреч с нею. Ясно, что я не могу вылезть из своей машины, даже если мой враг покинет свою. Когда мы застряли в колонне, я тут же с ужасом подумал, что сейчас увижу, как мой преследователь спокойно идет вперед на глазах у сотен людей, сидящих за рулем, осматривает одну за другой вытянувшиеся цепочкой машины, приближается к моей, всаживает в меня все оставшиеся в стволе пули и затем обращается в бегство. Мои страхи не были беспочвенными. В зеркале заднего обзора я вскоре увидел, как мой преследователь привстал и высунулся в приоткрытую дверцу, словно хотел разглядеть поверх стальных крыш застывших машин, почему мы стоим так долго, а немного спустя я увидел, как мой долговязый преследователь вылез из машины и сделал несколько шагов вдоль ряда. Но в этот миг по колонне пробежало легкое движение. Машины, стоявшие за покинутой машиной моего преследователя, начали яростно сигналить, и в мгновение ока водители и пассажиры с криком и грозными проклятиями выскочили на мостовую. Они наверняка настигли бы моего врага и силой вновь усадили бы его за руль, если 6 он сам не поспешил вернуться и тронуться дальше, позволив остальным машинам, пусть слегка, но все же продвинуться вперед. Значит, хоть на этот счет я могу быть спокоен; мы оба не в состоянии покинуть машину ни на минуту; мой враг никогда не осмелится преследовать меня пешком. Ведь если даже он сумеет пристрелить меня, ему не избегнуть ярости остальных автомобилистов, которые, верно, не преминут линчевать его не столько за убийство, сколько за то, что обе наши машины, застывшие посреди улицы, застопорят движение.

Я стремлюсь проанализировать все возможности, — чем больше частностей я приму в расчет, тем выше мои шансы на спасение. Впрочем, что еще мне остается? Мы не продвинулись больше ни на сантиметр. До сих пор я рассматривал колонну как линейную величину либо как поток, в котором отдельные машины текут в хаотическом беспорядке. Настало время уточнить, что в колонне автомобили идут в три ряда и что смены ожидания и движения в каждом из трех рядов не совпадают, и случается, что вперед удается продвинуться лишь правому ряду, либо только левому, или среднему, в котором, кстати, находится и моя машина, и машина моего потенциального убийцы. Если до сих пор я пренебрегал в своих расчетах столь очевидным обстоятельством, то это не только потому, что три правильных ряда образовались постепенно и я сам не сразу это заметил, но и по той простой причине, что положение от этого не изменилось ни в лучшую, ни в худшую сторону. Разумеется, разница в скорости между отдельными рядами оказалась бы решающей, если бы мой преследователь в какой-то миг смог поравняться с моей машиной, выстрелить и затем продолжить свой путь.

Но такая возможность тоже исключена. Если бы даже ему удалось, скажем, из среднего ряда перебраться в боковой (машины идут буквально впритык, но достаточно улучить удобный момент, когда в соседнем ряду возникнет небольшой интервал, и, не обращая внимания на отчаянные гудки клаксонов, протиснуться в него), я, наблюдая за врагом через стекло заднего обзора, тут же замечу его маневр, и у меня, благодаря разделяющему нас расстоянию, будет достаточно времени, чтобы совершить такой же маневр. Иными словами, я тоже смогу перекочевать в правый либо в левый ряд и, таким образом, сохраню между нами прежнюю дистанцию. Кроме того, у меня будет возможность попасть в крайний ряд с противоположной стороны: если мой преследователь пристроится в левом ряду, я смогу перебраться в правый, тогда нас будет отделять друг от друга не только некоторое расстояние по ходу движения, но и продольный барьер, который сразу станет непреодолимым.

Но предположим, что мы окажемся бок о бок в соседних рядах. Чтобы выстрелить в меня, ему тоже нужно будет улучить момент, не то он рискует застрять в хвосте колонны и ждать полиции, стоя вплотную к машине, за рулем которой сидит мертвец. Прежде чем моему преследователю представится удобный случай мгновенно и без помех выстрелить в меня, он должен неизвестно сколько времени ехать со мной рядом. А так как скорость движения в различных рядах изменяется неравномерно, то наши машины не смогут долго оставаться рядом. Не исключено, что мне удастся снова опередить его на то же расстояние, что, впрочем, не грозит моему врагу особыми неприятностями, ибо восстановится прежнее положение; куда хуже придется моему преследователю, если его ряд продвинется вперед, а мой останется на месте.

Если преследователь окажется впереди, я уже не буду преследуемым. А чтобы закрепить это новое положение, я могу тоже перескочить в его ряд, пропустив вперед несколько машин. Моему врагу придется подчиниться общему потоку движения, без какой-либо возможности вернуться назад, и тогда я, пристроившись в хвост моему преследователю, наверняка буду спасен. А у светофора, увидев, что он, скажем, свернул влево, я сверну вправо, и мы окончательно потеряем друг друга из виду.

Впрочем, при всех этих предполагаемых маневрах необходимо учитывать следующее: подъехав к светофору, тот, кто находится в правом ряду, должен свернуть вправо, а тот, кто в левом, — обязан свернуть влево (на перекрестке поздно передумывать); между тем едущие в среднем ряду могут сделать выбор в самый последний момент. Именно поэтому мы оба поостереглись оставить средний ряд; я хотел сохранить до последней секунды свободу выбора, а он — возможность свернуть в ту же сторону, что и я.

Внезапно я ощутил прилив энтузиазма; а ведь я и мой враг, выбрав средний ряд, проявили изрядную дальновидность. Как приятно знать, что сохранилась свобода выбора, и одновременно чувствовать, что тебя защищают надежные и крепкие тела других машин. У нас нет иной заботы, кроме как, сняв левую ногу с педали сцепления, мгновенно надавить правой на акселератор и туг же снова нажать левой ногой на педаль сцепления; и все это не по своему желанию, а подчиняясь общему ритму движения.

Сейчас я полон самого блаженного оптимизма» В сущности, наше движение ничем не отличается от любого другого движения, которое заключается в том, чтобы занять лежащее впереди пространство и оставить пространство позади. И вот, едва впереди возникает свободное пространство, я его захватываю, иначе его тут же захватит кто-либо другой; единственно возможное в пространстве действие — это поглощение пространства, я его поглощаю, едва оно образуется, и оставляю пространство позади, где его мгновенно поглощает следующий водитель. Короче говоря, никто не видит это пространство, и, возможно, оно вообще не существует; это лишь — протяженность вещей и мера расстояния. Скажем, расстояние между мной и моим преследователем состоит из числа промежуточных машин в нашем ряду, а так как число это постоянно, то и само понятие преследования весьма условно; с таким же успехом можно назвать преследованием положение двух пассажиров, едущих в разных вагонах одного и того же поезда.

Но если число промежуточных машин возрастет или уменьшится, тогда преследование вновь станет реальным, независимо от скорости движения наших машин и от свободы маневра. Мне надо быть повнимательнее: ведь обе такие возможности не исключены. Замечаю, что между тем местом, где я сейчас нахожусь, и перекрестком у светофора ответвляется маленькая улочка, скорее даже тупик, откуда тонкой, но беспрерывной струйкой вытекают машины. Достаточно одной из этих машин вклиниться между мной и моим преследователем — и расстояние между нами сразу возрастет, точно я внезапно устремился в отрыв. Между тем слева от нас, посреди улицы, тянется узенькая полоска, отведенная для стоянки машин. Если там есть или появятся свободные места, то достаточно будет нескольким промежуточным машинам свернуть на стоянку — и сразу дистанция между мной и моим преследователем сократится.

Нужно срочно найти выход, и так как свободен я только в моих теоретических выкладках, то мне и остается лишь еще более углубленно проанализировать создавшуюся ситуацию теоретически. Реальное положение вещей, хорошее оно или плохое, мне изменить не дано. Моему преследователю поручено догнать меня и пристрелить, мне же было сказано, что я могу лишь спасаться бегством. Инструкции эти сохраняют свою силу и в том случае, если пространство в одном или всех своих измерениях исчезнет, и всякое движение будет невозможно. Даже тогда я не перестану быть преследуемым, а он — преследователем.

Я должен одновременно учитывать две структуры: с одной стороны, весь комплекс машин, одновременно едущих по центру города, в котором общая площадь, занимаемая автомашинами, равна, а возможно, и превышает общую площадь дорог, и с другой стороны, комплекс взаимосвязей, возникающих между вооруженным преследователем и безоружным преследуемым. Обе эти структуры стремятся к отождествлению, в том смысле, что вторая заключена в первой, словно вода в сосуде, получает от нее свою форму и становится невидимой, так что посторонний наблюдатель не в состоянии различить в потоке одинаковых машин, какие же из них участвуют в смертельной охоте, и догадаться, что за невыносимым ожиданием на деле затаилась бешеная гонка.

Попробуем спокойно проанализировать каждый отдельный элемент. Преследование заключается в сравнении скорости двух тел, движущихся в пространстве; но так как мы убедились, что пространства не существует независимо от заполняющих его тел, то преследование будет состоять в изменении положения различных тел относительно друг друга. Следовательно, именно эти тела определяют окружающее пространство, и если такое утверждение внешне противоречит и моему опыту, и опыту моего преследователя, — ибо мы оба не определяем ровным счетом ничего, ни пространства для бегства, ни пространства для преследования, — то это объясняется тем, что речь идет не об отдельных телах, а о совокупности всех тел в их взаимосвязях, смелых решениях и колебаниях, рывках с места, сигналах фар и клаксонов, нервном покусывании ногтей и бешеном переключении скоростей: предельная, первая, вторая, предельная — и снова — предельная, первая, вторая, предельная…

Теперь, когда мы отвергли само понятие пространства (думаю, что и мой преследователь, томясь в ожидании, пришел к тем же выводам) и установили, что понятие движения предполагает не обязательно прохождение тела через ряд последовательных точек, а лишь нерегулярные и непонятные смещения тел, находящихся в той или иной точке, — теперь, быть может, мне удастся более спокойно воспринимать крайне медленное продвижение машин в колонне: ведь существенное значение имеет относительное пространство, которое образуется и изменяется вокруг моей и других машин в хвосте колонны. Словом, каждая машина находится в центре целой системы взаимосвязей, которая практически равнозначна другой такой же системе; иначе говоря, все машины взаимозаменяемы. При атом под словом машина я подразумеваю и сидящего в ней водителя. Каждый автомобилист отлично мог бы поменяться местами с другим автомобилистом, к примеру, я — с моими ближайшими соседями, а мой преследователь — со своими.

При этих перемещениях тел может выявиться основное направление движения, — скажем, направление, в котором движется наша колонна; хотя реально само движение происходит далеко не всегда, возможность движения в противоположном направлении совершенно исключена. А для нас двоих основным является то направление, в котором протекает преследование; между мною и моим врагом никакого взаимного перемещения не может быть, особенно же в направлении, противоположном направлению преследования. Это доказывает, что в нашем мире, где все, на первый взгляд, взаимозаменяемо, отношение преследователь — преследуемый является единственной реальностью, на которую можно полагаться.

Суть проблемы заключается в следующем: если каждая машина, при неизменном направлении движения и преследования, равнозначна любой другой машине в колонне, то свойства данной машины могут быть приписаны и другим. Следовательно, не исключено, что вся колонна состоит из преследуемых машин, иными словами, что каждая из этих машин удирает, как удираю я, от преследующей ее машины, в которой сидит человек с пистолетом в руке. Можно, однако, допустить и вероятность того, что водитель каждой машины в колонне преследует водителя другой машины с целью убийства, и тогда центр города внезапно превращается в поле битвы или место кровавого побоища. Независимо от того, верно ли мое предположение или нет, положение машин в колонне от этого нисколько не меняется. А раз так, я имею право отстаивать свою гипотезу и по-прежнему следить за позицией любых двух взятых наугад машин, приписывая одной роль преследуемой, а другой — роль преследователя. К тому же эта своеобразная игра помогает скрасить томительные минуты ожидания: достаточно лишь каждое перемещение машин в колонне истолковывать как эпизод в вероятном преследовании.

К примеру, сейчас, когда одна из промежуточных машин, обнаружив на стоянке свободное место, резко свернула влево, я вместо того, чтобы обеспокоиться сокращением расстояния между мной и моим врагом, вполне могу предположить, что речь идет о маневре одного из бесчисленных преследователей или преследуемых; и тогда мои личные, субъективные переживания и страхи проецируются на других, распространяясь на всю систему взаимосвязей, составной частью которой является каждый из нас.

Эго не первый случай, когда промежуточная машина покидает свое место в среднем ряду: стоянка — с одной стороны, и с другой — правый ряд, где движение немного быстрее, оказывают свое притягательное действие на идущие за мной машины. Пока я был занят своими логическими умозаключениями, окружающее меня относительное пространство претерпело различные изменения. В какой-то миг мой преследователь свернул вправо и, воспользовавшись тем, что правый ряд двигался быстрее, обогнал две машины из среднего ряда. Тогда я тоже перебрался в правый ряд. Мой враг вернулся в средний ряд, и я незамедлительно последовал его примеру. Но мне пришлось пропустить вперед одну машину, а мой преследователь, наоборот, обогнал целых три. Раньше все это меня очень сильно встревожило бы, а теперь я воспринимал эти перемены, как частные случаи в общей системе преследований, характерные особенности которой я пытался определить.

Если все машины вовлечены в эту систему преследований, то по здравом размышлении напрашивается вывод, что свойство преследования является коммутативным, то есть каждый, кто преследует, в свою очередь преследуется кем-то, и наоборот. Таким образом, между машинами возникает единообразие и симметрия связей. Единственным элементом, трудно поддающимся точному определению, будет интервал между преследуемым и преследователем внутри каждой пары связанных в цепочку машин. В самом деле, этот интервал может быть в двадцать или в сорок машин, но не исключено также, что в интервале вообще не будет ни одной машины. Именно так и случилось сейчас со мной; в стекле заднего обзора я увидел, что мой преследователь сумел пристроиться непосредственно за моей машиной.

Очевидно, мне следует признать себя побежденным и считать, что жить мне осталось всего несколько минут, если только, углубив свою гипотезу, я не отыщу спасительного выхода. К примеру, предположим, что за машиной, которая преследует меня, движется целая цепочка машин, преследующих одна другую. Тогда ровно за секунду до того, как мой преследователь выстрелит в меня, преследователь моего преследователя может выстрелить в него и убить и тем спасти мне жизнь. Но если за две секунды до этого преследователь моего преследователя будет убит своим преследователем, тот, кто преследует меня, будет спасен и сможет спокойно пристрелить меня. Совершенная система преследований должна основываться на простейшей взаимосвязи функций: каждый преследователь имеет одну цель: помешать тому, кто перед ним преследует другую машину, убить свою жертву. А сделать это он может лишь одним способом — выстрелить в едущего впереди преследователя — преследуемого. Вся сложность заключается в определении того, какое звено цепочки выпадет первым. Ведь если одному из преследователей удастся убить другого, то следующий преследователь, поскольку он уже не может помешать совершившемуся убийству, решает не стрелять, а у мчащегося за ним преследователя тоже не будет резона стрелять, так как убийство, которое он должен был предотвратить, уже не произойдет. И тогда во всей цепочке машин уже не станет ни преследуемых, ни преследователей.

Но если я допускаю наличие цепочки преследований позади меня, то нет причин думать, что эта цепочка не продолжается в предшествующей мне части колонны. Сейчас, когда зажегся зеленый свет и я, вероятно, выскочу на перекресток, где решится моя судьба, я вдруг понимаю, что все зависит не от моего преследователя, а от моей взаимосвязи с предшествующей машиной. Иначе говоря, для меня решающее значение приобретает альтернатива — является ли мое положение преследуемого конечным (это, на первый взгляд, подтверждается тем, что мой преследователь вооружен, а я — безоружен) или же я тоже являюсь преследователем в общей цепочке. Проанализировав как следует ситуацию, я останавливаюсь на следующей гипотезе — мне поручено убить одного человека, но ни при каких обстоятельствах не применять оружия против других лиц. В этом случае я вооружен по отношению к своей жертве и безоружен по отношению ко всем остальным.

Чтобы убедиться в справедливости своей гипотезы, мне надо лишь протянуть руку: если в кабине на верхней багажной сетке лежит пистолет, значит, я тоже преследователь. У меня достаточно времени, чтобы проверить это, — мне не удалось проскочить на зеленый свет, так как идущая впереди машина застряла на перекрестке, отсеченная потоком сворачивающих на поперечную улицу автомашин, а тем временем зажегся красный свет. Машины с поперечной улицы мчатся одна за другой, а машина непосредственно передо мной оказалась в весьма неудобной позиции, так как она пересекла линию светофора. Водитель обернулся, чтобы посмотреть, нельзя ли дать задний ход, увидел меня, и лицо его исказилось от ужаса.

Да, это — враг, за которым я гнался по всему городу и за которым упорно следовал в еле ползущей колонне. Я опираюсь правой рукой о коробку скоростей и навожу свой бесшумный пистолет. В стекле заднего обзора я вижу, как мой преследователь целится в меня. Включается зеленый свет, я мгновенно срываюсь с места, упираюсь левой рукой о стенку, вскидываю правую и стреляю сквозь боковое окошко. Человек, которого я преследовал, роняет голову на руль. Мой преследователь опускает пистолет, ставший бесполезным. Я сворачиваю на поперечную улицу.

Ничего, собственно, не изменилось — колонна медленно, рывками движется вперед, я остался пленником общей системы едущих рядами машин, где невозможно отличить преследователей от преследуемых.

Беппе Фенольо

Хозяин платит плохо

Джилера спросил Оскара:

— Разве ты пришел к нам не из Красной Звезды[32] как Джек и Мате?

Кончалось их время в дозоре близ кладбища в Манго. Уже совсем рассвело, и воздух наполнялся какими-то звуками, но все это были мирные звуки.

— Нет, — ответил Оскар. — Я сразу пошел к бадольянцам[33]. Вернее, я решил было пойти в Красную Звезду, но на неделю раньше туда вступил мой двоюродный брат Альфредо; уходя, посоветовал мне сперва дождаться вестей от него. Я стал ждать и примерно через недельку получил открытку, где было написано: «Хозяин платит плохо. Альфредо.» Не так уж трудно было понять, что в Красной Звезде не все пришлось ему по душе, а так как мы с ним обычно сходимся во вкусах, то я в тот же вечер отправился записываться в бадольянцы.

— Так вот, значит, как у тебя вышло, — заметил Джилера.

— Точнее, — продолжал Оскар, — в первые два дня Альфредо чувствовал себя там неплохо, но это потому, что военный комиссар был в отлучке: он отправился в глубь долины вести пропаганду среди крестьян. Но на третий день комиссар вернулся и сразу же спросил, что нового. А нового только то и было, что мой двоюродный брат. Комиссар этот был из-под Брешии, звали его Ферди, и было ему лет тридцать пять. Альфредо является к нему, и Ферди его спрашивает:

— Ты, что ли, партизан?

— Разве вы не видите? — отвечает мой брат, который был одет в горный костюм (дело было в феврале), с карабином и полным патронташем у пояса.

— Обращайся ко мне на «ты», — говорит ему комиссар.

— Разве ты не видишь? — повторяет тогда Альфредо.

— Так, значит, ты партизан, — говорит комиссар, оглядывая его с головы до ног.

— Извини, но если ты собираешься меня разыгрывать… — говорит мой двоюродный брат.

— Нисколько, — отвечает комиссар, — я отлично вижу, что ты партизан. Что же ты собираешься делать?

— Бить фашистов! — отвечает брат, не задумываясь.

— Что ж, этого достаточно, — говорит комиссар Ферди, — для начала этого вполне достаточно. А как ты их будешь бить?

— Как можно лучше, — говорит Альфредо, — не упущу ни единого случая. Буду уничтожать их и в наступлении, и в обороне, если они сунутся сюда, в горы, чтобы уничтожить нас.

— Отлично, — одобряет его Ферди. — А совесть тебя мучить не будет?

— Ничуть, — отвечает Альфредо. — Что ей меня мучить? Фашисты — это не люди. Муравья куда жальче раздавить, чем фашиста.

— И я ответил бы точно так же, — заметил Джилера.

Казалось, Ферди был доволен, но отпускать моего брата еще не собирался. Больше того, он вдруг опять говорит:

— Так, значит, ты партизан.

А мой двоюродный брат отвечает с некоторым раздражением:

— Да, я партизан, если только все это мне не снится.

Тогда комиссар говорит:

— Что ж, попробуем выяснить, какой ты есть партизан.

— Я в твоем распоряжении, — отвечает Альфредо. Ответил-то он с полной готовностью, а сердце у него защемило: ему казалось, что испытания ради комиссар Ферди вполне способен приказать ему спуститься в Д. и одному захватить дот, блокирующий въезд в это селение. Или еще что-нибудь в этом роде. Но все же он с готовностью ответил: «Я в твоем распоряжении».

Ферди, видно, угадал его мысли, потому что тут же сказал:

— Постараемся выяснить это пока что теоретически.

Альфредо облегченно вздохнул и стал слушать его внимательно, как только мог. Комиссар начал:

— Скажи мне вот что, партизан. К примеру, у тебя есть сестра, а если нет, вообрази, что она есть. Итак, у тебя есть сестра, к тому же хорошенькая и привлекательная. А твой родной город заняли фашисты и прочно его удерживают. Твоя сестра очень нравится, или может понравиться, фашистскому офицеру из части, расположенной в твоем городе. Ясно, что уничтожить фашистского офицера — дело большой важности…

— Первейшей важности, — подтверждает Альфредо.

— Значит, пока что мы друг друга понимаем. Но этому проклятому офицеру ты уже не впервые и в самых разных местах устраиваешь ловушки, часами и даже сутками сидишь в засаде, а он все никак в них не попадается. Может, ему просто так везет, но только он далеко обходит и тебя, и все твои западни. Так вот в этом случае ты, партизан, мог бы уговорить свою сестру, чтобы она пошла на свиданье с фашистским офицером? Конечно, в заранее известное место, на холм или на берег реки, иначе говоря, в такой укромный уголок, где ты мог бы его спокойно, а главное, без осечки ликвидировать? Не торопись с ответом, партизан. Учти: может статься, что из-за какой-нибудь неувязки ты убьешь его уже после того, как он сделает с твоей сестрой то, что рано или поздно делают со всеми девушками. Вот теперь отвечай.

— Нет, я не смогу, — решительно отвечает Альфредо, — Я не смогу послать на такое дело собственную сестру. Это мне никогда даже в голову не придет!

— Что ж, ладно, — говорит, нисколько не смущаясь, Ферди, — Ты партизан и такие вещи делать не согласен.

Ты сам сказал, что ты партизан, ты в этом глубоко убежден, но такого рода вещи делать не можешь.

— Да, не могу.

— Значит, в этом у нас с тобой полная ясность, — продолжает все так же спокойно Ферди. — Возьмем другой пример. Представим себе, что солидная группа офицеров столуется в одном из ресторанов твоего родного города. Едят они всегда в одном и том же зале, окна его выходят во двор, а тот, в свою очередь, выходит на известную тебе улицу. Ты досконально знаешь все улицы, все площади, все дворы и закоулки, знаешь каждую дыру в своем городе, потому что летними вечерами постоянно играл там в прятки.

— Знаю как свои пять пальцев, — говорит Альфредо.

— Отлично, — отвечает Ферди и продолжает: — В один прекрасный день, я не говорю завтра или послезавтра, но в один прекрасный день ты решаешь: «Хочу совершить что-нибудь выдающееся. Опостылело всего только выполнять свой долг. Хочу сделать что-нибудь особенное».

— Ясно, — твердо говорит Альфредо, но на самом деле ему еще совсем не ясно, куда гнет комиссар со всеми этими ресторанами, переулками и закоулками. А комиссар продолжает:

— Словом, ты решаешь швырнуть хорошенькую гранату в этот ресторан, когда все фашистские офицеры соберутся за столом. Верно? Так ты и делаешь. Переодеваешься в штатское, прячешь за пазуху свою ручную гранату, а чтобы она не торчала горбом, обматываешь чем-нибудь грудь и спускаешься в город. Входишь в него, понятно, не по шоссе, где всюду установлены посты, а через какую-нибудь лазейку, которую прекрасно знаешь, поскольку это твой родной город. Все улицы тебе знакомы как свои пять пальцев, и потому, то прячась в подворотнях или за колоннами портиков, то пробираясь проходными дворами, ты оказываешься, наконец, вблизи этого самого ресторана. Время уже за полдень. Ты идешь улицей, ведущей ко двору, куда выходят окна обеденного офицерского зала. И при этом допустим, что ты проскользнул под самым носом фашистского патруля.

— Да, — говорит на полном серьезе Альфредо, — надо иметь в виду еще и патрули.

— Конечно, — подтверждает Ферди. — Ты заглядываешь во двор. Никого. Видишь портик, которым можно подобраться незаметно к самому окну офицерского зала. Крадешься портиком. Уже слышишь, как они стучат ножами и вилками, болтают и смеются. Вот ты уже за последней колонной портика, отсюда прекрасно видно окно. Тебе крупно повезло. Прежде на нем была решетка, но, видимо, недавно ее сняли. И мало того, на твое счастье, это первый по-настоящему летний день, по такому случаю окно распахнуто настежь и, чтобы бросить гранату, тебе не надо бить стекла.

— Ясно, — говорит Альфредо, а у самого на лбу пот, этак градусов на двадцать ниже нуля.

А Ферди продолжает:

— Последним броском ты перебегаешь от колонны к стене и на цыпочках подкрадываешься к окну. Осторожно заглянув в него, видишь их всех. Они тесно сидят вокруг стола, уткнув носы в тарелки, ты легко можешь здесь устроить бойню. Просто нет никакой физической возможности от нее уйти. Какая-то доля секунды — и они все подохнут, от них останутся одни жалкие ошметки, повисшие на люстре. Но… и здесь возникает некое «но». Прислуживают за офицерским столом две ловкие, миловидные официантки, и старшей из них не больше двадцати лет. Но ты все равно швыряешь в зал гранату, которая…

— Нет, нет! — кричит Альфредо, — я и не подумаю швырять гранату! Не могу я ее бросить, если там окажутся эти две несчастные. Я уйду с чем пришел…

— Ну, ясно, — отвечает Ферди, проведя по лицу рукой. — Понятно. Ведь ты партизан, я тебя понял. Но приведем еще один пример.

— Комиссар, — прерывает его мой двоюродный брат, — говоря по правде, с меня достаточно. С твоего разрешения, хватит!

Но Ферди этого было мало.

— Подожди, — говорит, — Это будет последний пример. Короткий. Возьмем опять твой родной город. Ты его любишь. Ты в нем родился. Тебе в нем неплохо жилось, ты не собирался его покидать, разве только через энное и как можно более солидное число лет, для того чтобы переселиться в лучший мир. Но теперь твой город заняли фашисты. Ты этого не можешь снести. Мысль, что твой город захвачен и загажен ими, не дает тебе спать. Стоит тебе об этом подумать — и зубы сами начинают скрипеть, в глазах темнеет, ты чувствуешь неукротимую ненависть к ним и презрение к самому себе.

— Ясно, — говорит мой брат, чувствуя, будто голова у него так распухла, что стала вдвое больше, чем у Муссолини.

— Продолжим, — настаивает комиссар. — В твоем городе стоит очень сильный вражеский гарнизон. Не потому, что город сам по себе имеет особое значение, а потому, что он расположен при выходе из двух или даже трех долин.

— Да, да, я понимаю, — говорит Альфредо. А Ферди продолжает:

— При таком положении твой город для нас недоступен. Даже если бы нас было человек на пятьсот больше и мы были бы вооружены до зубов, мы все равно не могли бы и мечтать о его освобождении. Его можно было бы взять, только если бы вмешалась какая-нибудь внешняя сила, которая не только уничтожила бы часть вражеского гарнизона, но и посеяла в нем панику. Понятно?

— Что-то не очень… — сознается Альфредо.

— Я имею в виду бомбежку с воздуха, — объясняет комиссар, — полдюжины легких английских бомбардировщиков, появляющихся внезапно и сбрасывающих бомбы с минимальной высоты. Однако известно, что англичане бомбят не очень-то точно, а это значит, что на каждую бомбу, поразившую казармы, приходится девять бомб, угодивших в жилые дома. Скажу тебе сразу, что заранее предупредить мирное население нельзя, ведь если о готовящейся бомбежке узнает какой-нибудь местный фашист или любая продажная шкура, они сразу же сообщат об этом солдатам, которые, конечно, примут все меры, чтобы избежать нападения с воздуха. В городе же, естественно, живут твой отец, твоя мать, но, как и все другие, они ровно ничего не знают об опасности, нависшей над их головой. Одна из десяти бомб, предназначавшихся для казарм, может отличным образом угодить и в твой родной дом. Так вот скажи: ты вызвал бы англичан бомбить твой город?

— Да вы с ума сошли! — закричал Альфредо. — Нет, вы хуже сумасшедшего! Да в этом случае я готов до девяноста лет ждать, пока мой город освободят.

— А что же комиссар? — хихикнул Джилера.

— На этот раз комиссар скорчил страшную гримасу и так заорал на Альфредо, как никто на него никогда не орал. Нужно, однако, сказать, что он кричал не на него одного, а на всех и вся. Он вопил: «Так вот какой ты партизан?! Вот вы какие партизаны?! И ты там, и ты!! Возвращайтесь-ка в учебную роту! А еще лучше в детский сад! Пигмеи, которые вздумали совершить подвиг гигантов!» Мой двоюродный брат стоял перед ним, опустив глаза и сдерживаясь из всех сил, а тем временем вокруг собирались и другие партизаны, услышав, какой адский крик поднял комиссар. «И вы считаете себя партизанами?! — орал он. — Смотреть на вас тошно! Пошли все по домам, и я вместе с вами! Нечего крестьянский хлеб зря есть!»

В общем, он совершенно вышел из себя. Когда же моему брату показалось, что комиссар наконец немного успокоился, он подошел к нему и попросил разрешения уйти. Он поклялся, что не вернется домой и не явится на биржу труда, а просто перейдет в другой отряд, где его примут таким, каков он есть. Но комиссар положил ему руку на плечо и почти нормальным голосом предложил остаться, сказал, что они все же поймут друг друга и что Альфредо будет чувствовать себя хорошо с ним в его отряде. Так и остался Альфредо в Красной Звезде. Но в тот же день отправил мне открытку, в которой было написано: «Хозяин платит плохо». Я получил ее только через неделю, потому что почта уже тогда работала кое-как. Я понял все, что было написано между строк, и в тот же день явился к бадольянцам.

— Выходит, — заметил Джилера, — твой двоюродный брат все-таки остался? Значит, в Красной Звезде ему было не так уж плохо. Видно, комиссар со временем изменился?

— Не знаю, изменился ли комиссар, — отвечал Оскар. — Могу только сказать, что вскоре он избавил их от своего присутствия. Однажды утром он спустился в долину, чтобы встретиться с верными людьми, но на железнодорожной станции его схватил фашистский патруль. Его посадили в тюрьму, и уж тут чего только с ним не вытворяли! И как раз когда они собирались его прикончить, в город вступили немцы и потребовали, чтобы комиссара выдали им. Не долго думая, фашисты его отдали, а немцы повесили его на крюк, за горло.

— О, мадонна! — воскликнул Джилера, прикрывая себе горло рукой.

— Немцы повесили его на мосту через По. Они установили столб при въезде на мост и подняли комиссара на него, проткнув ему горло крюком для мясных туш.

— Мадонна… — прошептал Джилера.

— Альфредо говорит, что командование отряда узнало — уж не знаю как, — что, прежде чем умереть, комиссар мучился пятьдесят шесть минут. Его повесили лицом в сторону гор. Когда его поднимали, солнце едва начинало краснеть, а когда он скончался, оно только Что закатилось за вершины… Вот о чем рассказал мне Альфредо, когда мы виделись с ним в последний раз. Так что все случилось еще совсем недавно.

— Разве вы недавно виделись?

— С месяц назад. Помнишь, когда я в последний раз брал увольнительную? Вот тогда я с ним виделся. Мы встретились в Бонивелло, ровно на полпути между нашей зоной и зоной красных. Так никому не было обидно. Мы заказали обед в тамошней остерии и устроились за столиком у окна, чтобы следить за дорогой. И за обедом рассказывали друг другу о том, как нам живется: ему в Красной Звезде, а мне — у бадольянцев. Между прочим, я спросил его, не стал ли он коммунистом или не собирается ли стать, на что Альфредо ответил мне буквально такими словами…

— Ну, ну, интересно!

— Буквально вот что: «Я не коммунист и, наверно, им не буду. Но если кто-нибудь, даже ты, посмеет смеяться над моей Красной Звездой — я своими руками вырву у него из груди сердце».

Марчелло Вентури

Лето, которое мы никогда не забудем

— Это твой ребенок? — спросил солдат, вытянув указательный палец.

— Да, — сказал крестьянин.

— А эта — твоя жена? — спросил немец.

— Да, — сказал крестьянин.

Было лето.

— Я очень любить дети, — сказал солдат. Солнце палило пшеницу на полях и ели в лесах; оно палило крестьянские дома, затерявшиеся в горах Пистойи.

«Такого лета мы еще никогда не видели в своей жизни», — говорили старики.

— Я иметь дома много детей, — сказал солдат. В руках у него была камера от колеса его грузовика. Он зачищал резину куском наждачной бумаги. Лоб у него был весь в поту. Жаркое то было лето, лето 1944 года.

— Иметь жена, дом, — сказал солдат. И оскалил зубы в улыбке.

«Боже мой, — подумал крестьянин, — они и впрямь не такие, как все остальные люди, нет-нег». «Они и смеются-то даже как-то по-другому», — подумал он.

— Мне нравится дети, — сказал солдат, продолжая возиться с баллоном. Он пришел на гумно и сел под фиговое дерево. Он попросил ведро воды. И крестьянин принес ему воду, а потом встал на пороге дома. А позади него — женщина с ребенком на руках, чтобы поглядеть на этого солдата, чистившего наждаком камеру для своей машины.

Стояло лето. Жаркое лето — такое, какого никогда еще не бывало раньше. Лето 1944 года, которое мы уже не сможем позабыть. Земля на полях высохла и потрескалась, словно от внутреннего жара, а цикады на деревьях словно обезумели. Сверчки от жажды пели даже днем. Потому что то лето было жаркое и красное, точно политое кровью.

— Скоро я Германия, — сказал солдат, — Всё капут, и я Германия.

«Капут», — подумал крестьянин. И сказал жене:

— А ты иди в дом.

В те дни по шоссе, которое ведет в Модену, проходили длинные колонны грузовиков. И то и дело один из этих грузовиков останавливался, и белокурые немцы приходили и спрашивали, есть ли яйца, молоко или какая-нибудь другая еда.

— Ничего нет, — говорил крестьянин. И указывал на малыша на руках у жены.

Немцы ходили по гумну, переговариваясь между собой металлическими голосами. Они были опоясаны пулеметными лентами и носили их с удовольствием, словно женщина, идя на праздник — кружева.

— Американцы на Арно, — сказал немец. И вытер пот со лба. — Скоро все кончено, капут, — добавил он.

Теперь он размазывал мастику по серой резине камеры, а крестьянин смотрел на него, неподвижно застыв на пороге.

Солнце продолжало нещадно палить своими лучами поля пшеницы, и пшеница в то красное лето 1944 года была не желтой, а красной. В лесах вспыхивали ели, горели и раскиданные по склонам гор селения. Вниз, на равнину, спускались с гор мужчины и женщины, неся на плече весь свой дом. Дом, увязанный в черный узелок, болтающийся на конце палки.

— Я возвращаться Германия, — сказал немец, сидя в тени фигового дерева, — Война ничего хорошего.

Подумайте: мужчины и женщины спускались с гор, шли навстречу войскам союзников, и за спиной, привязанные к палке, несли свои жилища, все свое имущество и своих мертвых. И причиной тому было не солнце. А огнеметы специальных немецких команд. И крестьянин, который у дверной притолоки глядел, как немец чинит свой баллон, ждал со дня на день, что также и на его поле прилетит эта саранча, уничтожит урожай и разрушит его дом.

«Потому что это как град, — говорили, опустив глаза, старики. И добавляли: — Никогда еще не было такого лета, как нынешнее».

Немец поднял голову и, глядя на крестьянина, улыбнулся. Он сказал:

— Резина капут. А теперь ничего не капут. Все в порядке, — сказал он. — Я уезжать.

Крестьянин кивнул, как бы с ним соглашаясь.

— Но очень жарко, — сказал немец. — Я уезжать, когда ночь. Понял? — спросил он. — И очень хочу есть, — добавил потом, громко засмеявшись. Он опустил баллон на траву, в тени дерева. Погрузил руки в ведро с водой. Потом вытер их тряпкой, которая была у него под сиденьем в машине. И не спеша приблизился к крестьянину. С него лил пот. Пот маленькими белыми каплями сбегал со лба, тек по щекам, капал на шею. Он провел рукой по лбу.

— Жарко, — сказал он, — Я ждать ночь, когда солнце спать.

Друзья, нам не забыть то раскаленное добела лето 1944 года. И узелок, который свисал с палки за спиной. В том узелке был дом, постель, могила на кладбище. И пылающие ели — это были наши ели. И пшеница — это была наша пшеница. И парни, которые висели, вытянув шею, на суку дерева, — это были наши братья. Вспомним, друзья, о том, у скольких из нас убили отцов. Сколько раз убивали и нас самих, выживших.

— Ты иметь яйца, иметь молоко? — спросил немец, останавливаясь перед крестьянином. Крестьянин, опустив голову, смотрел на свои босые ноги, на старые, заплатанные брюки.

— У меня ничего нет, — ответил он.

— Ничего? — спросил немец. Теперь он не улыбался; лицо у него потемнело и стало жестким, как камень.

— Итальянцы всегда ничего, — сказал он.

Крестьянин развел руками и попытался объяснить:

— Коровы нет, пришли твои товарищи и увели ее. Я говорил твоим товарищам, что у меня ребенок. Ты ведь видел его? Я говорил своим товарищам: если вы заберете у меня корову, этот ни в чем не повинный ребенок умрет с голоду. Но они сказали: у нас война, мы защищаем вашу землю, и вы должны нас кормить. Вот что они мне сказали.

— Я ничего не понимать, — сказал немец.

— Ты ничего не понимаешь, — сказал крестьянин. — Зато я знаю, что хочу сказать. Я хочу сказать, что у меня ничего нет. Я хочу сказать, что у меня остались только глаза, чтобы плакать. Вот и все, что у меня осталось. А молока нет.

— Нет молока? — спросил немец. С него по-прежнему лил пот. Его лоб, лицо, шея — весь он был покрыт потом. Тем потом, что лил ручьем в лето 1944 года. У крестьянина, глядевшего на гибнущие поля, пересохло в горле. Он смотрел на поля, чтобы не встретиться с холодным взглядом голубых глаз стоящего прямо перед ним немца.

— Тогда, значит, — сказал немец, — ты иметь яйца?

Крестьянин обвел рукой широкое пустое гумно, белевшее под слепящими лучами солнца.

— Твои товарищи, — попробовал он объяснить, — те, что увели корову, забрали у нас и кур. У меня их было семь. Пока я разговаривал с лейтенантом насчет коровы, другие взяли всех кур, которые были на гумне. Когда я заметил это, я побежал за лейтенантом и сказал ему: «Господи боже мой, что же я теперь буду делать? Чем я буду кормить своего ребенка?» Но лейтенант сказал: «Ничего не понимать».

«Ну, пока они довольствуются этим», — говорили старики, глядя себе под ноги.

Заклеенный баллон лежал под фиговым деревом, в другой стороне гумна. Теперь грузовик уже мог уехать. Но немец стоял перед крестьянином. И мундир его, как полагается, был перепоясан толстым ремнем. А с ремня свисала кожаная кобура с длинным автоматическим пистолетом, какие крестьянин видел уже не раз. Взгляд его задержался на этой кобуре с пистолетом.

— Хлеб, — сказал крестьянин, — вот единственное, что я могу тебе дать. Потому что у меня осталось немного муки. — И добавил: — Если бы мы сами не намололи, то в этом году вообще нечего было бы есть, ведь машин не прислали. Хлеба я могу тебе дать.

— Хлеба, — сказал немец.

— Да, — сказал крестьянин, — Хлеба. А еще винных ягод и персиков. Это я могу тебе дать.

— Я хочу войти, — сказал немец, — здесь очень жарко.

— Под фиговым деревом, — сказал крестьянин, — тебе будет прохладнее, чем в доме.

— Нет, — сказал немец, отталкивая его в сторону. — Я хочу войти.

Сколько немцев входили в наши дома в то лето 1944 года?

Крестьянин вошел за ним следом, мы все так входили за ними следом и смотрели, как они расхаживали по нашему жилищу.

— Ты иди наверх, — сказал крестьянин жене. Женщина держала на руках ребенка и улыбнулась из-за его головенки. Это была улыбка лета 1944 года, не обычная, не настоящая улыбка.

— Почему? — спросил немец, видя, что женщина собирается подняться по лестнице. — Боишься? — спросил он. И добавил, чтобы заставить ее остаться: — Я иметь дети, в Германия. И жена. Ты не надо бояться.

Женщина, не зная, что ей делать, поискала взглядом глаза мужа, и осталась там, где была, у подножия лестницы, с ребенком на руках.

В комнате стоял стол. И несколько стульев. Немец уселся и вытащил из кармана платок. Он обтер струящийся по щекам пот.

— Я хочу хлеба, — сказал он, словно чтобы успокоить женщину. — И винных ягод, — Потом спросил: — Сколько лет? — Он указал на ребенка.

— Три, — сказала женщина, не отходя от лестницы. Она не знала, подниматься ей наверх или оставаться в комнате.

Крестьянин стоял, прислонившись к стене, руки в карманах, и смотрел прямо перед собой.

— Маленький, — сказал немец, — А тебе?

Женщина вновь поглядела на мужа.

— Сколько лет тебе? — спросил немец.

— Двадцать пять, — ответила женщина. И бросила умоляющий взгляд на мужа. Она не знала, идти в другую комнату или оставаться здесь, как велел немец. У нее на глазах были слезы, и она пыталась спрятать лицо за головкой ребенка.

— Ты красивая синьора, — сказал немец. — Ты не надо бояться. Я сидеть здесь, потому что жарко с машиной. Ждать ночь, — сказал он, — Сейчас нечем дышать.

В то лето 1944 года было нечем дышать. Мы задыхались из-за зноя и из-за немецких солдат с огнеметами. Как факелы, вспыхивали деревья. Наши ели. И мужчины и женщины спускались в долины, бредя, как овцы. Но только они не были овцами, а были людьми, каждый со своим домом в привязанном к палке узелке.

Немец закурил сигарету.

— Я тоже, — сказал он, — иметь жена. Очень красивая моя синьора. Но ты красивей, — сказал он.

Женщина прятала лицо за головкой ребенка, чтобы скрыть слезы. Сердце у нее громко стучало от страха. В горле стоял ком.

— А хлеб? — сказал немец, обращаясь к крестьянину.

Крестьянин словно вышел из оцепенения, он медленно подошел к шкафу, открыл дверцу и вынул целый хлеб. Взял нож. И положил хлеб и нож на стол перед немцем.

Потом вернулся на прежнее место и вновь прислонился к стене, руки в карманах; пустыми глазами он смотрел прямо перед собой. Его жена по-прежнему стояла у лестницы, пытаясь вытереть слезы о головку ребенка.

Немец отрезал себе кусок нашего хлеба.

— Ты говорил — винные ягоды, — сказал он. — Я хотеть винные ягоды.

— Там, — сказал крестьянин, указывая рукой за дверь.

— Ты принеси винные ягоды, — сказал немец.

Но крестьянин продолжал стоять неподвижно, прислонясь к стене. Тогда женщина отошла от лестницы и сделала несколько шагов, чтобы выйти на гумно и нарвать винных ягод.

— Я схожу, — сказала она.

Немец поднялся со стула и остановил ее.

— Он, — сказал немец, показывая на мужа.

Крестьянин пошел к двери, посмотрел в раскрытую дверь на стоящее на дворе лето, на баллон под фиговым деревом, потом обернулся и бросил взгляд на жену. Она глядела на него из-за головки их ребенка. И увидела, как он вышел на залитое солнцем белое гумно. Сердце у нее билось в горле.

— Жарко, — сказал женщине немец. Медленными шагами он подошел к двери и закрыл ее.

— Какое имя? — спросил он у женщины.

Женщина не поняла. Она почувствовала только, как чья-то рука просовывается между ее грудью и ребенком. — Открой! — крикнул из-за двери крестьянин, — Открой, немец. Ты не уйдешь живым.

Женщина увидела, как немец вытащил автоматический пистолет и вытер лоб. Она увидела, как с пистолетом наготове он подошел к двери. Она закрыла глаза.

Стояло лето 1944 года. Это было тем летом. И тот крестьянин был я, это был ты, и в руках мы сжимали ружье, которое схватили на сеновале, где оно было спрятано под сеном. Стояло лето, которое нам никогда не забыть. Мы его не забудем. Вот именно тогда, в то лето, мы тоже научились стрелять.

Великая песнь

Когда американцы вошли в Серавеццу и соскочили с джипов на площади селения, окруженной еще дымившимися развалинами, рабочие каменоломен подумали, что наконец ад кончился.

Ад — это были немецкие солдаты, которые угоняли скот, убивали волов, хватали и уводили с собой мужчин, минировали и без всякого предупреждения взрывали дома — даже на каменоломнях предупреждают об опасности сигналом рожка. Ад — это был нескончаемый голод в лесах, холод, исхудавшие, испуганные лица жен и детей, артиллерийский огонь с севера и с юга, вот уже восемь месяцев ткавший в небе невидимую паутину.

Американцы разбили палатки посреди загроможденной обломками площади, и сразу же из установленных репродукторов загремела музыка джаза. Затем американцы стали спрашивать у «пайза» — так они называли всех итальянцев — где им найти «синьорин».

— Здесь все разрушено, — говорили рабочие, обводя вокруг рукой и показывая в сторону окрестных селении, превращенных в серые груды щебня и пепла.

— Ю ноу синьорина?[34] — опять спрашивали американцы.

Рабочие каменоломен, толпившиеся по краям площади и глазевшие на происходившее на ней, как на интересное представление, с удивлением увидели, как среди развалин на площади начал расти и на глазах вырос целый маленький поселок из брезентовых палаток. Они глядели, как американцы работают, надев перчатки, и слушали вылетавшие из репродукторов жалобные стоны, далеко разносившиеся по горным склонам и ущельям.

— Эй, амиго! Синьорин нету?

Рабочие стояли и думали о том, что теперь-то ад уже кончился — если эти люди дадут им свои палатки, то они быстро сумеют восстановить свое селение; пусть их брезентовый городок на горном склоне будет дрожать под порывами дующего из ущелий ветра, как листья каштанов, но эти палатки хотя бы дадут возможность укрыться от первых зимних заморозков.

Между тем репродукторы на площади неистовствовали. Из них непрерывно неслась музыка. Она казалась совсем одинаковой, вся на один мотив, и рабочие с тоской вспоминали о нежном пении пил, режущих мрамор в каменоломнях.

— Возможно найти синьорины? Мы давать сигареты.

Тогда мальчишки, уже сновавшие среди палаток, сказали им о Клелии, которая держала кафе на улице, ведущей к морю. Кафе ее, однако, было разрушено, а его хозяйка, путавшаяся раньше с немцами, теперь где-то пряталась, боясь, что ей обстригут волосы.

— Гуд! — сказали американцы.

Так однажды утром Клелия вновь появилась в селении. Она промчалась по его улицам на борту джипа, полного американских солдат. Сидела она с таким же видом, как и прежде, когда проезжала в машине с немцами из дивизии «Герман Геринг». Женщины, вернувшиеся в селение из леса — они походили больше на привидения, чем на живых людей, — плевали ей вслед на пыльную мостовую.

— Музыканты другие, — говорили они, — а музыка все та же.

Все та же музыка — это были видневшиеся повсюду развалины, мертвые каменоломни, парализованные мраморопильни на берегах горных рек. Это были далеко тянувшиеся по горным склонам минные поля, по краям которых прямо из земли торчали таблички с изображением черепа и надписью по-немецки: «Осторожно, мины!» Это был голод в лесах, куда укрылись жители, очередь перед лавкой, чтоб купить хлеба и соленой рыбы, все возраставший счет на страницах толстой книги лавочника и его голос, твердивший: «Больше в долг не дам!»

Когда Клелия поравнялась с группой рабочих, сидевших свеся ноги на каменной ограде, она с вызывающей улыбкой подняла голову, и ее светлые волосы разметались по плечам.

— Кто бы мог подумать, — говорили рабочие, — и тем не менее…

Им не терпелось восстановить свое селение, может быть, даже не только свое, но и все окрестные селения, воспользовавшись этими домиками из брезента. Им не терпелось пустить в ход остановившиеся мраморопильни, разобрать развалины, вновь услышать сигнал рожка, оповещающий о падении отпиленной глыбы мрамора.

— И тем не менее… — говорили они, глядя на волосы женщины в джипе, обрамляющие золотым облаком ее лицо, — тем не менее все осталось по-прежнему.

Насчет разминирования они пошли говорить в американский штаб. Но там офицер, ни на минуту не прекращая жевать резинку, ответил им, что это дело гражданских властей. Про каменоломни им также ответили, что вопрос о возобновлении добычи мрамора и пуске в ход мраморопилен должны решать хозяева. Что же касается голода, то они могут дать им белый хлеб и консервы, — сказал офицер, продолжая непрерывно работать челюстью, — однако при условии, что в лагерь будут приходить женщины… для стирки белья и обмундирования. И волчий голод заставил некоторых женщин пойти в лагерь, где гремел джаз.

Эти странные стонущие звуки продолжали непрерывно разноситься с утра до поздней ночи, усиленные и без конца повторяемые горным эхом.

Рабочие каменоломен — люди, привыкшие работать под самым небом, в глазах которых от этой постоянной близости к небу, казалось, застыли удивление и тишина — вскоре устали от этой музыки. Им также надоел и безвкусный белый хлеб, не утолявший голода, и консервы. Они больше были не в силах видеть суровое выражение глаз своих жен, словно скрывавших от них какую-то тайну. Рабочие издавна привыкли к мелодичному, протяжному пению пил, к нежным звукам рожков и тотчас замирающему грохоту обрушивающихся глыб камня; от этих же постоянно звучащих в ушах судорожных воплей джаза им было просто не по себе физически.

— Мы должны что-то предпринять, — говорили они, — не то нам всем крышка.

Некоторые из них сразу же отправились собирать хворост — он шел на продажу в селения, расположенные в долине, — но то тут, то там на минных полях, совсем не обязательно отмеченных табличками с изображением черепа, поднимались в небо столбы черного дыма и земли и раздавались глухие взрывы, от которых содрогались горы. На улицах плакали женщины, и их плач вторил как эхо безумной музыке, продолжавшей наполнять воздух.

— Послушайте меня, люди, — сказал тогда один из рабочих каменоломен и рассказал, как он ходил к хозяевам, которые не хотят возобновлять работу, как он пытался убедить их, но безуспешно. Хозяева ожидают, когда придут парусные суда и железнодорожные вагоны, чтобы погрузить на них мрамор, ждут, когда получат новые заказы. Они не хотят рисковать. Когда парусники бросят якорь у мола в Форте деи Марми (который, между прочим, тоже разрушен), только тогда они возобновят работу. Рабочий закончил свой рассказ страшными проклятиями. — Не ждите, что спасение упадет с неба, — сказал он.

Ветер доносил из лагеря все тот же мотив, лучи прожекторов поднимали пыль развалин к звездам. Но извилистой улочке промчался джип, в ночной темноте с него неслись взрывы громкого смеха, смеха Клелии. Фары машины на мгновение выхватили из темноты брюки сидящих на ограде рабочих и длинные черные юбки их жен. Хохот замолк вдалеке, но некоторое время еще был слышен грохот мотора, а потом в воздухе осталась лишь музыка джаза. Казалось, она хотела заставить плясать сами звезды. А издалека еле слышно доносился плач женщины, муж которой в тот день подорвался на мине.

— Мраморопильни пустить в ход должны мы сами, — говорили рабочие. — И мы это сделаем, своими руками.

И когда солнце еще не успело подняться из-за вершины горы Альтиссимо, вокруг уже слышались голоса людей, перекликавшихся по берегам горных потоков. Казалось, это горы, словно спавший зверь, пробуждаются от долгого сна и расправляют затекшие члены. Завывания джаза и удары кувалд, смешиваясь воедино, неслись в долину.

— Ничего! Когда запоют наши пилы, они живо заткнут глотку американскому радио! — говорили в селении.

Наконец, в один прекрасный день рабочие объявили, что все готово: достаточно лишь включить ток, и пилы придут в движение. На улицы с криками хлынула толпа стариков, женщин и детей — мужчины были в горах.

— В чем дело, пайза? Что случилось? — спрашивали американцы и с тревожной улыбкой оглядывались по сторонам.

— Ничего особенного, Джо, — отвечали возбужденные ожиданием подростки, — Просто скоро зазвучит великая песнь!

— Великая песнь? Кто петь? — удивленно спрашивали американцы.

Люди в ответ обводили вокруг себя рукой, словно говоря — горы. Американцы качали головой.

— Ю мэд, вы сошли с ума, — бормотали они.

Потом рабочие спустились к мраморопильням.

Остальные в молчании остались ждать на площади. Тишина ночи содрогалась от несшихся из лагеря завываний джаза.

— Теперь, — сказала одна из стоящих на площади женщин, — не долго осталось ему кричать.

И в эту минуту неожиданно издалека, медленно, сперва робко и нерешительно, как воспоминание, донесся протяжный звук пил, режущих мрамор. Это была лишь проба. Затем звук наполнился силой и, наконец, стал ритмичным — это был ритм работы, его жители селения не ощущали уже много лет. А потом, поднявшись над каменоломнями и над вершинами самых высоких гор, поплыла к звездам мелодичная и нежная песнь пил. И тогда слушавшим ее людям показалось, что они тоже поют эту песнь, им показалось, что в небо на крыльях великой песни летит частичка сердца каждого из них.

— Хэлл![35] — сказали американцы, и с тех пор им больше не удавалось слушать свою джазовую музыку.

Праздник во время маневров

Все произошло оттого, что у Пеппино было слишком доброе сердце и он не мог ни в чем отказать друзьям, а тем более девушкам. Кроме того, кто бы мог подумать, что там, наверху, в лесистых Апеннинских горах он вдруг встретит старых знакомых, друзей детства! Это он и пытался объяснить своему капитану, но тот, побледнев от ярости, не желал ничего слушать. Стоя под деревом, он кричал, что с такими солдатами не мудрено вновь проиграть войну. Тут-то Пеппино, словно спустившись с облаков на землю, и спросил: «О какой еще войне вы говорите, командир?» Этот вопрос окончательно решил его судьбу: Пеппино был отправлен на много дней под арест.

Началось все с того, что в то злосчастное утро капитан показал ему несколько домиков на самой вершине горы, словно повисших между небом и землей. На рассвете начались военные маневры по всему склону Апеннинских гор, и по лесу уже разносился гром первых залпов артиллерии. Задача Пеппино заключалась в том, чтобы добраться до этой деревни на верхушке горы — она называлась Треппо — и быть наготове неожиданно преградить путь «противнику». Ниже Треппо, на противоположном склоне Апеннин, проходило шоссе и находился узкий мост, перекинутый через горный поток: достаточно было вовремя там закрепиться, чтобы не дать пройти всей колонне «противника». Капитан давал указания Пеппино, склонившись над топографической картой. Он был возбужден, курил, глубоко затягиваясь, и без конца повторял, что этот рассчитанный на внезапность маневр придумал он сам этой ночью. «Я не сомкнул глаз,» — говорил он.

Когда Пеппино завел свой броневик, над Апеннинами лишь занималась заря, и сквозь чащу проникали первые, отвесно падавшие, но уже ослепительно яркие лучи солнца.

Поднимаясь по мокрым от росы лугам, Пеппино неотрывно глядел в смотровую щель, ища дорогу, ведшую в деревню. Когда он наконец выбрался на дорогу, броневик начал подскакивать, как какое-то невиданное железное чудовище, и у Пеппино перед глазами запрыгала вздымающаяся впереди вершина горы. Вокруг со всех сторон поднимались подхваченные ветром белые облачки разрывов; эхо, многократно повторяясь, далеко разносило глухие раскаты орудий.

Некоторое время он никак не мог разобраться, едет он действительно по дороге или горной тропе, или же это высохшее русло горного ручья. Пеппино также не был уверен, правильно ли он выбрал направление. Наконец он увидел людей. У какого-то старика, остановившегося со своим мулом у обочины дороги, Пеппино спросил, туда ли он едет. Тот в ответ утвердительно кивнул головой.

Наверх, в Треппо, он добрался со всеми признаками морской болезни, когда солнце уже стояло высоко над горами. На улицах деревни было полно по-праздничному разодетых мужчин и женщин. Останавливаясь, они с любопытством смотрели вслед броневику. Пеппино затормозил на площади возле церкви, и как только он вылез и соскочил на землю, чтобы немножко размяться, его вмиг окружила толпа ребятишек. Пеппино огляделся: повсюду народ в воскресной одежде, из окон вывешены белые простыни и цветные одеяла. Вокруг площади были расставлены лотки, торговавшие мятными конфетами и нугой, а посередине высился натертый мылом, гладкий и блестящий, высокий шест с укрепленными на верхушке призами. Рядом в палатке помещался тир. В одно мгновенье обитатели деревни собрались вокруг Пеппино, разглядывая его машину и его самого, и над площадью поднялся глухой гул десятков голосов.

— Что случилось? — вдруг выделился из общего хора испуганный женский голос. — Опять война?

Пеппино засмеялся, придумывая, как бы ему получше ответить.

— Что за шутки, — сказал он, — Просто я был внизу, в лагере, и узнал, что в Треппо сегодня праздник. Ну вот я и прикатил к вам немножко потанцевать.

Под громкие аплодисменты его подхватили чьи-то сильные руки, мягко приподняли, и он очутился на плечах у двух дюжих горцев, а затем, сам не заметив как, оказался в кабачке и уже пил вино из гроздей с окрестных холмов. Какие-то усатые дяди со страшной силой хлопали его по спине и называли «сынком», а он пил стакан за стаканом за здоровье всех присутствовавших. Часа через два, а может быть, и больше, Пеппино начало казаться, что все эти люди — его старые знакомые, что он среди друзей детства, близких ему, как братья. И в самом деле, они уже обнимались, пели песни, и у всех на глазах были слезы. Сердце у Пеппино было переполнено радостью: вот это праздник так праздник!

Переходя из дома в дом, пробуя везде домашние торты и пироги, он наелся по горло. Теперь все жители деревни радушно встречали его, видя в нем своего гостя. Пеппино вспомнил, что когда-то он считался чемпионом по лазанью по натертому мылом шесту. Он решил продемонстрировать свое искусство и, пригласив всех подойти поближе, начал взбираться на шест. Но несмотря на то, что ему ободряюще аплодировали, Пеппино вскоре пришлось отказаться от попытки взобраться на скользкий шест.

— Слишком много я выпил, — сказал он в свое оправдание.

Не повезло ему и в тире: он ни разу не попал в цель и сгорал от стыда. Но тут ему пришло в голову новое оправдание: виной тому была девушка, которая заряжала ружье.

— Эти черные глаза мешают мне целиться, — сказал он.

Потом мальчишки захотели прокатиться на броневике по площади, а вслед за ними такое же желание возымели и старые друзья Пеппино по кабачку. Мужчины взобрались на броневик и ехали на нем, стоя во весь рост, размахивая оплетенными в солому бутылками с вином и распевая во все горло. В это время высоко в небе появились и с грохотом пронеслись маленькие самолеты. Люди задрали головы вверх и закричали:

— Эй, летчики, приходите и вы к нам на праздник!

Но самолеты уже исчезли в небесной лазури.

Давно уже было за полдень, а Пеппино все еще неутомимо плясал: эти девушки-горянки были точно из меда и молока. Пеппино перестал танцевать только, когда от усталости еле держался на ногах. Солнце уже начало садиться.

И лишь тогда, словно сквозь сон, он вспомнил про своего капитана, про мост и дорогу. Вспомнил он и про «противника»…

— Друзья! — закричал он. — Прощайте! В следующий раз побуду у вас подольше. А сейчас мне пора уезжать.

Пеппино внезапно охватил страх.

Жители деревни пытались удержать его, говоря, что самая интересная часть праздника начнется только вечером, но он их не слушал. Тогда они сказали ему, что будет устроен даже фейерверк.

— Уж какой там фейерверк, — проговорил Пеппино, чувствуя, как лоб у него покрывается холодным потом.

Он выехал из Треппо на полной скорости, провожаемый громким пением друзей. Когда он добрался до моста через горный поток, там уже находилась колонна «противника», и он тотчас же был взят в «плен». В лагере для «военнопленных» Пеппино встретил своего капитана: его тоже захватили в «плен», так как весь задуманный им маневр провалился.

Объяснять капитану, что с ним произошло, разумеется, было бесполезно. Вот за что Пеппино был посажен на много дней под арест.

Карло Монтелла

Кто уезжает на заре

Я каждое утро встаю в пять.

Когда я был маленький, мне нравились поезда. В то время мои родители были еще молодыми, я был у них единственным ребенком, и мы ездили в угрюмый городишко, расположенный в глубине страны. Мы уезжали дважды в год, на рождество и летом, в отпуск, и гостили у богатого дяди Карло, который благоденствовал в своем роскошном городском доме и на загородной вилле у моря. Поездки эти были не дальними, но в лихорадочном ожидании их мы чуть ли не за неделю начинали укладывать чемоданы, словно для долгого путешествия, а забота о всяких мелочах, связанных с отъездом, приобретала не меньшую важность, чем при разработке стратегического плана. Потом мой отец принимался за расписание поездов, изучал пересадки и говорил, что мы поедем скорым.

Почему зовут скорыми поезда, которые движутся медленнее всех остальных? Этого я до сих пор не понимаю. В детстве же я был уверен, что скорые поезда самые быстрые и самые красивые из всех, может быть, потому, что именно они уносили меня в счастливое путешествие. Но однажды моя кузина Лора вывела меня из этого заблуждения, и то, что она мне открыла, ввергло меня в унылую бездну разочарования. Мы были на приморской вилле дяди Карло. Кузина Лора вела меня за руку по дубовой аллее. Вдруг внизу, под нами, мы с Лорой увидели поезд, который, дымя и свистя, стремительно пронесся мимо станции, красневшей между деревьями у поворота аллеи.

— Курьерский поехал, — сказала Лора. — Видел? Не остановился.

Еще бы, я очень хорошо видел, что он не остановился у станции, а проскочил мимо с быстротой, показавшейся мне тогда устрашающей. Бумажки, взвихренные ветром, который он поднял, до сих пор кружились по щебенке между рельсами. Я был ошеломлен.

— Почему он не остановился? — спросил я у Лоры, — Он никогда не останавливается? А куда он тогда приезжает?

— О! — сказала Лора. — Курьерские останавливаются только на больших станциях. А наша совсем небольшая. А еще бывают экспрессы, они останавливаются только два раза, иногда три. А есть стрела… Этот уже совсем не останавливается!

— А скорые? Скорые быстрее всех, потому что они какие? Скорые… Я всегда езжу на скорых, — возразил я не очень уверенно.

Тут кузина Лора принялась смеяться и сказала, что я глупышка и что скорые поезда самые медленные, самые неудобные и самые бедные из всех. Мне хотелось заплакать, хотелось не верить ей. Но Лора говорила правду. Я только что своими глазами видел, как курьерский, свистя, промчался мимо станции, а поезда, в которых ездил я, никогда ничего такого не делали. Почему же их называли скорыми?.. С того дня меня стала грызть печаль. Мне было очень грустно, что никогда в жизни я не ездил ни в курьерском, ни в экспрессе, ни в стреле. Больше всего на свете мне захотелось когда-нибудь поездить в таких поездах. Когда? Кто знает? И из-за того, что в глубине души я сомневался в этом, само желание мое становилось каким-то грустным. Придется ли мне хоть разок проехать в курьерском? И кто вообще ездит в курьерских?

Дубовая аллея на приморской вилле дяди Карло изгибалась широким полукругом вдоль железнодорожной насыпи, лежавшей гораздо ниже. По насыпи ходили поезда. Я бегал в эту аллею, чтобы посмотреть на них, и подолгу просиживал на каком-нибудь старом корне в ожидании далекого гудка паровоза. Каждый раз, когда Лоре не хотелось играть со мной и когда я не возился у красного автомобиля дяди Карло, я шел в дубовую аллею смотреть на поезда. (Кстати, это был очень чудной автомобиль. Его капот больше походил на походную палатку, а крылья были как большие уши. Однако мне он казался чудом, потому что мы не могли иметь и такого.) Поезда, которые шли с юга, в начале широкого поворота, казалось, летели прямо на солнце, которое садилось в море за высокий мыс в дальнем конце залива. Между огромными стволами дубов я был словно в келье, и далекие свистки паровозов в глухой тишине того вечернего часа, когда на землю готова спуститься ночь, и дым, и грохочущий бег состава, и его исчезновение вызывали в душе причудливые, беспокойные мысли. Все, что я видел из своей тенистой кельи, пока ожидал поезда, — и солнце, опустившееся за мыс, и бледная пустошь неба, и беспредельность моря, которая — я знал это — не кончалась у линии горизонта, — рождало во мне первые раздумья о бесконечности, в то время как бег составов, исчезновение их в вечерней дали, прощальное мигание красного фонаря на последнем вагоне, грохот, затихавший вдали, таявший в тишине, еще более бездонной, чем прежде, — все это приводило меня в трепет, заставляло сердце беспокойно сжиматься, словно за этим неудержимым бегом поездов мне чудились вихри человеческих судеб, мелькавших мимо полустанков жизни в глубине беспредельной ночи… И все же размышления мои, по правде сказать, вовсе не были печальными — я был еще слишком мал. Просто непрерывно пробегавшие поезда и люди, путешествовавшие в них, казались мне чем-то особенным, и я думал о них гораздо больше, чем о других вещах, о которых я узнавал или, во всяком случае, мнил, что узнаю.

Я каждое утро встаю в пять.

Но уезжаю не я. Уезжает Елена. У нее сезонка в третий класс, и она ездит в такую даль на свою неудобную работу. Поженившись, мы с Еленой съездили в чудесное путешествие. Мы поехали недалеко и ненадолго, но на эти несколько дней мы словно заново появились на свет в другом, новом, блестящем мире. Мы сидели в гостиничных холлах, обедали в вагонах-ресторанах экспрессов, которые никогда не останавливаются. Однако этот мир не был нам чужим, совсем нет. Он как-то сам собой стал нашим, может быть, потому, что мы уже познакомились с ним в мечтах.

— О! — воскликнула пораженная Елена, в первый раз оказавшись в вагоне-ресторане. — А я всегда думала, что тут какие-нибудь особенные стаканы!

— Почему?

— Ведь не бывало так, чтобы они опрокидывались от толчков?

— По-моему, нет, конечно, нет.

— Никогда я не обедала в поезде, — сказала Елена. — Это так интересно! А ты?

Конечно, для меня это тоже было впервые в жизни.

— А еще хорошо, наверно, спать в поезде, — продолжала Елена. — Дорого это?

Да, наверно, очень хорошо спать в поезде, но, действительно, стоило это дорого, мы не могли себе этого позволить.

Однажды внизу, против дубовой аллеи, где по вечерам я с трепетом ожидал заката и поездов, буквально против аллеи остановился один их них, задержанный красным сигналом станционного семафора. И я увидел длинный вагон с непрозрачными окошками и непонятной надписью на боку — «Compagnie Nationale des Wagons-Lits». Никогда еще я не видел такого вагона. Я постарался заучить на память эту желтую надпись, побежал домой и попросил объяснить мне, что она значит. Так я узнал, что есть вагоны, где в каждом купе, как на пароходах, вместо скамеек устроены диваны, и что ездить в таких вагонах могут только богатые люди, потому что только они в силах позволить себе такую страшную роскошь — спать в поезде, словно на своей собственной кровати, и, даже не заметив сотен километров, оставшихся позади, проснуться утром уже на месте.

Хорошо было путешествовать с Еленой, ночевать в гостиницах, любоваться, как чемоданы разукрашиваются разноцветными наклейками, обедать в вагонах-ресторанах экспрессов, которые никогда не останавливаются. Но так было очень недолго, во время медового месяца. Полумесяца. Четвертушки месяца. Было хорошо путешествовать, потому что в это время можно было вообразить себя такими же богатыми людьми, как те, что заполняли лучшие номера гостиниц и купе первого класса. С любопытством наблюдая этих людей, мы старались постичь секрет существования, отличного от нашего. Я вспомнил, какое любопытство вызывали у меня в детстве необыкновенные люди, путешествовавшие в закатных поездах, и мне казалось, что я узнаю их в тех, что с загадочной важностью заполняли в нашем поезде вагоны с красными бархатными сиденьями. Однако сегодня, как и прежде, их секрет оставался для меня непостижимым, хотя я и понимал, что он заключается в их богатстве. Но именно оно, их богатство, и было самым непонятным, и мне никак не удавалось схватить то подспудное и коренное, что объясняло бы его сокровенный смысл.

— Можно подумать, что им скучно, — говорила Елена. — Но разве им может быть скучно? Вот мы бы не скучали…

Потому-то эти особенные пассажиры закатных поездов по-прежнему сохраняли свою таинственность. Мы бы не скучали.

— Хватило бы жизни, чтобы увидеть весь мир? — спрашивала Елена. — Все города, все красивые виды, все пляжи, все реки? Было бы чудесно, разве нет? И было бы, как будто у нас все время медовый месяц. И мы бы не скучали!

Такая наивность Елены объясняется просто — ее переполняли желания. Я тоже был уверен, что нам никогда бы не стало скучно. А может, мы убедились бы в этом, только попробовав все. Но тогда у нас бы не было больше желаний, мы были бы сыты всем. Скучать от пресыщения всегда менее мучительно, чем желать неисполнимого.

Я каждое утро встаю в пять.

Мы живем в старом доме на грязной и темной окраинной улице, и в этот час, когда зимой на дворе еще глубокая ночь, Елена не может добираться до вокзала одна. Я отвожу ее на велосипеде. На нашей улице, должно быть, есть еще несколько человек, которые уезжают в то же время, но нам никогда не приходилось их видеть или узнать, кто они. Только изредка мы замечаем в темноте другой велосипедный фонарь, виляющий между лужами. Иногда он обгоняет нас, потому что с Еленой на раме я еду медленно, но мы все равно не видим, кто это, да, по правде говоря, это и не важно.

Все, кто, торопясь на работу, уезжает еще затемно, добираются до станции на велосипеде. От окраинных кварталов, от пригородных рабочих общежитий жиденькими цепочками и разрозненными группами движутся фонари велосипедистов. По улицам, которые холод последнего предутреннего часа заливает белесым пустынным безмолвием, они направляются в одну точку. Фонари тех, кто уезжает на заре. Интересно бы, наверно, посмотреть с высокой башни на это блуждание крошечных фар. Словно разведка армии светлячков, пробирающаяся между правильными рядами посадок, они движутся широким мерцающим кольцом, сливаясь в более густые, бурлящие цепочки на каждой площади, на каждом перекрестке, распространяясь чуть ли не до середины каждой улицы, влекомые фатальной необходимостью собраться вместе. Вокруг станционной площади — велосипедные стоянки. Они — словно огромный ток, где сливаются в кишащую толпу густые колонны светлячков — велосипедные фары тех, кто уезжает на заре. На право пользоваться стоянкой продаются месячные абонементы, за каждым абонентом закрепляется определенное место у длиннейших барьеров, где он ставит велосипед утром и откуда забирает его вечером. У меня нет абонемента. Я привязываю свой велосипед к фонарному столбу посреди площади и оставляю его там на то время, которое мне нужно, чтобы проводить Елену до поезда, посмотреть, как она садится, и помахать ей в окошко.

Когда ее поезд дает свисток, небо начинает белеть, словно заволакивается слезами. У меня еще два часа до тех пор, когда я тоже поеду на работу, два часа бесполезного бездельничанья, два часа, оторванные от сна. Случается, я остаюсь на скамейке и смотрю, как отходит поезд. И не только тот, который увозит Елену. Я смотрю, как они отходят то с одного, то с другого пути — эти первые утренние поезда, битком набитые рабочими, зябкими служащими, учителями из дальних школ, торговцами с огромными чемоданами, направляющимися на базары, длиннобородыми мужчинами в потертых кожаных куртках с незастегивающимися портфелями, из которых выглядывают крышки алюминиевых судков и кулечки с хлебом. Не знаю, право, почему я это делаю.

Может быть, потому, что мне не хочется убивать время за чтением газет, еще пахнущих свежей краской, или слоняться по безлюдной набережной, словно тонущей в дождливых сумерках, или заходить в бар, где кассирша сидит за своей машинкой в меховушке и перчатках и трет сонные глаза, а официанты, поминутно дуя на озябшие руки, посыпают пол опилками. Может быть, из-за бездумного, ленивого любопытства. А может, я бессознательно поддаюсь очарованию, испытанному в детстве, когда поезда, проносившиеся один за другим, и сидевшие в них люди казались мне необычными и чудесными. Конечно, только из-за этого, только из-за этого, помахав Елене, я остаюсь на скамейке и смотрю, как отходят утренние поезда.

На каком-нибудь пути непременно стоит локомотив, пыхтящий паром, который вырывается из поршней, рассыпающий из топки красные раскаленные угольки. От него пышет жаром, как от великанской печи, но злой утренний ветер норовит развеять жар во все стороны. И все же, если встать совсем рядом, то можно погреться, что я и делаю. Однако такое случается не каждый день.

Странная вещь, ребенком я никогда не думал, что существуют утренние поезда, не представлял себе, какие они, что за люди в них ездят. Дети не знают зари, да, пожалуй, это и лучше, чтобы не погасла их наивная вера и не кончилась прежде времени краткая пора иллюзий, лучше, потому что заря восходит над миром, словно злой приговор людям труда. Но постой, спрашиваю я себя, разве те вечерние поезда, что рождали у меня в душе завистливое восхищение, не такие же точно, как и утренние? Разве они вечерами не развозят по домам тех же мужчин в потертых кожаных куртках к их велосипедам, стоящим у барьеров на стоянках? Конечно, это так, это же ясно… И все-таки я продолжаю верить, что существуют закатные поезда, какими они рисовались мне в моих грезах, поезда, созданные для долгих путешествий во все края и города мира. Я продолжаю верить, что путешествующие в этих поездах — счастливчики, потому что вольны в своей судьбе, именно поэтому. И не важно, что, сталкиваясь с ними в холлах гостиниц и в вагонах-ресторанах, мы не замечали у них на лице ничего, кроме скуки. А если бы они каждый день уезжали на заре, на их лицах была бы еще большая скука или, наоборот, ее бы вовсе не было, и только потому, что скука — один из самых редких и труднодоступных предметов роскоши. Так я фантазирую, греясь у паровоза, после того как помахал в окошко Елене, и мне начинает казаться, что все люди на земле разделены на две категории — на тех, кто уезжает на заре, и на тех, кто мчится за закатным солнцем в экспрессах, которые никогда не останавливаются. И еще мне кажется, что свинцовые утренние поезда и счастливые составы, летящие на закате, — это символы, выражающие различные судьбы человечества. Я не могу понять, зачем они столь различны и почему так несправедливо розданы.

Елена спит таким мертвым сном, что, если бы я не тряс ее, звонок будильника ни за что бы ее не разбудил. Прежде чем она открывает глаза, на ее лице появляется гримаса недовольства и отвращения. Я бы хотел никогда не будить ее только из-за одной этой гримасы. Она видит, что я тоже начинаю одеваться, и просит меня не вставать и не провожать ее.

— Зачем тебе меня провожать? — говорит она. — Я и одна могу добраться до станции.

Я не знаю, чего больше в ее словах — нежности или притворства, потому что она прекрасно знает, что я ни в жизнь не останусь в постели, когда она уезжает. И потому я злюсь.

— Как это зачем? — отвечаю я. — Я же должен тебя проводить.

— Почему должен? Ты еще можешь часок полежать.

— Именно поэтому и должен. Обязан проводить тебя.

Этот глупый спор повторяется каждый день. Если бы я с самого начала, в самый первый раз, не пошел ее провожать, было бы лучше. Для нее и для меня; для обоих. Если бы, вместо того чтобы вставать вместе с ней, я лежал в постели, заложив руки за голову, Елена, перед тем как уйти, поцеловала бы меня, довольная тем, что приносит жертву. И я, растроганный и благодарный, тоже поцеловал бы ее. Мысль, что я провожаю ее по обязанности, а не потому, что просто забочусь о ней, отравляет наши чувства. Теперь она, возможно, и хотела бы уезжать одна, и не боялась бы темноты пустых улиц только из-за того негодования, которое поднимается в ней при мысли, что провожать ее меня толкает холодное чувство долга. Так в наши отношения входит досадная фальшь, даже больше того, подозрение, что мы просто-напросто еле терпим друг друга. Но я люблю Елену, и когда вспоминаю о первых днях нашей супружеской жизни, нисколько не сомневаюсь, что провожаю ее не только по обязанности.

Мне бы очень хотелось, чтобы Елена не работала, чтобы она спокойно хлопотала по дому и думала только о нашей семейной жизни. Если бы мне побольше зарабатывать!.. Наверно, я был бы даже рад уезжать на заре, как сейчас Елена, мне было бы приятно оставлять ее спящей в нашей постели, и мы, конечно, были бы гораздо счастливее. Разве мы решили жить вместе не для того, чтобы быть счастливыми? Не важно, если нам пока не удалось осуществить почти ничего из того, о чем мы мечтали. Я не уповаю на то, что когда-нибудь мы с Еленой будем жить в собственном доме, отправимся в далекое путешествие или заимеем дачу, но даже в том доме, в котором мы живем, в этом старом, холодном, угрюмом доме, мы тоже могли бы быть счастливы, если бы Елена не уезжала на заре.

Под вечер, после работы мне не под силу сидеть дома одному. Я выхожу, нехотя слоняюсь по центральным улицам, останавливаясь у каждой витрины, иногда даже загоняю себя в кино и сижу там, не глядя на экран. Мне отчаянно хочется семейных радостей, уюта, хочется, чтобы у меня была жена, моя жена.

Когда вечером приезжает Елена, мне хочется чувствовать себя счастливым, и я целую ее, едва она выходит из вагона, как будто мы встречаемся после долгой разлуки.

— Ну вот ты и дома! — говорю я. — Как ты себя чувствуешь, милая?

Елена опирается на мою руку, и мы идем к выходу.

— Как я устала, — говорит она.

Больше она не произносит ни слова. И эта фраза выскакивает у нее механически, потому что в ответ на мои слова она никогда ничего другого не говорит. И взгляд у нее блуждающий и туманный.

— А я такой ужин приготовил, — говорю я ей, — и даже банан тебе купил.

— Мне бы сейчас только до постели… Как же я устала, — повторяет она и больше уже ничего не говорит до самого дома. Я тоже ничего не могу придумать. Я очень хорошо знаю, как она устала, и чувствую себя виноватым.

А ей как будто все не важно. И то, что она вернулась домой, и что опять видит меня, и моя радостная встреча, и моя заботливость. Может, она даже думает, что муж должен уметь заработать столько, чтобы жене не приходилось подрабатывать на прожитие, чтобы он был в состоянии преподносить жене меха, драгоценности, симпатичный домик, а не один неизменный банан? К черту! Если уж она так презирает меня за то, что я мало зарабатываю, почему бы ей не сбежать с любовником? Но Елена не презирает меня, и, конечно, у нее нет мыслей, которые я ей приписываю. Просто она действительно очень устала. Так устала, что даже не в силах сказать мне: я рада, что опять дома, и поблагодарить за банан. Но я ведь тоже устал, и с удовольствием бы лег спать без всякого ужина, и тоже бы хотел поплакаться.

Если бы хоть ночь была в нашем распоряжении! Как хорошо отдаться друг другу, едва проснувшись, когда полоски солнечного света, пробравшись в комнату, постепенно взбираются на кровать… Когда Елена раздевается, чтобы ложиться спать, у нее уже слипаются глаза, и она знает, что завтра ей подниматься до зари. А я знаю, что могу взять ее только сейчас, пока мы еще не уснули, и зову ее подвинуться ко мне поближе, и стараюсь приласкать ее. Только в эти минуты мы и можем побыть вместе. И мы должны это сделать, потому что не сделать этого сейчас — значит упустить случай. Это тоже наш долг, и, обнимаясь, мы с Еленой уже не можем отличить естественное любовное желание от его привычной необходимости. Если я чувствую, что она лишь равнодушно терпит мои ласки, я спрашиваю ее:

— Тебе не хочется?

Она улыбается и говорит:

— Я совсем сплю.

— Значит, тебе не хочется?

— Хочется, только я очень сонная…

И я беру ее чуть ли не в спешке, потому что она равнодушна, да и сам я в глубине души не знаю, зачем все это делаю.

Всю неделю мы ждем воскресенья. Воскресенье — это наш день любви. Мы знаем, что в воскресенье мы можем валяться в постели, сколько хотим, что можем лежать обнявшись, когда солнце заливает одеяло. В этот день мы должны отдаваться друг другу. Иначе придется ждать еще семь дней, пока появится новая возможность. Мы встаем поздно, и тут нам кажется, что уж и день прошел. Нас немножко тошнит от ласк, и мы сердиты от пресыщения.

— Вечером можно сходить в кино, — предлагаю я. Но по воскресеньям людей в кино, как сельдей в бочке.

— А может, сходим на бастионы? — говорит Елена, — Хотя что там хорошего, на бастионах?

— Давай сходим в гости к Лилиане, — снова предлагаю я.

Лилиана — Еленина подруга. Ее муж — служащий и ездит на работу за город. Он тоже каждый день уезжает чем свет, случается, я его вижу на вокзале, когда возвращаюсь, проводив Елену.

— Пойдем к Лилиане… Больше некуда…

В году триста шестьдесят пять дней, пятьдесят два воскресенья. Каждое из них подобно капле воды, единожды в час каплющей на язык умирающего от жажды. Как бы хороша была жизнь, если бы каждый день приносил новые впечатления и знания, открывая какую-то неведомую до сих пор частичку мира. Но наши дни выливаются в одну неизменную форму тоски, их бег казался бы неподвижностью, застывшей в бесконечности настоящего, если бы календарь не уведомлял нас, что уже давно в минувшем мгновенья, за которые прошло и вызрело существование, подобное годичным кольцам растений, окаменевших в тысячелетних слоях под земной корой. Можно было бы взять один день нашей жизни, так же как шприцом берут из артерии каплю крови, и, рассмотрев его под микроскопом, разглядеть в этой крошечной частичке строение всего нашего существования, окоченевшее, неизменное. Чтобы в одной-единственной капле крови мог содержаться секрет всей жизни человека, чтобы в малюсеньком отрезке времени от восхода до заката солнца можно было обнаружить смысл его существования среди других людей! Неправдоподобно!

Иногда, провожая Елену на станцию, встречаясь на еще темных и пустынных улицах с велосипедными фонарями, наблюдая, как отправляются утренние поезда, я спрашиваю себя, почему все это есть? Вопрос, по правде говоря, глупый. Спрашивать об этом — все равно, что добиваться, почему существуют звезды и солнце, почему бьется сердце, почему огонь горячий, а воздух прозрачный, почему на свете существует добро и зло. Я уже давно решил не ломать голову над такими вещами, но я еще не могу не спрашивать себя, почему Елена уезжает на заре, почему уезжают другие люди, чьи фонарики попадаются нам в темноте, почему каждый день отправляются грустные утренние поезда. И мне серьезно кажется, что во всем этом — приговор, перечеркивающий сам смысл жизни: «И будешь ты, человек, добывать хлеб свой насущный в поте лица своего!..» Это — проклятие труда. Почему Елена работает? Почему я работаю? Почему все работают? Хотя все люди на свете живут лишь плодами земли, всеми, какие только были в эдеме, и будут до скончания веков…

Однако в глубине души мне безразлично, почему все работают: и Елена, и я, и люди, чьи фонарики не стройными рядами пробираются по темным улицам. Мне важнее знать, почему мы, мы с Еленой, уезжаем на заре, почему наши дни выливаются в одну неизменную форму тоски. Ведь есть же люди, которые не уезжают на заре, которым каждый день приносит новые впечатления и знания, открывая какую-то неведомую до сих пор частичку мира, люди, которые танцуют в зале гостиниц и путешествуют в сказочных закатных поездах. Почему?

Не знаю, благодаря каким таким ассоциациям, каждый раз, когда, фантазируя, я стараюсь вырваться из своего настоящего положения, силюсь представить себе незнакомую радость жить на свете, у меня в памяти всплывают образы вечерних поездов, чей стремительный бег я наблюдал из своей кельи между стволами деревьев в тот час, когда солнце садилось за мыс в глубине залива. Возможно, потому, что каждый человек, испытывая горечь разочарования, обращается к образам и воспоминаниям детства; оно словно сказка, которая, вопреки всем доводам разума и реальной действительности, всегда кажется правдой только потому, что ты когда-то ей верил, и потому, что было хорошо ей верить.

В детстве радость мне представлялась увлекательным, непрерывным путешествием на поездах, которые никогда не останавливаются. Оно означало полную свободу от всех обязательств, принуждающих человека избывать свое существование, подобно скотине, впряженной в мотовило, что изо дня в день влачится по кругу, топча собственные следы, до тех пор, пока общество не выбросит его вон, как отслужившее свой век орудие. И вот стремительные вечерние поезда, о которых я не перестаю думать, превращаются для меня в лихорадочные виденья бегства, освобождения… Но как сделать, чтобы они стали действительностью, об этом я не имею ни малейшего понятия, потому что я в тупике, и все, что я делаю, это предаюсь бесплодным мечтам…

Однажды мы с Еленой опоздали и выскочили из тоннеля на платформу в тот момент, когда поезд уже тронулся. Начальник поезда, узнавший Елену, крикнул:

— Скорей, скорей, синьора!

Елена бросилась вперед, догнала поезд, уцепилась за поручни, хотела прыгнуть в открытую дверь вагона, но упала и повисла на подножке. А поезд уже шел вовсю. Еще бы немного — и Елена сорвалась вниз. И ее бы переехали колеса. И она бы погибла, она бы погибла! Я не видел, как в последнее мгновенье начальник поезда втащил ее наверх. Когда туман у меня перед глазами рассеялся, я увидел, что стою, качаясь, словно пьяный, и почувствовал, что весь покрыт потом. Я прислонился к тележке с тюками и долго стоял, ничего не соображая.

В тот день я работал, как автомат, а ночью мне приснился ужасный сон. Я увидел, будто Елену затянуло под колеса, и колеса крутились, крутились, перемалывая приставшие к ним лохмотья кровоточащего мяса, и кровь ручьем бежала между рельсами, а колеса все крутились, и крутились, и давили приставшие к ним лохмотья мяса… Я проснулся весь в поту. Елена лежала рядом. Я судорожно обнял ее, и она проснулась. Она подумала, что уже прозвонил будильник.

— Ой, как мне еще хочется спать, — сказала она, зевая. — Ты не зажжешь свет?

Я сказал ей, что будильник еще не звонил и что мне просто захотелось ее обнять. Тогда Елена отстранилась от меня, назвала меня эгоистом и заплакала.

Когда вечером я поджидаю Елену на станции, я представляю себе, что вдруг не увижу ее, выходящей из вагона. Мне чудится кровь, ручьем бегущая между рельсами, и я холодею при мысли об этом трагическом освобождении. Я не знаю, было бы это освобождением, и мне жутко смотреть на себя в эти минуты, но я не могу запретить себе думать то, что думаю.

Я спрашиваю себя, почему я женился на Елене. Я влюбился в нее и думал: мы будем счастливы. Но достаточно ли влюбиться, чтобы быть счастливым? Иногда мне кажется, что я еще до сих пор влюблен в Елену. Я подумал так в ту ночь, когда мне приснились колеса, которые крутились, и крутились, и давили приставшие к ним лохмотья мяса, и кровь ручьями бежала между рельсами, и когда мне захотелось обнять ее и уснуть, не выпуская ее из объятий. Никто не виноват, ни Елена, ни я, что мы не стали счастливыми. Это случилось потому, что мы с ней, словно рабы, прикованные к цепи. А рабы не любят, не наслаждаются, не живут, они только плачут и проклинают. И я все-таки не помню, почему я женился на Елене. Я не могу вспомнить, как это было. Как будто я сделал это во сне, или пьяный, или по глупости, или в минуту помрачения. Конечно, Елена тут не виновата. Она не виновата, что я не могу вытянуть один, не виновата, что каждый день уезжает на заре. Но почему же в таком случае она захотела выйти за меня? Чтобы мы оба стали такими, как сейчас? Конечно, Елена тоже виновата. Это она виновата! И я думаю о том, что в один прекрасный день снова стану свободным… Я не думаю, что будь мы богатыми, мы были бы обязательно счастливыми, я только думаю, что мы не были бы обязательно несчастными. Что это значит? Пусть это игра слов, шарада, но это так!

Если бы что-нибудь случилось, и пришло освобождение… Не знаю, какое освобождение, не знаю как, не хочу этого знать! Просто освобождение! Господи, мы не хотим вкушать запретного плода с древа твоего, но дай нам хоть видимость радости, хоть немного подсласти тот пот, коим ты поровну оделяешь всех людей на земле, дабы все люди были равны перед тобой, господи! Дай нам спокойно ругаться и богохульствовать и не грози нам за то муками, кои ожидают нас, когда ляжем мы истлевать в землю, из которой ты создал нас, господи!

Я каждое утро встаю в пять.

И бужу Елену, которая спит тяжелым сном, задавленная усталостью, и вижу гримасу отвращения, с которой она, проснувшись, открывает глаза.

— Пора, — говорю я.

Елена потягивается, некрасиво зевает и не произносит ни слова. Потом одевается, торопливо, бесстыдно. Несколько секунд она стоит голая и безжалостно дергает груди, укладывая их в тесных чашках из розового шелка, после этого натягивает трусы и расправляет их пальцами в пахах. Эта грубая обнаженность движений делает ее похожей на проститутку, которая без стеснения выказывает свое отвращение клиенту, проспавшему с ней ночь. Моя жена похожа на проститутку! Чудовищно! Когда мы только поженились, я очень любил смотреть, как Елена одевается, мне нравилась стыдливость ее движений, грация, с которой она касалась самых незначительных предметов своего туалета, и нежность ее тела. И теперь по воскресеньям Елена одевается так же изящно, как и в первые дни замужества, потому что по воскресеньям поезда не отправляются на заре, и солнце уже высоко, когда мы встаем с постели. Но воскресенье странный, взбалмошный день. В этот день пустые часы превращаются в скуку, проходят почти в ожидании.

Елена торопливо причесывается, рвет спутавшиеся волосы, потом завязывает их узлом под затылком. Могла бы она причесываться спокойнее? Мне кажется, что волосы у нее становятся жесткими и словно пыльными, а раньше они были мягкими и блестящими. И руки у нее были белые, зубы как жемчужинки, и не было мешков под глазами. Да, она была красивая. Потому-то я и женился на ней. Она мне нравилась. И сейчас бы еще она была красива и нравилась бы мне, если бы не уезжала на заре. У нее бы не было мешков под глазами, она одевалась бы с милым изяществом, не зевала бы, как мужчина, у нее были бы блестящие волосы и белые руки. Но разве в этом моя вина?

Елена уезжает на заре, я ее провожаю и тоже иду на работу. В этом все дело.

Иногда у меня появляется желание не будить Елену. Дать ей поспать, поспать до тех пор, пека ее не разбудят лучи солнца. Мы отдались бы друг другу, и я сказал бы Елене, что ей больше не надо уезжать на заре, я сказал бы ей, что мы богаты и свободны. Я бы с удовольствием смотрел, как она долго причесывается перед зеркалом. А потом бы мы отправились в парк, куда-нибудь подальше от города, куда не долетает запах пота со строек, и гуляли бы, держась за руки, и растянулись бы на траве, и поиграли бы во влюбленных. И может быть, даже увидели, что мы и в самом деле влюблены. Потому что нам не нужно больше уезжать на заре. Мы строили бы самые невероятные планы и сказали бы друг другу, что мы счастливы… Но Елена не поверила бы мне. Она сказала бы, что я дурак, принялась бы плакать и добавила бы, что потеряла дневной заработок. И была бы права.

Нет, надо подниматься до зари, с опухшими глазами, в спешке завязывать волосы, возвращаясь вечером, говорить: «Как я устала», засыпать, словно заезженное животное, и все это ради дневного заработка. Жизнь состоит из оплаченных дней. Сердце останавливается, взгляд заволакивается пеленой, кровь свертывается в венах и все рушится, если не хватает этого кислорода — оплаченных дней. Цивилизация развивается благодаря оплаченным дням. Благодаря оплаченным дням движутся машины, растут города, текут реки денег. И солнце всходит ради оплаченного дня. И люди просыпаются на заре ради оплаченного дня.

Когда я провожаю Елену на станцию, еще стоит ночь. Или едва пробивается над крышами бледная полоска рассвета. Однако свет фонаря перед колесом скользит по уличному асфальту в глубокой темноте. Прижатая усталым сном людей и холодом, ночь тяжело лежит на земле.

В городском лабиринте есть бесконечное множество улиц, ведущих к станции. Иногда я выбираю непривычный маршрут по улицам — не тем, какими езжу всегда, и представляю себе, что еду по незнакомому городу. Вот маленькая площадь, на ней готическая церковка с высокой заостренной крышей, как в холодных странах. Проезжая мимо нее, я воображаю, будто нахожусь в каком-то северном городке, будто женился на местной женщине и она говорит на чужом для меня языке. И вот в этом незнакомом городе я на заре провожаю жену на станцию. Когда я не вижу больше готической церкви, я придумываю что-нибудь другое. Я могу позволить себе удовольствие представить себя в каком угодно городе мира, и в северном полушарии, и в Австралии, и вообще на любом континенте. И по улицам этих городов я на заре провожаю жену на станцию.

Мне неожиданно приходят на память названия стран, связанные с маленькими картинками на марках, — Канада, Чили, Турция, Малайя, Латвия. В детстве я начал собирать марки, потом забросил это занятие, потому что не мог покупать наиболее красивые и редкие из них. По маркам я выучил названия далеких стран и городов, которые именно потому, что они были далекими, моя фантазия окружала ореолом легендарности… Светлый конус от моего фонаря скользит по асфальту, и я воображаю, что еду по улицам Канберры, Осло, Марселя, по окраинам Чикаго.

Нас обгоняют другие велосипедные фонари. К станции мы уже приближаемся длинной частой цепочкой скользящих по асфальту велосипедных фонарей. Так же и в Канберре, и в Осло, и в Марселе, и в Чикаго, под всеми широтами заря выстраивает цепочки велосипедных фонарей. Ради дневного заработка. Этого не было на моих марках. На марках были изображены только разные виды — горы, реки, моря или нарисованы всевозможные памятники, храмы, мавзолеи и башни. Я знал одного мальчика, который тоже собирал марки. Его звали Уго. Глядя на эти разноцветные кусочки бумаги, он тоже мечтал о путешествиях, приключениях и открытиях. Он говорил, что когда вырастет большой, то объедет весь мир. Я рассказывал ему о закатных поездах и об экспрессах, которые никогда не останавливаются, о тех поездах, на которые смотрел летними вечерами из своей кельи между деревьями. Но Уго не нравились поезда. Он бредил пароходами, трансатлантическими лайнерами и броненосцами и говорил, что хочет стать капитаном дальнего плавания. Не знаю, что сталось с Уго потом. Может быть, он колесит по свету на какой-нибудь грузовой развалюхе ради дневного заработка, не знаю. Но уж, конечно, не то, о чем он мечтал. Вероятнее же всего, он крутит педаль на улице какого-нибудь города в какой-нибудь стране, до зари торопясь на работу. И идиотски ждет какого-то освобождения. И у него, наверно, есть жена, у которой мешки под глазами, волосы жесткие, как проволока, и загрубелые руки. Из-за дневного заработка. И он уже не помнит, почему женился.

И не понимая смысла своего существования, лезет из кожи вон ради дневного заработка.

Густой, бесконечной цепочкой велосипедных фонарей мы движемся по всем улицам мира в тот предрассветный час, когда босые ноги осужденных делают последние шаги по ступеням эшафота, а монахи склоняют свои бритые головы, благодаря всевышнего за то, что он даровал людям новый день…

Мой отец поднимался на заре. Он уходил на работу прежде, чем я просыпался, и возвращался домой, когда я уже снова был в постели. Он был терпеливым человеком, мой отец, и никогда не жаловался. А может быть, он не жаловался, чтобы не огорчать меня раньше времени, но в глубине души мечтал о каком-то нелепом освобождении. Отец покупал билеты крупных лотерей и говорил, что фортуна может повернуться к любому. Но он никогда не выигрывал. Ни сантима. И продолжал уходить из дома на заре, работал до того дня, когда ушел из дома навсегда. И я каждый день встаю в пять. И мой сын будет вставать и уходить из дома на заре. Потому что рано или поздно у меня будет сын, в этом нет ничего особенного или необычного — у всех есть дети.

Елена говорит: «Когда у нас будет ребенок…» Она ждет и вся светится от радости при одной мысли об этом. Ей нравится говорить о нем, она до сих пор строит разные планы о будущем нашего ребенка, нашего сына. Она говорит, что ради него мы должны пойти на любую жертву, и уверена, что наши жертвы будут не напрасны, что мы сделаем его счастливым. Она хочет сказать, что он будет счастливее нас. Но как? Нет, я не хочу ребенка, не хочу, чтобы он любовался издали на убегающие вдаль закатные поезда и мучительно ждал свершения неосуществимых желаний, не хочу, чтобы под конец фонарик его велосипеда влился в бесконечную колонну велосипедных фонариков, принадлежащих людям, живущим ради дневного заработка. Я не хочу ребенка, не хочу сына! Я был бы рад, если бы можно было отнести его в лес и там оставить. В лесах не ездят поезда, ни вечерние, ни утренние. Он бы научился понимать зверей, охотился, переплывал реки, стал бы вожаком волчьей стаи, мудрый медведь обучил бы его лесным законам, а пантера охотничьим хитростям. Мой сын не знал бы мира богатых и бедных, не топтал бы никого и не был бы растоптан сам, он не страдал бы ни от чего, кроме естественной и неизбежной боли… Почему Елена хочет ребенка? Я тоже думал, что было бы хорошо иметь ребенка. Конечно, это хорошо. Но теперь я уже не хочу ребенка, не хочу сына!

Когда я был маленький, мне нравились поезда. Мы уезжали дважды в год, я с родителями, на рождество и летом в отпуск, и я думал, что скорые поезда — самые быстрые и красивые из всех, на то они и скорые. Однажды в наше купе вошел мужчина, с которым мой отец дружески поздоровался. Мужчина сел и почти тотчас же захрапел. Казалось, путешествие его нисколько не интересует и ни капельки не развлекает. Для меня это было нечто невероятное.

— Он каждый день ездит этой дорогой, — тихо сказал мне отец, — все это ему уже неинтересно.

— А почему он каждый день ездит этой дорогой? — спросил я.

— У него сезонка, — сказал отец.

— А у кого бывает сезонка?

Отец объяснил мне, что сезонка — это особый билет, который действителен целую неделю, иногда даже месяц, и покупают его те, кто ездит каждый день, ездит по необходимости, на работу, а не развлекаться. Мне трудно было это понять, но я больше ни о чем не спрашивал, решив про себя, что когда-нибудь у меня тоже будет сезонка, только я, конечно, не стану спать в поезде.

Сезонка, которая есть у Елены, — это маленькая черная книжечка с двенадцатью талонами — по одному на месяц — испещренная жирными печатями. В конце года железнодорожный кассир отрывает двенадцатый талон и на его место вклеивает новую книжечку с новой датой. В году триста шестьдесят пять дней, а черная книжечка Елены — словно книга судьбы, где должны быть отмечены события, происшедшие за эти триста шестьдесят пять дней, разместившиеся на двенадцати талонах. Но все события вполне поместились бы на одном талоне. Можно было бы обойтись и вовсе без талонов, просто пустой книжечкой…

Каждый день я до зари провожаю Елену на станцию. Когда я поджидаю ее вечером, мне вспоминается тот кошмарный сон, когда я увидел колеса, которые крутились, крутились, перемалывая приставшие к ним лохмотья мяса, и кровь ручейком бежала между рельсами, и я думаю, что такое может когда-нибудь случиться… И я не увижу, как Елена выходит из вагона, не буду до зари провожать ее на станцию… Не увижу ее гримасы, когда она просыпается, не увижу мешков у нее под глазами. И никогда не будет у меня сына. Я буду свободен, я буду один, и напьюсь. Все одинокие мужчины напиваются, чтобы не чувствовать одиночества. И, напиваясь, они даже бывают счастливы. Я бы тоже был счастлив, как они…

Воскресная прогулка

Было ясное весеннее воскресенье, один из тех залитых ослепительным светом и согретых теплым солнышком воскресных дней, когда на улицах, глубокими морщинами темнеющих между неприступными стенами домов, горожане, еще не расставшиеся с зимними простудами, поднимают нос к голубому небу и чуть ли не обоняют свежие, пьянящие запахи весны, вместе с ветром долетающие с цветущих полей.

В это воскресенье синьор Барнабо, старший архивариус финансового управления, обнаружил весну, как только спустил ноги с кровати. Ступив по ошибке прямо на голый пол, он вместо того, чтобы тотчас же поджать их и выругаться сквозь зубы, почувствовал, что это прикосновение ему нравится. Он сладко потянулся, поскреб грудь, между лопатками и в других местах и решил, что пойдет совершать свой утренний туалет босиком и без майки. Даже холодная вода не показалась ему неприятной, и он принялся плескаться под умывальником с таким удовольствием, с каким не плескался уже много месяцев, и словно не замечал, что ручейки воды, стекая по волосатой груди, добираются до самого пупка. Под конец он почувствовал себя таким бодрым, таким цветущим, таким довольным и этим чудесным днем, и голубым небом, которое виднелось за окном над крышей дома напротив, что, войдя в кухню, как был босиком и в одних трусах, объявил жене и детям, которые уже сидели за столом и завтракали, что сегодня после обеда они устроят хороший походец.

— Ура! — закричали ребята. — А куда мы поедем?

— Мы поедем к Крепости на трамвае, — торжественно проговорил синьор Барнабо.

— На красном трамвае?

— На красном трамвае!

Туг синьор Барнабо чихнул и, немедленно покинув кухню, направился в комнату надевать майку.

Надо сказать, что эта поездка повторялась каждый год и стала уже своего рода ритуалом, отмечавшим приход весны. И хотя на нее отводилось всего несколько послеобеденных часов в воскресный день, для семьи Барнабо она была событием чрезвычайным, а у детей вызывала такой восторг, словно была не загородной прогулкой, а кругосветным путешествием. Конечным пунктом этих поездок была выбрана Крепость, выбрана не потому, что это место было привлекательнее других красивых мест, коими изобиловали окрестности города, а потому, что оно было самым удаленным, и чтобы добраться туда, требовалось совершить долгое путешествие на трамвае. Для ребят, которые, забравшись на деревянные сиденья, становились на коленки и прижимались носами к оконным стеклам, этот час тряски, прерываемый долгими остановками на пригородных улицах, был самым большим развлечением не только тогда, когда они ехали из дому, но и на обратном пути. Синьор Барнабо и его жена сидели с чрезвычайно важным видом, то и дело призывая ребят не вертеться и не беспокоить других пассажиров. Эта поездка разбивала однообразное течение повседневной жизни супругов Барнабо, заставляла их чувствовать себя не такими, как в остальные дни, — истинными синьорами, которым вздумалось развлечься.

Поэтому, едва выйдя из дому, они стремились принять вид и подражать манерам людей с достатком. Синьора Чечилия старалась совсем не снимать перчаток, чтобы не видно было ее рук, загрубевших от стирки и мытья посуды, а однажды, оказавшись в трамвае рядом с настоящей синьорой, пылко поддержала ее возмущение служанками и даже рассказала о некоем бриллиантовом колечке, таинственно исчезнувшем из ящика комода. Что же касается синьора Барнабо, то как только ему случалось завязать с кем-нибудь разговор, он немедленно начинал выражать свое негодование по поводу того, что в наше время простой швейцар получает столько же, сколько чиновник высшего класса, давая тем самым понять, что и он сам принадлежит к числу последних. Впрочем своей внушительной наружностью он в немалой степени был обязан своему цветущему виду, животику, которым мог бы гордиться даже коммендаторе, и полноте, происхождение которой трудно было связать с неизменным овощным супом, соответствующим доходам мелкого чиновника. Кроме того, на нем была непременная принадлежность его воскресного наряда — роскошная серая шляпа с высоко загнутыми и обшитыми блестящей черной лентой полями. «Хорошая шляпа, — любил повторять синьор Барнабо, — сама по себе придает благородство».

Если же принять во внимание, что хорошая шляпа стоила дешевле любого другого элегантного головного убора, а служила гораздо дольше (почти бесконечно, если носить ее так, как это делал он — только по воскресеньям), то он, можно сказать, был недалек от истины. И ведь странная штука: хотя нет ничего смешнее и старомоднее шляп с загнутыми наверх полями, которые на головах тех, кто их носит, выглядят перевернутыми банными шайками, и хотя обладатель такой шляпы, если только он не великан, целиком скрывается под ней, являя собой уморительное и вместе с тем жалкое зрелище, эти шляпы все же бесспорно обладают свойством придавать тем, кто рискует украшать ими свою персону, респектабельный вид человека, отягощенного высоким положением. Кроме того, к своей великолепной шляпе синьор Барнабо прикупил пару гамаш, конечно, тоже серых с черными пуговками, и, несмотря на то, что остальной его наряд был далеко не высшего качества и выглядел весьма потертым, он умудрялся только с помощью этих двух предметов придать себе поистине внушительный вид. Одним словом, тому, кто встречался с его животом, шляпой и гамашами, никогда бы и в голову не пришло заподозрить в нем архивариуса какого-то управления, и дело здесь вовсе не в том, что архивариус не может быть достойным человеком, а в том, что в наши дни достаточно людям узнать, что вы государственный служащий — пусть даже самый ответственный, — и на вас уже смотрят не иначе как с чувством глубокого сострадания. В этом вина эпохи, революций, маленького жалованья, всей сложной ситуации, которую трудно понять тому, кто в поисках работы ради хлеба насущного готов скорее стать живодером, чем превратиться в государственного служащего. Недаром все юмористические журналы полны карикатурами на служащих, кино выставляет на посмешище нищенские условия, в которых они живут, а один знаменитый рассказ, посвященный шинели некоего чиновника, вдруг снова стал модным и приобрел популярность даже среди людей неграмотных. Все это вполне объясняет болезненное самолюбие, толкающее синьора Барнабо и таких же, как он, архивариусов, счетоводов, конторщиков, бухгалтеров и всяких мелких чиновников тех учреждений, у входа в которые имеется герб республики, пускаться во все тяжкие, чтобы затеряться среди людей и замаскировать свою принадлежность к разряду служащих.

В это воскресенье, пообедав немного раньше, чем в другие дни, семья Барнабо вышла из дому и отправилась к остановке красного трамвая, как называли его дети, на площадь Гарибальди. Со стороны синьор Барнабо и его жена производили впечатление симпатичной пары хорошо обеспеченных пожилых супругов, а их исполненный достоинства вид внушал каждому встречному естественное чувство почтения. Так же, как и во время воскресных прогулок по главной улице, синьор Барнабо предлагал жене руку, из-за чего его левое плечо становилось немного выше правого, в то время как синьора Чечилия, уверенно опираясь на руку мужа, с трудом сохраняла равновесие по причине туфель на высоком каблуке, которые вместе с шелковыми чулками она надевала только по воскресеньям. Оба их сына шли впереди, играя друг с другом и бегая взапуски. Они также были одеты лучше, чем всегда, и синьора Чечилия напрягала зрение, чтобы рассмотреть, не мелькают ли у них из-под брюк заштопанные на пятках чулки. Людей на улицах было немного. Пронизанный солнцем воскресный день разливал по городу чуть ли не летнюю истому, а между тем большинство горожан, которые еще не освободились от зимних привычек, засидевшись за обеденными столами, ожидали часа вечерней прогулки по главной улице. Лишь немногие, словно пионеры и первооткрыватели весны, решились отпраздновать этот сияющий день загородной прогулкой. Трамвай тоже оказался полупустым, так что синьор Барнабо, несмотря на таблички «Не курить», позволил себе закурить сигарету, наслаждаясь путешествием, как в жизни еще не наслаждался ни одной поездкой. Он показывал жене новые дома для рабочих, которыми из года в год за страиваются городские окраины, и пустые железобетонные коробки строящихся зданий.

— Конечно, — говорила синьора Чечилия, — все это современные дома, в них много воздуха, в каждой квартире — ванна, но ведь как далеко от центра!

— Это еще что! — замечал муж даже в тех случаях, когда поблизости не было никого, кто мог бы их слышать, — Ты представляешь, какое там окружение? Кого только сюда не переселяют, из лачуг, из бараков… Одним словом, сброд. Разве порядочные люди могут здесь жить?

Он и в самом деле до такой степени верил тому, с чем говорил, что, если бы в этот момент ему предложили заменить его старое, темное жилище на одну из этих просторных светлых квартир, он бы сморщил нос и отказался.

После часа тряски трамвай остановился на конечной остановке, синьор Барнабо с женой и ребятами вылез из вагона, с наслаждением вдохнул новые, деревенские запахи и, набрав полную грудь свежего воздуха, обратил взгляд на город, раскинувшийся на порядочном расстоянии, внизу, у его ног.

— Да! — сказал он, повернувшись к жене. — Если бы я был миллионером, то, пожалуй, не отказался бы иметь здесь виллу.

После этого он еще некоторое время продолжал всматриваться в далекое море домов, разлившееся у подножья холма, густую путаницу бесконечных улиц, куда солнце добиралось лишь косыми светлыми узорами на мостовой, массивные дома, в которых протекала однообразная жизнь учреждений, черные переулки, высоченные корпуса с глубокими, как колодцы, дворами. Нельзя сказать, что этот необычный вид далекого города привел его в какое-то особое буколическое настроение. Наоборот, он был бы архисчастлив жить в городе и каждый день видеть его, если бы мог вести в нем существование, хоть немного скрашенное теми маленькими удовольствиями, которых вправе желать любой человек, и, утверждаясь в чувстве собственного достоинства, не полагаться лишь на шикарную шляпу с загнутыми вверх полями и гамаши с черными пуговицами.

Крепостью называлось древнее полуразрушенное укрепление, стоявшее на холме. Холм был почти совершенно голый, но зато с его вершины открывалась широкая панорама. Детям Барнабо, как, впрочем, и всем детям, попадавшим сюда, доставляло огромное удовольствие отважно пробираться по подземным ходам и темным казематам старой крепости, выглядывать из бойниц, прятаться за зубцами крепостной стены, разыгрывая осады и сражения. Даже синьору Барнабо нравилось совершать рекогносцировки внутри крепости, а однажды, заинтригованный странным знаком в виде стрелы, нацарапанном на камне, он весь вечер рыл под ним землю (притворяясь, будто делает это понарошку), подталкиваемый надеждой наткнуться на клад. Синьора Чечилия, со своей стороны, никогда не забывала положить в сумку еду для детей, которые, побегав на вольном воздухе, нагуливали себе такой аппетит, что, едва поднявшись на холм, уже принимались просить свои бутерброды.

В это воскресенье, полюбовавшись с высоты на город, синьор Барнабо, как всегда, решил обойти вокруг крепости. Однако не успел он обогнуть первый бастион, как в изумлении остановился, увидев нечто новое.

— Смотри, что тут построили! — воскликнул он, повернувшись к жене и указывая на зеленый деревянный павильон, прижавшийся к стене.

— В прошлом году его не было, верно? — сказала синьора Чечилия, в свою очередь разглядывая павильон.

— Черт возьми! А ведь это гениальная идея! — снова воскликнул синьор Барнабо. — Знаешь, сколько сюда людей понаедет? Как только узнают, что тут можно посидеть за столиком и выпить стаканчик чего-нибудь холодненького, валом повалят!

— А смотри-ка, — заметила жена, — здесь и тень будет.

Действительно, перед павильоном виднелась натянутая проволока, предназначенная для вьющихся растений, которых, впрочем, еще не было и в помине.

— Открыть бы здесь, наверху, тратторию, вот это было бы дело. Самое доходное место, просто золотая жила, — авторитетно продолжал синьор Барнабо. — Представляешь, «Ресторан Цитадель»! Да и мы бы когда-нибудь смогли сюда заглянуть, э?

Разговаривая таким образом, супруги подошли к зеленому павильону. Дверь была раскрыта настежь, однако внутри никого не было. Впрочем, так только казалось. Вдруг у павильона появился человек средних лет в белой куртке официанта, который с великой торжественностью направился навстречу синьору Барнабо и его даме.

— Милости прошу, синьоры. Добрый день. Прикажете вынести столик? Сегодня и на улице хорошо. Пожалуйста, милости прошу. Денек-то сегодня, благодать! Чувствуется апрель…

— Благодарю вас, благодарю, — ответил синьор Барнабо, немного растерявшись, отчего голос его звучал отрывисто и ворчливо, и он говорил, поднимая одну бровь, — Мы только взглянуть зашли.

Это была истинная правда, потому что, едва услышав приглашение хозяина, он вспомнил, что в бумажнике у него всего несколько сот лир.

Однако именно эта важность синьора Барнабо побуждала человека в белой куртке еще усерднее настаивать на приглашении и даже навела на мысль величать его почетным титулом «коммендаторе».

— Прошу вас, коммендаторе, я сию минуту принесу столик и стулья. Милости прошу с синьорой, коммендаторе.

Услышав это «коммендаторе», синьор Барнабо не нашел больше возражений, тем более что хозяин уже бежал за столом и стульями. «В конце концов, — подумал Барнабо, — закажу два кофе, и все. Ну сколько могут стоить два кофе? К черту, нельзя же быть таким скрягой!» Ко всему прочему здесь можно было бы с удобством посидеть на ласковом солнышке. Нет, за какие-то сто лир вполне стоило отведать кофе, слушая, как тебя величают «коммендаторе».

Хозяин павильона вернулся, волоча металлический столик, окрашенный в зеленый цвет, и два складных стула. Он разложил стулья, установил стол и даже покрыл его белой скатеркой.

— Ну вот, готово, коммендаторе. Садитесь, пожалуйста, синьора. Что прикажете подать?

— Два кофе, — величественно сказал синьор Барнабо, осторожно опускаясь на складной стул. Сейчас ему уже просто нравилась мысль выпить чашечку хорошего кофе, ибо тот, который готовила ему жена, был всегда смешан с каким-то суррогатом, если только не был целиком суррогатным, и больше напоминал разведенную в воде лакрицу.

Но тут хозяин павильона с сокрушенным видом и выражаясь во множественном числе принялся объяснять, почему он не может удовлетворить желание гостя.

— Мне очень жаль, коммендаторе, но у нас нет кофе. Вы же знаете, для машинки требуется электричество, а сюда его еще не подвели. Может быть, через несколько месяцев, когда протянут линию…

— Ну ладно, — хмуро сказал синьор Барнабо, словно отказ хозяина его чрезвычайно раздосадовал. — Что в таком случае здесь можно получить?

— У нас есть оранжад, — ответил хозяин павильона, почтительно замерев у столика чуть ли не по стойке смирно, — кинотти, кока-кола, оршад, вермут Мартини мускат пассито[36], все, что пожелаете, коммендаторе.

— Ну тогда два стакана оранжада, — с покорным видом заказал синьор Барнабо, стараясь мысленно подсчитать, во сколько это ему обойдется.

Он снял шляпу и уже собрался было положить ее на стол, но хозяин бегом бросился в павильон, вынес еще один стул и обеими руками осторожно положил на него этот почтенный предмет. Потом принес две бутылочки оранжада, откупорил их и наполнил стаканы.

В этот момент к столику, запыхавшись, подбежали дети. Увидев, что родители преспокойно попивают оранжад, они сперва словно остолбенели и гневно уставились на них, предположив, по-видимому, что их собираются лишить этого лакомства, потом потребовали свою долю.

— Детям тоже по бутылочке этого прекрасного свежего напитка? — с улыбкой подходя к ним, спросил хозяин.

— Мороженого! Мороженого! — в один голос закричали ребята.

— Нет! — с самым мрачным видом воскликнул синьор Барнабо. — Вы все потные, разгоряченные. Никакого мороженого!

— Мы же не потные! Вот пощупай, потные мы? — запротестовали дети.

— Нет, я сказал! — грозно повторил синьор Барнабо.

— Отдохните немного, будьте умниками, — осмелился вмещаться хозяин павильона, — а потом я принесу вам оранжад. А мороженого у нас не имеется…

— Нет, я сказал, — повторил синьор Барнабо еще более свирепым тоном, пожалуй даже слишком свирепым для столь незначительного случая, — Такие вещи вредны детям! У вас есть ваш полдник? Вот и ешьте то, что у вас есть!.. Сколько с меня? — все так же сурово спросил он, обращаясь к хозяину павильона, словно собирался немедленно покинуть его заведение.

— Сто пятьдесят лир, коммендаторе, — ответил оробевший хозяин, отступая на несколько шагов.

Синьор Барнабо вытащил из бумажника две бумажки по сто лир и резким движением положил их на стол. Ребята чуть не плакали.

— Ладно, — сказал он. — Сейчас ешьте свой полдник, это прежде всего. А там посмотрим, — И при этих словах он под столом легонько толкнул жену ногой. Хозяин павильона удалился. Синьор Барнабо мельком взглянул на ребят.

Жена в это время доставала из сумки свертки с едой.

— Перестаньте вы, безголовые! — сказал синьор Барнабо, понизив голос чуть ли не до шепота. — Что вы думаете, мне самому не хочется вас угостить?

Ему хотелось объяснить им, что в бумажнике у него всего две-три сотни лир, и поэтому ему приходится ограничивать себя и семь раз подумать, прежде чем решиться что-нибудь предпринять. Но он ничего этого не сказал, во-первых, потому, что как будто и так уже все уладилось, а кроме того, он решил, что, пожалуй, даже лучше, если дети ни о чем не догадаются: не будут болтать лишнего.

— Надо же нам было и тут нарваться на разные оран жады! — яростно пробормотал он в виде заключения.

Все еще надутые и в любую минуту готовые заплакать, ребята принялись жевать свои бутерброды с колбасой. Синьора Чечилия молча приглаживала им вихры. Синьор Барнабо поднялся со стула, решив побродить немного возле павильона. Он прошелся взад и вперед по площадке неподалеку от столика, полюбовался на раскинувшуюся внизу долину, ибо с того места, где он стоял, города уже не было видно. Теплое солнышко ласково поглаживало синьора Барнабо по лысеющей голове, и вскоре к нему опять вернулось безоблачное настроение. Ему даже захотелось перекинуться словечком с хозяином павильона. К слову сказать, его толкало на это одно лишь тщеславное желание услышать, как его величают «коммендаторе». Это было так же бесспорно, как то, что синьор Барнабо даже не подозревал об этом.

— Да, надо сказать, это прекрасная идея, — сказал он, повернувшись к хозяину, как только тот показался в дверях, — открыть тут, наверху, вот такой маленький бар. Люди приезжают на прогулку, и, пожалуйста, их обслуживают. Но, если не ошибаюсь, — добавил он, — это земля государственная. И, наверное, разрешение обошлось вам недешево.

В этих вещах он кое-что понимал, потому что в своем архиве частенько имел дело с такого рода документами.

— О! — воскликнул хозяин павильона. — Вы не представляете, коммендаторе, чего мне это стоило! Целый год пороги обивал. И все из-за каких-то нескольких квадратных метров земли!

— Да, да, я знаю, знаю, — важно проговорил синьор Барнабо, — Я мог бы вам помочь, рекомендовать вас…

— В самом деле, коммендаторе? — воскликнул хозяин павильона. — Ну ясно, коммендаторе, вы всех знаете, можете оказать протекцию…

— Конечно, — еще более важным тоном сказал синьор Барнабо. — Я могу, то есть мог бы. С такими вопросами я часто имею дело.

Хозяин слушал его с самым почтительным видом.

— Я не знаю, коммендаторе, — проговорил он, — не знаю, сочтете ли вы возможным, именно потому, что вы, как вы только что сказали, сталкивались с такими делами. Но если только можно, не сейчас, а хоть когда-нибудь, если можно было как-нибудь добиться с помощью вашего влияния, чтобы уменьшили арендную плату…

Синьор Барнабо слушал эту речь с видом человека, отягощенного думами, и время от времени согласно покачивал головой. Глядя, как он стоит, засунув большие пальцы в кармашки жилета, нельзя было не проникнуться к нему чувством глубочайшего почтения.

— А… да, да… — сказал он, — Но нужно познакомиться с контрактом. Условия контракта не могут быть изменены до истечения его срока. Только с того момента, когда истечет срок… Это — закон.

— Это конечно, — сказал хозяин павильона. — У меня годовой договор, продлевается автоматически.

— В таком случае, — объяснил синьор Барнабо, — по истечении первого года надлежит составить новый контракт на сдачу земельного участка, в коем предусмотреть снижение арендной платы.

— А вы надеетесь, коммендаторе, что это возможно? Эх, если бы я с самого начала мог рассчитывать на вашу поддержку! Потому что, видите ли, коммендаторе… — И тут хозяин павильона со слезами в голосе, как это делают все лавочники, когда умасливают кого-нибудь, в надежде сэкономить одну лиру за счет налога, принялся жаловаться на то, что дела, во всяком случае до сегодняшнего дня, идут из рук вон плохо, что сюда, на эту верхотуру, не забредает ни один посетитель и что, если так пойдет дальше, он свободно может прогореть. Если бы можно было, по крайней мере, добиться сокращения арендной платы…

— Конечно, конечно, — говорил синьор Барнабо, — Я с удовольствием окажу вам протекцию. Как только истечет срок, я займусь этим делом…

В сущности, он не говорил заведомой лжи и даже не старался прибавить значительности своей персоне, так как кое-что он и в самом деле мог сделать, скажем, в подходящий момент походатайствовать за хозяина павильона. Ведь известно, какое значение в учреждениях или министерствах приобретает словечко, замолвленное не только старшим архивариусом, то есть таким человеком, как синьор Барнабо, но даже простым швейцаром, который за чаевые в две или три сотни лир может дать такой ход делу, что просто диву даешься.

Хозяин павильона не знал, как и благодарить синьора Барнабо, однако, будучи человеком предусмотрительным, он поспешил спросить у «коммендаторе» его имя и адрес, чтобы по истечении срока договора почтительно напомнить ему о своем деле. Этот вопрос поверг синьора Барнабо в страшную растерянность, ибо ему было бы крайне неприятно пригласить человека, имеющего о нем столь высокое мнение, к себе в квартиру, где вечно воняло капустой и вареными овощами, не говоря уже о том, что ему просто даже негде было бы поговорить с ним, так как своих случайных гостей они принимали в спальне. Таким образом, для того чтобы встретиться с хозяином павильона, у него оставалась только его комнатка в архиве, где он сидел в черных нарукавниках и где швейцары дружески обращались к нему на «ты».

— Хорошо, хорошо, — сказал он, покашливая, — Однако пока время терпит. Да кроме того, я всегда так занят, что меня просто невозможно застать. Было бы лучше, если бы вы ввели меня в курс дела. Я отмечу все в своей записной книжке и похлопочу. Нет, нет, совершенно исключено, что я могу забыть о том, что обещал.

Он произнес эти слова с такой силой, да к тому же еще поднял руку, словно угрожая всякому, кто осмелился бы хоть на секунду взять их под сомнение, что хозяин чуть ли не почувствовал себя обязанным принести извинения.

— Я совсем не имел в виду, коммендаторе… Ваша любезность, ваша забота… Я сию минуту принесу контракт, он у меня здесь вместе с лицензией на право открыть заведение.

И он с поклоном скрылся в дверях павильона.

Довольный собой, синьор Барнабо гордо огляделся по сторонам и тяжело опустился на стул рядом с женой, которая сидела за столиком одна.

Как раз в этот момент послышался треск моторов, и из-за угла крепости выскочили друг за другом четыре или пять мотороллеров — «веспы» и «ламбретти», — на каждом из которых ехала парочка. Шумно соскочив на землю, парни и девушки направились к павильону. Хозяин выглянул из дверей и тотчас же принялся вытаскивать на улицу столы и стулья, каждый раз извиняясь перед синьором Барнабо:

— Сию минуту буду в вашем распоряжении, коммендаторе.

На почтенного синьора, которого величали коммендаторе, вновь прибывшие поглядывали довольно равнодушно, однако, несмотря на то, что его присутствие как будто не произвело на них заметного впечатления, их веселость, казалось, приутихла, и они стали вести себя гораздо сдержаннее. В свою очередь, синьор Барнабо полным достоинства жестом водрузил на голову свою шляпу и застыл рядом с женой с видом самой натуральной суровости.

— Ну вот, я к вашим услугам, коммендаторе. Прошу меня извинить, — сказал хозяин павильона, подходя к ним с полной папкой бумаг, после того как обслужил новых посетителей.

Слово «коммендаторе» хозяин произносил, повышая голос, словно догадывался, что это доставляет удовольствие синьору Барнабо. И в самом деле, каждый раз, как он произносил это слово, вновь прибывшие поворачивали к ним головы. Синьор Барнабо прочитал весь контракт от первой до последней строчки. Читая, он то и дело поджимал губы и хмурил брови, в то время как хозяин стоял подле него, склонившись в полупоклоне и не касаясь спинки стула.

— Хорошо, хорошо, — проговорил синьор Барнабо. — Я немедленно займусь вашим делом, хотя оно вовсе не спешное. Но как говорится, не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня. Иногда дела такого рода тянутся долго, возможно, придется обращаться в министерство. Так что, если начинать, когда срок уже истечет…

— Это как вы считаете нужным, коммендаторе, вы лучше меня разбираетесь… — отвечал хозяин павильона.

Синьор Барнабо между тем вытащил из кармана авторучку, которой мог бы гордиться любой служащий, и начал записывать в маленьком блокнотике, в рекламных целях бесплатно распространяемом одной фармацевтической фирмой, условия контракта. Каждый пункт он переписывал слово в слово, ничего не опуская.

— Хорошо, — повторил синьор Барнабо. — Все в порядке. Я немедленно займусь этим делом. А теперь, — добавил он, словно это только что пришло ему в голову, — принесите две бутылочки оранжада для детей. Такие же, как вы приносили, не больше. Ведь эту мешанину готовят из порошка, детям даже пробовать ее не полагается.

— Сию минуту, коммендаторе, — сказал хозяин павильона, укладывая в папку контракт. — Не знаю, как и благодарить вас, коммендаторе… Два раза оранжад, очень хорошо. А может, дети больше любят оршад, он слаще?..

— Нет, нет, — сказал синьор Барнабо, который не знал, сколько может стоить оршад. — Две бутылочки оранжада, такие же, как вы приносили нам, не больше. Две.

— Прекрасно, коммендаторе, сию минуту принесу. Угодно что-нибудь еще, коммендаторе? — повторил хозяин, продолжая кланяться, в то время как ребята, которые вертелись поблизости, в надежде получить свою долю лакомства, подошли к столику, а приехавшие на мотороллерах парни и девушки то и дело поглядывали в их сторону, пораженные необыкновенной почтительностью, с которой хозяин увивался вокруг синьора Барнабо, и готовые предположить, что в лице последнего они встретились с какой-то весьма важной персоной, может быть, даже с префектом, которого они не знали в лицо.

А синьор Барнабо, довольный и исполненный сознания собственной значительности, чувствовал себя вполне в своей тарелке. Он мирно беседовал с женой, объясняя ей, какое благодеяние окажет хозяину павильона, и даже к ней невольно обращаясь в несколько покровительственном тоне. Попутно он объяснил ей, что государственная собственность в силу самой свой природы не может быть отчуждена в пользу частного лица, а может лишь передаваться в аренду на определенный срок. Взять, например, пляжи. Пляжи — государственная собственность. Никто не может, скажем, купить кусок пляжа. Крепость, как национальный памятник, также является собственностью государства. Поэтому, для того чтобы открыть здесь собственное дело, хозяин должен был выхлопотать лицензию и обязан вносить арендную плату. Дела такого рода имеют огромную важность и весьма щекотливы, поскольку непосредственно задевают интересы государства. Но именно его учреждение, больше того, главным образом сам синьор Барнабо, как раз такими делами и занимается. Даже ребята, смаковавшие свой оранжад, с интересом прислушивались к этим объяснениям, и хотя на них не производил впечатления тот факт, что хозяин павильона величает их отца «коммендаторе», они, естественно, были счастливы, что у них такой папа.

Когда они приехали сюда, солнце было почти в зените, теперь же оно всего на ладонь не доходило до линии горизонта, и вся долина, раскинувшаяся у подножья холма, была наполнена теплым, ярким и прозрачным светом. Синьор Барнабо встал со стула и подошел к краю площадки, на которой были расставлены столики, чтобы полюбоваться на это зрелище. Сейчас он чувствовал себя чуть ли не хозяином всей этой красоты.

— Какой вид, а, коммендаторе! — подходя к нему, воскликнул хозяин павильона. — Ну скажите по совести, разве есть здесь место красивее этого? Какой закат, какой свет!

— Сказочно, — отозвался синьор Барнабо, не отрывая взгляда от необъятной панорамы. — Я бы совсем не прочь построить здесь виллу.

Однако хозяин павильона продолжал свое.

— В наше время природу не ценят, — говорил он. — Вы видите, коммендаторе? Вот вам — все мои сегодняшние посетители, — и он кивнул в сторону молодежи, приехавшей на мотороллерах, — Ну как тут быть? А ведь налоги-то все равно платить надо. Если бы хоть арендную плату малость скостили…

Таким образом они еще поговорили о деле хозяина, прохаживаясь взад и вперед перед павильоном. Синьор Барнабо ходил, заложив руки за спину, важно кивая головой, хозяин, каждый раз, когда синьор Барнабо поворачивался кругом и направлялся в противоположную сторону, описывал вокруг него дугу и неизменно оказывался слева от него. Время от времени синьор Барнабо останавливался, чтобы еще раз полюбоваться закатом. В этом случае разговор прерывался и наступала пауза, полная созерцательности. Наконец, в последний раз заверив хозяина в своей готовности заняться его делом, синьор Барнабо пожелал заплатить за оранжад и крикнул жене и детям, что пора двигаться в обратный путь. Быстро спускался вечер, снизу, из глубины долины, потянуло свежим ветерком. Синьора Чечилия застегнула ребятам пальтишки (как-никак два часа подряд бегали и скакали) и плотнее запахнула на шее свой черный меховой воротничок.

Синьор Барнабо был доволен собой, природой, всем. Он провел поистине прекрасное воскресенье, а последнее «коммендаторе», которым напутствовал его хозяин, оказалось последней каплей меда в чаше его полнейшего довольства. Предложив руку жене и приказав ребятам идти впереди, но не бежать, он двинулся вниз по тропинке, ведущей на улицу, где была остановка трамвая. Крепость с громадами своих бастионов казалась теперь приземистой тенью на фоне фиолетового неба, а далеко внизу город уже был полон огней. Там были дома, учреждения — словом, все, что принадлежало остальным дням недели, тем дням, когда солнце садилось за унылые гребешки крыш, а воскресные коммендаторе носили на запястьях следы резинок от черных нарукавников.

Дойдя до улицы, синьор Барнабо с женой и детьми остановился у конечной остановки трамвая и, поскольку предстояло еще ждать несколько минут, вытащил из кармана бумажник, чтобы заблаговременно приготовить деньги на билеты. Он был уверен, что, после того как он расплатился с хозяином за оранжад, у него еще оставалось двести лир — он видел их своими глазами. Однако, открыв портмоне и вытащив из него две бумажки, которые он считал билетами по сто лир, синьор Барнабо, к величайшей своей досаде, увидел, что, хотя обе они были одинакового розового цвета, один из билетов — простая пятилировая бумажка.

— Дьявольщина! — пробормотал он, принимаясь шарить по карманам.

Трамвайный билет стоил сорок лир, значит, за четыре билета требовалось заплатить сто шестьдесят. Сперва синьор Барнабо шарил по карманам беспорядочно и довольно спокойно, но после того, как нашел всего десять лир, решил повторить операцию, но уже придерживаясь системы, и стал искать сперва в брюках, потом в жилете, в пиджаке и, наконец, в пальто. Он обшарил каждый карман, снова обыскал бумажник, даже проверил, не завалилась ли какая монетка между листочками паспорта, однако самые тщательные поиски не принесли ни одной лиры.

— Что случилось? — спросила синьора Чечилия, до сих пор молча наблюдавшая за действиями мужа.

— Что, что… — пробормотал синьор Барнабо, продолжая машинально совать руки то в один, то в другой карман, — Я думал, что у меня двести лир, две бумажки по сто, а оказалось одна — пятилировая, вот что!

— Боже мой! — воскликнула синьора Чечилия. — И больше у тебя ничего нет?

— Конечно, нет, черт подери, — раздраженно ответил синьор Барнабо, — Что за глупый вопрос! Разве ты не видишь, что я уже полчаса шарю по карманам? Лучше поищи у себя в сумочке, может, что завалилось.

Обиженная грубым ответом мужа, синьора Чечилия молча открыла сумочку, вытащила из нее белый платочек с мережкой, четки, сделанные из маленьких ракушек, образок, моточек штопки и двадцать лир. Синьор Барнабо взял двадцать лир и опустил их в карман, подсчитывая мысленно свою наличность. Не хватало двадцати пяти лир.

— Поищи хорошенько, — сказал он жене. — Больше ничего нет? Ну как так можно? Как можно уезжать из дому с какими-то двадцатью лирами?

Несколько минут они раздраженно переругивались, наконец, в глубине улицы из-за поворота показался трамвай. Он шел уже с зажженными фонарями.

— Ой! Трамвай! Бежим! — закричали ребята, которые крутились неподалеку, не придавая значения перебранке между родителями.

— Стой! — крикнул синьор Барнабо, бросаясь за ними следом и стараясь поймать их за пальто. — Стойте, говорю. Мы поедем на следующем. Черт подери!

— Почему? — спросили пораженные ребята, возвращаясь назад.

— Почему, почему!.. Я потерял деньги на билет, вот почему! Да, пошарьте-ка по карманам, может, у вас наберется несколько лир, скажем лир двадцать пять? — проговорил синьор Барнабо немного мягче, чем прежде, в расчете на то, что, может быть, ребята помогут им выпутаться из этого положения.

Мальчики бросили взгляд на залитый светом трамвай, который остановился в десяти шагах от них, и в свою очередь принялись шарить по карманам. На свет появилась целая коллекция всевозможного хлама и ни единой лиры.

— У меня есть вырезные картинки, — сказал старший.

— Картинки! — воскликнул синьор Барнабо, снова выходя из себя. — На… на кой черт мне твои картинки?

— Ведь они денег стоят, — возразил задетый за живое мальчик, сердито становясь перед отцом.

— А! — вне себя от бешенства заревел синьор Барнабо. — Стоят денег! Картинки стоят денег! — и, бросившись вперед, чуть было не влепил сыну затрещину, от которой тот наверняка полетел бы вверх тормашками, если бы вовремя не отскочил назад. В этот момент трамвай тронулся и, сияя огнями, покатился вниз по улице.

Синьора Чечилия сделала попытку успокоить мужа.

— Давайте-ка все еще раз поищем хорошенько, — предложила она. — Может, мы плохо смотрели в карманах или в сумке. Ведь нужно-то всего двадцать пять лир.

После этого все, включая мальчиков, снова принялись лихорадочно шарить в карманах. Синьора Чечилия вывернула подкладку своей сумочки, а синьор Барнабо выбросил из карманов все накопившиеся в них лохматые пыльные шарики и стоял, словно курица, стряхнувшая с себя паразитов. Ребята же, став на четвереньки, в полном смысле слова принялись искать повсюду, даже в траве, росшей по обочине дороги, словно цикломены или незабудки могли превратиться в двадцать пять лир. Но все поиски были напрасны.

Между тем совсем стемнело и город вдали угадывался только по огонькам.

— Боже милостивый, — чуть не плача проговорила синьора Чечилия. — Что же нам делать?

Синьор Барнабо посмотрел на жену и ничего не ответил. Глядя на его шляпу, на всю его внушительную фигуру, никому бы и в голову не пришло, что он торчит тут, на краю дороги, и терзается из-за каких-то несчастных двадцати пяти лир.

— Что же нам делать, боже мой, что делать? — в отчаянии повторяла синьора Чечилия.

Даже ребята теперь примолкли и, опустив головы, жались к родителям, словно вдруг испугавшись наступающей ночи, которая застала их так далеко от дома, за городом.

— Ты бы не мог вернуться к хозяину павильона? — повернувшись к мужу, робко сказала синьора Чечилия. — Ну объясни ему, что потерял… Я не знаю…

Синьор Барнабо продолжал молчать. Пойти к хозяину павильона… Занять… В этот момент на повороте показался еще один трамвай.

— Ладно, — сказал синьор Барнабо, вдруг приняв решение. — Там видно будет. Как-нибудь раздобуду. А вы пока садитесь в трамвай. Я поеду на следующем, позднее. Ну, идите, быстро, на билеты вам есть. — И, не дав жене опомниться или возразить, он втолкнул ее вместе с детьми в вагон, — Увидимся дома, дома увидимся. Поезжайте, я потом…

Он остался на остановке. Глядя, как удаляется ярко освещенный трамвай, он облегченно вздохнул, почти довольный тем, что остался один и как бы спихнул с плеч половину забот. Ну, а теперь… Теперь ему придется снова подняться по тропинке к Крепости, предстать перед хозяином павильона и попросить его сделать милость…

Синьор Барнабо окинул взглядом погруженные во тьму окрестности, не находя в себе сил решиться. Неожиданно до него долетел треск моторов, и вслед за этим перед самым его носом проскочили «веспы» и «ламбретти» с парнями и девушками, которые останавливались в павильоне у Крепости. Чтобы не попасться им на глаза, синьор Барнабо невольно отступил назад.

Треск моторов удалился и затих где-то глубоко внизу.

Синьор Барнабо машинально двинулся вверх по тропинке, мысленно подбирая слова, с которыми собирался обратиться к хозяину павильона, и, словно разучивая трудную роль, то склонял голову на сторону, со смиренной улыбкой пожимая плечами, то величественно задирал подбородок, касаясь двумя пальцами шляпы и поднимая брови. Все это он проделывал машинально, сам не замечая своих жестов. Да в конце концов кто его здесь мог видеть?

Какая линия поведения оказалась бы сейчас самой подходящей? Явиться к хозяину павильона и смиренно попросить двадцать пять лир? Или взять их с невозмутимым достоинством, или прийти, прямо-таки лопаясь от смеха? Ну, скажем, так: «Ха-ха-ха! Знаете, что со мной случилось? Я потерял бумажник. Сколько там было? Тысяч десять или пятнадцать, не помню. Но самое неприятное, что там были документы. И кое-какие важные бумаги… И теперь, нет, вы только послушайте, это же просто анекдот, теперь у меня даже нет мелочи на трамвай! Ха-ха! Вы не могли бы одолжить мне?..»

Тут синьор Барнабо, который не успел еще пройти по тропинке и двух десятков шагов, остановился, словно ноги его вдруг налились свинцом. Нет, он не мог, ни в коем случае, ни под каким видом не мог попросить двадцать пять лир у хозяина павильона. Все эти многочисленные «коммендаторе», которыми хозяин почтительнейше величал его и которые давили его сейчас, словно угрызения совести, и болезненное самолюбие, не позволявшее ему унизиться перед этим человеком, — все это слилось для синьора Барнабо в одно чувство, и это чувство говорило ему, что нельзя, просто нельзя ему явиться к хозяину павильона и попросить у него двадцать пять лир. Торопливо повернувшись кругом, он бросился назад по тропинке, пробежал тот кусочек, который уже успел пройти, и снова оказался на дороге у трамвайной остановки. А что же теперь?

Синьор Барнабо запахнул на груди пальто и зашагал по темной, пустынной дороге, не представляя себе, чем обернется это его ночное приключение, но твердо зная одно: он ни за что не пойдет к хозяину павильона и не попросит двадцать пять лир! Однако куда же он все-таки идет? А, черт! В конце концов можно остановить машину, какую-нибудь телегу, попросить подвезти. На худой конец, если даже придется топать пешком, — черт с ним со всем, подумаешь, какие-то десять километров!

Гордое решение не просить у хозяина павильона двадцать пять лир настроило его оптимистически и привело в решительное расположение духа. Бесполезный гнев и возбуждение, овладевшие им в первый момент, утихли. Теперь он уже никого не проклинал, никого не упрекал, он просто шел хорошим, широким шагом по дороге, полной грудью вдыхая свежий ночной воздух. Время от времени он посматривал вниз. Там светились огоньки города, а тут, по обе стороны дороги, была темень и совсем еще зимняя тишина — ни светлячков, ни кузнечиков. Лишь иногда там и сям появлялись неясные светлые пятна — цветущие деревья, сообщавшие ночи почти весеннюю привлекательность. «Эх! — рассуждал сам с собой синьор Барнасо. — Каждый бы день так, а то совсем без движения. Устраивать бы ежедневно хорошую прогулочку, этакий походец!» Дорога, бежавшая вниз по склону, помогала ему идти размеренным, скорым шагом, от которого тело наливалось бодростью и становилось легко на душе. И как-то само собой в памяти у него всплыло воспоминание о том времени, когда он служил в армии, и он вдруг заметил, что вполголоса напевает: «Патронташ, патронташ, всегда он с нами…», как будто ему снова двадцать лет и на нем гимнастерка пехотинца. Он уже не думал ни о двадцати пяти лирах, ни о хозяине павильона, ни о той неприятности, которая с ним случилась. Его обогнали три или четыре ярко освещенных трамвая, но он даже не взглянул на них, словно предпринял эту прогулку для собственного удовольствия.

Так он прошел километра два. Тем временем спуск кончился, дорога пошла по ровной местности, идти стало заметно труднее, и он вдруг почувствовал, что у него начинают болеть ноги. Вдобавок подошвы на его ботинках давно уже так сносились, стали такими тоненькими, что чувствовался каждый камушек, словно он шел босиком. Потом синьор Барнабо вспомнил о жене, которая, должно быть, уже вернулась с ребятами домой и теперь беспокоится о нем. От всего этого его храбрость несколько поостыла, он замедлил шаг, затем остановился у края дороги и тут обнаружил, что весь мокрый от пота и порядком запыхался. С неожиданным чувством страха он огляделся по сторонам, стараясь рассмотреть что-нибудь в ночной темноте, и вздрогнул от холода. Да, ему следовало остановить какую-нибудь машину, попросить подвезти до города. Пройти таким образом всю дорогу невозможно, это просто абсурд. С этой мыслью он потихоньку поплелся дальше, но, как на грех, на дороге не попадалось ни одной машины. День был воскресный, время позднее, и на пустынной дороге не было ни души. Ему предстояло еще отмахать четыре или пять километров, чтобы добраться до магистрального шоссе, откуда начинались первые домики окраинного района и где ходили машины и грузовики. Его снова обогнал освещенный трамвай. На этот раз синьор Барнабо провожал его глазами до тех пор, пока он не скрылся вдали. Он смотрел ему вслед таким печальным взором, что описать его можно, лишь представив себе чувство, прямо противоположное тому, какое испытал сказочный Пиччеттино, когда он увидел, наконец, среди леса огонек хижины.

По случайному совпадению он оказался всего в нескольких метрах от остановки. И вот, едва следующий трамвай остановился, чтобы забрать ожидавшую его женщину, синьора Барнабо внезапно озарила отчаянная мысль. Дальше он действовал, словно подчиняясь безотчетному порыву: бросился за трамваем, уже набиравшим скорость, уцепился руками за выступы вагона и прыгнул на буфер. Трамвай между тем уже несся в ночь. Синьор Барнабо изо всех сил цеплялся за выступ, боясь, что от какого-нибудь толчка слетит вниз и разобьется насмерть Однако через некоторое время, почувствовав под ногами твердую опору, он поднял голову, оказавшуюся как раз на уровне вагонных окон, и посмотрел вовнутрь.

В ту же секунду пораженный и несколько растерявшийся синьор Барнабо нос к носу столкнулся с мальчуганом лет девяти или десяти, стоявшим на площадке. Их разделяло только стекло, через которое мальчик дав но уже наблюдал за архивариусом, хотя тот и не подозревал об этом. Мальчуган, по-видимому, только этой минуты и дожидался, потому что не успел он встретиться глазами со взглядом синьора Барнабо, как тотчас же насмешливо высунул язык и состроил отвратительную рожу. Синьор Барнабо чуть было не отшатнулся, но, что бы не слететь с буфера и не выпустить из рук выступа, должен был застыть в прежнем положении, прижавшись носом к стеклу. Между тем трамвай мчался вперед, и никто из пассажиров ничего не замечал. Синьор Барнабо сверлил мальчугана взглядом, хмурил брови, но тот, уверенный в его полной беспомощности, совсем распоясался и изобретал рожи, одна другой ужаснее. Синьору Барнабо было невыносимо обидно терпеть эти рожи на расстоянии ладони от своего лица и даже не иметь возможности отодвинуться. Он был бессилен что-либо сделать и, как бы прибегнув к единственному способу по стоять за себя, в свою очередь вдруг состроил мальчугану страшную гримасу.

Как раз в этот момент одна из женщин, вероятно мать мальчика, взглянула в его сторону. Увидев эту гримасу, она так завизжала, что кондуктор и все пассажиры невольно оглянулись и с ужасом уставились на искаженное лицо синьора Барнабо, которое, словно чудовищная маска, белело за окном вагона. Несколько мужчин вскочили со скамеек и, громко крича, с угрожающим видом двинулись к площадке. В вагоне поднялась такая кутерьма, что вожатый остановил трамвай.

Все эти вопившие, размахивающие руками, рассвирепевшие мужчины, казалось, только и ждали, когда трамвай окончательно остановится, чтобы выйти и хорошенько отделать бездельника, висевшего снаружи. Синьор Барнабо, хоть и не понимал ни слова из того, что ему кричали, по выражению лиц догадался, что все пассажиры настроены против него и жаждут пересчитать ему ребра. И не столько страх, сколько отчаянное чувство уязвленного самолюбия помогло ему благополучно соскочить с буфера, прежде чем трамвай остановился. Коснувшись сперва одной, потом другой ногой дороги между рельсами, он было споткнулся, качнулся вперед, замахал руками, словно крыльями, каким-то чудом ухитрился удержаться на ногах и бросился бежать. Раскинув руки, он бежал наудачу в ночную тьму, иногда ступая по траве, иногда по лодыжку увязая в рыхлой земле, слыша за собой долетавшие с улицы угрожающие крики мужчин, которые, как ему казалось, выскочили из трамвая и мчались за ним по пятам, Внезапно он споткнулся, ничком упал на землю и застыл, словно мертвый.

Вокруг была темнота. Синьор Барнабо почувствовал холодный запах земли, к которой чуть ли не прижимался лицом, и ясно услышал в тишине свое тяжелое дыхание. Все остальное исчезло — и дорога, и трамвай, и угрожающие голоса мужчин. На секунду ему даже показалось, что все это сон. Но то, что он лежал на рыхлой земле, ее запах, и сама земля у него под руками — все это вовсе не было сном. Неуверенно нащупывая в темноте точку опоры, он с трудом встал на колени, потом поднялся на ноги, оступаясь, сделал несколько шагов и прислонился к дереву, которое нащупал вытянутыми вперед руками. На голову и на плечи ему посыпался легкий дождь белых лепестков. Синьор Барнабо провел рукой по лбу и тут заметил, что на голове у него нет шляпы.

Он стоял, прислонившись к стволу, ожидая, когда успокоится дыхание. Время от времени, словно ощупывая себя, он касался рукой своей одежды и тогда чувствовал, что она вся в земле. Он стоял, вдыхая влажный запах ночи, и вокруг была темень и тишина.

Нино Палумбо

Мой маленький мир

Пока я не встретила мужа и мы с ним не поженились, я всегда жила у моей очень старой бабушки и теток, женщин тоже весьма пожилых. Может быть, поэтому я рано повзрослела. Мне часто приходилось слышать, что я как родилась старухой, так ей и осталась. Такой же, как теперь, когда у меня за плечами шестьдесят лет жизни.

Мать я потеряла рано, едва появившись на свет. Я все еще ее оплакиваю и постоянно мысленно обращаюсь к ней. Всю жизнь я старалась представить, какое у нее лицо, фигура и особенно душа. Ведь только нашим глазам дано придать законченность образу самого дорогого нам человека и окружить его ореолом любви. Одной памяти для этого мало.

Сразу же после ее смерти мой отец уехал за границу, надеясь найти там свое счастье. Я узнала его уже старым, таким, каким вижу его сейчас на выцветшей фотографии, стоящей на моем ночном столике за фотографиями моих детей.

Я жила словно на скале. Всегда старый дом с огромными комнатами и высокими сводами; церковь святого Рокко, в которой молились еще мои деды и прадеды; да начальная школа на площади святого Франциска. Это были как бы вершины треугольника. А вокруг — простиралось море, спокойное и безмолвное.

Мне захотелось иметь детей, как только я испытала ощущение одиночества, которого не уменьшила даже школа. Доучилась я в ней лишь до третьего класса, потому что мне не нравились парты, но, главное, потому, что сразу же поняла, что никогда не смогу усвоить того, что смогло бы помочь мне избавиться от одиночества.

В мое время ходить в кино считалось грехом. Ходить в кино можно было только на пасху. Я слышала, как на церковной площади моя бабушка в разговоре с подругами называла имена богатых господ, которые погрязли в грехе, постоянно посещая кинематограф. Еще большим грехом было — для нас, людей бедных, смотреть театральные представления во время мясоеда и, надевши маски, веселиться и бесноваться в течение последних трех дней масленицы. Поэтому масленицу я всегда проводила дома, сидя за закрытыми ставнями. Сквозь ставни я видела, как по улице мчались запряженные парой, а то и четверкой лошадей коляски и как сидящие в них богачи пригоршнями разбрасывали во все стороны конфеты. И также сквозь ставни я видела, как бедняки бросались поднимать эти конфеты, ссорясь и ругаясь друг с другом.

Когда я вышла замуж, я ни разу не была ни в кино, ни в театре и очень смутно представляла себе, что такое железная дорога. Впервые я села в поезд — уже вместе с мужем, — когда это «чудище» увезло меня из моей приморской деревушки сперва в Болонью, а потом в Милан. Я со страхом открывала для себя новый мир, но тогда же поняла, что мир этот очень далек от моего и что они никогда не соприкоснутся. Чтобы жить в каком-то мире, надо в нем родиться. Нельзя перейти в другой мир, не пожертвовав частью уже сложившегося «я» или не отказавшись от того, чем мы были, ради того, что навязывает нам этот чужой мир. Ведь именно в самой ранней юности складывается и формируется наша личность, изменить которую последующие годы уже не властны.

Я родилась в маленьком мире, почти что на скале, омываемой со всех сторон морем. Поэтому я изо всех сил старалась на ней удержаться. Мой муж тоже делал все, чтобы не сорваться с нее. Мы вместе старались задержать волны, которые вскоре стали на нас обрушиваться. Однако жизнь перемалывает всех. Нас она тоже перемолола. Сначала мы пытались сопротивляться, но потом подставили себя под ее жернова. И теперь, когда наш конец уже близок, мы не в состоянии даже подсчитать, что же она оставила нам из того, чем когда-то мы были. И все-таки я всегда хотела лишь одного — жить на моей маленькой скале.

Я родила десять детей. Но их у меня могло бы быть, по крайней мере, четырнадцать. От четырех я вовремя избавилась с согласия мужа и с помощью акушерки. Я избавилась от них, когда с горечью поняла, что не родить ребенка намного дешевле, чем произвести его на свет. Бедняки часто занимаются такого рода расчетами. Однако всякий раз я горько раскаивалась, и гораздо больше из жалости к существу, которое могло бы жить и погибло, чем из-за боязни попреков священника и из страха перед епитимьей, которую он на меня накладывал после того, как я ему во всем признавалась. Он никогда не мог понять, почему я так поступила. Каждый раз он твердил о смертном грехе, словно для того, чтобы устрашить меня, мало было моря, бушующего вокруг моей скалы. Его волновала одна лишь нравственность, но он не представлял, что в окружающем меня море творятся вещи куда более безнравственные и совершаются смертные грехи, заслуживающие ада куда более ужасного, чем я. Только нищета, говорила я ему, вынудила меня избавиться от ребенка. «Не следует рожать детей, когда нет возможности их содержать». Легче всего говорить, рассуждать и осуждать. Чем занимаются, чем могут заняться бедняки в этой жизни? Производством детей. Как проводят они долгие зимние или летние часы после работы в жарких селениях на юге? Производят на свет живые существа, которых потом не может накормить ни палящее солнце, ни светлая мучнистая земля.

У меня могло бы их быть четырнадцать, а может быть, даже шестнадцать или двадцать. Кровь у меня была хорошая и у моего мужа тоже. Во мне течет плебейская кровь, очень плебейская, но древняя. Мой отец бережно хранил наш фамильный герб. Герб принадлежал его прадедушке, мастеру цеха слесарей. Теперь эта вдвое сложенная пожелтевшая бумага хранится у одного из моих сыновей, у того, кто больше других верит в наследственную силу крови и чтит семейные традиции. На бумаге нарисована грубая, старинная наковальня, на которой лежит кусок железа, а над ним занесен молот. Мой сын уверяет, будто он символизирует волю, сгибающую все, что ей противостоит. Я в этом не разбираюсь. Муж мой похваляется родством с атаманом разбойников, жившим во времена Фердинанда Первого. Его звали так же, как мужа. Он был одним из тех, кто решал жизненные проблемы, становясь паладином бедняков, и он действительно раздавал бедным, когда у него было соответствующее настроение, кое-что из награбленного им добра.

У меня могло бы их быть четырнадцать, а может быть, даже шестнадцать или двадцать. Если бы у меня достало сил и средств родить и прокормить всех моих детей. Потому что я всегда любила детей, с тех самых пор, как впервые почувствовала себя женщиной. Я полюбила их, главным образом, потому, что мне довелось жить совсем одной со старухами. Это плохо — жить одной. Моей единственной игрушкой была кукла. Вот почему, когда я повстречала моего мужа, я не захотела принять от него иного залога любви, кроме куклы, большой, словно трехлетняя девочка. Когда ее клали на спину, она закрывала глаза и что-то бормотала. Много лет я тщетно пыталась разобрать — что. Порой мне казалось, что она говорит «спокойной ночи» совсем как дети, когда глаза у них слипаются ото сна. А иногда я думала, что ей просто не хочется ложиться на спину и она жалуется, что ее заставляют закрывать ее черные лучистые глаза. Я сохранила ее. В своем розовом кружевном платье она по-прежнему сидит в правом углу дивана. Всякий раз, когда я смотрю на нее, я вспоминаю, какой я была в двадцать лет и как я тогда любила моего мужа. Я снимала ее с дивана лишь для того, чтобы положить в постель к кому-нибудь из моих детей, когда они болели, плакали и никак не могли успокоиться.

Когда мне бывало особенно одиноко, я всегда говорила бабушке: «Когда я стану большая, у меня будет много детей. Много, чтобы никогда не оставаться одной». Бабушка качала головой и повторяла: «Как будет на то воля божья, дочь моя». И воля божья была. Но теперь я уже не знаю, жалеть ли мне, что я хотела детей, или корить бога за то, что он исполнил мое желание. Потому что родить детей — еще мало; надо вырастить их и суметь удержать подле себя. А это удается не всякой матери. Труднее всего — с мальчиками.

Мне говорили, что таков уж закон природы. Один из моих сыновей говорил мне об этом. Но что я понимаю в законах природы. Я знаю только одно: каждый раз, когда мой сын уходит от меня, мне больно, и я плачу. О сыновьях я плачу еще больше, чем о дочках. Для матерей вроде меня богу следовало бы предусмотреть особую кару или награду.

С двадцати лет я не переставала быть матерью. И я никогда не уставала. Всякий раз материнство приносило мне новые радости и новые горести. Ведь дети — это наши горести и наши радости с того времени, как мы их носим в себе, и до тех самых пор, когда мы оставляем их в качестве нашего продолжения на этой земле.

Мой первый сын доставил мне особенно много мучений. Это и понятно. Четыре часа у меня продолжались схватки, с часу ночи до пяти утра. Мне было по-настоящему больно. Но, когда все кончилось, я не клялась, что никогда больше не соглашусь вынести подобные муки. Надо было кормить его грудью; затем пришло время, когда можно было не пеленать его, и я зачала нового ребенка. Он был единственным, который не заставил меня страдать. В одно весеннее утро он ткнулся ножкой в мой живот, еле-еле. Для меня это было совсем неожиданно. Я едва успела лечь в постель. Когда пришла акушерка, он уже спал подле меня. Я его сразу же благословила и потом всегда благословляла. Однако порой я спрашиваю себя, заслуживает ли он этого. Он больше других огорчал меня. Тем не менее я любила его больше всех. Почему? Может быть, потому, что он тихонько стучал своими ножками в мой живот и не сделал мне больно? Не знаю. А может быть, оттого, что я его не понимаю. Он еще в утробе воспринял мое одиночество. Я его совсем не понимаю. Другие мои дети чем-то напоминают друг друга, и их я кое-как могу понять. Только он ни на кого не похож.

Отец мой не раз говорил, что в нем есть что-то от него и от его родителей. Но я мало знала моего отца.

Третий ребенок причинил мне неслыханную боль. Однако и тогда я не зареклась иметь детей. Я готова была вытерпеть любые муки, лишь бы у меня не пропало молоко до тех пор, когда его можно будет отнять от груди. Когда он впивался в мою грудь и сосал, надувая щеки, я стискивала зубы, глаза у меня вылезали на лоб, а лицо покрывалось красными пятнами. Но я только просила его: «Потише, солнышко. Пожалей меня». И все-таки мне пришлось дважды рассекать грудь. От боли я искусала все руки у мужа, который держал меня, пока хирург делал мне операцию. Я все претерпела ради моего третьего ребенка. Зато кормила его я, и только я.

Четвертой у меня родилась девочка. Она и следующие мои дети не оставили на мне особенно глубоких шрамов, которыми словно стигматами наделило меня материнство. Все они вцеплялись в мои груди и сосали их, а о том, как мне бывало больно, узнавали уже потом, когда обида или отчаянье заставляли меня вспоминать какую-нибудь из горьких страниц моей жизни. Мать никогда не должна много говорить о себе, о своем горе и о своих страданиях. Пока ее дети маленькие, им это неинтересно, а когда они становятся взрослыми, жизнь преподносит им столько собственных забот и огорчений, что горести старой матери теряют для них всякое значение. Они о них даже не думают.

Другие мои дети доставляли мне те же самые заботы. Рожать в конце концов привыкаешь. Наступает время, когда ты лучше акушерки знаешь, как все должно произойти. Считаешь месяцы, потом дни. Открываешь глаза и поворачиваешься, чтобы взглянуть, как он спит своим первым сном. Взглядом спрашиваешь мужа. Он тоже понимает, о чем ты его спрашиваешь, и говорит тебе, кто родился — мальчишка или девчонка. Потом вы оба улыбаетесь, вспоминая, как вы гадали на куриной кости, желая заранее узнать, родится у вас на этот раз мальчик или девочка. Вы улыбаетесь, понимая, что ничто не могло изменить естественного хода вещей. Вы уже убедились, что самое лучшее — радоваться тому ребенку, какого послало вам небо. Признаться, сперва я этого тоже не понимала. Зато потом! Я была молода, и мне очень хотелось, чтобы первым ребенком у меня был мальчик, вторым — девочка, третьим — опять мальчик, четвертым — снова девочка. А потом я уже не разбирала. Ведь все они доставляют хлопоты и огорчения, мальчики — одни, девочки — другие.

Десять раз я вся обновлялась. Для каждого из детей, что я родила. И я принимала все, словно это было впервые. Душа моя была готова обновиться, едва лишь подле меня в постели оказывался новорожденный. Я дарила, как дарит и как должна дарить природа. Щедро, без сожаления. Поэтому мне кажется, что я прожила недаром. Ничего особенного в жизни я не желала. Только вот, с тех пор как себя помню, хотела быть матерью. Но это простительное желание. В конце концов понимаешь, что один день не похож на другой и что каждый из них, обновляясь, приносит с собой свои радости. Вот почему я никогда не уставала быть матерью. А теперь я считаю детей моих детей своими детьми. Теперь я обновляюсь, благодаря внукам. Когда я беру их на руки, мне кажется, будто я прижимаю к груди собственного ребенка. Я научила моих дочерей, как надо кормить их и какое слабительное давать им, пока они еще совсем маленькие, и какое, когда им становится три-четыре года.

Это я научила их мыть и пеленать детей, хотя меня самое этому никто никогда не обучал. Когда я родила своего первого ребенка, подле меня не было никого, кроме мужа. Невесткам я тоже пробовала давать советы. Но скоро поняла, что мне лучше к ним не соваться и помалкивать. Невестки для нас чужая плоть. Нам, матерям, трудно убедить их в том, что их дети еще и дети наших детей. Они поймут это, когда доживут до моих лет и Когда у их собственных детей появятся жены. Они уверяют, будто я говорю так только потому, что не знаю законов природы. Ох, уж эти мне законы природы! Я — мать, а когда мне говорят, что я эгоистка (сколько раз я слышала это), я отвечаю, что когда-нибудь и они станут такими же, как я. Время всех перемалывает, и этого никому не миновать.

Я отдала моим детям лучшую часть своей крови, всю свою молодость, все свои силы. Но я не жалуюсь. Даже теперь, когда голова у меня трясется и мне то и дело приходится, чтобы не упасть, хвататься за что-нибудь либо садиться на стул. Не было дня, чтобы, заботясь о них, я вставала позже шести, даже теперь, когда многие из моих детей от меня ушли. У матери всегда найдется чем заняться до самой старости, и никакая помощь не сможет освободить ее от работы в ее маленьком мире. Но иногда я с ужасом спрашиваю себя, есть ли от меня сейчас кому-нибудь хоть какая польза? Есть ли от меня какой-нибудь прок моим обзаведшимся семьями детям? Я тешу себя надеждой, что все еще немного помогаю им; но знаю, что я им больше не нужна. У них есть жены. У них есть мужья. У них есть свои дети. Нужна ли я моему мужу? А мы оба старые калоши, и скоро даже старьевщик не захочет дать за нас ни гроша.

Но я не жалуюсь. Я не жалуюсь даже, когда кто-нибудь из них ранит меня в самое сердце, спрашивая, «для чего я произвела его на свет». Чаще всего меня спрашивает об этом мой второй сын. Я его не понимаю; а он, спрашивая меня об этом, не понимает, что творится в моей бедной старой голове. Я знаю, что для него я тоже обновлялась, что ради него я страдала и страдаю. Но я не знаю, для чего я произвела его на свет. Мне хотелось иметь детей, чтобы, подобно природе, все время обновляться. И ему я тоже отдала себя всю, чтобы он вырос здоровым и крепким. А если жизнь обманула его и наши надежды, если она чинила нам всяческие препятствия, если она швырнула мою маленькую скалу далеко в море, туда, где яростно бушуют ветры и высоко вздымаются волны, то разве в том виноваты я и мой бедный муж? Теперь, когда мне уже шестьдесят, я твердо усвоила лишь одно: надо жить.

Однако, когда на меня нападает отчаянье, я проклинаю судьбу и твержу, что лучше бы мне придушить их всех, как только они появились на свет. И — очень страдаю от того, что говорю так. А им это даже невдомек. Они тут же становятся моими врагами и больше не чувствуют, что в их жилах течет моя кровь. Потом я Обо всем забываю и, изредка поглядывая на них, даю им понять, что мои слова были вызваны всего лишь раздражением и обидой.

Не они, а всегда я делаю первый шаг к примирению, пытаясь обнять и поцеловать их, и прошу простить меня за то, в чем они же были виноваты. Ведь у матери нет гордости, кроме гордости за своих детей; даже сознавая свою правоту, она вынуждена терпеть и делать вид, будто виновата. А они еще станут, уверять вас, что вы-де темная и отсталая женщина и что куда уж вам понять молодежь, понять то, что ей нужно и к чему она стремится. И вы делаете вид, будто верите всему этому, потому что много раз безуспешно пытались возражать им, намекая, что начали жить задолго до их рождения и что когда-то и вам окружавшие вас люди тоже казались темными и отсталыми.

Это говорят дочери. Потом наступает день, когда им приходится в этом раскаяться. Они становятся матерями, и их дети начинают говорить им то же самое, что когда-то они говорили вам. И вы видите, как они из-за этого плачут. Все повторяется. Даже печали и радости будут завтра такими же, какими они были вчера. Но вас это не обрадует, вы не станете напоминать им, что много лет назад нечто подобное уже было между вами и ними. Вы только скажете, чтобы подбодрить их: «Не обращай внимания, доченька. Наверное, так уж заведено, что старшим не дано понять молодых».

Любовь к первым пяти детям переполняла меня, она была неугасимая, ревнивая и каждую минуту какая-то другая. Остальных я любила уже не так сильно. Почему? Не потому ли, что меня начала оставлять надежда? Впрочем — надежда на что? Не знаю. Пока я не родила своего пятого ребенка, меня что-то внутренне поддерживало. Потом я вдруг почувствовала себя внутренне опустошенной, отданной во власть судьбы. Говорят, будто дети — богатство семьи. Не верьте. Дети — это заботы и огорчения, особенно когда вы бедны. Мой муж был рабочим, но с годами он все чаще оказывался без работы. Ужасно заканчивать день, не зная, что будет с вами завтра. Вот тогда-то я впервые и восстала на бога. Я потребовала в церкви, чтобы он помог мне накормить моих детей.

Кто-то из родственников, которые только и могут, что подбодрить других ничего не стоящими им словами, посоветовал мне надеяться и ждать, пока дети мои подрастут. Опьяненная его словами, я успокоилась. Так один день я надеялась, а на другой впадала в отчаянье.

У меня родился шестой ребенок, потом седьмой, восьмой, девятый. А сил у меня оставалось все меньше. Волны все яростнее обрушивались на мою маленькую скалу. И, наконец, однажды жизнь сорвала с нее меня, мужа — все наше гнездо, и занесла нас далеко-далеко, в один из тех городов, в котором я была во время своего свадебного путешествия, но где я никогда не хотела бы поселиться. И все-таки ей не удалось разрушить мой маленький мир. Я так срослась с ним, что жизни пришлось перенести меня в этот город вместе с моим маленьким миром. Я жила здесь, как глиняный горшок среди чугунов; но я старалась держаться от них подальше и надеялась, что моих слабых сил матери хватит, чтобы защитить моих сыновей и дочерей. Я все время работала.

Вечерами, сидя подле очага и ожидая возвращения мужа, я вязала детям чулки. А когда мои дочери немного подросли, я их тоже научила держать в руках спицы. Когда дыры на пятках уже нельзя было заштопать, я распускала чулки, из той же шерсти вязала новую пару. Они всегда были только черные. Но те чулки, которые я начинала вязать из старой шерсти, а заканчивала из новой, предназначались лишь для самых маленьких. Старшие дети отказывались носить черные чулки различных оттенков. Я стала к тому же и портнихой. Штаны мужа переходили к детям. А от старших к младшим. При этом мне приходилось проявлять большое терпение, подолгу ломая голову над тем, как бы получше приладить друг к другу кусочки изношенной ткани. По воскресеньям, когда я надевала на моих детей — от старшего до самого младшего — рубашки, штаны, чулки, сделанные моими собственными руками, надежда на то, что когда-нибудь они поймут, как мне было трудно, превращалась в уверенность.

С последним родившимся у меня ребенком — десятым по счету — я опять обновилась, и ко мне снова пришла любовь, безрассудная, огромная, ревнивая. Его рождение спасло меня. Доктор прямо сказал: «Либо еще один ребенок, либо смерть». Я выбрала ребенка. Но впервые в жизни я стыдилась беременности. Я старалась как можно реже попадаться на глаза своим старшим детям. И при каждом удобном случае повторяла, что только боязнь умереть заставила меня еще раз пойти на материнство. Но это было правдой лишь отчасти. В глубине души я очень хотела ребенка.

Между его рождением и рождением предпоследнего сына прошло много лет. Когда я вижу их рядом, то думаю, что природа еще раз пожелала показать мне свое могущество. Даже теперь у меня, совсем уже старухи, есть младенец, которого я баюкаю, как когда-то баюкала давно отошедших от меня детей. Я вытащила для него из нижнего ящика комода пеленки и детское приданое, которое сшила, пока ждала своего первого сына.

Я могу его нянчить, как нянчила остальных детей. И с ним я могу мечтать о завтрашнем дне. Он-то уж останется моим, и только моим, до самой моей смерти. И никто его у меня не отнимет. Что ж, я признаюсь в своем эгоизме! Но ведь я родила десятерых детей. Пусть же хоть один из них будет только для меня и моего бедного мужа.

Я боялась, что другие мои дети не станут любить этот последний плод моего чрева, а они его сразу полюбили. Но любовью, которой я не знала. Мой ребенок стал словно бы их ребенком, и теперь, когда я и мой муж уже совсем старые, у моего маленького сына много отцов и матерей.

С его рождением меня опять переполняет огромная, ревнивая любовь. Нельзя сказать, чтобы я не любила всех моих детей. Ведь каждого из них я девять месяцев носила в себе. Но все-таки больше всего я люблю тех, что родились у меня первыми, и последнего. Что это — тоже закон природы? Я ничего не понимаю в законах природы. Словно выпущенная из лука стрела, я достигла высшей точки своего полета, а затем стала падать вниз. Однако в определенный момент, с рождением последнего ребенка, я, как бы по волшебству, опять взвилась вверх и снова достигла апогея. Я знаю, что, по мере того как я рожала, запасы сил, накопленные мной в молодости, постепенно истощались. Я приобрела навыки, как обращаться с детьми, но сил у меня — и не столько физических, сколько духовных — становилось все меньше и меньше. Возможно, в этом был виноват и мой муж. Не знаю. Знаю только, что с годами любовь его ослабела. У него тоже был свой полет. Поэтому я нередко со страхом спрашивала себя, не стала ли для него близость со мной всего лишь привычкой? Однако, словно боясь заглянуть в бездну, я не решалась ответить себе на этот вопрос. Но сама я никогда не отдавалась мужу только по привычке. Он был у меня первым мужчиной и остался единственным. Он был для меня первым моим младенцем. И теперь, когда ночью мы лежим рядом, словно два старых друга, разговариваем о наших повседневных заботах и даже еще строим какие-то планы на наше недолгое, неверное будущее, я уверена в том, что он тоже всегда любил одну лишь меня.

Когда-то муж ревновал меня. А я — его. Он говорил, что я красивая, и ревновал. Поэтому он заставлял меня ходить купаться с детьми совсем рано утром, когда солнечный диск только-только поднимается над горизонтом и искрящаяся гладь моря не шелохнется. В то время купальным костюмом служила простая рубашка, оставлявшая открытыми лишь руки да ноги, а на пляже за километры вокруг не бывало ни души. Но меня радовала его ревность. Она давала мне прочную веру в его любовь. Ведь каждой женщине надо уцепиться за что-то прочное и построить на этом свой мир, пусть даже маленький и мучительный. Летом, в самую жару, я надевала ради него очень закрытые платья и непрестанно шептала ему о любви, потому что, услышав в ответ, что он меня тоже любит, переставала мучиться ревностью. Потом могучие силы нашей любви вырывались наружу. Я убеждалась в том, что нужна ему, а он затихал на моей мягкой руке.

Но между мной и мужем постоянно возникала какая-то тень. Муж называл ее «несчастливой судьбой». «Счастливая судьба», та, что позволяет унижать и угнетать наших ближних, выжимать из них пот и кровь, всегда обходила стороной нашу маленькую скалу. Муж часто винил в этом детей. Может быть, он был прав. Говорю «может быть», потому что мне не хочется возлагать на них ответственность за то, в чем я сама не уверена. Я скорей думаю, что ни муж мой, ни я не были созданы для счастья. Поэтому мы никогда не тщились поймать его. Нам удавалось только рожать детей. Я часто молила бога помочь нам как-нибудь перебиться, но никогда не просила его обеспечить нам завтрашний день. Нашим счастьем были дети. Все они у нас здоровые и крепкие. И красивые. Хотя они и не любят, когда я говорю об этом. В таких случаях они сердятся и кричат на меня. Они уверяют, будто все они безобразны и что я могла бы сделать их получше. Но я горжусь тем, какими они у меня получились. Сперва, когда я бывала беременной, я всегда держала подле себя куклу и пристально вглядывалась в встречавшихся мне красивых детей. Я боялась, что у меня родятся некрасивые дети, а то и уроды. Прежде мне надо было, чтобы моими детьми любовались и восхищались. Теперь же, когда мне случается хвалить их, я предварительно убеждаюсь, что их нет поблизости и что они меня не слышат. Они уверяют, будто у них новые взгляды и что прошло то время, когда матери хвастались своими детьми. Но такое время никогда не пройдет, не может оно пройти, и это я знаю твердо, потому что десять раз была матерью. А потом — я же не вру, я постоянно смотрю на моих детей и вижу, какие они у меня ладные и красивые. Добрая кровь в них от меня и от мужа, от мужа — у них правильные черты лица и статность. Он создал форму, а я ее приняла. В нее мы отлили наших детей. Я могла бы нарисовать портрет каждого из них. Я удерживала их подле себя, пока могла; потом пыталась удержать их с помощью фотографий. Фотографии мне ни к чему, но иногда мне вдруг начинает казаться, будто я забыла их лица, глаза, облик. Признаюсь, мне становится страшно. Тогда я мысленно зову их и бегу к ночному столику, чтобы взглянуть на их фотографии.

Однако если бы меня спросили, что они за люди, какие мысли бродят в их головах, то я не нашлась бы, что ответить. Тут я мало знаю своих детей. Или, может быть, знаю настолько, что не решаюсь признаться себе самой, какая у них душа? Не знаю. Разве не кровь, которую мы с мужем им дали, сформировала их души? Тогда почему же характеры у них столь различны и внутренне они так не похожи на меня и на своего отца? А ведь я всегда заботилась и об их душе. Я старалась воспитывать их в страхе божьем и привить им порядочность.

Но о страхе божьем у каждого из них свое мненье; а о порядочности они рассуждают так, что я нередко прихожу прямо в ужас. Я считала, что поступать порядочно — значит поступать так, чтобы потом тебя не мучила совесть; а вот их совесть не мучает даже из-за того, что я вовсе не считаю порядочным. Когда же я пытаюсь втолковать им это, они твердят, что времена теперь другие и что к жизни теперь надобно подходить не с теми мерками, к которым я привыкла в пору моей молодости. Словно я жила сто лет назад или, проспав шестьдесят лет, только сейчас проснулась.

Поэтому я не в силах обрисовать характеры моих детей. Скажу только, что они хорошие люди и что они у меня молодцы. Ведь они действительно молодцы и в самом деле хорошие люди. В конце концов кровь у них моя и моего мужа, и хотя бы капля-то нашей крови попала им в сердце.

Так вот я, как все, строила свой маленький мир. А теперь мне не хватает сил, чтобы оплакать участь моей маленькой скалы. Мне был дан знак, что конец мой теперь уже близок. Страшная болезнь подступает ко мне все ближе и ближе. Я строила, строила, ну и что?

Возможно, операция продлила бы мне жизнь. Но я не хочу никакой операции. Если я плачу, то вовсе не из-за болезни, которая сведет меня в могилу. Я плачу при мысли о том, что мне придется навсегда расстаться с детьми. Вот почему я молю бога, чтобы он отсрочил мою смерть. Не из-за себя. Я прожила даже слишком долго. Когда год назад я узнала о том, что серьезно больна, то готова была колдовать и ворожить, даже отречься от моего бога, лишь бы оттянуть разлуку с ними.

Они вскоре тоже узнали. Однажды я плакала одна на кухне. Неожиданно вошла моя дочь и увидела, что я плачу. Я не смогла обмануть ее. Я сказала, что больна и что меня ожидает. С тех пор об этом знают все. Они заставили меня сходить к гинекологу. Тот сказал, что операция бы спасла меня. Но я не хочу. Я родила десять детей, здоровых и крепких. Я не желаю, чтобы меня оперировали. Не хочу подставлять себя под нож. Правда, когда у меня родился третий ребенок, мне рассекали грудь, и у меня до сих пор остались шрамы. Но тогда от этого была кому-то польза. А теперь! И потом: а вдруг я умру во время операции? Время, отпущенное мне на любовь к детям, будет безвозвратно потеряно. А стыд? Я жила только для мужа и для детей. Не могу я оперироваться теперь, когда я старуха и когда жить мне осталось какой-нибудь год-другой. Нет, не могу я лечь в больницу. Кто позаботится о моем муже? И о моем последнем ребенке, который не может заснуть без того, чтобы я не подошла к нему. Он обнимает меня за шею и говорит: «Мама, когда я вырасту, то сделаю тебе хорошую могилу». Могилу?! Другие дети мне тоже обещали: «Когда я вырасту, мама, хлеба у нас будет вдоволь», «Вот погоди, стану большим, и у тебя будет свой дом», «Тебе не о чем будет беспокоиться». Ох, дети, дети! Признаться, я цепляюсь за их обещания. Однако даже при самом горячем желании, дом на песке не построишь. Я родила десять детей, но теперь никто уж не может расшевелить угли в старом моем очаге. И когда мой последний сын обещает мне могилу, я в знак согласия киваю головой, и мне хочется сказать, что я буду рада и тому, если он окажется последним, кто забудет меня.

Я жду, пока болезнь разрастется и пожрет меня. Я плачу, но так, что этого никто не видит, и молю бога, чтобы минута, когда мне придется покинуть моих детей, настала как можно позже. Иногда по ночам мне бывает трудно дышать. Мне кажется, что я задыхаюсь. Тогда я кричу и зову их. Я зову их одного за другим, всех десятерых, называя их детскими, уменьшительными именами, которые помню теперь я одна. Мой муж зажигает свет и будит меня. Нет, я еще не умерла! Протянув руку, я беру с тумбочки фотографии всех моих детей и разглядываю их так, словно не видела их давным-давно. Страшно думать о смерти. Потому, хотя это и величайший эгоизм, мне хочется, чтобы все они находились подле меня, как в те дни, когда они были еще маленькими и когда, чтобы не дать им заснуть до возвращения мужа с работы, я рассказывала им сказку о божьем милосердии.

Я хотела бы умереть на своей кровати и неожиданно, как умер мой отец. Меня больше не волнует то, что мой гроб не отвезут в мою родную деревню, где земля мучнистая и такая мягкая, что босые ноги мужчин глубоко проваливаются в нее. Теперь я буду рада клочку земли на любом кладбище, лишь бы оно было недалеко от того места, где живут мои дети. Кто знает, может быть, хоть кто-нибудь из них придет ко мне на могилу, переменит цветам воду и помянет меня добрыми словами за то, что я произвела его на свет.

Пьер Паоло Пазолини

Драндулет

В купальне еще почти никого не было. Всего лишь несколько продавцов из магазинов, спешивших выкупаться до конца обеденного перерыва. К трем часам они ушли.

Потом со стороны моста Гарибальди и моста Сикста начали подходить настоящие клиенты. Через каких-нибудь полчаса весь песчаный пляжик между забором и поплавком кишмя кишел народом.

Нандо сидел на качелях, повернувшись ко мне спиной. Это был мальчишка на вид лет десяти, худенький, нескладный, с торчащим светлым чубом над изможденным личиком и большим ртом, с которого никогда не сходила улыбка.

У него болело ухо — воспаление или нарыв, — и оно сильно гноилось. Мальчик украдкой поглядывал на меня, не решаясь попросить, чтобы я раскачал качели. Я подошел к нему и спросил:

— Хочешь, чтоб я тебя подтолкнул?

Он весело кивнул и заулыбался еще шире.

— Ну, держись, ты у меня взлетишь высоко! — предупредил я его, смеясь.

— Ничего, — ответил он.

Я сильно подтолкнул качели, и он закричал другим мальчишкам:

— Эй, ребята, смотрите, как высоко я лечу!

Через пять минут он уже снова сидел на неподвижных качелях, и на этот раз не ограничился взглядами.

— Эй, брюнетик, — сказал он мне, — ну-ка, подтолкни еще разок!

Кончив качаться, он слез о качелей и подошел ко мне. Я спросил, как его зовут.

— Нандо, — быстро ответил он, смотря на меня.

— А прозвище?

С минутку он поглядел на меня в нерешительности, улыбнулся и покраснел. Потом все-таки решился и сказал:

— Драндулет.

Плечи у него были обожженные, красные, словно их опалило не солнце, а жар болезни. Он сообщил мне, что они у него чешутся. Теперь на поплавке у Орацио был настоящий цирк: кто поднимал штангу, кто качался на кольцах, кто раздевался, а кто улегся загорать, и все громко перекликались, добродушно подсмеиваясь друг над другом, отпуская шуточки и остроты. Несколько человек направились к трамплину и начали прыгать в воду — головой вниз, винтом, сальто-мортале. Я тоже поплавал у быков моста Сикста. Через полчаса, вернувшись на пляжик, я увидел Нандо, сидевшего верхом на перилах поплавка. Он окликнул меня:

— Эй, послушай, ты умеешь грести?

— Немножко, — ответил я.

Он обратился к сторожу:

— Сколько стоит взять лодку?

Тот даже не удостоил его взглядом; казалось, он говорит не с мальчиком, а с водой, над которой склонился, привязывая лодку. В голосе его звучало раздражение!

— Пятьдесят лир в час, за двоих.

— Фью-ю! — присвистнул Нандо, по-прежнему улыбаясь.

Потом исчез в раздевалке. Но вскоре опять появился и улегся рядом со мной на песке, как старый знакомый.

— У меня есть сто лир, — объявил он мне.

— Твое счастье, — ответил я ему, — а я сижу на мели.

— Что значит «на мели»? — спросил он.

— Это значит, что у меня нет ни гроша, — объяснил я ему.

— Почему? Разве ты не работаешь?

— Нет, не работаю.

— А я думал, что работаешь!

— Я учусь, — сказал я ему, чтобы не вдаваться в долгие объяснения.

— И тебе ничего не платят?

— Какое там! Я сам должен платить за учение.

— Плавать умеешь?

— Да, а ты?

— У меня не выходит, я боюсь. Захожу в воду вот только до сих пор!

— Пошли выкупаемся?

Он кивнул и побежал за мной, как собачонка.

Подойдя к трамплину, я достал резиновую шапочку, которая у меня была заткнута за пояс трусов.

— Как это называется? — спросил он, показывая на нее.

— Купальная шапочка, — ответили.

— А сколько стоит?

— Я заплатил за нее в прошлом году четыреста лир.

— Какая красивая, — сказал он, натягивая себе на голову шапочку, — Мы бедные, а будь мы богатые, моя мама купила бы мне такую.

— Вы бедные?

— Да, мы живем в бараках на виа Казилина.

— А как же это сегодня у тебя в кармане очутилась целая сотня?

— Я ее заработал — таскал чемоданы.

— Где?

— На вокзале.

Но, прежде чем ответить, он некоторое время колебался; наверное, это была ложь, может, он просто попрошайничал — с такими худыми и слабыми ручонками ему не под силу было поднять и нетяжелый узел. Я посмотрел на его гноящееся ухо и подумал о сыром бараке, в котором он живет. Сняв с него купальную шапочку, я потрепал его по волосам и спросил:

— А в школу ты ходишь?

— Хожу, учусь во втором классе… Теперь мне двенадцать, но я пять лет проболел… Что ж ты не идешь в воду?

— Сейчас прыгну с трамплина.

— Прыгай винтом! — крикнул он, когда я уже отталкивался.

Я сделал весьма посредственное сальто и двумя взмахами достиг берега.

Вода у берега была тинистая, в ней плавали гниющие водоросли и всякие отбросы.

— Почему ты не прыгнул винтом? — спросил он.

— Ладно, сейчас попробую.

Я никогда в жизни не прыгал винтом, но решил попытаться, чтобы доставить ему удовольствие. Я нашел его на берегу — он был очень доволен.

— Классный прыжок! — сказал он.

Посреди Тибра какой-то парень выгребал против течения на лодочке, похожей на каноэ.

— Подумаешь, большое дело так грести, — сказал Нандо, — а сторож еще не хотел давать мне эту лодку!

— Ты когда-нибудь греб? — спросил я его.

— Нет, но чего тут уметь?

Когда парень на каноэ, сильно гребя двухсторонним веслом, проплывал довольно близко от трамплина, у которого мы стояли, Нандо подбежал к самой воде и, перегнувшись через перила, сложив руки рупором, заорал что есть мочи:

— Эй ты, возьми меня в лодку!

Тот ему даже не ответил. Тогда Нандо, по-прежнему весело улыбаясь, снова подошел ко мне. Но в этот момент я увидел своих приятелей и присоединился к ним. Они сели играть в карты в маленьком баре на поплавке, а я стал наблюдать за их игрой.

Вдруг снова появился Нандо. В руках он держал иллюстрированный журнал.

— На, читай, — сказал он мне. — Это мой.

Я, желая сделать ему приятное, взял журнал и начал просматривать. Но вошедший в бар Орацио, не говоря ни слова, вырвал журнал у меня из руки и как ни в чем не бывало, усевшись в сторонке, углубился в чтение. Это была одна из его обычных шуток. Я рассмеялся и вновь стал следить за игрой. Нандо подошел к стойке.

— У меня есть сто лир, — сказал он сторожу, который был и за буфетчика, — что можно на них купить?

— Лимонад, пиво, фруктовую воду, — ответил тот, не проявив ни капли фантазии.

— Сколько стоит фруктовая вода?

— Сорок лир.

— Дай мне две бутылки.

Затем я почувствовал, что кто-то меня сзади хлопнул по плечу, и увидел Нандо, который протягивал мне бутылку воды. У меня комок подступил к горлу — я не смог даже его поблагодарить, что-нибудь ему сказать. Выпив фруктовую воду, я спросил Нандо:

— Ты придешь сюда в понедельник или во вторник?

— Да, — ответил он.

— Тогда будет моя очередь угощать, — сказал я ему, — а потом мы покатаемся на лодке.

— Значит, в понедельник? — спросил мальчик.

— Я не совсем уверен, возможно, я буду занят. Но если не приду в понедельник, то уж во вторник обязательно…

Нандо пересчитал оставшуюся у него мелочь.

— У меня двадцать две лиры, — сказал он.

Потом постоял задумавшись и, весело улыбнувшись, стал изучать ярлыки с ценами, выставленные у бутылок с прохладительными напитками. Я решил прийти к нему на помощь.

— Что я могу купить себе на двадцать лир? — между тем снова принялся спрашивать он сторожа.

— Да держи ты их у себя в кармане, — ответил тот.

— Вот, гляди, — сказал я мальчику, — есть газированная вода — десять лир стакан.

— Она теплая, — сказал сторож.

— Что я могу купить на двадцать лир? — продолжал настойчиво спрашивать Нандо. Потом обратился к сторожу: — Ничего, что теплая, налей-ка мне два стакана.

Сторож налил, и Нандо сказал мне:

— Пей.

Ему хотелось еще раз угостить меня.

— Значит, если будешь свободен, придешь в понедельник? — спросил мальчик.

— Конечно, и вот увидишь, — за мной не пропадет, мы с тобой славно проведем время!

Потом Нандо захотелось еще немножко покачаться на качелях. Я раскачал его так сильно, что он, смеясь, стал кричать мне:

— Хватит, а то у меня голова кружится!

Уже стемнело, и мы попрощались.

Теперь я жду не дождусь, когда настанет вторник, чтобы доставить немножко удовольствия Нандо. Я — безработный, у меня нет ни гроша, но ведь и у Нандо те сто лир были последние. Когда я думаю об этом, я с трудом сдерживаю навертывающиеся на глаза слезы.

С натуры

Длинный фасад исправительной тюрьмы вдруг сдвинулся с места и начал медленно отходить назад. Желтый, голый, он долго еще, отступая, высился над глухими, тоже желтыми и голыми, стенами ограды, а в глубине постепенно вырастало другое крыло тюрьмы — огромный, тяжелый параллелепипед. И чем дальше отходили назад эти два здания с фасадами, продырявленными сотнями окон, тем четче вырисовывались их очертания на фоне белесого неба и окрестных бесплодных, выжженных солнцем полей — без единого деревца на сколько хватал глаз.

Справа появилась и тотчас покатилась назад будка часового, пустая и облупленная, как кабина уличной уборной, и вместе с ней фигуры двух рассевшихся в пыли карабинеров с винтовками между колен, а выше, на невысоком склоне, тоже поплывшем назад, мелькнула пестрая картинка народной жизни — мальчишки, тряпье, собаки, но спустя мгновенье ее закрыли одноэтажные беленые домишки, вроде тех, в которых живут арабы.

Желтое здание исправительной тюрьмы делалось все меньше и меньше, и после того как они промчались чуть ли не по самой кромке пыльного обрывистого берега Аньене, впереди, прямо перед ними, в широкой низине реки, открылся простор полей; поля были густо, как на кладбище, усеяны цветами, гнедая лошадь тянула к этим цветам длинную шею, а в глубине, размазанный по горизонту, растянулся во всю длину Рим.

В эту-то панораму Рима или, вернее, района Тибуртино, тянущегося от Монте Сакро и Пьетралаты, все дальше и дальше, до Тор де’Скьяви, до Пренестино и Ченточелле, в гущу похожих на коробки от обуви домов, бараков и старых башен, и врезался, забираясь все Глубже, их автобус.

— Эй, кондуктор, — сказал Клаудио, только что выпущенный из тюрьмы, — ты нам оторвешь билетик?

— Почему бы и нет? — ответил кондуктор.

— Интересно, сколько ты за него просишь?

— Поладим на двадцати лирах. Идет?

— Ты что, шутишь? Где я возьму эти двадцать лир?

— И это ты говоришь мне?

— Знаешь, мне что-то расхотелось платить.

— Как хочешь, брюнетик, в сущности, это твое дело. Штраф-то возьмут не с меня.

— Кончай, Клаудио, плати, — вмешался Серджо, приятель вышедшего на свободу Клаудио.

— Дай мне хоть немножко с ним поторговаться, — ответил Клаудио. — Ну как, кондуктор, сойдемся на тринадцати лирах?

— Черт возьми, сынок, может, я ошибаюсь, но дела у тебя не первый сорт! — усмехнулся кондуктор.

Серджо это надоело:

— Эй, Клаудио! Хватит трепаться. Гони ему сорок лир и кати сюда.

— Ну и нервный этот парень, — сказал кондуктор. — : Вы что, сегодня пистолеты дома оставили? Почему?

— Знаешь, кондуктор, дела у нас и правда дрянь. Он уже два года без работы, а я только что отбыл срок.

Именно потому, что он только что отбыл срок, Клаудио чувствовал себя самым счастливым человеком и наслаждался первыми радостями жизни на воле — он готов был, как разбойник в сказке, положить за пазуху камень, чтобы с ним разговаривать; так не молчать же с этим кондуктором муниципальной трамвайно-автобусной компании или с другим правильным парнем, который ему попадется. Клаудио широким жестом выложил сорок лир, взял билеты и двинулся по проходу автобуса, самую чуточку кривляясь и паясничая. Серджо со своей рожей, как у восточного человека, лениво плелся за ним и лениво поглядывал по сторонам.

— Эй, Серджо, давай приземлимся здесь, — сказал Клаудио.

— Давай приземлимся, — ответил Серджо.

Из глубины автобуса донесся голос кондуктора:

— Выходит, сегодня у вас праздник?

— Еще бы! — признал Клаудио.

— Хорош праздник, когда ты заставил нас, как дураков, брать билеты, — хмуро огрызнулся Серджо.

— Да перестань, Серджо, — возразил ему приятель. — Это ты так говоришь потому, что не был за решеткой! Лучше жить целый год без единого гроша, на хлебе и на воде, чем просидеть там хоть один-единственный день!

— Вот это точно, — заключил в глубине автобуса философ в надвинутой на глаза форменной фуражке, считая на ладони мелочь.

Вдруг Клаудио и Серджо вскочили, будто их что-то подбросило, кинулись к кабине водителя и принялись барабанить костяшками пальцев по стеклу. Шофер, который с карандашом за ухом изучал листок с расписанием, то заглядывая в него, то делая в уме какие-то сложные подсчеты, повернул свою желто-черную физиономию и холодно уставился из-за стекла на этих двух беспокойных пассажиров. Однако они были в слишком хорошем настроении, чтобы понять, что среди свободных людей могут найтись такие, кому с высокого дерева наплевать на свободу, да еще у которых не в порядке нервы. Не обращая внимания на хмурое выражение лица водителя, они, пустив в ход всю выразительную мимику своего квартала Сан-Лоренцо, весело подали ему знак включить мотор и продолжать путь.

Шофер, восседавший за стеклом кабины, как статуя святого под колпаком, поглядел на них еще немного, а потом вдруг резким движением поднял руку со сложенными в щепоть пальцами и нелюбезно, если не оскорбительно, с издевательски-вопрошающим видом потряс ею перед самым их носом.

Но даже этот известный неаполитанский жест, ставший поистине общенациональным, не остановил двух шутников.

Клаудио крикнул:

— Эй, водитель, сделай вид, что запускаешь мотор.

— Давай-давай, — вторил ему Серджо, — да проснись же, черт тебя побери!

А из глубины автобуса донесся голос кондуктора:

— Смотрите, ребята, как бы он и впрямь не надавал вам обоим!

Что же случилось? Дело в том, что со стороны улицы, на которой высилась исправительная тюрьма, бежали, задыхаясь и боясь не поспеть на автобус, три девицы в самых ярких платьях, какие только можно себе вообразить (такие платья продают готовые — купи да надевай — на лотках рынка на Пьяцца Витторио), а лица у девушек рдели не хуже спелого арбуза.

Видя, что водитель не обращает на них внимания, оба парня высунулись по пояс из окошечка, любуясь на все это великолепие, приближающееся к ним вприпрыжку под лучами нежного и густого, как оливковое масло, солнца.

— Жмите, малютки, — с притворным сочувствием крикнул Клаудио, — не то автобус уедет!

А Серджо:

— Черт возьми, во дают! Ну-ка, еще быстрее!

Кондуктор же вдруг принялся напевать:

Я сижу за решеткой, а мать умирает,

Злой тюремщик проститься меня не пускает…

Пусть умру раньше я, пусть умру этой ночью…

— Эй, кондуктор! — крикнул Клаудио. — Эго что, ты меня вздумал подначивать?

— «Я сижу за решеткой…» — вновь затянул кондуктор.

Девушки, разгоряченные и запыхавшиеся, влезли в автобус — они были просто счастливы, что успели. Они переглядывались и хихикали; потом дыхание у них постепенно выровнялось, они успокоились и перестали беспричинно смеяться. Усевшись на расшатанные сиденья, они обмахивали пылающие лица ладошками.

Клаудио и Серджо перебрались поближе к девушкам и пустились наперебой осыпать их любезностями, следует признать, что они имели для этого полное основание — глядя на этих красоток, хотелось воскликнуть вместе с великим римским поэтом:

О, моя радость, что за пулярка,

Ее проглочу я сейчас без остатка!

Но автобус наконец в самом деле пришел в движение, вдруг весь затрясся, скрипя и лязгая, как куча железного лома — производимый им шум никак не вязался с важным видом водителя, — и устремился вдоль широкого луга с островками маков и ромашек, все дальше, по дороге на Казале деи Пацци.

Справа и слева мелькали полоски крестьянских полей, скупо питаемых водами Аньене — темные и раскаленные, словно обуглившиеся на солнце; мелькали домишки, достроенные только наполовину, но уже заселенные, мелькали виллы и старые фермы…

— Эй, Серджо, скажи-ка, — спросил Клаудио, — как себя ведет Инес?

— И ты меня еще спрашиваешь, Клаудио, — ответил Серджо, — Как обычно. Когда я ее вижу, мне так и хочется залепить ей хорошую затрещину…

— А с кем она ходит?

— Да с Паллеттой.

— Каким Паллеттой?

— Сыном тетушки Аниты, знаешь, у которой лоток на Пьяцца Витторио… Что тебе про него сказать?… Такой рыжеватый, немножко задается…

— А, знаю. Так, значит, она ходит с этим подонком?

— Что поделаешь… Но, может, она уже дала ему отставку…

— Вечером она кончает, как и прежде, в шесть?

— Точно…

— Сегодня я ее проведаю…

— Погляжу на тебя, так просто зло берет! Было бы из-за чего доходить.

— Дохожу — и ладно.

Клаудио с блаженным видом принялся думать о встрече этим вечером с Инес, а если не с нею, то с какой-нибудь другой девушкой из Сан-Лоренцо — все равно с кем, одной из тех, кого он знал еще мальчишкой. Он поудобнее развалился на сиденье и, словно был один, начал напевать…

Я сижу за решеткой, а мать умирает,

Злой тюремщик проститься меня не пускает…

Пусть умру раньше я, пусть умру этой ночью…

Он пел, откинув назад голову, жилы у него на шее напряглись, ноздри раздувались; когда он широко раскрывал рот, можно было пересчитать все его белые и крупные, как у лошади, зубы. Он покачивал в такт головой, словно желая помочь себе до конца излить в песне свою страсть.

От остановки у моста Маммоло автобус отошел набитый до отказа. Потом он свернул на Тибуртинскую дорогу, проехал по мосту через Аньене и, выйдя на прямую, помчался к Риму.

Около двух наших горемык встал в проходе, надменно читая «Спортивный курьер», молодой парень, причесанный под Руди, в белых ботинках в дырочку, костюме в черную и белую полоску и в желтой тенниске. Клаудио некоторое время незаметно за ним наблюдал, изучая новинки летней моды. Потом о чем-то глубоко задумался, а очнувшись, подтолкнул локтем Серджо, который, развалившись на сиденье, что-то мурлыкал себе под нос — с платочком, лихо повязанным вокруг шеи, черномазый, с лоснящейся физиономией, он словно сошел с картины Караваджо.

— Эй, Серджо, — сказал Клаудио, — я хочу купить себе рубашку в дырочку, какие носят в этом году, и пару вот таких белых туфель…

— Черт побери, ты решил заделаться настоящим стилягой… Завидую тебе!

— «Завидую, завидую»… Нашел кому… Я сто лет не жрал досыта…

Он покусал кулак, пробормотал «ммм», метнул голодный взгляд на стоящего рядом пижона, потом, не поворачивая головы, уставился на что-то за окном автобуса…

— Ты помнишь, Серджо? — спросил он.

— Что?

— Вот здесь, когда мы с тобой были мальчишками…

— Ну?

— Тут в Пьетралате, был цирк… мы еще удрали из дома…

Впереди слева, меж холмов и оврагов, показался Форт Пьетралата. Перед казармой сновало множество берсальеров в красных фесках, а посреди плаца трубач подавал сигнал к обеду.

Серджо и Клаудио, еще совсем маленькие, удрав из дому, пришли в этот квартал, как теперь об этом блаженно вспоминал Клаудио, и пробродяжничали здесь недели две, голодая, а если повезет, пробавляясь то какой-нибудь луковицей или персиком, которые удавалось стащить с лотка на рынке, то пучком зелени, украденным из сумки зазевавшейся хозяйки…

Они ушли из дому просто так, — потому что им хотелось поразвлечься… Курево им перепадало от солдат-берсальеров… Потом они нашли ночлег — в палатке торговца арбузами, на арбузах. У торговца, приехавшего откуда-то из-под Баньи-ди-Тиволи, была свинья, и поскольку они хорошо сторожили арбузы, он послал их в деревню смотреть за свиньей, за свиньей и даже еще за кроликом… Как они по ночам тряслись от страха в хижине среди безлюдных полей… Они спали, держа под головой топор… Однажды утром к ним пришла мать торговца арбузами, послала их в Баньи за хлебом и, воспользовавшись их отсутствием, зарезала и съела кролика… Они нашли только закопанные около хижины косточки…

Когда они вернулись в Рим, в Пьетралату, торговец прогнал их за то, что они не сберегли кролика. Тогда они поступили работать в цирк — ухаживать за львами, причем им пришлось бороться за это место с конкурентами — другими мальчишками с окраины… Однажды вечером из цирка убежала Ронделла, маремманская кобыла — она неслась вскачь вдоль берега Аньене, по пустырям и кучам мусора…

Автобус доехал до конца Тибуртины, промчался по путепроводу среди паровозных гудков и, пробившись сквозь поток уличного движения, прибыл на конечную станцию Портоначчо. В ослепительном сиянии дня мерцанье лампадок на кладбище Верано казалось особенно тусклым. «Одиннадцатый» словно их ждал. Клаудио и Серджо выпрыгнули из автобуса, с криком и смехом проложили себе путь сквозь давку, вскочили в трамвай уже на ходу и, вовсю разойдясь, остались висеть на подножке, в то время как старый вагон дребезжа пополз в гору по длинному бульвару, который шел вплотную к стене кладбища и вел в квартал Сан-Лоренцо.

Расхристанные, с волосами, растрепанными ветром родного квартала, зажатые в самой середине свисающей с подножки грозди, они летели по направлению к дому. Черт возьми, как прекрасна жизнь, но не для всяких фраеров, а для тех, кто умеет пользоваться ее радостями… Например, для таких ребят, как они оба. А Клаудио в то время как они громко дурачились, всю дорогу мечтал про себя о дырчатой тенниске и о белых ботинках, о кино «Амба Йовинелли» или ротонде в Остии, куда бы он заявился в сопровождении Инес или какой-нибудь другой девицы, которая дополняла бы общую картину его великолепия.

Вдоль стен Верано, в неярком свете уже угасающего дня, брели прохожие — какая-то парочка, старик…

Мальчик-посыльный, привстав на педалях, весь в поту, тянул свой трехколесный грузовой велосипед вверх по подъему… А наши парни, приложив рупором ладонь ко рту, с подножки трамвая задирали встречных:

— Эй, коротышка, коротышка, толстячок!

— Года через два будешь что надо… Но ты и сейчас ничего!

— Вот это да! Смотри, как вертит боками!

— Да ты не слушай, что он тебе вкручивает… Ты лучше меня послушай…

— Эй, девушка! Если будешь себя так вести, кто же тебя возьмет замуж?

— Эй, парень, смотри не выплюни легкие!

— А ну, поднажми!

— Гляди, во дает!

Между тем вот уже показались первые дома Сан-Лоренцо с их потемневшими фасадами, первые красноватые улицы, вот уже вырисовывается и белеет вдали, растет на глазах портал церкви святой Бабианы, а потом старый скверик посреди площади, а в нем, смеясь и жестикулируя, прохаживаются среди скамеек и газонов, хранящих зелень прошлого лета, компании самых развеселых ребят из Сан-Лоренцо, вышедшие на вечернюю прогулку…

Вечер опустился на Сан-Лоренцо подобно грозе: на прямых и длинных улицах вокруг площади со сквером слышался стук поспешно захлопываемых ставен, мелькали тени мальчишек, бегущих с бутылками молока; посыльные нажимали вовсю на педали своих трехколесных велосипедов, пробираясь сквозь толпы спешащих людей, которые так торопились домой, словно и впрямь спасались от неожиданно хлынувшего ливня.

Воздух был скорее грязен и мутен, чем темен; на повороте, освещая еще по-дневному светлый асфальт, ослепляюще ярко и резко вспыхнули зажженные фары какой-то машины; казалось, что налетел ветер, пропитанный запахами и сыростью, и пошел хлопать ставнями, рамами окон, дверьми, трясти хилые, засохшие деревца в сквере, принес тревогу во весь квартал. А в действительности наступал самый что ни на есть спокойный час — час приближающегося ужина.

Справки об авторах

Сборник «Итальянская новелла XX века» — продолжение вышедшего в 1960 году сборника «Итальянская новелла. 1860–1914». Продолжение не столько строго хронологическое, сколько логическое; временные границы между двумя сборниками весьма условны, так как порой трудно, если не невозможно четко разграничить по годам возникающие почти одновременно и взаимно связанные явления общего литературного процесса или отдельные этапы творчества того или иного писателя. Некоторые имена (например, Пиранделло) вполне могли бы фигурировать в этом сборнике, а не в предыдущем, и наоборот — рассказы некоторых писателей, стоящих на рубеже двух веков (Палаццески или Папини), могли бы быть включены в первый сборник. Но обе книги вместе должны дать достаточно полное представление о развитии итальянского рассказа за последние сто лет. А разграничение между ними скорее в том, что творчество писателей, чьи произведения вошли в первую книгу, — это уже классика, уже история итальянской литературы, тогда как рассказы настоящего сборника, независимо от того, здравствуют или умерли их авторы, — это современная итальянская новелла, сегодняшний день литературы Италии.

Дело не только в том, что первый сборник исчерпывающе показал творчество писателей-веристов — от Верти до Деледды, а отчасти — и творчество таких столпов декадентства, как Д’Аннунцио, второй же — знакомит с авторами, представляющими гораздо более поздние направления — от «магического реализма» Бонтемпелли и критического морализма Альваро до творчества плеяды неореалистов. Основное, на наш взгляд, в том, что первый отражал литературу исторической эпохи, главным в которой было объединение Италии, проблематика, поставленная на повестку дня Рисорджименто, тогда как второй отражает литературу следующей эпохи, литературу, внутренний стержень которой — это борьба против фашизма, Сопротивление, стремление к социальному обновлению.

В сборник вошли рассказы двадцати трех мастеров современной итальянской новеллы (круг авторов — и старых, и молодых — значительно шире, но нам пришлось ограничить и так разросшийся список). Имена некоторых из них — Кальвино, Кассолы — уже широко у нас известны, с другими — например, со Свево, Фенольо — советский читатель знакомится впервые.

Итало Свево

(1861–1928)

Жизнь и творчество Итало Свево связаны с Триестом — торговым городом и портом на Адриатическом море, где своеобразно скрещивались итальянское, австро-германское и славянское культурные влияния. Писатель родился в семье триестинского еврея-коммерсанта, с 12 до 18 лет учился в Германии, получив солидную филологическую и литературную подготовку. В течение многих лет критиков смущало в произведениях Свево влияние немецкого языка и триестинского диалекта, в котором переплетаются многие языковые воздействия; отсюда и сам псевдоним писателя, которого звали в действительности Этторе Шмиц: имя Итало должно было указывать на его итальянское происхождение, а фамилия — на германистское образование, ибо Свево (а правильнее, Звево) по-итальянски означает «шваб». Возвратившись в Триест, юноша продолжал занятия, получил коммерческое образование, и начал первые литературные опыты. Он писал рассказы и пьесы, сотрудничал в качестве литературного критика в местной газете «Независимый». Именно в этой газете в 1890 году он опубликовал свой рассказ «Убийство на улице Бельподжо», который наиболее характерен для раннего периода творчества Свево. Банкротство отца ввергает молодого литератора в нищету, и он влачит жалкое существование банковского клерка, нашедшее отражение в первом романе Свево «Одна жизнь» (1892). Во многом автобиографический характер носил и другой роман — «Дряхлость» (1898). Оба романа — по существу нескончаемый диалог автора с самим собой. Литературное творчество было для Свево жизненной потребностью, попыткой самоутвердиться, разобраться в собственном подверженном мучительным конфликтам внутреннем мире. Но вместе с тем писатель избегал манеры исповеди или воспоминаний, неизменно стремился к объективизации своего жизненного опыта и наблюдений за жизнью буржуазного общества Триеста.

Если глубокий психологизм и отношения между героями напоминают (особенно в первом романе) «Красное и Черное» Стендаля, то описания монотонного чиновничьего быта, жалких развлечений, городского пейзажа ближе к итальянскому веризму или французской натуралистической школе. В целом это были серьезные реалистические произведения, тяготевшие к максимальной психологической углубленности и чуждые эстетским устремлениям многих литературных сверстников Свево.

После выхода первых романов, не замеченных критикой, Свево замолкает более чем на двадцать лет и целиком посвящает себя деятельности фабриканта-предпринимателя. Он женится на богатой дальней родственнице и наследует предприятие ее отца.

В этот период Свево сближается с жившим в те годы в Триесте Джеймсом Джойсом. Ирландский писатель уже тогда говорил и писал своим друзьям о Свево как о большом таланте. В 1923 году — спустя 25 лет после «Дряхлости» — выходит третий роман Свево — «Самопознание Дзено». В этом романе, как и в последнем произведении, которое успел закончить писатель, — «Повести о добром старике и прекрасной девушке», — наиболее явственны характерные для творчества Свево черты — глубокий психологизм, анализ собственных слабостей, неизменная ирония, склонность к морализированию. Отношение писателя к своим безвольным, не умеющим и не желающим управлять собственной судьбой героям, двойственное — он им сочувствует, но вместе с тем осуждает.

В этот период к Свево приходит признание и в Италии. О нем публикует статью поэт Эудженио Монтале, его поддерживает литературная молодежь, миланская группа «Конвеньо», журнал «Солариа». Но в 1928 году жизнь писателя внезапно оборвалась: он погиб в столь редкой тогда автомобильной катастрофе.

В рассказах, опубликованных уже посмертно (сборник «Короткое сентиментальное путешествие» содержит 18 рассказов, в том числе написанный в 1923 году рассказ «По-предательски», перевод которого мы помещаем), Свево пытается достигнуть максимального отстранения от своих героев и объективности моральных оценок при помощи иронии. Его произведения — и романы и рассказы — своеобразная летопись жизни триестинской буржуазии.

Много лет о книгах Свево никто не вспоминал. Однако в 50-х годах его слава начала расти. Многие итальянские и иностранные литературоведы склонны рассматривать его, прежде всего, как предшественника Джойса и Пруста, подчеркивать влияние на его творчество фрейдизма и даже считать, что он первым ввел в роман психоанализ, был одним из первых представителей «литературы потока сознания». Но, несмотря на известную близость с фрейдизмом (к практике которого Свево относился иронически), психологизм Свево остается реалистическим. Именно этот аспект выделяет прогрессивная итальянская критика высоко оценивая творчество Свево, она отрицает его декадентский характер, подчеркивает его рациональную и гуманную основу, элементы социального протеста, иронию в изображении мирка триестинской буржуазии. Ныне Свево занимает важное место в истории современной итальянской литературы.

Произведения Свево переводятся на русский язык впервые.

Массимо Бонтемпелли

(1878–1960)

Бонтемпелли — сложнейший писатель, необычное творчество и кипучая многосторонняя деятельность которого оставили глубокий след не только в литературе, но и во всей итальянской культуре нашего века. Журналист, литературовед и критик, теоретик театра и кино, композитор и, прежде всего, автор множества произведений различных жанров — романов, новелл и пьес, он вошел в историю литературы как создатель направления «Новеченто» («Двадцатый век») и формулы «магического реализма».

Получив литературное образование в Турине, Бонтемпелли оставил преподавание, занялся журналистикой и вел театральную критику во многих газетах. Собственно литературную деятельность он начал в 1908 году, опубликовав сборник рассказов «Современный Сократ». Бонтемпелли сотрудничал в литературных журналах Флоренции, Милана и Рима, был их корреспондентом, участвовал в первой мировой войне.

В вышедших в 20-е годы сборниках рассказов «Напряженная жизнь» и «Деятельная жизнь» писатель нарисовал сатирическую картину нравов буржуазного общества.

В 1926 году Бонтемпелли основал в Риме журнал «Новеченто», на страницах которого развивал свою литературную теорию. Провозглашенное им направление «новечентизма» призывало к «освобождению» от действительности силой творческой фантазии. Выдвинутая Бонтемпелли формула «магического реализма» расшифровывалась им как стремление сочетать реалистическую конкретность с гротескной фантастикой, смещающей закономерности реальной жизни. По существу же это была итальянская разновидность сюрреализма.

«Двадцатый век» и «магический реализм» были для писателя своеобразным пассивным протестом против фашизма, попыткой уйти от официальной литературы, проникнутой фашистской демагогией и риторикой (открытое столкновение с фашистами произошло в 1938 году на юбилее Д’Аннунцио, когда Бонтемпелли, «академик Италии», за свою речь был выслан из Рима в Венецию и ему временно запретили печататься).

Свои теоретические взгляды Бонтемпелли изложил в работе «Литературный новечентизм» (1931) и других книгах. Он вел борьбу на два фронта: против веристской литературы конца прошлого века с ее настроениями пассивности, смирения перед жизнью, и против формалистической, стилистически рафинированной литературы, которую представляла группа, сложившаяся вокруг журнала «Ронда» («Патруль»).

Отношения Бонтемпелли с футуристами были сложные: с одной стороны, между его «Новеченто» и футуризмом было очень много точек соприкосновения, с другой, он видел в итальянском футуризме тот же холодный формализм, но только наизнанку, что и у писателей «Ронды», в то время как сам он стремился к объективной, повествовательной литературе.

Примирить в литературе старые традиции и новые поиски, вернуться к стилистической простоте классики, избежав холодного классицизма, было нелегкой задачей, которую поставил перед собой писатель и в своем художественном творчестве. Переплетение реализма с фантастикой, с гротескным преувеличением в его, по существу, сюрреалистических рассказах и пьесах чрезвычайно неожиданно и причудливо. Литературное наследие Бонтемпелли за полвека работы необозримо. Приведенный в нашем сборнике рассказ «Остров Ирэн», один из характерных для творчества Бонтемпелли-новеллиста, был издан у нас в 20-е годы.

В 1929 году Бонтемпелли увлекся кино и основал в Риме первый в Европе киноклуб; в его статьях по теории кино содержатся мысли, во многом предвосхитившие развитие этого вида искусства. Бонтемпелли-композитор сочинял камерную и симфоническую музыку, музыку к спектаклям. Он помог войти в литературу многим молодым писателям-антифашистам, в том числе Витторини, Бранкати.

В послевоенные годы писатель вступил в Коммунистическую партию, сотрудничал в левой печати, участвовал в движении сторонников мира, был избран сенатором от Народно-демократического фронта.

Джованни Папини

(1881–1956)

Литературная деятельность Папини — прозаика и поэта, философа, критика, журналиста, при всей своей противоречивости и изменчивости, была постоянно в высшей степени активна. Папини менял убеждения, от анархического бунта, крайней «революционности», критической нетерпимости, воинствующего атеизма этот иконоборец и ниспровергатель постепенно шел к национализму, примирению с фашизмом, а потом к обращению в католицизм, к религиозной мистике.

Однако некоторые произведения Папини, наделенного не только мятущимся духом, но и художественным даром, прочно вошли в итальянскую литературу. Его талант отличали, с одной стороны, вкус к декламации, риторике, преувеличению, эготизм вплоть до мании величия, но с другой — богатство выдумки, фантазия, состояние постоянного духовного напряжения, полемический задор. На его литературном творчестве (мы оставляем в стороне философские, публицистические и критические работы) сказалось влияние таких писателей, как По, Достоевский, Бодлер, Метерлинк.

Папини родился в небогатой семье во Флоренции и свою литературную деятельность начал в этом городе, печатаясь во флорентийских журналах. Не получив серьезного образования, он, по сути, был самоучкой, но с юности тяготел к энциклопедичности. Папини легко ввязывался в полемику и писал по самым различным вопросам — будь то проблемы философии и психологии или искусство эпохи Возрождения. В 1903 году он основывает журнал «Леонардо», носивший преимущественно философский характер; несколькими годами позже выступает с политическими статьями с позиций махрового национализма.

В 1906 году, вслед за трактатами, призывавшими к «освобождению от философии и философов», выходит сборник «метафизических рассказов» — «Трагическая повседневность», а через год-другой сборник рассказов — «Слепой пилот», носивший такой же фантастический характер. Вместе с «Конченым человеком» (1912) — «историей души», как называл автор это автобиографическое произведение, эти книги остаются наиболее художественно значительными из всего огромного литературного наследия Папини. Значение Папини-поэта гораздо меньше, чем прозаика.

Но больше всего страсти Папини вкладывал в свою работу журналиста. В 1913 году он основал журнал «Лачерба» — на сей раз литературный. Литераторы, группировавшиеся вокруг «Лачербы», ратовали за вступление Италии в войну. В этот период произошло кратковременное сближение Папини с представителями футуризма.

После идейных шатаний и разочарования в своих попытках стать «духовным отцом» итальянской интеллигенции Папини в 1919 году возвратился в лоно католицизма. Плодом его «обращения» была книга «Жизнь Христа» (1922). Однако вера ненадолго принесла ему душевное спокойствие. Клерикалы часто выражали недовольство недостаточной католической ортодоксальностью писателя, а его демонологические сочинения и вольные рассуждения о боге и сатане повергали их в ужас.

В черное двадцатилетие фашизма Папини непосредственно не разделял фашистскую идеологию и не поддерживал режим Муссолини, ной не выступал против. Он был избран «академиком Италии» и считался одним из виднейших представителей официальной культуры.

Вместе с тем и во время фашизма, и после его падения в книгах Папини нередко звучала критика существующих в Италии нравов и порядков, а в последние годы жизни — тревога за судьбы мира.

Литературный талант Папини ценил М. Горький: в руководимом им издании «Всемирная литература» в 1923 году вышли переводы «Трагической повседневности» и «Конченого человека».

Альдо Палаццески

(р. 1885)

В 1965 году в Италии торжественно отмечали восьмидесятилетие Альдо Палаццески — одного из старейших итальянских писателей, полного творческих сил и продолжающего плодотворно работать.

Палаццески (его настоящая фамилия Джурлани) — живая история итальянской литературы. Он был одним из основателей флорентийского литературного журнала «Лачерба» и сотрудничал в журнале «Воче». Свою писательскую жизнь Палаццески начинал как поэт, выпустив в 1905 году сборник «Белые кони», за которым последовали «Фонарь», «Поэмы», «Поджигатель». Поэзия Палаццески могла бы быть отнесена к направлению так называемых поэтов-«сумеречников», но преобладающая ее черта — ирония, скептицизм, порой показное шутовство. Поиски новой формы сблизили Палаццески с футуристами, но через несколько лет он от них отошел.

На очень многочисленных и разнообразных прозаических произведениях писателя лежит печать романтизма, но и они так же, как стихи, неизменно пронизаны иронией. Наибольшей популярностью у читателей пользовалась изящная сказка-гротеск «Кодекс Перела» (1911), элегически-иронические очерки о жизни тосканской провинции в прошлом столетии «Эстампы XIX века» (1932), сборник рассказов «Приз шутов» (1937), в котором автор делает вывод, что все люди — шуты, за каким бы «призом» они в жизни ни гнались.

Из романов Палаццески наиболее известен написанный им в 1934 году роман «Сестры Матерасси», с переводом которого могли познакомиться советские читатели (М.-Л. 1968).

После падения режима Муссолини писатель опубликовал антифашистскую по своему духу книгу «Три империи… которые не удалось построить» — хронику «черного двадцатилетия» 1922–1943 годов.

Более интересной, чем его поздние романы «Братья Кукколи» (1948) или «Рим» (1953), оказалась вышедшая в 1962 году книга воспоминаний «Радость памяти».

В 1967 году восьмидесятидвухлетний писатель обрадовал читателей любопытнейшим фантастическим романом «Дож», в котором реальная действительность самым причудливым образом переплетается с венецианскими легендами и поверьями.

Более полувека Палаццески пишет рассказы, прихотливые и иронические, но реалистические в своей основе, как и все его творчество. Предлагаемые вниманию читателя рассказы взяты из вышедшего в 1957 году сборника Палаццески «Все новеллы».

Марино Моретти

(р. 1885)

Ровесник Палаццески, Марино Моретти также по праву считается одним из патриархов итальянской литературы. В их биографиях немало сходного — в молодости та же страсть к театру, оба начинали как поэты, принадлежа к направлению «сумеречной» поэзии. Вскоре за стихами последовали новеллы, сборники рассказов теперь чередовались с поэтическими сборниками. В новеллах Моретти привлекает внутренний мир тружеников, людей, нередко раздавленных жизнью, но сохраняющих чистоту и благородство, самые глубокие движения их души. Излюбленный образ Моретти-прозаика — образ самоотверженной матери — дань сыновьей любви и уважения писателя к своей матери-учительнице, вырастившей его в городке Чезенатико в Романье.

Людям его родного края и посвящены были первые рассказы Моретти (в 1907 году вышел его сборник «Край недоразумений»), Эти жизненные, грустно-иронические рассказы по своему духу и сюжетам были программно противоположны даннунцианским пышным и сказочным описаниям Романьи. Из стихов Моретти наибольшей известностью пользовались «Стихотворения, написанные карандашом» (1910), «Поэзия будней» (1911) и другие сборники тех лет.

В своем первом романе «Субботнее солнце», написанном в 1916 году, Моретти продолжал традиции веризма. Также и в последующих своих произведениях — романах «Андреана» (1935), «Супруги Аллори» (1946) и многих других, в десятках рассказов — писатель хранит верность своей тематике и героям.

Быть может, именно это и помогло книгам Моретти после падения фашизма органично включиться в поток новой, демократической литературы, стать в какой-то мере созвучными неореализму, восходившему своими корнями тоже к веризму. Народное и гуманное творчество Моретти, в самые тяжелые времена не шедшего в услужение к фашизму, по самой своей природе всегда было враждебно войне. Яркое свидетельство тому — рассказ, взятый нами из книги «Все новеллы» — вышедшего в 1959 году большого сборника, в который вошли все, или, точнее, почти все, рассказы, написанные этим мастером новеллы за его долгую жизнь. Талант Моретти-новеллиста, наконец, получил признание, и этот сборник был удостоен в том же году литературной премии «Виареджо».

Коррадо Альваро

(1895–1956)

Обычно Альваро относят к писателям-меридионалистам, то есть писателям, описывающим положение отсталого итальянского Юга и его проблемы, и главную его заслугу видят в том, что он, один из немногих в Италии авторов, реалистически показал жизнь южно-итальянских крестьян в годы фашизма. Это действительно так. Однако более глубокое знакомство с литературным наследием писателя во всем его объеме (чему способствовало опубликование дневников Альваро и некоторых посмертных — ранее неизданных и незаконченных — книг) позволяют прийти к выводу, что проблематика, круг интересов писателя были гораздо шире, а его значение и место в итальянской литературе — еще важнее.

Коррадо Альваро родился в маленьком селении в Калабрии. Он участвовал в первой мировой войне и был ранен. Первой опубликованной книгой был сборник стихов о войне — «Поэзия в хаки» (1917). В 20-е годы, когда молодой писатель учился в Милане, он написал повести «Изгородь и сад», «Человек в лабиринте», «Любимая у окна» и пьесу «Деревня и город».

Известность Альваро принесла вышедшая в 1930 году повесть «Люди из Аспромонте» — о трудовой жизни крестьян его родной Калабрии. Книга сразу же обратила на себя внимание критики, отмечавшей ее высокую художественность — о большом социальном ее значении стали говорить уже после падения фашизма. В том же году вышла повесть «Двадцать лет», носившая антивоенный характер. Это были реалистические, гуманные произведения, проникнутые чуть меланхолической поэзией и восходившие к лучшим традициям итальянской прозы — от Верги до Пиранделло.

В последующие годы в творчестве Альваро развивается и обостряется тенденция к утонченному психологизму, позволившая критикам говорить об известном влиянии Пруста. Наиболее отчетливо эта тенденция творчества Альваро выступает в трилогии — романе «Короткая юность» (1946) и двух романах, опубликованных посмертно — «Мастранджелина» и «Все это было».

Трилогия, так же как дневники писателя «Почти вся жизнь» (1951; премия «Виареджо») и «Последний дневник» (1948–1956), пронизана неприятием фашизма, отвращением автора к насилию, жестокости, социальной несправедливости, содержит меткие наблюдения и проницательные суждения об итальянской жизни и нравах.

Оба лика Альваро — бытописателя и психолога — отчетливо видны в его многочисленных рассказах, которые он в 40–50-е годы щедро публиковал в левых газетах и журналах. Четкая форма, внутренний лиризм, социальная значимость и гуманность — все это позволило прозе Альваро органически влиться в русло неореализма. В 1955 году все рассказы Альваро были изданы в сборнике «75 рассказов», из которого взяты переведенные здесь новеллы. С рассказами Альваро советский читатель мог познакомиться ранее по сборнику «Ревность» (М. 1960) и трем рассказам в сборнике «Любовь в Болонье» (М. 1962).

Перу Альваро принадлежит также несколько пьес, он деятельно сотрудничал в демократической печати, об его общественной активности свидетельствует хотя бы то, что он бессменно — с момента основания в 1944 году и до самой смерти — возглавлял профсоюз итальянских писателей.

Франческо Йовине

(1902–1950)

Так же, как и Коррадо Альваро, Франческо Йовине — писателя одного с ним поколения — принято называть «меридионалистом». Йовине был страстным антифашистом, пришедшим в послевоенные годы в Коммунистическую партию. В истории современной итальянской литературы Йовине принадлежит видное место как писателю-реалисту, показавшему жизнь южно-итальянской деревни и извечную борьбу крестьян за землю. Творчество Йовине немало повлияло на развитие неореализма.

Франческо Йовине родился в области Молизе в нищей деревне в семье бедняков. Ценой огромных лишений ему удалось получить диплом учителя начальной школы и переехать в Рим, где он сумел окончить педагогический факультет и стать преподавателем университета.

В одной из первых книг Йовине — романе «Временный человек», вышедшем в 1934 году, отразилась типичная для фашистской Италии драма интеллигента, выходца с Юга, неудовлетворенного жизнью и ищущего ее цель и смысл в общении с простыми людьми. Фашистская печать встретила книгу молодого писателя в штыки, а цензура запретила ее переиздание.

Периоду освобождения Неаполитанского королевства от власти Бурбонов войсками Гарибальди был посвящен роман «Синьора Два» (1942). В подлинно народном духе написаны семь рассказов, составивших книгу «Империя в провинции» (1945). В сатирических рассказах, в которых карикатура соседствует с глубокой горечью, писатель изобразил семь эпизодов, связанных с различными моментами истории «черного двадцатилетия».

Писатель не только разоблачал фашизм, высмеивал его демагогию в своих произведениях: он боролся против фашизма непосредственно, активно участвуя в движении Сопротивления.

После освобождения Рима Йовине столь же деятельно принимает участие в возрождении демократической жизни, сотрудничает в коммунистической печати. «Уничтожив фашизм как строй, — писал Йовине, — необходимо продолжать борьбу против фашистской идеологии, опасность которой до сего времени существует в итальянской национальной жизни».

Писатель не дожил нескольких недель до выхода в свет своей самой значительной книги — романа «Земли Сакраменто» (1950), одного из наиболее ярких и совершенных — и в художественном, и в идейном отношении — произведений послевоенной не только «южной», но общенациональной литературы Италии. Сочность образов, яркость описания событий, жизни и природы южноитальянской деревни сочетается в этом романе с тщательным психологическим анализом.

За «Земли Сакраменто» Йовине была присуждена премия «Виареджо». Перевод этого романа знаком советскому читателю (М. 1955).

Многолетней школой художественного мастерства были для писателя рассказы — с них он начинал свою литературную работу и множество их опубликовал в последние годы жизни. Большинство их посвящено крестьянской жизни Молизе, в них звучат те же темы и мотивы, что в «Синьоре Аве» и «Землях Сакраменто».

Некоторые из них появлялись в нашей печати, один («Овцы») помещен в сборнике «Дети Италии» (М. 1962).

Витальяно Бранкати

(1907–1954)

В современной итальянской литературе Витальяно Бранкати — фигура в высшей степени своеобразная. И не только потому, что этот рано умерший сицилийский писатель — один из столь немногих в Италии ярких сатириков, но и потому, что он в своем творчестве, пожалуй, гораздо более чем местной и национальной литературной традиции следует таким образцам, как Гоголь и Щедрин.

Получив литературное образование, Бранкати долгое время преподавал в учительском институте в городе Катании на Сицилии, потом переехал в Рим. Считается, что литературную деятельность он начал в 1932 году, опубликовав повесть «Друг победителя». Однако еще за четыре года до того в Катании была издана его драматическая поэма «Федор», а в 1930 году поставлена пьеса «Эверест». В некоторых юношеских произведениях Бранкати — повестях, пьесах, поэмах — в какой-то степени сказалось воздействие фашистской демагогии с ее риторикой и псевдогероизмом. Однако уже через несколько лет — в 1935 году — молодой писатель самым решительным образом отказался от всего им ранее написанного, да и всегда впоследствии отзывался о начальном периоде своего творчества с величайшим пренебрежением.

Писатель замолчал на целых четыре года. За это время он полностью избавился от своих юношеских иллюзий и осознал, что несет Италии фашизм, на глазах эволюционировавший от лживого словоблудия к жестокой диктатуре. Трезво взглянуть на действительность Италии Муссолини немало помогли ему постоянные стычки с цензурой. Сперва писатель становится яростным противником фашистской цензуры, а затем и фашистского режима в целом. В 1939 году он возвращается к творческой деятельности — публикует сборник рассказов «В поисках «да», пишет фарс «Этот брак должен состояться», а в 1941 году — два романа — «Потерянные годы» и «Дон-Жуан на Сицилии», в которых дал сатирическое изображение мирка сицилийской буржуазии с явно антифашистских позиций. С тех пор главной чертой всего многообразного по жанрам творчества Бранкати становится политическая сатира — от острой шутки и тонкой иронии до сюрреалистического гротеска.

Широкая публика получила возможность познакомиться с творчеством Бранкати лишь после падения фашизма. В 1944–1946 годах выходят в свет два сборника его рассказов, написанных в разные годы. Известность писателю сразу же приносит второй из этих сборников, озаглавленный по открывавшей его новелле «Старик в сапогах» (1946).

Известность писателя возросла еще более, когда он вместе с кинорежиссером Луиджи Дзампа экранизировал эту повесть. Фильм «Тяжелые годы», вошедший в золотой фонд итальянского неореализма, в свое время пользовался большим успехом, но вызвал острую полемику в печати. Некоторые левые критики полагали, что этот фильм, как и лежащая в его основе новелла Бранкати, — произведение нигилистское, проникнутое безверием и пессимизмом. В защиту Дзампы и Бранкати выступил теоретический орган компартии «Ринашита». В заметке, подписанной Родериго де Кастилья (под этим псевдонимом в журнале вел рубрику Пальмиро Тольятти), разъяснялось антифашистское значение и фильма, и повести, их глубокая гуманность, уважение и сочувствие к простым, «маленьким» людям.

Эти же черты отличали и написанный в 1949 году роман Бранкати «Прекрасный Антоний», в котором политическая сатира сочетается со скрупулезно-точным бытописанием южноитальянского общества.

Одно из последних произведений писателя — книга «Возврат к цензуре» (1952) — смелый памфлет против восстанавливаемых клерикалами фашистских порядков в области цензуры.

Перу Бранкати принадлежит шесть пьес, в том числе комедия «Гувернантка», продолжающая с успехом идти на итальянской сцене. Исследователи творчества Бранкати называют его драматургию «аристофановской». В последние годы жизни писатель много работал для кино — вслед за сценарием фильма Дзампы «Тяжелые годы», им были написаны сценарии кинокомедий «Легкие годы» и «Искусство устраиваться», поставленных тем же режиссером.

После кончины Бранкати, умершего в 1954 году в Турине, вышли его незаконченный роман «Паоло Горячая кровь» и «Римский дневник», охватывающий годы жизни писателя в Риме — с 1947 по 1954 год. Дневниковые записи проливают свет на последний период творчества Бранкати, помогают понять тот острый привкус горечи, который был присущ его сатирическим произведениям последних лет — будь то романы, повести, рассказы или пьесы и киносценарии.

Сквозь поэтические или иронически любовные описания родной Сицилии, сквозь едкую сатиру, высмеивающую отсталые южноитальянские нравы и порядки, установленные фашистами и церковниками, ощущается неспособность писателя до конца разобраться в политической и общественной обстановке послевоенной Италии, найти правильный путь. Бранкати вел благородную и неустанную борьбу за свободу, против пережитков фашизма во имя абстрактных, устарелых либерально-буржуазных идеалов в духе прошлого века, и чувствуя несоответствие этих идеалов «чистой» свободы и гармонии сложнейшей современной действительности, все больше проникался горечью, все глубже разочаровывался в итальянском обществе в целом, не видел его здоровых сил.

Творческое наследие Бранкати ныне привлекает пристальное внимание итальянских читателей и исследователей. Его произведения постоянно переиздаются, недавно вышли в полном пятитомном собрании. Творчество Бранкати, его «гоголевская сатира» оказала несомненное влияние на некоторых современных итальянских писателей — например, на сицилийца Леонардо Шаша, а также и на Карло Монтеллу и Нино Палумбо.

Произведения Бранкати ранее у нас не переводились.

Дино Буццати

(р. 1906)

Один критик сказал, что проза этого писателя — беспокойное ожидание чего-то нового, неожиданного, необычного, что смогло бы нарушить рутину жизни строго организованного, безликого общества, в котором он живет. Буццати считали писателем-сказочником — его ранние произведения уходят корнями в народные легенды, в фольклор; более поздние отмечены печатью сюрреализма, а среди последних многие можно отнести к жанру фантастики — не столь научной и технической, сколь психологической. Говоря о рассказах Буццати, часто называют имя Кафки. Но, пожалуй, с не меньшим основанием можно говорить о влиянии мировой классики — от По и Бирса до Гоголя и Достоевского. И при всем том Буццати остается очень своеобразным и чисто итальянским писателем.

Дино Буццати (настоящая фамилия писателя — Траверсо) родился на Севере Италии, в Беллуно, у подножия Доломитов (может быть, поэтому в его жизни важное место занимает горный спорт — он лыжник, скалолаз и охотник). Юрист по образованию, он с 1928 года занимается журналистикой и как корреспондент много путешествовал — был в Африке, плавал на борту военных кораблей.

Буццати живет в Милане и много лет работает в крупнейшей итальянской газете «Коррьере делла Сера».

Первые свои сказочные произведения — «Барнабо с гор» и «Тайна Старого Леса» — он напечатал в 1935 году. Известность писателю принесли книги «Пустыня татар» (1940) и «Семь посланцев» (1942).

Излюбленный жанр Буццати — фантастическая новелла. В 1958 году за сборник «Шестьдесят рассказов», из которого взяты предлагаемые читателю новеллы, Буццати была присуждена литературная премия «Стрега».

Перу Буццати принадлежит также несколько пьес; одна из них — «Клинический случай» (1953) — написана по мотивам рассказа «Семь этажей». Кроме того, Буццати — талантливый художник-график. Он иллюстрировал собственную книгу «Знаменитое нашествие медведей на Сицилию» (1946).

Последнее произведение Буццати — фантастико-психологический роман «Большой портрет» — история создания огромного электронного мозга, в который ученый заложил черты женского характера — характера своей умершей и неверной ему при жизни жены.

Превосходный рассказчик, Буццати стремится к простоте и ясности стиля. Вспышки романтичности и сентиментальности он сразу же гасит холодной иронией. В литературной и общественной жизни Италии писатель всегда стоял особняком, избегая участия во всех школах и направлениях.

Произведения Буццати переведены на многие языки. Три его рассказа были опубликованы у нас в Библиотеке «Огонька» (1964, №46) под названием «Забастовка телефонов».

Карло Бернари

(р. 1909)

Карло Бернари — один из наиболее видных представителей писателей Южной Италии с ее характерной тематикой, специфическими особенностями. Все его творчество и биография, — хотя писатель живет теперь в Риме и часто бывает на Севере, — связано с Неаполем; Бернари наблюдает жизнь родного города не из окна кабинета, а погружаясь в самую гущу народного быта; он глубоко переживает вместе с неаполитанцами все трудности и радости их повседневного существования, его горячо волнуют проблемы, которые ставит перед ними действительность. Самая характерная черта всего его творчества — повышенный эмоциональный накал, та струя поэзии, которая постоянно врывается у него в реалистическое повествование.

Бернари родился в Неаполе, получил литературоведческое образование, но гимназию и университет посещал нерегулярно, и, в сущности, образовал себя сам. Он начал зарабатывать на жизнь еще в студенческие годы — был букинистом, потом стал писать в газетах. Его литературная деятельность началась за столиками кафе, где он сблизился с социалистами и антифашистски настроенными молодыми литераторами. Вместе с ними в конце 20-х годов он выступал против идеалистической эстетики Бенедетто Кроче и официальной литературы той эпохи. В 1930 году, когда фашисты утвердились у власти, Бернари эмигрировал во Францию и в Париже сошелся с Бретоном и сюрреалистами. Но он был не в силах продолжать добровольное изгнание, и в 1934 году возвратился в Неаполь. В том же году вышел его роман «Трое рабочих», явившийся важнейшей вехой в современной итальянской литературе и по нраву прочно вошедший в ее историю. Это была одна из первых книг об итальянском рабочем классе. Как по своей теме (судьба трех неаполитанских пролетариев), так и по реалистической манере она резко выделялась на фоне литературы фашистской Италии. Роман был воспринят властями как антифашистский и распространялся в Италии полулегально. «Такой роман не мог быть хорошо принят, — говорит Бернари, — В нем не было «героев», не было прославления прошлого Италии, а была скромная среда, диаметрально противоположная надутой пышности и картонным замкам фашистского режима: это были простые люди, которые, однако, несли в себе мощный заряд возмущения». Как неоднократно отмечала критика, этот ранний роман Бернари во многом предвосхитил родившиеся после падения фашизма произведения писателей-неореалистов.

Последовавший за ним роман «Почти целый век» (1940), показывавший жизнь трех поколений одной неаполитанской семьи в прошлом веке, был менее значителен. Две книги, написанные после свержения режима Муссолини — «Три подозрительных случая» и «Приближение сумерек», — повествовали о борьбе рабочих против фашистов и были проникнуты антифашистским духом.

В дальнейшем у Бернари появилось тяготение к форме трагической сказки, к аллегории, фантазии. На место реалистического показа жизни неаполитанской бедноты пришло некоторое любование нищетой, ее романтизация. Более ярко это выступает в романе «Сперанцелла» — истории современной неаполитанской Золушки, и в романе «Везувий и хлеб», также посвященном Неаполю. В 1950 году «Сперанцелле» была присуждена премия «Виареджо».

Новеллы писателя и тематически и стилистически очень Оливки его романам. И у Бернари-новеллиста реалистическое повествование нередко переплетается с фантазией, с символической сказкой Его рассказы разных лет вошли в сборник «Всё мы дети» (1951) — с двумя новеллами из этого сборника наш читатель уже мог познакомиться ранее (в журнале «Иностранная литература», № 1 за 1960 г., и в сборнике итальянских рассказов, озаглавленном «Забастовка телефонов» — выпуск Библиотеки «Огонька» № 46 за 1964 г.).

В числе последних произведений Бернари — книга воспоминаний, очерков и рассказов о Неаполе «Неаполитанская библия» (1961) и роман «Год спокойного солнца» (1964).

Джузеппе Маротта

(1902–1963)

Джузеппе Маротта при жизни не был избалован вниманием критики и не пользовался ее благосклонностью, хотя популярность его у читателей была поистине огромна, а четыре его книги — «Золото Неаполя» (1947), «Смелее, посмотрим» (1954), «Маротта, идет съемка» (1957) и «Ученики времени» (1960) были удостоены литературных премий. Сам писатель наполовину в шутку, наполовину всерьез объяснил это тем, что все его восемнадцать книг, прежде чем быть изданными, публиковались в отрывках в газетах и журналах. «Мне не прощают того, что я сперва — журналист и лишь потом — писатель, хотя это происходит по той причине, что необходимо зарабатывать на жизнь», — говорил Маротта.

Он родился в Неаполе в бедной семье, ему пришлось оставить техническое училище и рано начать работать, испробовав самые различные профессии, прежде чем стать журналистом и литератором.

Без классического образования, без диплома, самоучке Маротте было нелегко пробиться в литературу. Первые литературные опыты писателя были отмечены влиянием «сумеречников», юмор в его произведениях соседствовал с сентиментальной патетикой, что, впрочем, свойственно неаполитанскому народному характеру.

Счастливую перемену в его судьбу — и творческую и жизненную — внес переезд в 1925 году в Милан. Хотя трудности не кончились и еще много лет писатель вел полуголодное существование, именно на Севере он начал журналистскую деятельность, принесшую ему успех. Молодому литератору помог крупный издатель — Арнольдо Мондадори, который предложил ему сотрудничать в своих журналах. В 1927 году Маротта становится редакционным работником в другом крупном издательстве — Риццоли, и, много печатаясь в газетах и журналах, утверждается как автор остроумных фельетонов, очерков, рассказов и постепенно становится одним из самых популярных итальянских юмористов.

Переехав в 1938 году в Рим, писатель начинает уделять все большее внимание кино, участвует в создании сценариев десятков кинокомедий: самая известная из них — осуществленная в 1954 году режиссером Витторио Де Сика экранизация книги рассказов Маротты «Золото Неаполя»; сценарий фильма написал сам автор. Золото Неаполя — это золото сердец простых неаполитанцев.

С 1942 года писатель — постоянный фельетонист и автор рассказов в крупнейшей итальянской газете, миланской «Коррьере делла Сера». Помимо того, он выступает и как кинокритик, ведя еженедельную рубрику в журнале «Эуропео». Работа в газетах, журналах, в кино обеспечила Маротте огромную и благодарную аудиторию.

Названные в начале четыре книги, а также «В Милане не холодно», «Ученики солнца» и другие сборники пользовались большим успехом у читателей.

Секрет успеха Маротты — будь то новеллы или пародии, «сценки с натуры», воспоминания или иронические рассуждения о неаполитанцах и о миланцах — в удивительной искренности автора, без недомолвок и без всяких компромиссов выкладывающего читателю то, о чем он хочет сказать. Он неизменно глубоко гуманен, жизнен и жизнерадостен, легко переходит от смешного к серьезному, его юмор то весел, то меланхоличен, иногда он, как и в юности, чуть патетичен и даже сентиментален. Хотя Маротта печатался в миланских изданиях, а жил в Риме, в памяти читателей и в истории послевоенной итальянской литературы он остается типично неаполитанским писателем.

Рассказы Маротты у нас почти не переводились.

Артуро Тофанелли

(р. 1908)

Артуро Тофанелли — одно из самых известных имен итальянской послевоенной прессы. Именно это сочетание литературы и журналистики принесло большой — хотя и недолгий — успех его рассказам у читателей и критики, позволило писателю проникнуть в самую толщу итальянской жизни, уловить темы и мотивы, волновавшие рядовых итальянцев в конце 40-х — начале 50-х годов.

Сотрудник литературных журналов «Эпока Нуова» и «Фьера леттерариа», Тофанелли опубликовал свою первую книгу рассказов «Жить невозможно» еще в 1933 году. Она сразу принесла ему известность новеллиста, глубоко знающего жизнь. В 1938 году вышел второй сборник рассказов — «Красная река». В последующие годы писатель редактировал иллюстрированный журнал «Темпо» — один из самых распространенных в Италии. Немецкая оккупация заставила Тофанелли, известного своими антифашистскими взглядами, эмигрировать в Швейцарию. После свержения фашизма он возвращается на родину и с головой уходит в журналистику. Социалист по своей партийной принадлежности, Тофанелли занимает пост ответственного редактора органа социалистической партии газеты «Аванти!», а затем — нового издания журнала «Темпо». В 1955 году он выпустил книгу очерков об Америке — «Небо Нью-Йорка».

О Тофанелли как о писателе вновь заговорили в 1957 году, когда вышел сборник его рассказов «Золотой человек», из которого и взяты помещенные здесь новеллы. Состоявший из 16 рассказов, этот сборник подтвердил, что Тофанелли — опытный и наблюдательный новеллист. При внешней беспристрастности писательской манеры, при порой кажущейся незначительности сюжета, Тофанелли в своих новеллах умеет донести до читателя ненавязчивую, подчас заключенную в подтексте «мораль» — осуждение войны, фашизма, социальной несправедливости. Верность писателя благородным идеалам поры Сопротивления и демократического подъема была по заслугам оценена общественностью и критикой.

В последние годы Артуро Тофанелли вновь вернулся к журналистике и издательской деятельности. Рассказы этого писателя переводятся у нас впервые.

Элио Витторини

(1908–1966)

Витторини принадлежит к числу тех писателей, которые, написав не так много, больше других способствовали развитию отечественной литературы, оказали решающее влияние на целое поколение литературной молодежи. Итало Кальвино в одной недавней статье сказал, что итальянский неореализм при своем рождении опирался на три имени: вериста Джованни Верга, Элио Витторини и Чезаре Павезе — двух писателей-антифашистов, которые были лишь ненамного старше своих учеников и последователей, составляющих нынешнее «среднее поколение» итальянской литературы, вышедшее из неореализма. На протяжении последних десяти — пятнадцати лет своей жизни Витторини практически был тем, что в Италии называют «организатором культуры»: прервав творческую литературную деятельность, он посвятил себя руководству журналами и издательской работе.

Витторини родился в Сиракузах на Сицилии в семье железнодорожника и вырос в бедности. Он был самоучкой, рано начал зарабатывать на жизнь, исколесил всю Италию. Когда он работал в типографии во Флоренции, его товарищ, старик-наборщик, научил его английскому языку. Литературную деятельность Витторини начал именно во Флоренции — в журналах «Солариа» и «Леттература», в которых он сотрудничал с 1929 по 1938 год. В эти годы им были написаны вошедшие в сборник «Мелкая буржуазия» рассказы, в которых звучали ноты политической сатиры, и роман «Красная гвоздика». Витторини работает и как переводчик, знакомя итальянских читателей с современной американской прозой — Хемингуэем, Фолкнером, Стейнбеком, Сарояном, оказавшими на него как на писателя немалое влияние.

Война в Испании ускорила приход писателя в лагерь антифашизма. В 1939 году, после нескольких лет работы, выходит его роман «Сицилийские беседы», реалистически рисовавший жизнь его родного острова, нищету и лишения сицилийских крестьян. Выход этой книги, несмотря на ее эзоповский язык, откровенно антифашистской, прозвучал подобно взрыву бомбы, она была запрещена фашистскими властями. Почти одновременно цензура конфисковала выпущенную Витторини антологию американской литературы. В 1941 году, переехав в Милан, писатель вступает в Коммунистическую партию и включается в активную борьбу против фашизма. В 1943 году, во время подпольного собрания, Витторини был арестован. После падения режима Муссолини писатель выходит на свободу, а когда начинается гитлеровская оккупация, вновь скрывается в подполье.

Движение Сопротивления вдохновило самое яркое произведение Витторини — роман «Люди и нелюди», изданный им в 1945 году и остающийся одним из блестящих образцов антифашистской литературы. Его перевод вышел у нас в 1969 г.

Очень важное значение для развития неореализма и всей прогрессивной итальянской культуры имела деятельность Витторини во главе издававшегося им в 1945–1947 годах в Милане журнала «Политекнико».

В 1948 году писатель отошел от Коммунистической партии и непосредственной общественной деятельности, но продолжал стоять на антифашистских и демократических позициях. После написанных в конце 40-х годов нескольких романов и повестей («Женщины Мессины», «Гарибальдийка» и др.) Витторини как писатель умолк.

Вышедший в 1957 году «Дневник на людях» свидетельствовал об идейном кризисе, переживаемом писателем.

В последние годы жизни Витторини редактировал журнал «Менабо».

В 1956 году была опубликована написанная им в конце 30-х годов повесть «Эрика и ее братья», в которой писатель нарисовал картину жизни городской бедноты в годы фашизма (перевод см. в журнале «Иностранная литература», 1960, № 9).

Чезаре Павезе

(1908–1950)

Не часто случается, чтобы критика и читатели, спустя почти два десятилетия после смерти писателя, постоянно возвращались к страницам его произведений, его дневникам, всякий раз находя в них новое, обнаруживая ранее не замеченные связи с сегодняшним днем итальянской литературы. Чезаре Павезе, жизнь которого трагически оборвалась так рано, не только занимает выдающееся место в истории послевоенной итальянской литературы, но и продолжает играть немалую роль в современном литературном процессе.

Окончив литературный факультет Туринского университета, Павезе специализировался на англо-американской литературе. Сперва он преподавал в школе, затем стал консультантом крупного книгоиздательства Эйнауди, связи с которым поддерживал век» жизнь. Работая у Эйнауди, Павезе публиковал литературоведческие и критические статьи и много времени уделял художественному переводу. Он переводил Дефо и Диккенса, большой творческой удачей явился его перевод «Моби Дика» Мелвилла. Павезе первым познакомил итальянских читателей с современными американскими авторами — Ш. Андерсоном, Стейнбеком, Фолкнером, Дос Пасосом, — а также и с ирландцем Джойсом.

За связи с антифашистскими кругами туринской интеллигенции молодой литературовед и переводчик был выслан на Юг Италии в Калабрию. Но и в ссылке Павезе продолжал работать, поддерживал контакт с издательством — там он подготовил первый сборник своих стихов «Работать тяжко», увидевший свет в 1936 году, Лирический герой Павезе — юноша, который, в результате столкновения с враждебной людям цивилизацией, утрачивает цельное восприятие окружающего мира, ощущение гармонического слияния с природой и мучительно страдает от духовного одиночества.

Эти же мотивы трагического отчуждения пронизывали и прозу Павезе — повести «Твои родные края» (1941) и «Пляж» (написанную в годы войны, но изданную только посмертно).

Однако, несмотря на свое трагическое мироощущение, на постоянно угнетавшее его чувство одиночества, молодой литератор, верный своим антифашистским убеждениям, самым активным образом участвует в движении Сопротивления, вступает в Коммунистическую партию.

Возвратясь после падения фашизма к литературной работе, в 1946 году Павезе публикует сборник рассказов разных лет «Каникулы в августе» и одно из своих значительных произведений — роман «Товарищ», знакомый советскому читателю (русский перевод — М. 1960).

Главная тема этого важного для творчества Павезе произведения, которое не утрачивает до сих пор своего воспитательного значения для итальянской молодежи — преодоление одиночества, чувства безысходности, страха перед будущим, поиски смысла жизни. Вслед за этим принесшим писателю известность романом Павезе пишет лирически-философские эссе «Диалоги с Леуко» (1947), выпускает сборник повестей «Прежде чем пропоет петух» (1949), который был удостоен литературной премии «Стрега». Герой повестей и рассказов Павезе «Погожее лето», «Дьявол на холмах», «Среди женщин», «Дом на холме» и других — буржуазный интеллигент, ищущий свое место в происходящей вокруг борьбе. В 1950 году выходит последнее произведение Павезе — роман «Луна и костры». В том же году писатель из-за личной драмы кончил жизнь самоубийством.

Многие произведения Павезе увидели свет лишь после его гибели: сборник стихов «У смерти — твои глаза», собрание критических статен, интереснейший дневник за пятнадцать лет (1935–1950) под названием «Ремесло жить», письма писателя, несколько сборников повестей и рассказов, в том числе большой сборник, изданный Эйнауди, из которого взяты публикуемые здесь рассказы, на наш взгляд, весьма характерные для творчества Павезе-новеллиста.

Рассказы Павезе, как и вся его проза, проникнуты трагическим чувством разъединенности всех людей, их рокового одиночества. Иногда писатель касается социальных причин этого явления, чаще же с глубокой горечью рисует его психологический аспект. Трагическому мироощущению Павезе отвечает его стиль — внешне сдержанный, но вместе с тем нервный, полный скрытого напряжения. Повествование чаще всего ведется от первого лица, в виде «исповеди» или «внутреннего монолога», диалог лаконичен, но богат психологическим подтекстом.

Прогрессивная итальянская критика, призывая к углубленному изучению большого творческого наследия Павезе, отмечает значение его проблематики для развития всей послевоенной итальянской литературы, подчеркивает, что его стремление выбраться из духовного тупика «разобщения», его приход к антифашистской борьбе и демократической культуре были характерны для всей передовой интеллигенции Италии. Буржуазная же критика, наоборот, концентрирует внимание на трагическом разладе между прогрессивными политическими убеждениями писателя и философией человеческого одиночества, подготовившей почву для его самоубийства.

Слава Павезе-прозаика часто заслоняет его славу поэта. Павезе-стихотворец до сих пор, пожалуй, еще не получил достойной оценки. Стихи Павезе отличает стремление к максимальной простоте выражения, к прозрачной ясности, они антириторичны и неизменно реалистичны, как и все творчество писателя. Если ранние его стихи несколько повествовательны, то в более поздний период поэзия Павезе приобретает философско-созерцательный характер. Стихи, написанные в годы антифашистской борьбы и Сопротивления, проникнуты гражданским пафосом, политическими и социальными мотивами. С поэтическим творчеством Павезе читатель мог познакомиться по стихотворениям, опубликованным в журнале «Иностранная литература» (№ 5 за 1958 г.) и в сборнике «Из итальянских поэтов» (М. 1958).

Васко Пратолини

(р. 1913)

В лице Васко Пратолини рабочий класс Италии нашел своего вдохновенного художника. В своих в значительной мере автобиографических повестях и романах — «Виа де Магадзини», «Семейная хроника», «Повесть о бедных влюбленных», «Квартал», написанных в 40-е годы, в «Метелло» (1954), в недавнем романе «Постоянство разума» (1964) — писатель развивает глазную тему своего творчества — становление характера, рост самосознания юноши-пролетария. Пратолини создал и яркие образы народных вожаков: таков руководитель бастующих рабочих в «Метелло», таков Мачисте и другие коммунисты в «Повести о бедных влюбленных» и Мило в «Постоянстве разума».

Большинство названных нами произведений хорошо знакомо советскому читателю — у нас изданы «Виа де Магадзини» и «Семейная хроника» (М. 1958), «Квартал» (М. 1963) и лучшие, самые значительные романы «Повесть о бедных влюбленных» (М. 1956), «Метелло» (М. 1958), «Постоянство разума» (М. 1967).

Васко Пратолини родился во Флоренции в бедной рабочей семье и с девяти лет начал зарабатывать себе на жизнь, переменив множество профессий — он был и мальчиком на побегушках, и наборщиком, и репортером. Журналистскую деятельность он начал еще в 30-х годах, но первую книгу смог напечатать только в 1941 году.

Вместе с поэтом Альфонсо Гатто в 1938 году он основал и редактировал литературный журнал «Марсово поле», который через год был запрещен фашистской цензурой. Важное значение для молодого писателя имела дружба с Элио Витторини, которая продолжалась много лет.

Мировое признание писателю принесла вышедшая в 1947 году «Повесть о бедных влюбленных», до сих пор остающаяся самым выдающимся произведением послевоенной итальянской литературы о жизни трудящихся при фашизме и антифашистской борьбе. Этот роман переведен на многие языки, его экранизация режиссером Лидзани — одна из заметных вех в развитии неореализма в кино (экранизированы, впрочем, почти все произведения Пратолини).

Книгам писателя присуждены пять важных литературных премий, в том числе в 1955 году премия «Виареджо» за роман «Метелло».

Менее известны у нас его сравнительно немногочисленные рас» сказы, столь же глубоко проникнутые духом народной жизни и борьбы против фашизма.

Джорджо Бассани

(р. 1916)

Истоки творчества Бассани — ныне одного из известнейших писателей Италии — можно характеризовать двумя словами: Сопротивление и неореализм. Хотя писать Джорджо Бассани начал еще в 1940 году, но свое лицо он, как писатель, обрел лишь в благотворной атмосфере послевоенного демократического и культурного подъема.

До 1943 года Бассани жил в Ферраре — городе, с которым связано все его творчество. В годы войны он активно участвовал в подпольной и партизанской борьбе. Затем писатель переезжает в Рим, — там он пишет киносценарии, занимается журналистикой, работает консультантом в книгоиздательствах, преподает в Академии театрального искусства. С 1948 года Бассани — один из основных сотрудников литературных журналов «Боттеге оскуре» и «Парагоне».

За десятилетие с 1945 по 1955 год им написано пять книг — «Истории бедных влюбленных», «Те lucis ante», «Другая свобода», «Прогулка перед ужином», «Последние годы Клелии Тротти», — но заслуженный успех Бассани принесли «Пять феррарских историй» — пять глубоко психологических, написанных в неореалистической манере повестей, проникнутых ненавистью к фашизму. С переводом одной из них — «Мемориальная доска» — советские читатели могли познакомиться в сборнике «Долгий путь возвращения» (М, 1965). Перевод другой — «Ночь 1943 года» — публикуется впервые. Особенно широкую известность повести принесла ее экранизация в 1960 году режиссером Ванчини. За эти пять повестей, ставящих проблему отношения к недавнему позорному прошлому Италии, к расизму, к наказанию фашистских преступников, писателю была присуждена литературная премия «Стрега».

В 1958 году вышла повесть «Золотые очки», а в 1962 — роман «Сад Финци-Контини», удостоенный премии «Виареджо». Этот психологический роман проникнут антифашистским, антирасистским духом и написан в новой для Бассани манере: в нем реальность переплетается с воспоминаниями, действие развивается, свободно перемещаясь во времени и пространстве. Критика отмечала некоторое влияние романов Пруста, но признавала, что стремление к современности формы не ослабляет прочной реалистической основы романа и не имеет ничего общего с тем псевдоноваторством, против которого неизменно выступает сам Бассани. Важное значение имеет в романе образ коммуниста Мальнати, мысли которого устремлены вперед, в будущее Италии.

В повести «За дверью» (1964) писатель возвращается, так же как в «Саду Финци-Контини», к своей юности, годам, проведенным в родной Ферраре. Последняя книга Бассани — сборник литературоведческих и критических статей: «Приготовленные слова и другие статьи о литературе» (1966).

Карло Кассола

(р. 1917)

Карло Кассола начал свой путь как автор коротеньких рассказов-зарисовок, лишенных сюжета. Однако, достигнув зрелости, писатель отдал предпочтение жанру «длинного рассказа» или «короткого романа» — тому, что мы называем повестью. Правда, и в эти годы им написаны не очень многочисленные, сравнительно короткие рассказы, которые играют важную роль в творчестве писателя — они как бы представляют собой сюжетные, а главное — психологические «разработки» к его последующим более монументальным произведеньям. Именно в небольших рассказах особенно выпукло и четко предстают перед читателем волнующие писателя мотивы и темы. Так, публикуемый в этом сборнике ранний рассказ Кассолы «Баба» во многом перекликается с вышедшей спустя лет десять повестью «Старые товарищи» (1953) и имеет общего с ней героя — носившего эту кличку коммуниста-подпольщика.

Кассола — представитель того же «среднего поколения», что и Пратолини, Кальвино, Бассани, Вентури, Фенольо, пришедшего в литературу из движения Сопротивления и составившего в первые послевоенные годы отряд писателей-неореалистов.

Карло Кассола родился в Риме, но в 1940 году переселился в тосканский городок Вольтерру. По образованию учитель, он поныне преподает в средней школе. Первые его рассказы были опубликованы в 1937 году. Вышедшие в 1941–1942 годах два сборника не были замечены критикой. В годы Сопротивления молодой писатель с оружием в руках боролся против гитлеровцев и итальянских фашистов. После падения фашизма он активно сотрудничает в демократической печати.

Лишь в 1952 году увидело свет первое его послевоенное произведение «Фаусто и Анна», посвященное партизанской борьбе. Успех Кассоле принесли две повести, вышедшие в следующем году: «Старые товарищи» (перевод в сб. «Долгий путь возвращения», М. 1965) и «Рубка леса» (перевод — М. 1959).

Последующие повести Кассолы — «Дом на улице Валадье» (1956) и особенно «Послевоенный брак» (1957) свидетельствовали о растерянности писателя перед сложной обстановкой 50-х годов а Италии: романтизируя эпоху антифашистской борьбы, он изображал настоящее проникнутым холодным разочарованием и безысходностью. В повестях «Солдат» и «Роза Гальярди» (1958), романах «Черствое сердце» (1961) и «Охотник» (1964) писатель отходит от политической и социальной проблематики и концентрирует все внимание, как в «Рубке леса», на внутренних переживаниях своих героев.

Соединить психологическую углубленность с гражданственностью писателю удалось в романе «Невеста Бубе» (1960, русский перевод, М. 1965), посвященном судьбе партизан после войны и Получившем еще большую известность благодаря экранизации.

В повести «Памятные времена» (1966) Кассола возвращается к эпохе, среде и героям своих ранних произведений — это психологи чески тонкое, окрашенное в элегические тона повествование о первой любви.

В наши дни Кассола активно выступает против эстетики и писательской практики модернистов. Его манеру письма отличают сдержанность, лаконичность, подчеркнутая традиционность формы.

Итало Кальвино

(р. 1923)

Один из талантливейших представителей среднего поколения итальянских писателей — Итало Кальвино по праву считается признанным мастером трудного жанра новеллы.

Он родился на Кубе в семье итальянского ученого-агронома, в детстве возвратился с родителями в Италию и жил в городке Сан-Ремо в Лигурии. Там его и застало начало войны. Юноша ушел в горы к партизанам и сражался в коммунистической бригаде имени Гарибальди. Его творческий путь начался в годы Сопротивления, и первые произведения неразрывно связаны с Сопротивлением и борьбой против фашизма. Свои рассказы из партизанской жизни Кальвино опубликовал сразу же после освобождения Севера. В 1946 году молодой писатель поступил в туринское издательство Эйнауди, где служит до сих пор, пройдя путь от книжного продавца до консультанта. Окончив в 1947 году литературный факультет, Кальвино начал сотрудничать в газете «Унита», публикуя рассказы в коммунистической печати.

«Крестными отцами» молодого писателя были Элио Витторини и Чезаре Павезе. Под их влиянием Итало Кальвино вскоре утвердился как один из видных представителей неореалистического направления. Для раннего периода его творчества характерна написанная в духе неореализма партизанская повесть «Тропинка к паучьим гнездам» (1947).

Более зрелый характер носили рассказы, вошедшие в сборник «Последним прилетает ворон» (1949), их отличали и антифашистский дух, и тонкий юмор, и стилистическое своеобразие — скупая и четкая манера письма. Уже тогда Кальвино предстал перед читателями и как создатель своеобразного жанра новеллы-сказки — философско-аллегорической, трогательно-гуманной, посвященной детям, природе, животным. Однако сказочно-прекрасный мир этих рассказов неизменно реалистичен: как говорил Витторини, это «реализм со сказочным уклоном».

Так, во всем последующем творчестве Кальвино продолжали параллельно развиваться две линии — одна строго реалистическая, другая фантастическая, сказочная. Эта вторая линия получила наиболее полное развитие в трех весьма необычных по форме и содержанию романах — «Виконт, которого разорвало пополам» (1952), «Барон на дереве» (1957; русский перевод — М. 1965) и «Несуществующий рыцарь» (1959). В 1960 году эти три произведения были изданы вместе под названием «Наши предки»; еще ранее «Барону на дереве» была присуждена премия «Виареджо».

Ценнейшим вкладом в итальянскую культуру явилась проделанная Кальвино гигантская работа по сбору и обработке итальянских народных сказок, сборник которых вышел в 1956 году (наше сокращенное издание — М. 1959).

Реалистическую линию представляют повести «Парни с реки По» (1957), «Строительная афера» (1957; русский перевод в сб. «Долгий путь возвращения», М. 1965), «Аргентинский муравей» (1958), «Облако смога» (1958; русский перевод в сб. «Кот и полицейский», см. ниже), «Один день члена счетной комиссии» (1963), в которых писатель откликается на жгучие проблемы итальянской действительности.

Рассказы разных лет, отобранные самим автором и отражающие эти две стороны в различные периоды его творчества, вошли в большой сборник, выпущенный в 1958 году. Эта книга легла в основу изданного у нас сборника новелл Кальвино «Кот и полицейский» (М. 1964).

В 1963 году вышел новый сборник рассказов Кальвино «Марковальдо». В составляющих его 20 новеллах-сказках писатель развивает давно им созданный образ и характер. Герой этих современных городских сказок-притч, в которых писатель достигает синтеза сказочности и реализма — незадачливый бедняк Марковальдо, затерявшийся в каменных джунглях. Но этот смешной и меланхоличный персонаж не пассивен — он изобретательно борется за кусок хлеба для своей семьи. Некоторые из этого цикла рассказов носят сатирический характер, зло высмеивая «итальянское экономическое чудо», за фасадом которого скрываются нищета и голод.

Две последние книги Кальвино — сборники рассказов «Космикомические истории» (1965, русский перевод — 1968) и «Т с нулем» (1967), хотя их и называют научной фантастикой, могут быть отнесены к этому жанру лишь условно. По существу, это социально- и морально-философские притчи, лишь внешне облеченные в форму научно-фантастических рассказов.

Беппе Фенольо

(1922–1963)

Объем литературного наследия Беппе Фенольо столь же скромен, как и биография писателя — конторского служащего в провинциальном городке Северной Италии. Но партизанские рассказы Фенольо относятся к самым ярким и мужественным страницам итальянской литературы Сопротивления.

Писатель родился на Севере, в городке Альбе, где учился, воевал в партизанском отряде, а потом служил в какой-то фирме, ведя корреспонденцию на английском языке (он с молодости хорошо знал английский язык и литературу, увлекался английской поэзией). Там он и умер, не дождавшись выхода своего последнего произведения — романа «Это — личное дело», изданного лишь после смерти писателя и убедительно подтвердившего его принадлежность к тому направлению, которое после войны получило название неореализма.

Однако в лучших из первых партизанских рассказов Фенольо, вышедших в 1952 году — порой документальных, порой веристски-психологических, — мы находим новый, присущий Фенольо более, чем другим неореалистам, элемент: эпичность.

Перу Фенольо принадлежит и роман «Весна красоты» — произведение, с предельной правдивостью рисующее жизнь итальянской армии накануне крушения фашизма и проникнутое яростным осуждением войны, чуждой идеалам и традициям народа, в которую вверг Италию Муссолини.

Широкое признание пришло к Фенольо посмертно — в 1965 году, когда Италия торжественно отмечала двадцатилетие освобождения от фашизма; тогда были переизданы рассказы Фенольо и увидел свет роман «Это — личное дело».

Итало Кальвино, говоря об этой книге, заметил, что рано умерший писатель тогда, когда этого уже никто не ожидал, сумел создать книгу, которую собиралось написать все его поколение. «В ней Сопротивление, — пишет Кальвино, — показано — и снаружи, и изнутри — таким, каким оно было в действительности; хранимое в течение многих лет в памяти с удивительной ясностью и верностью, оно описано так доподлинно, как никогда раньше, со всеми своими духовными ценностями — тем более высокими, чем более они были просты и очевидны, — с глубокой взволнованностью и яростной силой».

На русский язык произведения Фенольо ранее не переводились.

Марчелло Вентури

(р. 1925)

Имя Марчелло Вентури знакомо нашим читателям. На русский язык переведены его повести «Отпуск одного немца» (журнал «Иностранная литература», №10 за 1962 г.) и «Братья. Долгий путь возвращения» (в сборнике «Долгий путь возвращения», М. 1965), роман «Белый флаг над Кефаллинией» (М. 1966), несколько рассказов в газетах и журналах.

Неизменная тема творчества этого писателя, принадлежащего к среднему поколению и занимающего заметное место в современной итальянской литературе, — движение Сопротивления и обличение фашизма и войны. Антифашистская и антивоенная темы соседствуют в произведениях Вентури с описанием повседневной жизни простых людей — тружеников его родной Тосканы.

Писатель родился в семье железнодорожника и еще в своих первых вещах рассказал о крестьянах и железнодорожниках, рабочих каменоломен, добывающих каррарский мрамор, рыбаках и моряках Версилии — так называется прибрежная Тоскана.

Девятнадцатилетним юношей Вентури ушел в тосканские Апеннины в партизанский отряд — сражаться против гитлеровцев и итальянских фашистов, а затем, когда войска союзников вошли в Тоскану, воевал в частях американской армии. После войны учился в университете, работал продавцом в продовольственном магазине, был журналистом и издательским работником в Милане, сотрудничая в коммунистической печати.

Литературную деятельность Вентури начал в издававшемся Элио Витторини журнале «Политекнико», в котором опубликовал вскоре после войны свои первые рассказы. С конца 40-х годов рассказы Вентури регулярно печатаются в газете «Унита» и других прогрессивных изданиях. В 1952 году молодому писателю присуждается литературная премия «Виареджо» за первое произведение — антивоенную повесть «От Сирта до моего дома». В 1956 году высокую оценку получает его повесть «Поезд в Апеннинах» — лирический рассказ о людях и земле родной Тосканы, а котором звучат автобиографические мотивы. В числе лучших произведений Вентури — повести «Отпуск одного немца» (1959) и «Братья» (1952), в которых ставится тема наказания фашистских преступников. Основанный на документальных фактах роман «Белый флаг над Кефаллинией» (1963) воссоздает историю героической гибели итальянского гарнизона на одном из островов Эгейского моря. В романтической и элегической, проникнутой грустным юмором повести «Последний парусник» (1962) писатель трогательно рассказывает о старых моряках своего края — последних могиканах парусного флота.

Важнейшее место в творчестве писателя занимают его короткие рассказы, рассыпанные по газетам и журналам. Именно в них раньше всего и, пожалуй, наиболее ярко проявились тематика творчества и характерные черты стиля писателя-антифашиста, который в середине 40-х годов вместе с Витторини и Кальвино выступил как один из зачинателей и самых последовательных представители неореалистического направления.

В 1965 году новеллы Вентури были собраны в одну большую книгу под названием «Годы и обманы». Новеллы, написанные за двадцать лет — с 1945 по 1965 год, — расположены в этом сборнике в хронологическом порядке в трех разделах — «Война», «Мир» и «Память», отражая, как справедливо отмечает один критик, «жизненный опыт самого писателя, несомненно весьма близкий тем сложным перипетиям, которые пережило на протяжении последних двадцати лет все молодое поколение итальянцев». Из этого сборника нами взят открывающий его рассказ «Лето, которое мы не забудем» (1945) — одно из самых характерных произведений родившегося в очистительном огне Сопротивления итальянского неореализма.

Рассказы Марчелло Вентури отличают народность, простота, лаконичность, мужественная сдержанность, под которыми кроется большая внутренняя взволнованность автора, его горячая любовь к людям и яростная ненависть к тем, кто мешает им жить счастливо.

Карло Монтелла

(р. 1922)

Говоря о литературных учителях Карло Монтеллы, критики чаще всего называют Гоголя, действительно оказавшего большое влияние на видного итальянского сатирика. Но нам кажется, что к имени Гоголя следовало бы добавить имена Достоевского и Чехова. Вместе с тем несомненно воздействие на Монтеллу и таких отечественных образцов сатиры, как произведения Бранкати и отчасти Палаццески.

Мелкий чиновник земельной управы, филолог по образованию, Карло Монтелла родился в семье такого же государственного служащего, как он сам, и «чиновничья» тема впоследствии стала лейтмотивом его творчества. Уже первый его роман, действие которого происходило во время войны, когда Монтелла служил в тыловых частях в городке Лечче, был осмеянием затхлого мирка провинциальных чиновников и мелких буржуа. Роман вышел в 1953 году и назывался «Родственники с Юга». В предисловии к нему Элио Витторини писал, что «Карло Монтелла принадлежит к тому типу писателей, для которых единственно возможный способ показать мир — это высмеять его». За эту книгу Монтелла был удостоен премии «Виареджо».

Второй роман Монтеллы — «Пожар в земельной управе» (1956). В этом трагикомическом произведении едкая сатира сочетается с мягким, грустным юмором, с искренним сочувствием к «маленьким людям» — забитым и бесправным мелким чиновникам, каким совсем еще недавно был сам автор.

Для творчества Монтеллы после двух этих романов критики даже придумали термин «комический неореализм» (так же как в итальянском прогрессивном кино появились неореалистические сатирические комедии).

Однако сборник рассказов Монтеллы «Кто уезжает на заре» (1957) показал искусственность попыток такой «классификации» и во многом опроверг мнение Витторини и других критиков. Тематика и настроение рассказов молодого писателя далеко выходили за рамки заранее выработанных формул.

В сборнике двенадцать рассказов (переводы двух из них мы помещаем), и в девяти из них было бы напрасно искать смешное. Сборник назван по первому рассказу — на рассвете выходят из дому те, кто трудится. Эти спешащие на работу люди составляют большинство человечества. Безвестным труженикам, их безрадостной жизни и посвящена книга Монтеллы. Три рассказа смешные, они написаны в прежней манере и перекликаются с «Пожаром в земельной управе».

Вышедший в 1958 году роман «Испанский портрет» — скорее лирический дневник писателя, путешествующего по Испании.

Произведения Монтеллы не раз переводились на русский язык. В 1961 году в серии «Зарубежный роман XX века» вышел его роман «Пожар в земельной управе», за год до того в Библиотеке «Огонька» были опубликованы четыре новеллы под общим названием «Случай в министерстве», в сборнике рассказов итальянских писателей «Любовь в Болонье» (М. 1962) помещены переводы еще трех его новелл.

Нино Палумбо

(р. 1921)

«В основе моей работы, — говорит в одной из своих статей писатель Нино Палумбо, — всегда лежит ясная цель. Искусство для искусства меня не интересует. Я верю в искусство как в общественную обязанность и, следовательно, в идейную литературу. Потому что идейное, «завербованное» искусство означает новый взгляд на мир и включает в себя мораль и четко определенную идеологию. Этой столь четко сформулированной позиции и придерживается Палумбо в своем творчестве. Два его романа уже знакомы нашему читателю — «Налоговый инспектор» (М. 1959) и «Заплесневелый хлеб» (М. 1963), а также и некоторые рассказы — «Пять глаз магазина» и «Эпитафия» (в сборнике «Любовь в Болонье», М. 1962), «Мой университет» (в сборнике «Дети Италии», М. 1962).

Родился писатель в городке Трани на Юге Италии и, хотя живет он близ курорта Рапалло, на Севере, многие критики считают его южноитальянским писателем. На наш взгляд, и по своему жизненному опыту, и по проблематике своих произведений, он в равной мере как «южный», так и «северный» писатель. После трудного, голодного детства, в 1937 году Палумбо вместе со своими родителями переехал в Милан, где после утомительной работы настойчиво учился вечерами и через два года получил диплом бухгалтера. Эта трудная жизнь рабочего паренька, жаждущего знаний, описана писателем в рассказе с намеренно выбранным горьковским названием «Мой университет».

Писать Палумбо начал сравнительно поздно — в 1951 году, получив образование на торгово-экономическом и литературном факультетах Миланского университета. В течение пяти лет ему удалось напечатать несколько рассказов в итальянских и швейцарских журналах. Известность писателю принесло его первое крупное произведение — роман «Налоговый инспектор». В 1958 году вышел следующий его роман «Газета», в котором получила дальнейшее развитие основная тема «Инспектора» и некоторых рассказов, опубликованных Палумбо в журнале «Понте». Это тема «маленького человека», забитого мелкого чиновника.

После «Инспектора» критика сразу же причислила Палумбо, как и Монтеллу, к последователям Гоголя. Однако пришибленные жизнью герои двух романов Палумбо — люди наших дней. Их мироощущение, по мысли автора, и есть мироощущение современного человека в буржуазном обществе. К человеку, затерянному в огромном и враждебном ему мире, писатель относится с сочувствием и симпатией, его отношение к людям остается неизменно гуманным.

Демократическая и реалистическая проза Палумбо вышла из неореализма. Писатель сохраняет верность его лучшим традициям. Отличительная черта и сюжетов и стиля Палумбо — это простота, преднамеренная и возведенная в художественный принцип.

Шагом вперед в творчестве Палумбо явился роман «Заплесневелый хлеб» (1961) — первая часть задуманной писателем трилогии о нелегкой жизни семьи труженика Амитрано, о росте ее политического и нравственного самосознания. Эпиграфом к своему роману Палумбо взял слова Толстого; «Убедить человека может только жизнь, а не убеждение, и, главное, несчастья».

Рассказы Палумбо объединены в сборнике «Сегодня суббота, а завтра воскресенье» (1964), о котором Палумбо сказал: «Этот сборник рассказов охватывает десятилетний период моего творчества. Это как бы хронологически последовательные наметки, на основе которых я готовил и писал свои романы».

Перу Палумбо принадлежат повести «Длинные дни», «Охота», сборник «Хитрый маневр» (1967), состоящий из четырех больших рассказов, а также несколько пьес. Его произведения все чаще издаются в Италии и переводятся за границей.

Пьер Паоло Пазолини

(р. 1922)

Имя Пьера Паоло Пазолини настолько значительно в современной культуре Италии (Пазолини — поэт, романист, литературовед и филолог, журналист, киносценарист, а в последние годы — и один из наиболее интересных итальянских кинорежиссеров), что его немногочисленные рассказы, а точнее, этюды, зарисовки с натуры, служащие наметками к его романам и фильмам и весьма характерные для всего сложного комплекса его творческой деятельности, для его проблематики и поэтики, по праву занимают место в сборнике.

Родившись в семье военного, Пазолини детство и юность провел в разных городах Италии, учился в Болонском университете, а с 1949 года живет в Риме. Он рано начал литературную деятельность: работу в демократической печати, филологические исследования, первые опыты в стихах и в прозе. В 50-е годы рождаются его романы «Мечта о чем-то», «Лихие парни», «Жестокая жизнь», циклы стихов «Пепел Грамши», «Религия моего времени» и многие другие, а также «Антология диалектальной и итальянской народной поэзии XX века».

Романы «Лихие парни» и «Жестокая жизнь», так же как и первые фильмы Пазолини «Нищий» и «Мама Рома», посвящены судьбе римского люмпен-пролетариата, изгоям буржуазного общества, ютящимся на окраинах «вечного города». Творчество Пазолини еще более непосредственно, чем произведения неореалистов, восходит к веризму — отсюда в нем вместе с народностью, сочувствием к простым людям — обреченность героев и натурализм деталей. При предельно реалистическом и социально конкретном описании условий жизни римских окраин художник, особенно в последние годы, тяготеет к символике: пытаясь слить воедино коммунистические и христианские идеалы, он изображает героев романов и фильмов как бы современными мучениками, искупающими своими страданиями и даже смертью грехи отвернувшегося от них буржуазного обществ. Произведения Пазолини мрачны и трагичны, как та действительность, о которой он пишет «с натуры», но они проникнуты яростным неприятием буржуазного мира, любовью и жалостью к молодежи, дичающей в каменных джунглях. Герой «Яростной жизни» — парень с римской окраины Пьетралаты Томмазо Пуццили в конце своего трудного и короткого жизненного пути приходит в Коммунистическую партию.

Писатель считает себя марксистом, полагает, будто стоит на позициях марксистской эстетики, однако все его творчество — жестокая внутренняя борьба современного «интеллектуала», мятущегося между старым и новым, болезненно остро осознающего свои слабости, открыто и мужественно старающегося преодолеть духовный кризис.

Язык романов, сценариев, «зарисовок» Пазолини — смесь римского и южного диалектов с блатным жаргоном — чрезвычайно любопытен с лингвистической точки зрения.

Мы не касаемся здесь ни поэтического творчества Пазолини, ни его последних фильмов-притч, ни интереснейших изысканий в области художественного стиля и языка. Последняя литературная работа Пазолини — вышедший в 1968 году роман «Теорема». Вместе с Моравиа и Кароччи писатель редактирует журнал «Нуови аргоменти»; он много лет вел постоянную рубрику в коммунистическом журнале «Вие Нуове» и ныне активно выступает в левой печати. Многообразная, противоречивая, но неизменно страстная и искренняя деятельность Пазолини — заметное явление не только в литературе, но во всей культурной жизни сегодняшней Италии.

Примечания

1

Я слаб, слабоволен (итал.).

2

Убийца полагал, что в Швейцарии он будет в безопасности. Отсюда видно, что он ничего не знал про соглашения о выдаче уголовных преступников. (Прим. автора.)

3

Сделано в США.

4

Тотчас же и немедленно (лат.).

5

За одно лишь это (лат.).

6

Местное отделение фашистской партии.

7

Башня старинной крепостной стены.

8

Король Джоаккино — Иоахим Мюрат (1767–1815) — французский маршал, с 1808 по 1815 гг, — неаполитанский король.

9

«Джовинецца» — гимн фашистского Союза молодежи.

10

Бариец — житель города Бари на юго-востоке Италии.

11

Катиккио — город на реке Фьята, в Северных Альпах, где в первую мировую войну проходил австро-итальянский фронт.

12

Фашистский чиновник, назначенный руководить муниципалитетом вместо избиравшегося ранее мэра.

13

Низовая организация фашистской партии.

14

Члены католической так называемой «народной партии».

15

Один из фашистских лозунгов Муссолини.

16

Итальянские стрелки.

17

Диктор лондонского радио во время войны.

18

Первая буква английского слова «victory» — победа.

19

Беккария, Чезаре (1738–1794) — итальянский мыслитель и юрист, чей «Трактат о преступлениях и карах» во многом способствовал упорядочению и смягчению уголовного права.

20

Сокращенное от монсиньор (туринский диалект).

21

Старинный мост Понте Веккьо («Старый мост» или просто «мост», как его называют флорентинцы), о котором идет речь в рассказе Пратолини, крытый. По обоим бокам его тянутся ряды разных мастерских и лавчонок, лишь середина моста обнесена парапетом.

22

Да (нем.).

23

«Красная примула» — популярный в Италии авантюрный роман из времен Французской революции.

24

ОВРА — тайная фашистская полиция.

25

Марка вермута.

26

Социальная республика (или республика Сало) — фашистское государство, созданное Муссолини на территории оккупированной гитлеровцами Северной Италии.

27

Десятая MAC — отряд торпедных катеров под командованием фашиста принца Боргезе.

28

Джованни Роведа — один из руководящих работников Итальянской Коммунистической партии.

29

Так называется главная больница Рима, при которой находится медицинский институт и клиники.

30

Миланская революция (18–22 марта 1848 г,), названная Ф. Энгельсом самой славной революцией из всех революций 1848 года.

31

Поход Гарибальди, начатый 5 мая 1860 г. и приведший к крушению власти Бурбонов в Южной Италии.

32

Так в просторечии называли партизанские отряды имени Гарибальди, возглавлявшиеся итальянской компартией.

33

Националистические отряды партизан, состоявшие, главным образом, из остатков распавшейся итальянской армии.

34

Вы знаете синьорин? (англ.)

35

Черт возьми! (англ.)

36

Мускат пассито — мускат из изюма.

Content

Итальянская новелла XX века

Предисловие

Итало Свево

Убийство на улице Бельподжо

По-предательски

Массимо Бонтемпелли

Остров Ирэн

Джованни Папини

Обмен душами

Убегающее зеркало

Альдо Палаццески

Дама с веером

Днем и ночью

Марино Моретти

Потухший очаг

Коррадо Альваро

Взрыв

Наш квартал

Девочка из Амальфи

Франческо Йовине

Микеле при Гвадалахаре

Мартина на дереве

Витальяно Бранкати

Старик в сапогах

Лино Буццати

Солдатская песня

Риголетто

Семь этажей

Карло Бернари

Смертный приговор

По ту сторону

Джузеппе Маротта

Мрамор говорит

Дара

Артуро Тофанелли

Похититель велосипедов

Первый день войны

Тесные ботинки

Элио Витторини

Моя война

Чезаре Павезе

Свадебное путешествие

Друзья

Самоубийцы

Васко Пратолини

Ванда

Мое сердце — на мосту Мильвио

Земляки

Джорджо Бассани

Ночь 1943 года

Карло Кассола

Баба

Итало Кальвино

Предательская деревня

Случай со служащим

Марковальдо в магазине

Преследование

Беппе Фенольо

Хозяин платит плохо

Марчелло Вентури

Лето, которое мы никогда не забудем

Великая песнь

Праздник во время маневров

Карло Монтелла

Кто уезжает на заре

Воскресная прогулка

Нино Палумбо

Мой маленький мир

Пьер Паоло Пазолини

Драндулет

С натуры

Справки об авторах

Примечания