Тимур Литовченко

Орли, сын Орлика

Родной Украине,

ее сыновьям и пасынкам

ПОСВЯЩАЮ

Предисловие

8 марта 2007 г. от Р. Х., Украина, Киев

Перипетии последнего времени убедительно доказали, что как Советский Союз был государством с непредсказуемым прошлым, так и современная Украина до сих пор, после пятнадцати лет Независимости, не определилась со своим прошлым. Школьные и университетские учебники истории переписаны – но едва это произошло, как начали звучать недовольные голоса.

Одни возмущены сталкиванием вчерашних кумиров в грязь и скорым возведением на их место бывших «врагов нации», казалось бы, давно уже преданных анафеме.

Другие недовольны тем, что историческая правда восстановлена лишь частично (хорошо, если наполовину, а не меньше!).

Третьих отпугивает радикализм новейшей исторической школы и чрезмерная идеологизация науки.

Четвертых не устраивает «прилизывание» и «подкрашивание», превращение реальных исторических персонажей в подобие освященных икон – так как законы «иконотворчества» весьма быстро распространяются на современность.

Пятых…

Шестых…

Седьмых…

Хуже всего то, что в результате подобных баталий обычные украинцы не воспринимают собственную историю как живую и поучительную для себя. А что же это за народ, который не считает бесценным сокровищем богатейшее славное наследие, оставленное пращурами?! Именно тогда и начинаются поиски собственных корней… где-то по соседству.

Да, возможно, за границей оно-то и лучше – но ведь это чужое! Я далек от мысли, что один-единственный писатель что-то изменит одним-единственным романом. Тем более, в нетрадиционной для себя сфере. Но если не сделаю этого, потом всю жизнь себе не прощу, что упустил такой замечательный шанс: бросить собственные пять копеек в копилку, которую наполняли до меня и будут наполнять и в дальнейшем.

Я уже давно собираю «досье» на весьма интересную историческую персону: французского маршала лагеря и генерал-поручика Григора Орли. Ведь он не кто иной, как «посол казацкой нации» Григорий Орлик (1702–1759) – сын автора первой украинской Конституции, гетмана в изгнании Пилипа Орлика (1672–1742).

Глава 1. Один – тоже воин!

Начало января 1759 г. от Р. Х.,

Франкфурт-на-Майне, ул. Олений Брод,

ставка военного губернатора французов графа

Теа де Тораса де Прованса

Война – это война, а обед – это обед. Мудро сказано, честное слово! Ведь если солдат хорошо накормлен, ему и воевать легче…

Тем более, должно быть сытым армейское командование. Скорее даже наоборот: пусть лучше солдаты будут голодными (поскольку чем голоднее солдат, тем он злее), а вот если генеральские желудки поссыхались от голода, тогда войну можно считать целиком и полностью проигранной. Ведь как же планировать гениальные военные кампании на голодный желудок?!

Приблизительно такую теорию развивал в ожидании десерта принц Субиз; другие присутствующие снисходительно улыбались и кивали головами. А главнокомандующий маршал де Брольи время от времени прерывал речь принца разными остротами. Короче, в столовой царило праздничное расположение духа. Оно и неудивительно: Рождество и Новый год французы встречали победителями, особых хлопот прусские вояки им пока что не доставляли… В общем, все хорошо!

Как вдруг обеденную идиллию нарушил шум из-за закрытых дверей.

– Что случилось, граф?..

Как и прежде, на устах де Брольи сияла довольная улыбка, но в голосе маршала звенели нотки беспокойства: ведь они все-таки находятся на чужой, захваченной ими, земле…

Итак, все возможно.

– Не знаю, но… – только и сказал де Прованс. Честно говоря, ответ был несколько нелепым как для военного губернатора: ведь хозяин не только этого дома, но и всего Франкфурта просто обязан был знать!..

Левая бровь де Брольи недовольно выгнулась, но в этот миг двери столовой отворились и на пороге вырос адъютант принца Камилла Лотарингского – усатый верзила, державший за шиворот прилично одетого худого десятилетнего мальчугана. Позади в коридоре громко визжали немка-хозяйка и ее служанка, в ответ им грозно басили французские солдаты. Понять, что происходит, в этом шуме было практически невозможно.

– Филипп! Черт возьми! Что еще за балаган?.. – поинтересовался удивленный принц Лотарингский, но адъютант, словно не замечая вопроса, заволок ребенка в комнату и толкнул так сильно, что несчастный пролетел от дверей до стола. Удовлетворенный содеянным солдафон браво рявкнул:

– Вот, ваша милость, в кухне поймали вшивца!!!

– В кухне? Поймали? Ну и что?.. – в один голос воскликнули оба принца и маршал. Крик в коридоре усилился, перекрывая его, адъютант рыкнул:

– Так точно, в кухне! В кастрюли заглядывал, мерзавец! Повар решил: а вдруг яду хочет подсыпать?! Поднял тревогу и!..

– Яду?! Да ты, небось, с ума сошел, болван!!! – возмутился де Брольи. Но в этот момент тут подал голос еще один присутствующий:

– А почему бы, собственно, и нет?

– Граф, и вы тоже?! – изумился маршал. – Перед нами всего лишь мальчишка…

– А вы думаете, маршал, дети не могут любить и ненавидеть? Или не умеют воевать? Хотя…

Граф сделал паузу, а затем спокойно произнес:

– В коридоре, очевидно, его мать вместе со служанкой? А может, и господин советник…

– При чем здесь господин советник? – удивился принц Субиз.

– Разве вы не узнали мальчика? Это же старший сын господина советника. Его зовут Вольфгангом, если не ошибаюсь.

– Что за намеки, де Лазиски?!

Прищурив глаза, принц Субиз внимательно вгляделся в собеседника. Может, маршал лагеря вздумал пошутить? Но нет, тот был абсолютно откровенен, так как уважал лицо королевской крови. А его слова – это не что иное, как констатация факта: да, мальчик является сыном господина советника…

Без каких-либо скрытых намеков на то, что благородный принц вовсе не обязан знать в лицо всех членов семьи домовладельца.

Что ж, предположим…

– Разрешите в конце концов войти его матери и служанке, иначе они едва ли успокоятся, – предложил между тем граф де Лазиски.

Де Прованс деликатно покашлял и приказал пропустить женщин, которых едва сдерживали солдаты. В столовую мигом ворвались две немки. Старуха (явно служанка) бросилась к перепуганному мальчику, младшая же, в умоляющей позе сложив на груди руки, затараторила что-то по-немецки.

– Что она там лопочет? – поморщился де Брольи, который плохо понимал этот резкий гортанный язык, непривычный уху утонченного француза.

– Да, я тоже не очень-то понял, – честно сознался принц Субиз.

Принц Лотарингский собирался было ответить, но де Лазиски опередил его:

– Госпожа Катарина очень извиняется перед нами за поведение сына. Она потрясена случившимся и интересуется: что же натворил ее отпрыск?

– Так она тоже не знает?

– Да. А впрочем, попрошу доверить это дело мне. Я ее мигом успокою и выясню все, что нужно.

Французы сразу поняли замысел: немецкий язык графа де Лазиски был более чистым и изысканным, более совершенным, чем у самого принца Лотарингского. Это неизменно производило впечатление…

Де Брольи согласно кивнул.

Граф заговорил по-немецки тихо и спокойно. Сын и мать изумленно переглянулись.

– Видимо, их удивляет, что чистокровный немец делает в компании оккупантов! – тихо прошептал де Провансу довольный эффектом принц Лотарингский. Губернатор кивнул. Тем временем де Лазиски вопросительно взглянул на мальчика, похлопал его по плечу. Тот недоверчиво зыркнул на графа и пробормотал в ответ что-то несуразное.

– Иог-ган-н Вол-льф-ф-ган-нг?! – мать мальчика не удержалась от гневно-перепуганного вскрика, ее лицо и шея покрылись красными пятнами.

Служанка отшатнулась столь резко, что едва не упала.

Принц Лотарингский откровенно расхохотался.

А невозмутимый граф де Лазиски перевел специально для тех, кто плохо понимал немецкий:

– Мальчик говорит, что французов называют «жабоедами», потому он решил проверить, что именно готовят нам на обед. Говорит, что был очень разочарован, так как нам подавали не лягушек, а рыбу.

Теперь уже хохотали все: и маршал де Брольи, и принцы Субиз и Камилл Лотарингский, и граф Теа де Торас де Прованс, и адъютант Филипп, и двое солдат на пороге.

Серьезным оставался только граф де Лазиски, который под испуганными взглядами матери юного озорника и старой служанки продолжил разговаривать с мальчиком:

– Насколько я знаю, ты один из детей господина советника юстиции Иоганна Каспара Гёте, а зовут тебя Иоганном Вольфгангом?

– Да, герр генерал.

– Сейчас идет война, потому буду говорить с тобой, как со взрослым – так как в такое время скидку на юный возраст не делают. Понимаешь меня?

– Да, герр генерал.

– Итак, Иоганн Вольфганг Гёте, ты хотя бы понимаешь, какую глупость сотворил?

Молчание.

– Иоганн Вольфганг, отвечай, когда тебя спрашивают. Тем более, когда спрашиваю я…

– Не понимаю, герр генерал.

– Ты прокрался в кухню и начал рыскать там, не так ли?

– Да, герр генерал.

– Тебя заметил наш повар и поднял шум – не так ли?

– Так.

– А почему именно, понимаешь?

– Не понимаю, герр генерал.

– Точно?

– Точно.

– Повар подумал, что ты хочешь отравить нашу пищу, чтобы таким образом уничтожить верхушку французского штаба.

– Герр генерал, я хотел лишь узнать…

– Не подают ли нам на обед лягушек?

– Да, герр генерал!

– Иоганн Вольфганг, сейчас идет война, а это вовсе не игра.

– Но ведь, герр генерал…

– Иоганн Вольфганг, ты хотя бы понимаешь, какой опасности подверг не только себя, но и свою семью?

– Он не хотел! – бросилась к графу де Лазиски крайне взволнованная матушка паренька. Генерал (точнее, маршал лагеря) взглянул на нее довольно прохладно и проскрежетал:

– Фрау Катарина Элизабет, я попросил бы вас не вмешиваться, если можно. Ваш сын достаточно взрослый, чтобы самостоятельно отвечать за свои поступки.

Когда же перепуганная мать отступила, повторил:

– Ты понимаешь, что подверг опасности свою семью? А возможно, и весь город?

– Нет, герр генерал.

– Покушение на жизнь членов штаба французского войска, предпринятое одним из сыновей советника юстиции Гёте, бросает тень на всю семью Гёте. Можешь ли ты на это что-нибудь возразить?

Мальчик печально опустил глаза, уставившись в пол. Де Лазиски протянул руку и приподнял голову юнца за подбородок, вынуждая его взглянуть себе в глаза, при этом назидательно продолжил воспитательную речь:

– К тому же, твоя мать, Катарина Элизабет Гёте, урожденная Текстор, является дочерью бургомистра Франкфурта – а это уже пятно на весь ваш город.

– Но я же не совершал покушения! – теперь мальчик смотрел на графа обиженно.

– Он еще ребенок, герр генерал, он не замышлял ничего дурного! – подтвердила испуганная мать. Граф вновь сурово посмотрел на нее, обвел придирчивым взглядом других, уже нахохотавшихся вволю, а теперь внимательно прислушивавшихся к их беседе, не видя оснований для подобной подозрительности. Особенно выразительными были глаза де Брольи. «Ну-ка, граф, оставьте эту комедию! Разве не понятно, что мальчик не желал плохого, а просто удовлетворял любопытство?» – казалось, спрашивал маршал.

В конце концов де Лазиски сказал:

– Я верю, что юный Иоганн Вольфганг не замышлял ничего дурного. Охотно верю. Но учтите, что приблизительно в его возрасте я сначала стал заложником-гарантом военного союза моего отца с турками, а со временем с саблей в руках защищал мать, братьев и сестер от солдат врага. Поймите правильно: я был ребенком, тем не менее, война меня не обошла.

– В столь юном возрасте?! – изумилась женщина.

– В столь юном возрасте, фрау Катарина Элизабет.

– Вы были очень отважным, герр генерал…

– Не обо мне сейчас речь, а о Иоганне Вольфганге.

– Но ведь он…

– Надеюсь, вы понимаете, что, имея собственный, отнюдь не детский опыт, я все же не могу сбрасывать со счетов версию о намерении вашего сына отравить французский штаб? И что должен хоть как-то убедиться в чистоте намерений Иоганна Вольфганга?

Молодая женщина растерянно молчала, а де Лазиски продолжал:

– Вижу один-единственный выход из этой ситуации, – и он обратился к адъютанту принца Лотарингского: – Филипп, ну-ка скажи повару, чтобы вместе с нашим десертом он подал еще две порции рыбы.

Французы так и не успели ничего понять, а граф уже махнул рукой в сторону стола и торжественным тоном провозгласил:

– Герр Иоганн Вольфганг Гёте, фрау Катарина Элизабет Гёте! Разрешите от лица главнокомандующего маршала де Брольи и военного губернатора графа де Тораса де Прованса пригласить вас присоединиться к нашему скромному обществу и отобедать с нами. Надеюсь, вам понравится сегодняшнее угощение, особенно блюдо моей родины – «судак Орли», как называют его во Франции.

Когда де Брольи понял смысл произнесенной на немецком фразы графа де Лазиски, то не смог удержать легкую улыбку, по достоинству оценив удачный дипломатический ход: приглашая к столу дочь и внука франкфуртского бургомистра, французы из оккупантов превращались в гостеприимных хозяев. Бесспорно, де Лазиски – большой дипломат!

Хотя де Брольи давно успел убедиться в этом, много лет зная графа по общей работе в тайном кабинете «Секрет короля», настолько утонченное проявление дипломатичности на бытовом уровне все же стало для него неожиданностью. Даже, можно сказать, своего рода откровением.

– Что ж, я бы с удовольствием съел еще одну порцию рыбы, – согласился де Брольи.

– О да, судак Орли – это настоящее чудо! М-м-м! – подтвердил известный гурман принц Субиз, причмокнув и мечтательно прижмурив глаза.

– Тогда юный Иоганн Вольфганг убедится, что никакие мы не жабоеды, – завершил его мысль граф де Лазиски, элегантно кланяясь фрау Катарине Элизабет. Одновременно с этим принц Лотарингский жестами приказал адъютанту, солдатам и старой служанке выйти вон и попросил:

– А заодно, уважаемый граф, поведайте нам, пожалуйста, как вы в детстве защищали от врагов свою семью.

– Вы думаете, это интересно? – Де Лазиски сел на место и с сомнением посмотрел на принца.

– Да, разумеется, – подхватил Субиз. – Не очень представляю, как может ребенок…

– Хотя, зная о вас все то, что я знаю… Поверить в подобное не так уж и трудно, – кивнул де Прованс.

Де Лазиски на минутку закрыл глаза и вздохнул:

– Откровенно говоря, принц, я бы тоже не представлял, если бы это произошло не со мной, а с кем-то другим. Но так было, что поделаешь…

– Мы ничуть не сомневаемся в вашей честности, уважаемый граф, – заверил его де Брольи, – и ждем интересного рассказа.

– Кстати, я буду рассказывать по-немецки, вы не против, маршал?

– Только помедленней, пожалуйста. Иначе я буду плохо понимать.

– Конечно, – кивнул де Лазиски. – Итак, слушайте…

12 февраля 1713 г. от Р. Х., владения турецкого

султана Ахмеда III, молдавский городок Бендеры,

временное жилье семьи гетмана Пилипа Орлика

Ну вот, наконец сыночек, кажется, заснул… На всякий случай Ганна еще минут пять качала привязанную к потолку колыбель, в который сопел малюсенький Яшунька, потом на цыпочках подошла к окну, согрев дыханием замерзшее оконное стекло, продышала небольшой круг. Но ничего интересного на улице не увидела: низкие серые тучи, приземистые крыши убогих хибарок, узкий переулок, занесенный грязным снегом. Вот и весь пейзаж.

Женщина присела на длинную голую лавку, вытянувшуюся вдоль всей стены. Оглянулась на колыбель: младенец спит… Да, конечно, можно было бы передоверить малыша заботам служанки Килины, однако, чувствуя беспокойство, которым был пропитан ледяной зимний воздух, женщине хотелось быть как можно ближе к детям. Особенно к самому маленькому из них…

Скрипнули двери: это вошла Марта – ее третья доченька.

– Ма-а-а!. – начала она с порога. Ганна мигом приложила палец к устам, стрельнула глазами на колыбель: дескать, тише, братца не разбуди!..

Марта на цыпочках подбежала к ней, взобралась матери на колени, обвила малюсенькими ручонками ее шею и зашептала на ухо:

– Ма-а-а, а когда мы пойдем читать?

– Не сейчас, Марточка.

– Ну…

– Иди-ка к другим.

– Нет.

– Почему?

– Там Григорий с Мишунькой о чем-то все шепчутся, шепчутся… Неинтересно!

– А девочки?

– Настя вышивать села, Варка ей помогает.

– Ну так и ты им помогай.

– А я не умею.

– А ты учись, доченька, учись.

– Ой, да я не умею…

– Вот и научишься.

– Ма-а-м-а-а, я боюсь иглой палец уколоть!

Ганна лишь вздохнула.

– Ну ма, давайте почитаем!

– Не до этого, доченька, не до этого сейчас. А что Марусенька?

– Ой, она еще маленькая для меня и совсем глупая!

Ганна невольно улыбнулась: сама Марта лишь на год старше, а уже себя большой считает… Ишь!

– Хорошо, тогда иди к Килине.

– Килина по хозяйству крутится, а я ж не могу быть вместе с ней!

– Почему?

– Да ведь я – Марточка-паняночка красная! Вот…

Дочкины слова будто бы ножом полоснули по сердцу. Ганна невольно зажмурилась и прошептала:

– Ну вот что, паняночка моя, иди-ка к девочкам, пожалуйста.

– Ма-а-а, а читать?

– Я здесь с Яшунькой сижу и папочку нашего в окошечко высматриваю – так как же пойду с тобой?!

– Так скажите Килине, пусть она посидит…

– Неужели же первой к папочке должна из дому служанка выйти, а не матушка, любимая его женушка?

– А можно здесь с вами вместе посидеть?

– Зачем?

– Да ведь и я тоже хочу папочку высматривать.

– Нет-нет, ты еще Яшуньку разбудишь.

– Я тихонечко-тихонечко буду сидеть, словно серая мышка за печечкой!

– Сказано же, нет! Ступай к девочкам.

Марта лишь вздохнула.

– Иди, прошу…

Дочка молча слезла с материнских коленей и так же на цыпочках вышла прочь. Ганна лишь уныло вздохнула, наблюдая за девочкой.

«Марточка-паняночка красная» – это Пилип так ее называет, а девочке это очень нравится, вот и повторяет при любой возможности.

Паняночка красная…

Ганна поджала нижнюю губу.

Дети, дети! Что же с вами будет?! Григория давно уже надо бы в академию отдать, Мишуньке тоже вскоре время учиться идти – и где ж она, академия эта?! По ту сторону Дикого Поля, а они – вот по эту. А здесь университеты-академии – жизнь беглецов. Разве что полвоза книг – остатки роскоши, которую удалось спасти из всей библиотеки. Но разве этого на всю жизнь хватит?! Вон Гришуня к философии так и тянется…

Поговаривают, шведские университеты совсем неплохи – не хуже, чем Виленская и Киево-Могилянская академии, где в свое время учился Пилип. И в Стокгольм им прямой проезд через всю Европу гарантировали… Так нет же – отказались! Прежде всего отказался король Карл, а уж вместе с ним Пилип сказал, словно отрубил: «Хоть вместе с королем голову сложу, но его величество ни за что не предам!»

Верность, преданность…

Вон кое-кто из казаков не выдержал, пополз на брюхе к проклятому императору Петру, готовый пыль с его сапог слизывать – и ничего, получил-таки прощение всех грехов!

Но ведь не ее любимый Пилип!..

Хотя…

Да – возможно, именно за это она и любит мужа? За упрямство, за преданность идеалам, провозглашенным покойным гетманом Мазепой, за бесшабашную храбрость. Был бы Пилип другим…

Другого Ганна просто не желала. Зато в результате сама избрала горькую судьбу – ждать, смиренно ждать, что же произойдет через месяц, через день… через час или минуту… Трястись с детьми в обозах, жить не во дворцах, а в жалких лачугах, как вот нынешний дом, за который и то надо благодарить Бога. Обходиться лишь одной, уже совсем немолодой, служанкой Килиной – так как все слуги ушли с мужем.

Ушли, возможно, на верную погибель…

Боже, спаси и сохрани!!!

Ганна изо всех сил зажмурила глаза и закусила губу – только бы не закричать. Она во всех деталях вспомнила сегодняшнее расставание…

…Они ушли ночью. Пилип выглядел хмурым, но решительным. Больше молчал, потом поцеловал жену на прощание и сказал: «Утром поцелуешь за меня деток. А сама… Молись, Ганнусенька, Господу Богу – так как Его поддержка нам сегодня ой как понадобится!»

Сказал так – и пошел.

И слуги вместе с ним.

На победу – или на смерть.

Но только не на позор, нет!..

Уже в который раз за сегодняшний день Ганна вздохнула.

Не везет им, ой как не везет! По всему выходило, что Карл давно уже должен бы возвратиться в свой Стокгольм, и казаки пошли бы следом. Но упрямец все никак не желал мириться с поражением под Полтавой! Рвался возглавить поход союзного войска турок, крымских татар, поляков и казаков… Возможно, было бы лучше, если бы шведского короля таки пригласили в коалицию – ведь тогда царя Петра ни за что не выпустили бы из окружения. Ганна знала, что и Пилип, и все казаки были против этого, но визирь Балтаджи слушать их не стал.

Вот и отпустил царя Петра на все четыре стороны…

Теперь началось самое досадное: дошло до выполнения условий Прутского договора. Пилип негодует: почему московиты не убираются прочь из Украйны, почему царь Петр не выполняет того что обещал, когда присягал на Святом Писании?! Хитрые московиты на то отвечают: пусть сначала Карл вернется в Стокгольм – только тогда оставим Украйну! Карл же сидит в Бендерах и дальше сидеть собирается, пока не найдет повода вновь с Петром сцепиться. Ну тогда, говорят московиты, и мы из Украйны не уйдем – не хотим, чтобы Карл запросто вошел сюда. Поскольку тогда он быстренько присоединит благодатные украинские земли к будущей своей империи…

А казакам куда деваться?!

Такие вот, оказывается, они горе-победители – без результатов победы!

Беда, беда…

А все потому, что Балтаджи согласился Петра отпустить. Весьма неравнодушны турки к звонкой монете, потому визирь и счел за лучшее получить военную кассу московитов и украшения всех их женщин, которые сопровождали поход. Поговаривают, что якобы даже сама царица Екатерина первой отослала туркам все драгоценности, которые были у нее и ее фрейлин! Чем подала пример другим женщинам. Конечно, царь Петр – ярый враг казаков и всей Украйны. Конечно, царица Екатерина – жена врага, а значит – ее личный враг. Тем не менее, Ганна хорошо понимала эту московитку: ведь и сама без разговоров отдала бы все, только бы спасти возлюбленного своего Пилипа в трудную минуту.

Впрочем, они и без того потеряли практически все, что имели. Живут вот милостью султана в жалкой этой лачуге…

Беда.

Но вопреки всему, жаль ей Екатерину! Почему сама Ганна с детьми находится в Бендерах, почему здесь расположились лагерем изгнанники-казаки вместе со своими семьями, понятно: едва ли кто-либо из них хотел повторения батуринской резни.

А вот зачем Петр потянул за собой в поход Екатерину? Зачем ему подражали другие военачальники? Одно из двух: либо московский царь желал удовлетворять свою мужскую похоть только в объятиях царицы – либо после победы под Полтавой считал следующий поход этаким легкомысленным развлечением, прогулкой с ветерком. Дескать, мы турок, крымчан и казаков голыми руками передавим – вам на радость и забаву! Смотрите, какие мы ловкие воины…

Вот и доигрался.

Горемычная царица Екатерина!..

Вдруг Ганна встрепенулась, невольно схватилась за сердце: откуда-то донеслись сухие одиночные выстрелы. Началось, не иначе… Пилип говорил, что всех верных королю Карлу людей не наберется и трех сотен. А турецкого войска здесь – двадцать тысяч! Летописи рассказывают, что якобы в древнегреческой Спарте был царь Леонид, который с тремя сотнями воинов противостоял многотысячной персидской армии. Спартанцы полегли на поле битвы все до последнего, однако ценой собственных жизней спасли весь союз греческих полисов.

Триста спартанцев…

Интересно, что напишут будущие летописцы о сопротивлении трех сотен шведских драбантов, украинских казаков и поляков многотысячному мусульманскому войску? И напишут ли хоть что-то… Ведь не родину они защищают, а упрямца-короля, который ни за что не желает убираться из Бендер домой. Какой же в этом смысл?!

Геройство? Безусловно!

Верность слову? Разумеется!

Признательность за участие в украинском деле? Да!

А вот смысл…

И главное, Пилип пошел на это без всяких колебаний. Поскольку лучше рисковать собственной головой, чем предать дело всей своей жизни. Так же не колеблясь, рискнул жизнью старшего сына, в свое время оставив Григория в Бахчисарае. Крымский хан Девлет-Гирей требовал гарантий незыблемости казацкого слова, подписав с гетманом Орликом соглашение о совместных действиях по освобождению украинских земель от московитов. И гетман Орлик предоставил любезному хану живую гарантию собственного слова…

Только Бог ведает, какие потоки слез пролила горемычная Ганна! И все втайне, одинокими ночами в подушку, так как днем плакать нельзя – дети увидят, за братца старшенького начнут волноваться. Хорошо, что тот ужас минул без трагических последствий: после подписания Прутского мира Григорий вернулся домой и еще целый месяц восторженным соловушкой разливался о бахчисарайских чудесах, о безграничной доброте пожилого Девлет-Гирея и веселом ханском сыне Каплан-Гирее, с которым они подружились. Лучше всего, что Григорий так и не понял, какой опасности на самом деле подвергался в течение года. Ведь если бы (не дай Бог!) что-то пошло не так, «добрый пожилой» Девлет-Гирей мигом велел бы перерезать ему горло и выставить юную головушку на всеобщее обозрение на центральной площади сказочного города Бахчисарая.

В отличие от сына, Ганна все хорошо понимала. И Пилип также понимал прекрасно, однако и вида не подавал. Только однажды, порывисто поцеловав жену в губы, прошептал: «И что, Ганнусенька моя дорогая, вот надо было плакать за живым сыном, словно за покойником? Ты же знаешь, сердечко мое, я бы не допустил, чтобы с ним случилось что-нибудь плохое». Будто и в самом деле знал, как горько она рыдала жуткими одинокими ночами…

А ведь наверняка знал!

Догадывался.

И сейчас тоже, небось, догадывается.

И все равно пошел оборонять шведского короля!

Ради казацкой чести…

Жив ли ты еще, Пилип?! Кто там и в кого стреляет: ты – или в тебя?

Только бы он в живых остался, Боже, только бы живым вернулся…

За спиной снова скрипнули двери. Вот горе, не сидится с сестрами нашей маленькой Марточке-паняночке.

– Мама, вам лучше уйти отсюда.

Ганна изумленно оглянулась.

И вовсе не Марта стояла на пороге, а их старшенький сын Григорий. Стоял и исподлобья смотрел на мать как-то слишком уж серьезно, даже сурово.

– Тише, Григорий, сейчас еще мне Яшуньку разбудишь… – начала Ганна, однако сын совсем невежливо прервал ее:

– Это ничего, мама, Яшунька и без этого проснется. Берите его и немедленно бегите.

– Ну что ты такое говоришь, Григорий…

Мальчик только брови нахмурил:

– Пожалуйста, мама, делайте, как я говорю и не медлите! Я уже приказал Мишуньке заняться младшими девочками, а Килина…

– Ты?! Приказал?!

Ничего не понимая, Ганна присмотрелась к старшему сыну так, словно видела его впервые в жизни. Мальчуган как мальчуган: невысок ростом, немного приземистый, с маленькими аккуратными губками и светло-карими глазами.

– Да, приказал, а что такого?

– Грицюня!.. – голос Ганны звучал растерянно.

Да, это их с Пилипом первенец… но что этот малыш себе позволяет?!

– Пожалуйста, мама, не забывайте, что в отсутствие отца старший мужчина в доме – я. Поэтому имею полное право распоряжаться.

Вот тебе на!

Вообще-то Григорий мало похож на Пилипа. Теперь же, в момент опасности, мальчик наклонил голову, словно бычок, сделал несколько шагов вперед, как-то нехорошо сузил выпученные светло-карие глаза и окончательно стал похожим на покойного своего деда Павла Герцика. Вылитая дедова копия! И процедил сквозь зубы в его же манере:

– Мама, поймите: началась стрельба. Стреляют там – значит, вскоре здесь также начнут. Короля Карла защищают казаки и драбанты. Нас защитить некому, кроме…

– Сыночек, но почему ты решил, что нас нужно защищать? Ведь турки и крымцы – это наши союзники…

Ганна все еще пыталась притворяться непоколебимо-спокойной. Впрочем, на Григория ее игра впечатления не произвела. Он приблизился на шаг и сказал еще резче:

– Мама, очень прошу вас: хватит разговаривать со мной, словно с маленьким ребенком! Сейчас не время для успокоения. Килина ждет вас около задних дверей. Забирайте скорей Яшуньку и…

– Но послушай, Григорий!

– К тому же, я не девочка, – добавил сдержанно.

Сделав над собой усилие, Ганна сказала все еще спокойно:

– Хорошо, хорошо. Только откуда ты знаешь, кто там стреляет…

– Думаете, я спал, когда отец ушел сегодня из дома?

– Грицю!

– К тому же, я целый год прожил заложником в Бахчисарае.

Бедная женщина аж задрожала. Значит, мальчик все знал и прекрасно понимал? Или, по крайней мере, приблизительно представлял?

– А что, мама, разве вы думали, что ваш Григорий – маленький дурачок, который даже не догадывается, почему отец везет его в Крым и оставляет под опекой «доброго» хана Девлет-Гирея?

Неизвестно, что именно ответила бы на это Ганна (мысли в голове у нее путались), но в следующий же миг в дверях появилась встревоженная Килина со старшими девочками, Настей и Варкой. Увидев их, Григорий воздел над головой сжатые кулаки и гаркнул так, как это делал отец:

– Кил-л-лина, дур-ра ты стар-рая! Я ж тебе приказал!..

А дальше понеслось кувырком…

Проснулся в колыбельке и захныкал Яшунька.

Ганна инстинктивно бросилась к колыбели.

Килина отшатнулась, поскольку не ожидала такого всплеска гнева от десятилетнего мальчика.

Настя и Варка нерешительно подались к брату, чтобы успокоить его.

С улицы донесся неразборчивый гам и крик.

Григорий стремглав подскочил к окну, припал к кругу в изморози, который продышала мать, вскрикнул, рванулся к развешенному по стенам оружию, выхватил одну из отцовских сабель и, оттолкнув мать, стремглав бросился на улицу, занеся клинок над головой.

Ничего не понимая, Ганна с грудным ребенком на руках, Килина, Настя и Варка побежали за ним…

Да так и замерли прямо на крыльце!

К хате приближались десяток турецких мамлюков, на лицах которых читались лишь злость и ненависть. Даже снег скрипел под их сапогами как-то враждебно и зловеще.

Но дорогу туркам преградил Григорий, гневно крикнувши юношеским фальцетом:

– Наза-а-ад!.. Наза-а-ад, нехристи-бусурмане! Наза-а-ад! Во-о-он! Пош-шли отсюда вон!!!

Мамлюки явно опешили, не ожидая встретить какого-либо сопротивления…

В следующий миг Григорий недовольно оглянулся на женщин и отступил на шаг, делая знаки свободной рукой: дескать, скорее в дом, а там к задним дверям – и прочь отсюда!

Тут в переулке появились еще солдаты. Вероятно, передние испугались, что товарищи сочтут их трусами и, чего доброго, засмеют…

Поэтому сразу бросились на мальчика.

Все вместе.

Десять на одного.

Впрочем, переулок был слишком узким, поэтому впереди всех оказались лишь трое мамлюков…

Звякнула сталь – и кривой клинок правого воина отлетел в сторону. Средний охнул, упал на колени и схватился за живот. Снег на дороге словно украсили крохотные алые ягодки клюквы. Не растерялся лишь тот, что был слева – Григорий едва успел увернуться от его ятагана. Но при этом отскочил просто в руки мамлюка, которого только что разоружил. Теперь большая и тяжелая (как для десятилетнего мальчишки) отцовская сабля скорее мешала мальчику, чем помогала обороняться… А тут из переулка подскочили еще двое врагов, и через полминуты все было кончено: с радостными криками мамлюки потянули связанного веревками Григория в глубь переулка. Тот лишь кричал и ругался по-турецки, да какой в том смысл?! Раненого мамлюка подхватили под руки и повели следом.

– Гри-и-иць!!!

Не помня себя, горемычная Ганна бросилась следом. Несколько обозленных мамлюков с большим трудом удержали и остановили женщину, которая безуспешно пыталась помочь сыну. Только тогда Ганна в конце концов поняла, что грудное дитя куда-то исчезло, поблизости также нет ни Килины, ни Насти с Варкой.

– Де-е-ети-и-и! Де-точ-ки-и-и-и! – заголосила она и с новой силой забилась в державших ее руках турок. Оглянулась на лачугу: окна и двери распахнуты настежь, из окон на снег вылетают какие-то пожитки, на крыльце – толпа мамлюков.

Но дочерей и старой служанки там не было… Может, все-таки убежали?

Снова поглядела в глубь переулка – и помертвела: отчаянно жестикулируя, поминая «шайтана» и другую нечистую силу, мамлюки смотрели, как один из них обматывал ноги Григория возле лодыжек крепкой веревкой, другой конец которой был приторочен к седлу всадника. Тот белозубо скалился, наблюдая за ужасными приготовлениями.

– Гри-и-иць!!! Гри-и-и-и-иць!!! Не-е-е-ет!!!

Кто-то ударил Ганну по лицу. Во рту появился солоноватый привкус крови, но она продолжала отчаянно вырываться и вопить под довольный смех мамлюков.

Совершенно неожиданно гам толпы перекрыл мощный властный окрик, и солдаты мигом умолкли. Женщина оглянулась на голос и увидела между двух домишек молодого турка в богатой одежде, а с ним…

– Сенатор Сапега! Сенатор, помогите!

Важного вида поляк изумленно осматривал сцену, открывшуюся его взору. Тем временем знатный турок что-то зло выкрикивал, обращаясь к мамлюку, связывавшему Грицю ноги. Тот кричал в ответ, тыкая пальцем в сторону раненного мальчиком товарища, лежавшего неподалеку на снегу. И без толмача можно было понять, о чем они спорят.

– Сенатор! – снова отчаянно вскрикнула Ганна и попыталась вырваться из рук схвативших ее. И тут же молодой человек размахнулся и с такой силой ударил мамлюка в ухо, что тот повалился в снег просто Грицю под ноги. А всадник, невозмутимо наблюдавший за спором, вдруг взмахнул нагайкой. Вороной заржал, вздыбился, рванулся вперед, веревка натянулась, мальчик завалился на спину…

– А-а-а!!! – закричала Ганна, у которой все поплыло перед глазами.

– А!.. – дружно выдохнули мамлюки.

И грянул выстрел, конь захрипел, передние ноги подломились, всадник вылетел из седла и кубарем покатился по примятому снегу.

– Э-э-э!.. – разочарованно откликнулись турецкие воины.

В предсмертных судорогах молотил копытами вороной. Рядом корчился Григорий, напрасно стараясь если не распутать, то хотя бы ослабить веревку. А над ними стоял довольный собственной меткостью сенатор Сапега с пистолем в руке. Стоял и весело улыбался.

В самом деле, теперь мальчику ничто не угрожало. Возможно, чтобы лишний раз продемонстрировать благосклонность к Григорию, молодой турок лично разрезал его путы и помог встать. Мамлюки неохотно отпустили Ганну, горемычная женщина мигом бросилась к мальчику, обняла и расцеловала его.

– Не надо, мама… Ну не надо же, прошу! – Сын явно стеснялся того, что мать ведет себя с ним, словно с маленьким. В конце концов мягко, но настойчиво отстранился от нее и спросил по-турецки: – А где моя сабля?

Молодой турок, все еще стоявший рядом, грозно позвал мамлюков. Те вмиг принесли клинок. Григорий хотел было взять его, но знатный молодой человек отрицательно мотнул головой и забрал саблю себе. Григорий сердито дернул плечом и обратился к Ганне:

– Кстати, мама, познакомьтесь: это принц Калга-Султан, сын его величества.

Пока Ганна порывисто целовала принцу руки, а тот принимал знаки признательности с горделивым величием, Григорий добавил по-турецки:

– Это мать моя, благородная Ганна Орлик, жена его светлости казацкого гетмана Пилипа Орлика, благородного моего отца.

– Я посылать мамлюк арестовать его светлость гетман Орлик на приказ повелитель правоверни, пусть делать Велики Аллах длинные-длинные его дни, – сказал в конце концов Калга-Султан на ломаном польском, – а потьом пойти сам след в след вместе с сенатор Сапега. И мамлюк все делать не так, шайтан их забирать!

Принц грозно смотрел на притихших воинов, которые под его суровым взглядом мигом упали на колени, словно подкошенные.

– Да, мамлюки в самом деле немного… м-м-м… перестарались, так как не имели никаких указаний относительно семьи светлейшего пана гетмана, – подтвердил сенатор, подойдя ближе. – Но, насколько я понимаю, произошло это из-за юного нашего пана гетманыча…

Под его пренебрежительно-насмешливым взглядом Григорий потупился и неохотно пробормотал:

– Как только я увидел воинов, то сразу решил, что…

– Мамлюк вас не надо трьогать, нам надо арестовать гетман Орлик, – повторил Калга-Султан.

– Как видите, благородного моего отца, пана гетмана Пилипа Орлика, здесь нет, – с неожиданным в такой ситуации достоинством возразил Григорий.

– Ну вот, так я и знал! – всплеснул руками Сапега. – Говорил же, что пан гетман скорее всего помогает королю Карлу обороняться.

– Ну, тогди мы пойти, мамлюк тоже пойти, – решил принц. – Мы ничего не брать, кроме все оружие.

– Но как же!.. – горделиво задрал голову Григорий.

– Сынок! – попробовала урезонить его мать.

– Оружие оставаться у нас, пока гетман Орлик не присягать имя свой Бог, которые не оборонят круль Карл здесь, а идти с круль Карл в Стокгольм прямо. Тогди отдавать весь оружие, который забрать. Так. А панна… госпожа Ганна Орликивна пусть быстро собирать далекие-далекие дорога Стокгольм. Собирать все, что иметь в свой дом…

Здесь Ганна неожиданно ойкнула:

– Дети! – и стала взволнованно озираться кругом. Однако Григорий с неожиданной твердой уверенностью взял ее за руку и сказал тихо:

– Не волнуйтесь, мама, с ними все хорошо.

– Ты уверен? – Несчастной женщине как-то не верилось. И к тому же она почувствовала, до чего холодно здесь, на улице. А они же повыбегали из дома, не надев теплых вещей!

Дети…

Что с детьми?!

– Мама, пожалуйста! – Григорий изо всех сил дернул ее за руку, а затем обратился к Калга-Султану: – Итак, как видите, светлейшего пана отца здесь нет. Есть ли у вас еще какие-то дела?

Не сказав ни единого слова, принц подал знак мамлюкам, и те пошли прочь, забрав с собой раненого. Сенатор Сапега подкрутил ус, бросил коротко:

– Честь! – и пошел следом. Только тогда Григорий потянул мать за собой в дом. Внутри было все вверх дном. Очевидно, что исчезло не только все оружие, еще несколько минут назад висевшее на стенах, но и многое другое. Однако не это волновало сейчас Ганну, не это грызло ее душу более всего.

Дети! Что с детьми?!

Пройдя через весь дом к черным дверям, Григорий вывел мать наружу. За сотню шагов от дома начинался негустой лесок, куда они и направились по полузаметенной тропке, протоптанной в снегу.

– Грицю, ты уверен?..

– Ну так смотрите сами, мама, если не верите, – пожал мальчик плечами и вдруг дважды свистнул так резко, что аж в ушах заложило. Где-то по правую сторону раздался ответный свист, женщина поглядела туда… и вскоре увидела Мишуньку, в руках которого поблескивали две детские сабельки – и его собственная, и Грицька. Вслед за ним по неглубокому снегу брели четверо дочерей, а позади всех – старая Килина с грудным ребенком на руках. Не помня себя от счастья, Ганна бросилась к детям, начала всех обнимать и целовать. Впрочем, Марта поторопилась сразу пожаловаться:

– Ма-а-а, а Мишунька нас бабаем пугал, вот!

– Да-а-а, пугаа-а-ал!.. Стла-а-асно-о-о!.. – захныкала сразу самая маленькая Марусенька.

– Мишунька, ну как тебе не стыдно?! – сказала женщина, захлебываясь слезами счастья, потоки которых невольно текли из глаз.

– И ничего мне не стыдно. Просто так надо было, вот и все.

– Зачем?..

Пришлось рассказать все.

Оказывается, когда Григорий подслушал прощальные слова отца, то сразу начал составлять план действий, как он выразился, «на всякий случай». План этот ребята обсуждали шепотом все утро после завтрака. Едва лишь со стороны лагеря короля Карла послышались выстрелы, Григорий приказал Килине, Насте и Варке одеваться, тогда как Мишунька прихватил обе детские сабельки и срочно повел Марточку и Марусеньку к сокровенному тайнику, где они игрались в Полтавскую битву.

– Во что вы там игрались? – не поняла Ганна.

– В Полтавскую битву. Я, конечно, за казаков и шведов был, а Мишунька – за московитов. И наши казаки всегда побеждали, – не моргнув глазом сказал Григорий. – Хотите посмотреть, как там все устроено?

Сбитая с толку женщина кивнула. Тоном сурового главнокомандующего мальчик обратился к брату:

– Отдай же в конце концов мое оружие. Поведи матушку к тайнику и покажи там все, что надо…

Мишунька отдал Грицю сабельку и повел мать на опушку. Там показал полуразрушенную землянку, продемонстрировал, как пройти к ней с другого края таким образом, чтобы следов не было видно со стороны селения. Здесь же рассказал, как, заведя младших сестер в тайник, решил на всякий случай вернуться к Григорию. Чтобы Марта и Марусенька вдруг не выбежали наружу, хорошенько напугал их «злым голодным бабаем, который питается хорошенькими маленькими девочками». И побежал назад, к дому.

И хорошо, что так – ведь Килина не повела Настю и Варку к черным дверям, а вопреки приказу пошла за Григорием, который убеждал мать срочно убираться подальше от опасности. Тут и появились мамлюки… Решив, что над всеми женщинами нависла смертельная угроза, Григорий сорвал со стены одну из отцовских сабель (так как свою отдал брату) и побежал оборонять жилище. Когда турки пленили Григория, мать мигом передала младенца служанке (как Ганна ни напрягала память, но припомнить этого так и не смогла) и бросилась за сыном. Глупая Килина едва не подалась вслед за хозяйкой… не говоря о том, что Настя и Варка тоже готовы были бежать брату на выручку. Но Мишунька не позволил – почти силком потянул всех к тайнику, где ныли напуганные рассказами о бабае сестрички – насилу их утихомирили!

Хорошо, что все кончилось именно так, а не иначе…

Под вечер домой вернулся понурый, покрытый грязью и копотью отец в сопровождении таких же хмурых казаков. С болью в голосе гетман рассказал, как мужественно защищали они короля Карла, как турецкие мамлюки все же пленили его и повезли в Демюрташский замок. Казаков же заставили поклясться, что те более не станут медлить, а как можно скорее оставят Бендеры и подадутся куда угодно – хотя бы в ту же Швецию.

Затем выслушал отчет Григория о не очень удачной схватке и обороне жилища. Сначала похвалил обоих сыновей за сообразительность, но потом наморщил лоб и долго думал, прежде чем сказать:

– Впрочем, ты, Григорий, повел себя сегодня слишком безрассудно. Этого нельзя, никак нельзя позволять, если отвечаешь не только за самого себя, но и за других. Наказывать тебя, сынок, не стану – ты и без того натерпелся вдоволь. Но скажи мне вот что: ну разве нельзя было вести себя немного спокойнее?! Это дало бы тебе шанс оценить ситуацию более трезво, а затем, возможно, и не рисковать жизнью. Ведь не вы им нужны были, а я… Подумай над этим, сынок. Хорошенько подумай и в следующий раз не спеши ставить на карту жизни и покой своих близких. Это, Грицю, штука такая: голову потерять легко – вернуть назад на плечи невозможно. Подумай над этим.

– А вы, отец?..

– Что – я?

– Разве можете сказать вы, что всегда и своевременно делали верные ставки? И разве вы сами никогда не рисковали жизнью не только своей, но и моей, например?

Гетман лишь молча посмотрел на сына и растер покрытое копотью лицо, на котором пот со лба уже успел пробороздить несколько светлых дорожек. Что он собирался ответить, так и осталось неизвестным: в двери постучал посланец Семена Пивторака, который пришел узнать, все ли обстоит благополучно с семьей Орликов. Причина такого беспокойства была понятной: Пивторак давно уже договорился высватать Софийку – одну из своих дочерей – за Григория. Ждал лишь, когда оба подрастут настолько, чтобы гетманыч заслал сватов. Молва о сегодняшнем «подвиге» Григория уже облетела все Бендеры – значит, о судьбе будущего зятя беспокоится…

– Пошли, сынок, гостя принимать, – сказал Пилип, поднимаясь на ноги. – А о том, что произошло днем, договорим после.

Гетман взлохматил волосы на макушке сына и добавил тише:

– После, не сейчас…

Глава 2. Долги и любовь

Январь 1759 г. от Р. Х.,

Российская империя, Санкт-Петербург

Ле-Клерк недолго пробыл в насквозь пропитанном влагой темном подвале, но успел замерзнуть так, будто все это время простоял на пронзительном ветру в одном лишь исподнем. Врач оторвал глаза от поросшей темно-зеленым мхом стены и посмотрел на следователя. И как этот горемыка умудряется просиживать здесь целыми днями?

Следователь расценил взгляд подследственного по-своему, как-то очень специфично, поскольку сказал презрительно и немного насмешливо:

– Так что, мусью дохтур в конце концов будет рассказывать все-все?

– То есть? – Врач посерьезнел, поджал губы. Но на следователя это не произвело никакого впечатления, и он продолжил общение в том же презрительно-насмешливом тоне, каким говорил и прежде:

– Итак, мусью дохтур продолжает играть в молчанку? Хорошо, хорошо…

Ле-Клерку начала надоедать эта комедия. Кроме того, сколько еще можно мерзнуть в проклятом подвале?! И он решил ускорить развитие событий:

– Послушайте, господин… как вас там звать…

– Для тебя, мусью дохтур, я – самый кошмарный ужас, вот кто я для тебя такой! – попробовал было перейти в наступление следователь. Тем не менее, на столь грубую провокацию Ле-Клерк не поддался:

– Послушайте, драгоценный мой ужас, вы знаете, кто я такой?

– Это я и стараюсь выяснить у тебя, жабоед, вот уже битый час…

– Итак, драгоценный мой, знайте, что я – Николя-Рафаэль Ле-Клерк, личный врач ее императорского величества Елизаветы Петровны, тогда как вы…

– Та-та-та! Пошло, поехало…

– Послушайте, уважаемый господин!..

– Нет, это ты, послушай, жабоед!..

Около минуты они пожирали друг друга глазами, изо всех сил стараясь даже не моргнуть.

– Между прочим, вы отвлекаете меня от исполнения весьма важных обязанностей при высокородной особе ее императорского величества, – в конце концов процедил сквозь зубы Ле-Клерк.

– На что имею полное и законное право, – не растерялся следователь.

– Сомнительно что-то…

– Сомневайся, жабоед, сомневайся, если хочешь.

– Разве вам неизвестно, что ее императорское величество чувствуют себя плохо?

– Тебе, небось, тоже несладко сидеть в моем подвале, – криво ухмыльнулся следователь, отводя таки глаза. – Но ты, мусью дохтур, учти, что по-настоящему я за тебя еще даже не брался. Итак, сознавайся лучше сейчас…

Вдруг Ле-Клерк догадался кое о чем.

– Послушайте, уважаемый, – сказал он по возможности проницательнее, – у вас что, ревматизм?

Следователь нервно дернулся, зыркнул на императорского врача из-под нахмуренных бровей, но ничего не ответил.

– Ну, разумеется, – Ле-Клерк вздохнул с сочувствующим видом. – Заработаешь ревматизм в этакой сырости конечно же…

– Это тебя не касается, дохтур, – пробурчал следователь, но уже без всякой насмешливости или презрительности.

– А хотите помогу?

– Я тебя, жабоеда, спросил, кажется…

– Нет, правда-правда, помогу!

– Послушай-ка, ты!

Впрочем, следователь хорошо понимал, что плохого врача к царственной особе и на пушечный выстрел не допустят. Поэтому после столь привлекательного предложения мастера своего дела кричать на него… как-то, знаете, не к лицу… Даже прирожденному хаму.

– Итак, дохтур, я тебя в последний раз по-хорошему спрашиваю: к какой масонской ложе ты приписан? Отвечай честно и откровенно, словно своему духовному отцу. И по-хорошему, иначе я возьмусь за тебя по-плохому…

– Не принадлежу ни к одной.

– Искренне тебе советую, жабоед!

– Да я же искренне повторяю: я не принадлежу ни к одной тайной ложе вольных каменщиков.

Пару-тройку минут помолчали, потом следователь спросил:

– Ты хорошо подумал?

– Конечно.

– Ну так как же?

– Что именно?

– То, о чем спрашиваю: масон ты, жабоед, или нет?!

– Я же сказал…

– А ты еще, еще раз повтори, дохтур.

– Зачем?

– Потому что я так приказываю.

– Я уже ответил…

– Повтори, жабоед.

– Понятно и недвусмысленно…

– Я не расслышал.

– Разве?

– Оглох вдруг, знаешь… На один-единственный миг.

– Я не принадлежу ни к одной тайной ложе вольных каменщиков.

– Так-таки ни к одной?

– Абсолютно.

Снова помолчали.

– Не передумал?

Ле-Клерк зажмурился и глубоко вздохнул. Будто не понимая, к чему клонит следователь, врач сказал по возможности спокойнее:

– Послушайте…

– Так что, сознаешься в конце концов?

– Послушайте, уважаемый, если я не успею своевременно заказать все необходимые компоненты для лекарства ее императорского величества…

– А мне, знаешь, не нужно, чтобы какой-то там жабоед отравил ее императорское величество Елизавету Петровну, дочь нашего славного императора Петра Великого! Ты меня хорошо понял?!

– С чего это вы взяли, что я собираюсь отравить ее императорское величество?! Что за чушь?!

– Потому что ты, жабоед – проклятый масон. Масон и прусский шпион.

– Но ведь это идиотизм!

– Эй, дохтур! Легче, легче!

– Полнейшая глупость – вот что такое ваше предположение!

– Я т-тебе!..

– Так что, вы и далее будете оставлять ее императорское величество без лекарства? Значит, пусть ее императорское величество и дальше страдает от мигрени?[1]

Они уже в который раз скрестили взгляды. В подвале воцарилась напряженная тишина, только время от времени потрескивал свечной фитиль.

– Едва лишь вернусь ко двору, сразу же доложу ее императорскому величеству, кто именно заставил меня задержаться. Воображаю, как разгневается высокородная Елизавета Петровна…

Здесь следователь наконец опустил глаза, резко выдохнул и вытер рукавом вмиг вспотевший лоб. Ле-Клерк в душе обрадовался: значит, он таки победил этого негодяя!

– Повезло тебе, дохтур, что нет сейчас в Санкт-Петербурге графа Бестужева, – процедил пренебрежительно следователь. – Он бы уж точно…

– Если хотите знать мое мнение, то с графом Бестужевым-Рюминым ваше ведомство явно перестаралось, – ехидно улыбнулся врач.

– Ты откуда знаешь? – насторожил уши следователь.

– Ведь, насколько мне известно, окончательно доказать факт прусского масонства графа Бестужева-Рюмина так и не удалось.

– Это ты от своих побратимов узнал, от вольных каменщиков?

– Да оставьте вы! Пс-с-с! – Ле-Клерк презрительно выпустил воздух сквозь сцепленные зубы.

– Так откуда?

– От светлейшего господина Разумовского, ясное дело! Вы же знаете, что я был его личным врачом, на протяжении пяти последних лет проживал в его имении, что в малороссийском поселке Батурине. А уже потом именно он дал рекомендацию ее императорскому величеству.

– То есть это от господина Кирилла Разумовского…

– Естественно, от него.

– А может, ты все-таки прусский масон? А, дохтур?

– Я все-таки француз, прошу не забывать! – с достоинством ответил врач.

– Это ничего не означает. Франция и Пруссия слишком долго были симпатиками, поэтому вполне возможно…

– Но сейчас Франция воюет против Пруссии вместе с Россией! И неужели вы думаете, что, проведя рядом с его светлостью Кириллом Разумовским целых пять лет…

– Хорошо.

Ле-Клерк решил, что допрос наконец-то завершен, но следователь наклонился в сторону, покопался там и бросил на стол несколько бумажек, которые в мерцающем сиянии одинокой свечки казались желтовато-блеклыми.

– Это мы отобрали у тебя, когда задержали. Твои это бумажки, жабоед?

– Да, мои.

– Ты не возражаешь?

– Разумеется, нет.

– А теперь сознавайся честно: что это такое?

– Как это – что?! – искренне изумился врач. – Это рецепты лекарств ее императорского величества.

– Точно?

– Конечно!

– А что это за язык такой странный?

– Латынь. Вы знаете латынь?

В глубине глаз следователя что-то блеснуло, однако ответил он довольно уверенно:

– Да, знаю.

– Не знаете вы латыни, не врите, – скривил губы Ле-Клерк.

– Знаю, знаю. Это легко. Вот выучил же я твой лягушачий язык, сумел…

– Кстати, акцент у вас просто ужасный! И все же выучить устный язык – это одно, а выучиться и писать вдобавок – совсем другое.

– Ничего, ничего, не я, так другие знают твое тарабарское письмо…

– И что, другие разве не подтвердили, что это рецепты лекарств, написанные обычной латынью?

– А зачем ты, жабоед, пишешь эти так называемые рецепты на чужом языке? Почему это тебе не хватает нормальных русских слов?

– Так между учеными людьми заведено, спросите кого угодно.

– Подозрительно оно как-то. Очень подозрительно.

– Ничего подобного. На латыни пишутся все рецепты…

– Вот я и говорю: все это – ваша прусско-масонская тайнопись.

– А я говорю, что вы очень рискуете. Так как если ее императорское величество своевременно не получат лекарства…

– Прежде ее императорскому величеству хватало доброго токайского вина, лишь бы утихомирить головную боль.

– Теперь уже не хватает. Поэтому ее императорское величество и попросила его светлость господина Разумовского приставить к ее особе меня, так как мой предшественник не знал никаких других рецептов, кроме доброго старого токайского.

– А ты свои масонские тайнописи здесь сразу начал разводить…

– Я лишь облегчаю страдания ее императорского величества. И все это – для блага Российской империи, не забывайте.

Следователь глубоко вздохнул. Ле-Клерк с удовлетворением отметил про себя, что он почти готов сдаться. Однако не все было так просто…

– А почему это ты так странно ведешь себя, дохтур?

– То есть?

– Не понял разве, о чем это я спросил?

– Нет.

– Тогда специально для всяких разных жабоедов объясняю. За последнюю неделю ты дважды посещал аптеку госпожи Зоненфельд, теперь собираешься туда в третий раз.

– Ну и что в том странного?

– Тем не менее, тем не менее…

– Я врач – она аптекарша…

– Ты посещал ее учреждение лично. Во-первых, можно было послать кого-то из твоих помощников… Надеюсь, у тебя, дохтур, есть помощники?

– Конечно, есть. Тем не менее, когда речь идет о здоровье ее императорского величества, можно и лично похлопотать…

– Ты хочешь сказать, что это весьма важно?

– Ну да! А вы разве не считаете, что…

– Ну, предположим. Но ведь, во-вторых, можно было вызвать госпожу Зоненфельд ко дворцу. Зачем же тебе самому?..

– Я состою при особе ее императорского величества недавно, сейчас выбираю поставщика лекарств, поэтому и хотел лично убедиться, как выглядит учреждение госпожи Зоненфельд.

– А что, жабоед, у тебя есть какие-то сомнения?

– Нет-нет, не то чтобы сомнения, но…

– Что же тогда?

– Госпожа Зоненфельд – честная вдовушка, ее учреждение пользуется доброй репутацией. И все же когда речь идет об августейшей особе, одних лишь слов мало. Надо проверить все на месте, причем лично. Вы должны меня понять… хотя бы в силу ваших же служебных обязанностей.

– Ты на что намекаешь, дохтур?

– А хотя бы на настоящую проверку.

Следователь вздохнул, сделал вид, что уже в который раз перечитал написанное в рецептах, потом спросил:

– А может, ты того…

– Что именно? – не понял врач.

– Может, тебя привлекает не учреждение госпожи Зоненфельд, а сама его хозяйка, а?

– Ну, знаете… – Ле-Клерк невольно улыбнулся.

– Знаю, жабоед, знаю. Ты холостой – она вдовушка. Ты врач – она аптекарша. Общие интересы, общие чувства… Да?

– Мои личные чувства никого не касаются, кроме меня самого, – с достоинством ответил Ле-Клерк.

– А вот и ошибаешься, дохтур. Когда речь заходит о ее императорском величестве – касаются.

– Насколько я понял, вы спрашивали, принадлежу ли я к какой-либо ложе прусских масонов?

– А что, ты в конце концов сознаешься? – оживился следователь.

– В таком случае учтите: я – француз, госпожа Зоненфельд – австрийка. Франция, Австрия и Россия вместе воюют против Пруссии. Так вы даже после этого хотите сказать, что я – прусский масон?!

Следователь промолчал.

– Тем более, госпожа Зоненфельд – женщина. Насколько я знаю, среди масонов женщин нет.

– Откуда тебе это известно? – следователь так и прикипел глазами к Ле-Клерку.

– Так ведь масонов называют вольными каменщиками, тогда как о каменщицах я никогда и ничего не слышал. А вы слышали хотя бы что-нибудь?..

В таком же духе спор продолжался еще с полчаса. В конце концов следователь не выдержал и отпустил Ле-Клерка. В самом деле, а как еще он мог поступить – не оставлять же ее императорское величество без лекарства от ужасной мигрени… Она же действительно могла рассердиться на слишком старательного следователя. Вот если бы он вытянул из врача признания… А так – далее задерживать француза в подвале не было никакого смысла.

Забрав рецепты, довольно прохладно распрощавшись со следователем и напоследок напомнив, что лечение ревматизма – штука несложная, Ле-Клерк наконец оставил сырой подвал. Возле выхода его ждала карета на полозьях. Даже не оглянувшись назад (и без того понятно, что ищейка вскочит на задок, едва лишь они отъедут), приказал кучеру гнать коней к аптеке госпожи Зоненфельд без малейшей задержки.

Как и в прошлые два раза, вдовушка-аптекарша была кротка и вежлива. Ле-Клерк передал ей все три рецепта, попросил не медлить. Намекнул, что может похлопотать перед ее императорским величеством, чтобы госпожа Зоненфельд получила монополию на поставку лекарств к императорскому двору. Хозяйка так и расцвела, мило улыбнулась. Она в самом деле еще ничего, подумал Ле-Клерк. Может, над словами следователя стоит задуматься? Так вот не знал, не знал – и вдруг угадал!..

Да, служба у ее императорского величества – дело почетное. Выполнение обязанностей перед хозяином – тем более. И все же жизнь – это жизнь, рано или поздно она берет свое…

На этом Ле-Клерк и оставил гостеприимное учреждение госпожи Зоненфельд, сопровождаемый кротким взглядом хозяйки. На улице незаметно огляделся по сторонам и увидел, что ищейка прячется за углом. Наверное, зол, как черт, – ведь озяб на пронзительном ветругане. Ну, ничего, ничего – у каждого своя работа!

А над словами следователя подумать следует. Бесспорно, следует…

Февраль 1759 г. от Р. Х.,

Франкфурт-на-Майне, ул. Олений Брод,

ставка военного губернатора французов графа

Теа де Тораса де Прованса

– У меня хорошая новость из Московии, маршал.

– В самом деле, генерал?

– Да, наш друг Ле-Клерк прислал важную весточку.

Де Брольи сразу оживился:

– Ну-ка, ну-ка, интересно! И о чем же он пишет?

– О своем повышении.

– То есть?

Левая бровь маршала вопросительно выгнулась.

– Он уже более не является личным врачом его светлости Кирилла Разумовского.

– Вон как? Кем же он стал – может, управляющим имением Разумовского?

– Выше берите, маршал!

– Выше? Что вы имеете в виду, де Лазиски? Объяснитесь, прошу.

Генерал аж просиял, затем протянул маршалу один из «рецептов», три недели назад переданных Ле-Клерком кроткой аптекарше, и провозгласил торжественно:

– По рекомендации его светлости месье Разумовского наш агент Николя-Рафаэль Ле-Клерк стал личным врачом ее императорского величества Елизаветы Петровны.

– Что-о-о?!

Впрочем, шифровка была у него в руках. Перегнув «рецепт» пополам, так, что латинские слова остались на левой части, а на правой – только столбик чисел, де Брольи внимательно пробежал по нему глазами. За много лет работы в тайном кабинете Луи XV «Секрет короля» маршал выучил шифр почти наизусть, поэтому читал разнообразные числа, словно это были обычные слова. Вот впереди указан личный номер адресата шифровки – «1265», что означает «его светлость граф Орли». Далее – по тексту…

Дочитав до конца, де Брольи только подбородок потер. Вне всяких сомнений, так оно и есть: агент сообщил о своем новом назначении и давал краткую информацию о военных планах русских на ближайшие месяцы. Вот только здесь непонятно… Причем именно там, где речь идет о запланированном на лето наступлении! А это же самое интересное…

– Любезный мой граф, подскажите, пожалуйста, что означают эти два предлинных числа?

– Разве вы не видите, что оба начинаются с нуля?

– А-а-а, так, так.

– В таком случае, нужно воспользоваться латинской частью рецепта.

Де Брольи разогнул бумагу и, согласно указаниям генерала, начал отсчитывать слова, выбирать из них буквы и составлять название населенного пункта:

– К-у-н-е-р-с-д-о-р-ф… Кунерсдорф?

– Да, маршал, речь идет именно о Кунерсдорфе[2].

– Благодарю, генерал!

– Пожалуйста.

– Итак, летом русские и австрийцы планируют наступление в направлении Кунерсдорфа?

– Именно так.

– Но в то же время ваш агент сообщает, что его светлость месье Салтыков не намерен рисковать русской армией ради успехов австрийцев?

– Да, маршал.

– Ну хорошо, пусть грызутся. Нам же со своей стороны следует активизировать боевые действия. Например, во второй половине лета.

– Именно так.

Маршал прошелся туда-сюда по комнате, остановился посредине, звякнув шпорами, крутнулся на каблуках.

– Прекрасная работа, граф! Как вашему агенту такое удалось? – де Брольи не скрывал откровенного удивления.

– С самого начала я придерживался мысли, что Ле-Клерк очень способный, даже талантливый разведчик. Даром, что ли, лично порекомендовал его вам, как считаете?

– Ну-у-у что вы, что вы, граф! Конечно же, недаром!

Маршал снова прошелся по комнате и вдруг спросил:

– Каким образом Ле-Клерк присылает вам сообщения?

Генерал вновь молча поклонился. Маршал уныло вздохнул:

– Послушайте, де Лазиски, я хочу знать всего лишь, насколько надежными являются люди, которые помогают нашему врачу?

Маршал лагеря ничего не ответил, только молча поклонился.

– Снова эти ваши тайны!

– Вы же, наверное, знаете, как мне удалось сохранить по сей день столь разветвленную агентурную сеть, которая четко работает везде и повсюду, у врагов и у друзей, от Санкт-Петербурга до Османской империи?

Де Брольи поморщился, поскольку догадывался, каким будет ответ.

– Верно, маршал, абсолютно верно: моя агентурная сеть – это мое личное дело. Я никогда и никому не передоверяю информацию о своих агентах, потому к ним и подобраться невозможно.

– Но никто из нас не вечен, генерал…

– Уверяю, что в случае моей гибели Кароль передаст лично вам все сведения о моих агентах.

– Только в случае вашей гибели?

– Только тогда, маршал. И только вам лично.

– Но ведь…

– Не будем затрагивать столь деликатный предмет, как жизнь месье Николя-Рафаэля Ле-Клерка и других разведчиков: предположим на миг, что вам безразлично, живы они или умерли, подвергают пытке наших людей сейчас, чтобы вытянуть из них любые сведения, или нет.

– Но ведь!..

– Я говорю лишь – допустим. На самом деле речь идет о другом: неужели и вам лично, и его величеству Луи XV совсем не нужны самые точные сведения из Санкт-Петербурга, Варшавы, Стокгольма, Копенгагена, Рима, Лондона, Вены, Берлина, Порты и Бахчисарая? Неужели вас не интересует, насколько преданы нам союзники и что именно замышляют враги?

– Вы правы, генерал, – согласился в конце концов де Брольи.

– Если так, тогда разрешите мне и в дальнейшем самому руководить своей агентурной сетью по собственному усмотрению.

– Но ведь постоянно создается впечатление, что вы получаете сведения ниоткуда! Словно тот фокусник из воздуха, честное слово! Вот взять, например, нашего друга Ле-Клерка…

– Да, взять хотя бы его.

– Откуда мы знаем, что его сообщение – правда? Откуда вы знаете, что он находится в Санкт-Петербурге при особе императрицы Елизаветы, а не сидит в своем Батурине?

– Так проверьте сведения, если не верите! Только учтите, что на проверку уйдет время… драгоценное время…

– Да сколько уже раз проверяли, – вздохнул де Брольи.

– И что, мои агенты хоть раз дали неверную, неточную информацию?

– Ни разу, генерал, ни разу.

– Тогда в чем дело? Почему вы мне не верите?

– Я лично верю, верю, – заверил маршала лагеря де Брольи. – Но есть ведь и другие, которые вам ужасно завидуют!

– Так кому вы больше доверяете: мне и моим людям – или моим врагам?

– Ну хорошо, оставим эту тему.

Де Брольи глубоко вздохнул, потер подбородок и сказал с торжественным подъемом:

– Генерал де Лазиски, знайте: я немедленно отошлю сообщение его величеству о столь выдающемся успехе! – И добавил проникновенно: – Франция перед вами в большом долгу, граф…

– Было бы совсем неплохо, если б этот долг был как можно скорее оплачен! – кивнул де Лазиски.

Левая бровь маршала вновь выгнулась.

– Вы на что намекаете, любезный граф?

– Я не намекаю. Вы сами только что сказали об этом, маршал.

– Хм-м-м-м…

– Я вас не вынуждал.

– Хм-м-м-м…

– Точнее, не я вынудил, а факты. Убедительные факты, да!

– А разве вам не кажется, уважаемый граф де Лазиски, что вы, по меньшей мере, невежливы?

– Разве?

– Конечно, Франция в долгу перед вами…

– Не только Франция. И не только передо мною.

– Тогда кто же еще? И перед кем, разрешите поинтересоваться?

– Многие – вот хотя бы Польша и Швеция. А неоплаченный долг ваших государств – перед нашей казацкой нацией и перед моей несчастной родиной. Перед Украйной, маршал, и ее народом.

– Генерал, генерал!..

– Ведь с молчаливого согласия Франции, названных и некоторых неназванных стран и сама Украйна, и народ наш брошены на съедение Московской империи, которая сосет из плодородной украинской земли все животворные соки, словно сказочный упырь.

Лицо де Брольи помрачнело, словно грозовая туча, однако маршал лагеря продолжил в том же духе:

– Запомните, что я скажу вам, маршал: пока Московия безраздельно владычествует на украинских территориях – она останется непобедимой и великой. Только лишь когда возродится единое крепкое казацкое государство по обе стороны Днепра – только тогда воцарится в Европе мир и согласие. А до тех пор спокойствия не будет знать ни один европейский монарх…

Де Брольи отошел к дальней стенке штабной комнаты, медленно опустился там на стул и спросил:

– Вы все сказали, генерал?

– Таково мое мнение, что поделаешь.

– Почему тогда воюете за Францию? И вы, и ваши казаки-наемники?

– Не знаю, как насчет казаков, но лично я надеюсь, что наш король Луи XV когда-нибудь утешится после смерти королевы Марии Аделаиды…

– Генерал, генерал, не забывайтесь! – уловив в словах де Лазиски явную насмешку, де Брольи повысил голос.

– Так вот я и говорю: надеюсь только на то, что король наш когда-нибудь прекратит забавляться с юными барышнями в «Оленьем парке»[3] и, наконец-то, вернется к государственным делам…

– Будем считать, что я ничего не слышал, – процедил сквозь зубы де Брольи.

– Кстати, маршал, что вы думаете по поводу того, что ставка наша находится на улице Олений Брод? Разве в таком совпадении названий не чувствуется горькой иронии судьбы?

– Знаете, генерал, – де Брольи грустно вздохнул, – если бы не уникальная агентурная сеть, которой распоряжаетесь вы лично, после всего сказанного вас можно было бы очень просто отстранить как от командования армией, так и от работы в «Секрете короля». А чтобы из ваших мозгов окончательно выветрились ошибочные мысли, сослать как можно дальше…

– Кто же будет снабжать тогда «Секрет короля» уникальными сведениями?

– Поэтому вы останетесь на всех должностях даже после всего сказанного, – сурово молвил маршал. – Но имейте в виду: король – это король, и не нам, верным королевским слугам, критиковать личную жизнь его величества.

– Знаете, маршал…

– В конце концов, чего вы хотите?! Россией правит императрица Елизавета, очень благосклонная к вашей Украйне. После визита в Киев она даже пообещала не казнить ни одного малоросса…

– Казака…

– Какая, в конце концов, разница?!

– Для вас, маршал, и в самом деле никакой разницы, тогда как для меня…

– Вот именно, генерал: для вас! Вы все время ставите свое мнение выше мнений других – в этом и есть ваш недостаток, который тормозит вашу же карьеру.

– Я делаю так, лишь когда речь заходит о родной моей Украйне. Ведь существование страны важнее, чем благополучие отдельно взятого человека.

– Хорошо, вернемся к вашей земле… Итак, императрица Елизавета публично поклялась не казнить ни одного малоросса и свято придерживается этого принципа.

– А что будет потом?

– То есть?

– Что случится после смерти Елизаветы Петровны? Эта императрица не вечна, как и любой из людей…

Де Брольи лишь пожал плечами.

– Вот и я не знаю. А потому не постесняюсь напомнить о долгах передо мной, перед всем казачеством и перед всей Украйной даже нашему великому королю, если выпадет такая возможность!

Маршал лагеря улыбнулся и добавил:

– Между прочим, напомнить о старых долгах никогда не поздно. Ведь взятое взаймы все равно остается твоим, только распоряжаются им другие. К тому же, отсутствие своевременных выплат по долговым обязательствам иногда может сломать человеку всю жизнь… Не говоря уже о целой стране…

– Должен заметить, генерал, что ваша смелость граничит с неуважением, – задумчиво промолвил маршал. – Впрочем, уверяю: как только вы вознамеритесь сказать то, что сказали только что мне, в лицо нашему монарху… У вас ничего не выйдет! Ведь не соглашаться с венценосной особой другим людям, хоть каким угодно выдающимся, никак нельзя…

Маршал лагеря вновь улыбнулся.

– Можете не сомневаться, маршал, я не испугаюсь и не постесняюсь. Ведь одному европейскому монарху я когда-то уже напоминал о его долгах перед казачеством…

12 декабря 1717 года от Р. Х.,

Швеция, Стокгольм

– Ну, и как тебе зрелище?

– Что?

– Как тебе наша столица? Нравится?

Григорий задумчиво смотрел на собеседника, который аж сиял от искреннего восторга. По всему было видно, что Густав очень любит свой город и гордится им. Тем не менее, к величайшему сожалению, он не видел сказочной красоты Батурина – гетманской столицы в период ее расцвета…

Впрочем, Батурин давно уже сожжен князем Меншиковым, тогда как Стокгольм – вот он, прямо за окном кареты! Да и Григорий видел Батурин глазами ребенка, а в детстве все представляется сказочно-прекрасным. Как он еще несколько лет тому назад гордился своей детской сабелькой, считал ее настоящим оружием… Достаточно было понюхать пороха на настоящей войне – и детские иллюзии окончательно выветрились из головы. Не исключено, что такие же иллюзии Григорий по сей день лелеет и относительно «сказочного» казацкого Батурина.

Но все-таки, что же ответить Густаву?..

Если заметить: «Друг мой, вот видел бы ты Батурин!» – тот обидится.

Если сознаться откровенно: «Друг, припомни-ка, я уже бывал здесь раньше, потому ничего нового за окном не вижу», – Густав этого не поймет.

Если напомнить: «Я ведь даже с его величеством королем Карлом знаком лично. Более того – успел повоевать за Швецию, вместе с другими гвардейцами-фенрихами обороняя крепость Штральзунд[4]», – опять-таки обидится, причем еще сильнее…

В конце концов Григорий дипломатично произнес:

– О-о-о, да, да… Но до Рождества остается еще две недели – представляю, каким прекрасным станет Стокгольм в праздничные дни!

Густав так и просиял, радостно воскликнув:

– Ты нисколько не ошибся, друг Григор! Кстати, не забудь, что я пригласил тебя на праздник – значит, на Рождество ждем тебя.

– А не боишься, что я поведу себя, словно Юлий Цезарь?

– То есть?

– Что покорю всех твоих домашних, – улыбнулся Григорий и прибавил: – Veni, vidi, vici[5].

Густав искренне рассмеялся:

– Скажу лишь одно, друг мой: если даже так и случится, ты достоин подобной победы. Иначе не был бы моим товарищем. Ведь завоевать благосклонность сына шведского канцлера – дело нелегкое…

– Знаю, друг мой, знаю.

– Так и произошло: пришел ты на кафедру профессора Регелиуса, увидел Густава Миллерна – и покорил его своим умом и вежливостью.

– Может быть, ты жалеешь?

– Григор, Григор, что ты такое говоришь!

В подобном непринужденном духе болтали до самого королевского дворца. Напоследок еще раз напомнив о рождественском приглашении, Густав высадил Григория и приказал кучеру ехать дальше. Через несколько секунд карета затерялась в лабиринте улочек, выходивших на площадь. Григорий обернулся к преисполненному мрачным величием сооружению, склонил голову на бок, прищурил левый глаз и посмотрел на дворец так, словно это была крепость, которую необходимо взять штурмом.

В определенном смысле так оно и было… Только «победить» он должен не дворец, а его королевское величество Карла XII. Так как на самом деле от сегодняшнего визита зависела дальнейшая судьба не только самого Григория, но всей семьи гетмана Орлика. Пока отец занят благородным делом освобождения украинских земель от московских поработителей, кто-то же должен проявлять заботу о его жене и остальных детях…

Кто-то – это именно он.

Григорий Орлик, старший сын супружеской четы Орликов.

Поправив одежду, юноша направился к ближайшему из охранявших дворцовые входы гвардейцу и, протянув бумагу с личной подписью и печатью Миллерна-старшего, сказал:

– Его величество назначил мне на сегодня аудиенцию. Пожалуйста, проведите меня к его высочайшей милости канцлеру, как сказано в этой записке.

Миллерн-старший встретил Григория в небольшой хорошо освещенной внутренней комнате, придирчиво осмотрел с ног до головы, пробормотал:

– Вид скромный, но приличный… Как и писал Густав, вы производите хорошее впечатление, юноша.

Потом выдержал небольшую паузу и осторожно добавил:

– По крайней мере, на первый взгляд. Ну хорошо, давайте подготовимся к аудиенции…

Когда мальчик снял верхнюю одежду, канцлер снова придирчиво осмотрел его, попросил повернуться так и этак. Еще бы: ведь сейчас этому первенцу благородной, но все же окончательно обнищавшей супружеской четы надлежало предстать перед глазами его величества – значит, все должно быть идеально!

Григорий предвидел, что приблизительно так и произойдет. Он в самом деле заготовил… кое-что не совсем благовидное, но, ясное дело, не спешил демонстрировать это немедленно: ведь предназначался «сюрприз» для королевских глаз, а не канцлерских. Когда они шли на аудиенцию, юноша незаметно вытянул булавку из манжеты на левом рукаве рубашки, быстро заколол ее под ворот камзола, а манжету незаметно зажал мизинцем и безымянным пальцем левой руки. Едва успел проделать это, как канцлер посмотрел на него и тихо сказал:

– Пришли.

Сразу же слуга, шедший впереди, распахнул тяжелые резные двери. Оттуда прозвучало:

– Его высочайшая милость канцлер Миллерн и господин Орлик!

Так вот, очень просто и незатейливо: «Господин Орлик»! Словно бы он вовсе не был юным гетманычем, потомком правителя украинских земель… хоть и в изгнании.

С другой стороны, возможно, прислужнику просто тяжело выговорить чужеземный титул – «гетманыч»? В любом случае, требовать большего сейчас не время. Главное, что он таки добился королевской аудиенции. Сам добился – то есть не благодаря отцу, а исключительно через личное знакомство с юным Густавом Миллерном. Только бы воспользоваться ситуацией…

Об этом думал Григорий, вместе с канцлером вежливо склоняясь перед королем, который, не поднимаясь с трона, ответил коротким кивком головы.

– Ваше величество, разрешите представить вам Григора Орлика, студента Лунденского университета, соученика моего сына, – вежливо сказал канцлер, когда посетители раскланялись с Карлом.

– А мы, собственно, давненько уже знакомы, – ответил король, внимательно присматриваясь к юноше. – Если не ошибаюсь, еще со времен моих гостин в Бендерах…

– У вашего величества прекрасная память… – подхватил Григорий.

– Та-та-та, сразу с комплиментов начинаете, молодой человек. – Карл резко хлопнул в ладоши, приказывая юноше умолкнуть. Но про себя Григорий отметил, что королю его слова приятны. – Ну скажите, почему бы я не запомнил старшего брата моего крестника Якоба Орлика?!

– Тем не менее, вашему величеству есть о ком вспоминать и без меня. За десяток бурных лет, прошедших в ратных и государственных делах…

– О-о-о да, вы правы: славное время, преисполненное славных дел!

Карл вопросительно оглянулся на канцлера, господин Миллерн почтительно кивнул.

– Впрочем, если моя память, которую вы сразу же похвалили, не предает своего хозяина, мы виделись и после Бендер? – спросил король.

– Совершенно верно, ваше величество. В тот раз меня зачислили фенрихом в гвардию, и я имел честь служить вашему величеству, принимая участие в обороне Штральзунда.

– Да-да, вы стали гвардейцем… А каким же образом оказались в Лунденском университете?

– Прослужив год, ушел из гвардии.

– Неужели войны испугались? – наморщил лоб король.

– Ничуть нет, ваше величество!

– Ответ, достойный настоящего солдата. Но поступок разнится с ответом! Почему оставили военную службу? Объяснитесь, прошу.

Григорий попробовал оценить ситуацию. Здесь бы и заявить его величеству прямо и откровенно, что семья Орликов настолько обнищала, что родители так и не смогли заказать старшему сыну приличного мундира, поэтому он выглядел в сравнении с другими гвардейцами «белой вороной». Но говорить такое в самом начале беседы… и вот так, в глаза… Нет-нет, так можно все испортить! И Григорий сказал:

– Зачем вашему величеству необразованные солдафоны? Разве не лучше овладеть разнообразными науками, а уже потом добывать саблей военные победы для славы вашего величества?

– Гм-м-м… – Король отклонился немного назад и, не сводя придирчивого взгляда с юноши, спросил у канцлера: – И что вы на это скажете, Миллерн?

– Скажу, что теперь не удивляюсь, почему в письмах моего Густава столько внимания уделялось этому юноше.

– Хорошо, – Карл хлопнул в ладоши и позвал лакеев: – Стулья для обоих гостей, быстро!

Когда они уселись рядом с троном, король вдруг обратился к Григорию на латыни:

– По-шведски вы, молодой человек, разговариваете удивительно чисто, по крайней мере, я акцента не заметил. А вот хорошо ли усвоили благородный язык поэтов, философов и дипломатов?

– Надеюсь, что так… хотя об этом следовало бы спросить не покорного слугу вашего величества, а моих достойных учителей, – юноша столь же непринужденно перешел на латынь.

– А знаете, канцлер, он мне нравится все больше, – сказал Карл Миллерну, а потом продолжил: – Теперь расскажите-ка подробнее о состоянии дел вашей благородной семьи. И пожалуйста, на латыни, на латыни…

– Что же интересует ваше величество прежде всего: мои университетские успехи или состояние дел моих близких?

– И то и другое, – улыбнулся король. – Я давненько не видел не только вашу матушку, но и отца, моего храброго приятеля Филиппа Орлика. Как им здесь живется?

– Но ваше величество! Не говоря о том, что мой благородный отец постоянно находится в разъездах, опекаясь делом возвращения казачества на родную Украйну… Итак, отца я не видел более года… наверное, как и ваше величество…

– Ну и что?

– Кроме того, я уже несколько месяцев не был дома, поскольку живу при университете. Поэтому все, что знаю о матушке, братьях и сестрах, – все это вычитал в письмах доброй моей матушки Ганны…

– Ну а мне даже писем не пишут! – пожал плечами король. – Поэтому рассказывайте, юноша, рассказывайте поскорее и не заставляйте меня ждать слишком долго. Ведь я – само внимание…

Пришлось рассказывать. Его величество Карл слушал внимательно, не прерывая, только время от времени обменивался многозначительными взглядами с канцлером Миллерном – как заметил Григорий, когда речь шла о делах гетмана Орлика и казаков-изгнанников.

Когда в непринужденной беседе прошло минут двадцать, Григорий решил, что пора приводить в действие неблаговидный «сюрприз». С рассказа о семье он незаметно перешел к общей оценке политических раскладов в Европе и к дальнейшим перспективам ведения Северной войны, а от этого – к тонкостям изучения в университете военного дела и, эмоционально взмахнув руками, отпустил два прилично сомлевших пальца левой руки. Разорванная манжета, которую ничто уже не удерживало, развернулась наподобие белого капитулянтского флага. На лице канцлера Миллерна появилось такое выражение, словно он разжевал горсть горького перца.

– О-о-о, юноша! А это что такое? – король мигом оживился и указал на разорванную манжету.

– Где? – Григорий проследил за взглядом его величества, а когда «увидел» поврежденную одежду, изобразил на лице смесь досадного удивления и огорчения. Похоже, это ему вполне удалось, поскольку Карл недовольно процедил сквозь зубы, с благородной латыни мигом перейдя обратно на шведский:

– Вот как вы, юноша, приготовились к столь важному визиту?!

Бросив короткий взгляд на Миллерна (казалось, канцлер был готов непристойно ругаться), Григорий напряг мышцы нижней челюсти (от чего она мелко задрожала), придержал дыхание и словно через силу пробормотал:

– Извините, ваше величество, я же не нарочно… То есть, она не нарочно…

– Кто – она?!

– Манжета…

И резкими порывистыми движениями юноша стал заправлять разорванную манжету в рукав камзола.

– При чем здесь она?! – пришел в негодование Карл. – Ваша рубашка – это всего лишь ваша вещь, за состояние которой отвечает ее хозяин!

– Извините, ваше величество…

– Ох, юноша, юноша! Едва лишь вы начали мне нравиться, как вдруг…

Карл раздраженно хлопнул ладонью по колену и спросил:

– Ну объясните, пожалуйста, у вас что, нет более приличной рубашки, чем эти лохмотья, которые рассыпаются буквально на глазах вашего короля?!

– Ваше величество могут не поверить… тем не менее, это моя лучшая, новейшая рубашка, клянусь честью! – горячо вскрикнул Григорий. Это была чистая правда. За исключением лишь одной детали: конечно, юноша не мог сказать, что утром собственноручно разорвал левую манжету, а потом аккуратно сколол ее булавкой, чтобы это не обнаружилось преждевременно – только в нужный момент аудиенции.

– В самом деле? Хм-м-м…

Карл неожиданно задумался, потом сказал:

– Но если у молодого гетманыча, старшего сына лидера казацкой нации гетмана Орлика, нет более приличной рубашки в такой важный день, как…

После этих слов в тронном зале воцарилась тяжелая тишина. Король сверлил юношу придирчивым взглядом. Канцлер смотрел на него, словно на розу, которую ярмарочный фокусник вытянул из шелкового платка. Григорий сделал каменное лицо и почти не дышал.

– Скажите честно, юноша, каково состояние дел вашей благородной семьи? – спросил наконец Карл. – Только не повторяйте в который раз, что у вас все хорошо…

– Не знаю, что и ответить вашему величеству, – честно сознался юноша. – Могу лишь повторить, что сам не видел добрую мою матушку, братьев и сестер уже несколько месяцев. А относительно манжеты… Поверьте, ваше величество, еще вчера она была целой …

(Между прочим, это была чистая правда!)

– …и еще можете поверить, что это – самая новая, наилучшая моя одежда! Просто я думаю, когда ваше величество находились в затяжных походах, то также носили один и тот же мундир на протяжении многих дней и месяцев.

– Черт побери! – не выдержал король. – Относительно мундира на войне вы, гетманыч, таки правы! Но вы же сейчас не на войне! К тому же, ваша добрая матушка могла бы прислать вам денег…

– Извините, ваше величество, но пока казаки находятся в изгнании, считайте, что наша война против московского царя Петра продолжается, – теперь Григорий говорил, горделиво подняв подбородок. – Что же касается денег от матери… Ваше величество, я даже, рискуя впасть в немилость перед всемогущим Карлом Шведским, не стану грабить свою семью. Лишней копейки с них не возьму! Пусть лучше братьям и сестрам перепадет. Да…

Снова в зале воцарилась напряженная тишина. Казалось, что все необходимые слова уже сказаны. И все же Григорий в мыслях умолял: «Ну-ка, ваше величество, упомяните об общине! Ну, пожалуйста, упомяните!» – это был бы очень, очень уместный последний штрих.

Неизвестно, становится ли мысль материальной или же все это глупые россказни… Тем не менее, после некоторого молчания король произнес тихо и медленно:

– Хорошо, молодой человек, оставим ваших близких… Но разве другие казаки не способны поддержать своего предводителя и его семью?

Неимоверным усилием воли Григорий сохранил на лице беспристрастное выражение, когда отвечал:

– Ни в коем случае, ваше величество, мои благородные родители не примут помощи от общины. Ведь подавшись из Украйны вслед за вашим величеством, казаки оставили все имущество, которое сейчас реквизировано захватчиками-московитами. Единственное их и наше богатство – это военная казна, да и та почти опустела. Поэтому да отсохнет рука того, кто посягнет на эти деньги, предназначенные прежде всего для освобождения святой нашей Украйны!..

Здесь Григорий цокнул языком, вздохнул и после очень недолгой, но выразительной паузы добавил:

– Да и не к лицу семье светлейшего гетмана жить лучше других, когда община бедствует. Нет-нет, ваше величество, мои благородные родители правильно делают, что не принимают и никогда не примут помощи от общины. Наоборот – будут помогать другим, чем только смогут.

Странное молчание воцарилось после этого в тронном зале. Карл вцепился руками в трон так, что аж побелели пальцы и привстал, дыша тяжело, с присвистом. Удивленный столь драматической реакцией Миллерн ошеломленно поглядывал то на одного, то на другого. А Григорий смотрел просто в глаза королю таким ясным и чистым взглядом, что заподозрить в его словах любой скрытый подтекст было никак невозможно…

Но подтекст ведь был, да еще какой!

«Пусть отсохнет рука того, кто посягнет на средства военной казны!»

Григорий хорошо рассчитал последний удар: ведь однажды случайно узнал от отца, что незадолго до Полтавской битвы покойный гетман Мазепа одолжил Карлу немалую сумму из военной кассы. Находясь продолжительное время вне границ родной Швеции, король стал ощущать недостаток денежной наличности, а ему ведь приходилось платить солдатам. Мазепа пошел на эту жертву, хотя в результате лишился поддержки запорожских казаков – так как теперь сам не имел, чем заплатить своим войскам… Вот так при нем остались только сердюки и небольшое количество самых преданных сторонников, которых во время Полтавской битвы держали в тыловом резерве, так и не бросив в бой.

Без сомнения, Карл помнил об этом займе. И сейчас, очевидно, в который уже раз вспомнил, что до сих пор не возвратил одолженное. Но ведь король не знал, известно что-то Григорию об этом неблаговидном деле или юноша чистосердечно рассуждает вслух о казацкой чести и благородном долге освобождения отчизны. Хуже всего, что король не мог спросить откровенно: «Вы намекаете на мои и покойного гетмана Мазепы денежные расчеты?» – поскольку если гетманыч разглагольствовал просто так, без всяких задних мыслей, Карл тем самым разоблачил бы себя с головой.

Молчание стало гнетущим. Король медленно опустился на трон, откинулся на спинку, вытер густой пот со лба и сказал:

– Хорошо, молодой человек, теперь я имею полное представление о неутешительном положении казацкой общины, вашей благородной семьи и вашем лично. Благодарю вас, Миллерн, – он искоса взглянул на канцлера, проверяя его реакцию, – благодарю за то, что нашли возможным представить мне юного гетманыча Орлика. Признаюсь, сегодня я словно бы впервые познакомился с ним, хотя на самом деле мы знакомы уже давно. Что же касается вас, юноша…

Карл на секунду задумался, потом торжественно изрек:

– Обещаю, что в ближайшее время вам подыщут соответствующее прибыльное место на государственной службе – таково мое королевское слово!

– Но, ваше величество, а как же быть с моим обучением в Лунденском университете?! – изумился Григорий. – Я стремлюсь овладеть всеми необходимыми науками, лишь бы как можно лучше послужить вашему величеству…

– Не волнуйтесь, молодой человек, вам подыщут место таким образом, чтобы вы могли одновременно продолжать университетские занятия.

– Благодарю, ваше величество!

Григорий буквально взвился со стула, но поклониться в знак благодарности так и не успел, поскольку король остановил его властным жестом и продолжил:

– Погодите, это еще не все… Учитывая особое положение благородной семьи верного моего соратника и храброго приятеля гетмана Филиппа Орлика, я решил назначить его семье специальный пенсион согласно статусу. Прошу вас, канцлер, лично проследить за исполнением. Лично проследите, понятно? Ведь это – мой королевский дар единомышленникам и верным слугам шведской короны.

Потом воздел вверх указательный палец правой руки и закончил:

– Запомните мои слова, молодой человек: когда-нибудь вы станете выдающимся дипломатом… при ваших знаниях латыни и некоторых других талантах! Это говорю вам я – Карл XII, Божьей милостью король славной Швеции… Вот теперь сказано все, что нужно. Теперь можете благодарить, разрешаю.

Григорий не поскупился на поклоны и комплименты. Король замер на троне в величественной позе античного бога, канцлер наблюдал за обоими с нескрываемым удивлением – поскольку так и не понял, что же произошло прямо у него на глазах. Хотя ясно почувствовал: что-то таки произошло…

После Миллерн провел юношу назад во внутреннюю комнатушку, подтвердил, что теперь не только юный Густав, но и сам шведский канцлер от своего имени приглашает юного гетманыча Орлика на празднование Рождества. Добавил на прощание:

– Не знаю, каким именно образом вы приворожили его величество. Но, без сомнения, нужно иметь незаурядные таланты и характер, чтобы добиться такого…

Возле дворцовых ступенек Григория ожидал экипаж: Миллерн распорядился отвезти его домой. Однако юноша приказал кучеру ехать в другое место, на окраину… туда… туда!..

Да, прежде всего о сегодняшнем успехе хотелось сообщить совсем другим людям… Пожилому казаку и его красавице-дочери. Ведь в ближайшее время Григорий надеялся назвать Семена Пивторака вторым отцом, а его доченьку, красавицу Софийку – любимой женой! Теперь, когда сам король Карл распорядился подыскать юноше доходное место, не грех и сватов засылать. Э-э-эх, и ушкварят же они свадьбу! Узнает шведская столица, как умеют гулять казаки!

Впрочем, овеянный мечтами дом на окраине, так часто грезившийся во сне, выглядел с улицы нежилым, потому что все подходы к нему напрочь замел густой снег. Было уже темно, поэтому только подъехав совсем близко, юноша убедился, что даже дымок над дымовой трубой не вьется. Приказав кучеру подождать, Григорий подбежал к дверям и принялся изо всех сил колотить в них кулаками. Ответа он так и не получил, кроме печального эха… Интересно, что это значит?!

Предчувствуя недоброе, юноша обошел вокруг дома, присел около штабеля дров, разгреб снег возле крайнего чурбана, отодвинул в сторону дощечку, начал искать в тайнике…

Слава тебе, Господи – там и в самом деле лежал небольшой кожаный мешочек.

А в нем – бумага!

Весть от любимой…

Но…

Нет-нет, что-то не так! Почему-то слишком толстым казалось на ощупь письмо в мешочке… Софийка плохо знала грамоту (и Григорий надеялся исправить этот ее недостаток), а потому обычно едва выводила несколько обнадеживающих кротких слов. Здесь же…

Осторожно, чтобы не уронить письмо в снег, Григорий вытянул мешочек из тайника, вынул из него не один, а сразу три листа, расправил и начал рассматривать в бледном сиянии луны. Бумаги оказались исписанными не меленькими Софийкиными кривульками, а широким уверенным почерком.

Что-о-о?! Так это не от Софийки письмо, а от самого Семена Пивторака? С чего бы это девушке выдавать отцу секрет тайника? В последнее время пожилой казак относился к потенциальному зятю не слишком любезно. Оно и понятно: ведь Орлики бедствовали, как и все изгнанники, – такой ли уж желанной партией был Григорий для его красавицы-дочери? Воображение незамедлительно подсказало объяснение: небось, нашел для Софийки другого жениха – не иначе!!!

Перед глазами у Григория потемнело, словно ясный месяц вдруг исчез с небосклона. Могучим усилием воли он все-таки удержался на ногах, разравнял листы бумаги и начал читать.

Но после прочтения первых же строк в голове снова помутилось…

Только на этот раз не от ревности…

Вот что было в том письме:

Самозваного гетмана выродок и жидовский байстрюк!

Если читаешь сейчас это, то наконец-то знаешь, как я тебя, сукиного сына, презираю и ненавижу. Знай же, что я был против, когда казацкий совет в Бендерах избрал коварного твоего отца гетманом. Так, коварного – ведь благодаря одной лишь льстивости и подлости подкрался он к истинному нашему гетману, великому Ивану Мазепе, засыпал его нечестивыми деньгами, нажитыми торгашеством. Лучше бы избрали гетманским наследником Мазепиного племянника – светлейшего Андрея Войнаровского, но Пилипко Орлик медоточивыми устами своими болтал, болтал, вот и победил! Да вдобавок и нечестивым торгашеским золотом разбрасывался на все стороны – а где теперь у него, да и у казаков золото это?! Растаяло и растеклось, будто бы снег по весне. Иначе и быть не могло, если нечестивые грошики нажиты в союзе с проклятым чертом…

Знай же, байстрюк, если не ведаешь о том до сих пор: дед твой Павел Герцик был голытьбой даже среди чертового жидовского племени, торговал на базаре в Полтаве гвоздями. А когда увидел, что скорее гвозди те грызть начнет и с голода подохнет, чем с той торговли прокормится – коварно выкрестился в честную веру христианскую сам, всю семью свою чертову выкрестил, быстро разбогател на делишках с казаками, выбился аж в полковники, а всех своих выродков попристраивал с выгодой в православные семьи. Недаром ведь люди говорят: жид ни пашет, ни сеет, а одним обманом живет – так и дед твой чертов поступил.

И с курвою Ганькой своею Герциковной быстро окрутил, проклятый, глупого плюгавого писаря Пилипка, после чего тот сразу втерся в доверие к Мазепе, хотя талантов не имел даже с гулькин нос. А все его таланты мигом появились благодаря лишь тому, что через перекрещенную ведьму Ганьку спознался с самим Луципером.

А что ж теперь? Завел всех честных казаков, которых покойный гетман Мазепа оставил под его рукой, аж в саму Швецию да и бросил здесь подыхать от голода – повел себя, словно нечистая свинота. А чтоб уж никто не мог ничего поделать – перекинулся на аспида с раздвоенным отравленным жалом вместо языка, выдал бывшего своего кровного брата и настоящего гетманского наследника Андрея Войнаровского московским собакам[6], которые схватили этого достойного рыцаря и уже, небось, живьем разодрали в нечестивом своем Петербурге.

Итак, остается одно из двух: либо здесь, в Стокгольме, со всей семьей Богу душу отдавать – либо же броситься в ноги московскому царю Петру и униженно умолять о милости к нам, подло обманутым самозваным гетманом Орликом. Выбираю последнее, на том проклинаю день и час, когда поверил тому, кто продался нечестивому племени. Спознался с вами писарь Пилипко, завел всех казаков на чужбину – здесь ваши могилки дождиком размоет, ветерком развеет так, что и видно не будет. Недаром же говорят люди: ни одного перекреста могилки не видно! А с кем поведешься, от того и наберешься… Так вот и верь вашему чертовому племени!

И ты, немощный плюгавец, писаря Пилипка и курвы Ганьки сын, тоже здесь подохнешь, словно пес шелудивый. А непобедимым львом тебе, писарчуку-псарчуку, никогда не стать – поскольку жид жидом всегда смердит. На том тебя проклинаю, как и свое прежнее намерение породниться с христопродавцами. Хорошо, что в последний миг прозрели ослепленные очи старого казака! Теперь тебе, шуту, не видать Софийки моей, как спиленных рогов луциперовых на темени твоем.

Надеюсь, не к нечестивому католическому, а к честному православному Рождеству будем уже на родной земле стоять и Бога молить, чтобы покарал Он всех вас, паскуд, и чтоб вы всем скопом как можно скорее отправились в самый ад с чертями, братьями вашими, в котлах со смолой кипеть, на раскаленных сковородках голыми задницами скакать и на жару тропак танцевать! Никогда я не верил вам, выкрестам, – но вам, выродкам поганым, верил славный гетман Мазепа, приходилось повиноваться. Хотел жить с вами в согласии, даже нечистый едва не подбил породниться с вашим никчемным племенем. Но теперь – не выйдет!

Проклинаю вас. Чтоб вам пусто было, пусть всех вас на том родимчик хватит!

Писано настоящим казаком и

честным христианином Семеном Пивтораком

в шведском стольном граде Стокгольме,

в падолисте[7] 1717 года от Рождества Христового.

Григорий вновь и вновь перечитывал позорное послание, по нескольку раз подряд вглядывался в каждое обидное слово… неизвестно зачем!

Может, его чрезвычайно поразило то обстоятельство, что искал в тайнике весточку от любимой невесты, а вместо того нашел там… вот это?!

И главное – за что?!

Как объяснить яростный приступ злости, под влиянием которого только и можно написать что-то подобное?! Разве что у старика в голове помутилось от здешней безрадостной, беспросветно-серой жизни, не иначе…

Так как же быть? Может, вызвать его на смертельный поединок и, прежде чем перерезать ему глотку, заставить извиниться за каждое лживое слово? Конечно, ищи теперь ветра в поле…

Попробовать догнать его не ради мести, а лишь для того, чтобы вернуть невесту свою Софийку? Может, узнав о доходном месте на королевской службе, Семен Пивторак опомнится, извинится, отпустит дочь к нему… Но если девушка выдала отцу сокровенный тайник, то, скорее всего, разлюбила своего Григория… поверила каждому слову обмана!

Так зачем же читать и перечитывать… сохранять в памяти все это…

Это!

Это!..

Насилу Григорий пришел в себя. В самом деле, не стоять же на заднем дворе давно опустевшего дома – так и замерзнуть недолго: декабрь все ж таки!

Да, декабрь.

Письмо же написано по крайней мере месяц назад.

Значит, Семена Пивторака уже ни за что не догнать, Софийку не вернуть…

Остается одно-единственное: ехать домой и передать рождественские королевские подарочки матушке, братьям и сестрам. Это – его семья, когда отец отсутствует по делам, он здесь старший, а значит и на нем вся ответственность и забота… Пусть же будет, как есть!

Решительным шагом Григорий вернулся к экипажу, разбудил кучера, который, съежившись от лютого холода, дремал на передке, и приказал наконец-то отвезти его домой. По дороге надежно спрятал письма в кожаный мешочек, а его повесил под рубашку на грудь рядом с малюсеньким деревянным крестиком, растер лицо, попробовал растянуть губы в искренней улыбке. Когда понял, что на искреннюю улыбка ну никак не похожа – снова и снова растирал лицо и растягивал губы, пока не удовлетворился результатом.

Дома юношу встретили очень тепло и на удивление радостно. Когда же услышали о назначенном Карлом пенсионе – тогда матушка и все четыре сестры едва не задушили Григория в объятиях. Еще бы: это означало, что нищенское житье наконец-то кончится! Матушка авторитетно заметила, что непременно станет жертвовать десятую часть пенсиона на потребности всей казацкой общины – ведь не может такого быть, чтобы гетманской семье все, а другим ничего! Маленький Яшунька носился по дому и радостно улюлюкал. Лишь Михайлик повел себя рассудительно, сдержанно пожал Григорию руку и сказал совсем как взрослый:

– Поздравляю, брат! Ты молодец, я тобой горжусь.

И уже глубокой ночью, когда все улеглись спать, юноша остался в гостиной в одиночестве. Только тогда решился достать проклятое письмо. В последний раз перечитал написанное, бросил все до единой бумажки в раскаленный камин и подгреб кочергой из глубины добрую кучу углей.

Вдруг позади скрипнули половицы.

Оглянулся…

Это была матушка.

– Григорий, ты знаешь… – Ганна замолчала, не отваживаясь продолжить.

– Знаю, – утомленно буркнул он в ответ.

– Что именно?

– Что Семен Пивторак месяц назад убрался отсюда в Московию. И что всю семью забрал с собой.

Григорий перевел взгляд на камин: присыпанные жаром, там пылали исписанные обидными словами листы. Вот и замечательно…

– Откуда тебе известно?..

Однако Ганна уже приблизилась вплотную к сыну и увидела через его плечо дотлевающее письмо.

– Вон откуда, – Григорий брезгливо поморщился, ткнул кочергой перед собой – в камине вспыхнуло облачко пепла.

Вот и все, что осталось от обидного послания.

Вот и все…

Конечно – кроме кровоточащей раны в душе!

– Что там было, в письме том? – только и спросила мать.

– Это уж мое дело, матушка.

– Григорий, как ты…

– Да, мама – мое дело, и более ничье, – стоял на своем юноша.

– Но я имею право знать…

– Лучше вам этого не знать, матушка моя дорогая, поверьте уж мне.

Как вдруг… От столь отвратительной догадки кочерга едва не выпала из мигом ослабевших пальцев. Григорий крепко стиснул зубы и процедил:

– Неужели этот негодяй и вам осмелился наговорить то же, что и мне понаписывал?! Если только это правда!..

Григорий крепко сжал кочергу, словно то была казацкая сабля. Но Ганна лишь горделиво воздела подбородок, загадочно улыбнулась и сказала:

– Я, сынок, все ж таки жена светлейшего казацкого гетмана, поэтому не позволю всякой разной сволочи обижать ни себя, ни свою семью! И тебе не советую позволять такого. Да, не все, ой, далеко не все будут любить тебя, станут ценить твои добродетели – но если кто-то даже изречет нечто обидное и ты не в силах будешь ответить…

– Что же тогда?

– Советую тебе, сыночек, переступить через злые слова и просто делать свое дело. Со временем люди увидят, кто был подлым притворщиком, а кто – поборником чести. Мой муж и твой благородный отец – казацкий гетман, ты – старший гетманыч. Мы должны быть выше любых оскорблений, сынок, запомни это. Хорошо запомни…

– А вот я… – юноша потупился и молвил: – Да, мама, похоже, я таки позволил себя обидеть…

– Да, сынок, – позволил. И не тогда, когда читал то письмо… хоть я и не знаю наверняка, какие именно слова написал в отчаянии Семен Пивторак. Ты поддался ему, когда впитал душой весь обман, теперь обернувшийся пеплом. Это будет тебе уроком, сыночек. Ты выиграл сегодня словесную баталию у самого короля Карла… и все-таки ты, Григорий, еще почти ребенок! Ничего страшного, тебе этот промах можно извинить.

Она прислонилась к спине Григория, попробовала по-матерински нежно обнять его за плечи. На один-единственный миг юноше захотело принять эту ласку, ощутить себя маленьким и беззащитным… И все же он сразу вспомнил, что вернулся в семью в качестве старшего (после отсутствующего отца) мужчины, а потому, пошевелив плечом, легко сбросил материнские руки и сказал:

– Вы, мама, можете простить мне все что угодно – поскольку я есть плоть от плоти вашей. Но я не могу простить сам себя!

– Григорий!..

– Но это ничего, это ерунда. В следующий раз обещаю хорошенько помнить ваши слова… и не пускать обиду в душу свою. Более того – попробую ни за что не допустить такой ситуации, как вот сейчас.

Ганна немного помолчала, а потом тихо сказала:

– Ты взрослеешь, сынок. Взрослеешь.

– Благодарю вас, мама. Только…

– Что, сыночек?

Григорий помолчал немного, колеблясь, но все ж таки спросил:

– Скажите мне одно-единственное: почему так бывает в жизни, что все шло, казалось бы, очень хорошо… Что вот спешишь к людям с прекрасной радостной вестью… Как вдруг оказывается, что тебя давно уже прокляли и нести радость некому?!

– Что, разве совсем никому не нужна была твоя весть?

– Но ведь Семен Пивторак навсегда увез Софийку отсюда…

– А мы? – улыбнулась Ганна.

– Но ведь сердце мое разбито, матушка!

– Ой, Григорий, Григорий! Пусть в тринадцатилетнем возрасте ты не молился за общину, зато успел саблей помахать, как надлежит настоящему взрослому казаку – поскольку каждый народ имеет свои, лишь ему присущие традиции[8]. Теперь тебе уже пятнадцать, ты даже милость в монарших очах снискал… но кое в чем остаешься ребенком даже до сих пор! – вздохнула Ганна. И поскольку сын ничего не ответил, продолжила: – Говорю тебе, упрямцу: переступи через оскорбление и делай свое дело! Делай – и не обращай внимания на других. Так случилось – ну, значит, этого уже не изменить. Значит, так и должно было случиться. У тебя впереди долгая славная жизнь, сыночек, ты еще научишься…

– Вы уверены, мама?

– Уверена. Материнское сердце не врет. Позже поймешь…

Они еще долго молча стояли бок о бок. Стояли и наблюдали, как тлеет жар на том месте, где сгорело обидное письмо Семена Пивторака.

Глава 3. Роза от Жанны

Начало марта 1759 г. от Р. Х.,

Франкфурт-на-Майне, временная квартира одного из командующих французским войском —

графа Григора Орли де Лазиски

За окном не было ничего интересного: так, неширокая городская улочка, заметенная снегом… Пока светло, не следует медлить. Нужно написать письмо сейчас, так как потом придется скрипеть пером при свече и свете камина. Конечно, писать в сумерках романтичнее, но уже не будет светлого дневного расположения духа. Он же хотел, чтобы жена прочитала не «вечернее», но «дневное» письмо…

Интересно, замечал ли кто-либо, что утром, днем и вечером один и тот же человек может написать три абсолютно разных письма – если даже будет писать об одном и том же? Расположение духа, расположение духа – вот в чем дело! Пусть же на бумагу лягут слова, которые соответствуют именно полудню.

Улыбнувшись столь странным мыслям, шевалье Орли провел рукой по чистому листу бумаги, пододвинул поближе чернильницу, обмакнул в нее гусиное перо и вывел красивым ровным почерком сверху имя адресатки. Не спеша перечитал написанное, скосив голову, прибавил к буквам самого дорогого в мире имени пару завитков, удовлетворенно крякнул и продолжил:

Любезная повелительница моего сердца, милая моя, любимая госпожа Олена!

Вот уже целых два месяцы стоим мы на зимних квартирах во Франкфурте, что на реке Майне. Квартируем неплохо: дома теплые, продовольствия вдоволь, население ведет себя довольно сдержанно, без лишней ненависти – в общем, жаловаться просто грех. Бывало на моем веку, кстати, значительно хуже, но ведь Господь Бог милостиво не допустил, чтобы на этот раз мы чувствовали недостаток хотя бы в чем-нибудь. Бог же позволит, надеюсь, вот так и до теплых дней дожить.

Одно лишь мучает – тоскливо, тоскливо на душе от вынужденной бездеятельности! Город я исходил, кажется, вдоль и поперек, изучил каждый дворик, все улицы и переулочки до последнего камешка. Франкфурт описан в письмах к тебе, мое сердечко, уже неоднократно, навряд ли сейчас прибавлю что-то новое. Потому и поймешь, надеюсь, что с намного большим удовольствием я провел бы эту зиму не здесь, в далекой Германии, а около тебя, рыбонька моя нежная…

Здесь шевалье Орли остановился, перечитал написанное, склонив голову на руки, задумался. Впрочем, не следует упускать время, теряя каждую светлую минуту, – иначе «дневное» письмо, чего доброго, перейдет в «вечернее»… Он продолжил:

Именно так, моя волшебная хозяйка! Именно так, а не иначе. Мне не стыдно в который уже раз сознаться перед тобой, что прожил я в этим мире свыше четырех десятилетий, так и не познав настоящей обоюдной любви. Я знал, что подобное чудо случается, ведь всегда имел перед глазами пример достойных моих родителей, светлейшего гетмана Пилипа Орлика и благородной Ганны Орлик, урожденной Герциковны. Знал, видел – но лично для себя потерял всякую надежду на подобное счастье.

И все же даже зная, что так бывает, что настоящая любовь – это никакая не выдумка, встретить ее не мог. На моем жизненном пути случались разные женщины: старые и молодые, искренние и коварные, красивые и не очень, верные и легкомысленные. Я познал как горечь разбитого чувства, так и неожиданную верность данному много лет тому назад обещанию. Какой же мужчина способен хоть как-то понять вас, о прекрасные создания?!

Как вдруг встретил тебя, волшебная госпожа Олена! Тогда мое прошлое умерло навсегда, осталась ты и только ты – прекрасное мое будущее! Мир перевернулся в единый миг, осветился ярким фейерверком из мириадов звезд! До того как мы поженились, была у меня одна заветная мечта: во что бы то ни стало добиться освобождения родной земли, многострадальной Украйны и возвратиться домой – туда, туда, в сказочную землю, где я родился. Но со дня нашей свадьбы мечтаю также о другом: повезти в родную землю тебя, звездочка моя ясная, чтобы разделить радость от жизни в той сказке с тобою. Ведь одинокое, неразделенное наслаждение – зачем оно мне?!

Полететь бы нам в Украйну двумя малыми ласточками, слепить бы гнездышко под крышей, реять бы над лугами зелеными и над садочками вишневыми…

А-а-а, так, так! Пока не забыл…

Сосредоточенно наморщив лоб и закусив нижнюю губу, шевалье Орли написал следующее:

Кстати, сообщи, пожалуйста, как там перезимовали вишневые деревца, высаженные в нашем парке? Ты же знаешь, они самые дорогие для меня среди всех других растений, ведь привезены из самой Украйны. Однако неизвестно, почему вишневые деревца плохо приживаются в здешнем климате, нуждаются в особом уходе? К сожалению, лучше всего это выходило у Панька – если ты только помнишь еще старого. В то время как у Жака что-то получается не то, да и не так! Вот и волнуюсь, все ли обстоит благополучно с вишневыми деревьями? Жаль, очень жаль будет, если все ж таки пропадут они…

Шевалье Орли вновь остановился. Некрасиво как-то выходит: то признается в любви к супруге – а то вдруг о вишневых деревцах в садочке упоминает! Ну, хорошо, перепишет он письмо, непременно перепишет… Может, это следовало бы даже в постскриптум вынести… А сейчас время заканчивать – пока еще светло.

И он приписал:

В который раз уж повторяю тебе, прекрасная моя Олена: жизнь моя разграничилась на жизнь до тебя и жизнь с тобою! Не утомлюсь повторять непрерывно, что рад был бы вообще никуда не уезжать из дворца нашего Орли, дни и ночи проводить вместе с тобой и благодарить Бога за счастье, посланное дипломату и воину на старости лет. Но ведь не могу! Не имею возможности, солнышко мое ясное, презреть святой долг перед его величеством королем Луи XV – а если бы пусть хотя б один раз презрел, ты бы, небось, и не полюбила такого неверного труса. Я же хочу быть достойным тебя во всех отношениях, дорогая моя Олена!

Вот так и пришлось провести эту зиму на берегу реки Майн, в далеком немецком городе Франкфурте. Ну, это ничего, голубушка, ничего: даст Бог, дождемся весны и лета, разобьем прусскую армию – тогда вернусь к тебе с победой! И снова заживем тихой мирной жизнью под небом Франции, надеясь на то, что когда-нибудь переселимся еще в Украйну мою родную, в казацкий город Батурин, который возродится в былом величии, а не в нынешнем обнищании. Пускай же день этот настанет как можно скорее!

Ну, наверное, хватит на сегодня…

Шевалье Орли внимательно перечитал написанное, сделал несколько пометок на полях, потом взял чистый лист бумаги и аккуратно переписал письмо набело. Черновик сложил пополам, потом еще раз пополам, бросил в камин, закопал кочергой в кучу красно-розового жара. Когда черновик перегорел, помешал жар, вернулся за стол. Здесь сложил лист бумаги особым, только ему и Луизе-Елене известным способом, на лицевой стороне письма написал имя адресатки, накапал на тыльную сторону зеленого воска и запечатал собственным перстнем. Выглянул в коридор и позвал:

– Кароль, эй!

Подкручивая на ходу оселедец, коренастый казак примчался через полминуты и вытянулся посреди комнаты.

– Братец, отнеси-ка это в штаб. Отсылать срочно не следует – так, когда будет удобно…

– Для нее? – увидев на письме печать зеленого цвета, запорожец едва заметно улыбнулся. Ведь знал, что для запечатывания личных писем граф использует исключительно зеленый воск.

– Да, Каролик, для нее.

Казак кивнул, взял письмо и направился к двери. На пороге задержался, осмотрелся и молвил словно бы невзначай, просто к слову:

– Мне сейчас в штаб идти, так я хотел кое-что…

м-м-м…

– Что именно ты хочешь сообщить?

– Выходил сегодня за дровами поутру и сейчас, днем. Так скажу вот что: на дворе, кажется, потеплело…

– Конечно же! Ведь март настал, сам понимаешь.

– Потеплело. Снег еще не тает, но уже так… знаете, ваша светлость, – влагой взбух и на ноги так и налипает.

– Ну так вскоре таять начнет, а потом сойдет совсем.

– Так что же, повоюем?

– Разумеется, Кароль, разумеется. Зачем иначе было здесь, в далеком Франкфурте, зимовать?

– Ваша правда, наскучило уже!

– Не волнуйся – вскоре начнется.

– И «синие шведы» тоже будут воевать?

– Да, безусловно.

– А что же сотня наша запорожская?..

– Как же без вас, братец?! – довольно натурально изумился шевалье Орли.

Запорожец энергично тряхнул головой, от чего оселедец снова вылетел из-за уха, радостно воскликнул:

– Э-э-эх, повоюем!!!

И побежал в штаб, грохнув дверью.

А шевалье Орли поставил один из стульев как можно ближе к окну, примостился на нем, продышал в оконном стекле небольшую проталинку и стал смотреть на заснеженную улицу, медленно погружавшуюся в сумеречный мрак.

Неизвестно почему, но вдруг пожилой граф вспомнил небольшую красную розу, подаренную ему почти три десятилетия тому.

И понятное дело – милую девочку, поднесшую дар…

27 января 1730 г. от Р. Х., Париж

Париж, Париж!..

Отзывов об этом удивительном городе Григорий слышал ровно столько, скольких людей расспрашивал о столице Франции.

Но на самом деле все оказалось совершенно не так. Не то чтобы абсолютно во всем лучше или наоборот хуже…

Все было просто совсем не таким!

Конечно, Париж не похож ни на один город, где ему приходилось жить прежде. Даже если не принимать во внимание сказочно-волшебный Батурин, каким он время от времени снился Григорию, напоминавший сплошной цветочный букет Бахчисарай и совсем уж захолустно-провинциальные Бендеры… Если учитывать только лишь готически-суровый величественный Стокгольм, тихий и спокойный Лунден, нарядные немецкие Брунсвик, Гамбург, Ганновер, Дрезден, утонченную, однако вместе с тем кое в чем легкомысленную польскую Варшаву и шумный Краков…

Так вот, Париж странным образом совмещал в себе черты, присущие этим городам. Суровая готичность и величие, тишина и покой, нарядность и утонченность, легкомыслие и шумливость – непонятно, почему и каким образом, однако здесь уживалось все и одновременно.

А еще – непередаваемо-аристократический шарм, невидимый флер…

Исчерпывающе-точного значения этих французских слов Григорий прежде не понимал. Окончательно же постиг… даже нет – инстинктом ощутил лишь здесь, в столице Франции. Эта новизна восприятия очаровывала, подхватывала его фантазию и вздымала высоко, аж в самое поднебесье!.. И неудивительно: ведь раньше, до приезда сюда ему казалось, что, имея за плечами двадцать семь лет, легкий характер и развитую интуицию, он познал этот мир от очевидного до самого таинственного. Как вдруг Париж пленил молодое сердце непередаваемо-прелестной смесью всего прекрасного, что только можно было вообразить.

И даже более того: смесью всего прекрасного с капелькой всего отвратительного – но, как ни странно, последнее отнюдь не портило общего впечатления. И вот этого Григорий никак не понимал…

Возможно, чтобы наконец-то найти ответ на столь мудреную загадку, он решил побродить просто так, без конкретной цели по кварталам, где жили не слишком зажиточные парижане, но, наблюдая за неприглядной жизнью бедных районов, он и здесь ощущал отголосок загадочной атмосферы изысканных салонов и гостиных.

Однако даже этим странная загадочность города не исчерпывалась!

Поскольку главное…

Да, главное – потрясающие люди, которых он встретил здесь, в непостижимом Вавилоне восемнадцатого столетия от Рождества Христового.

Начать хотя бы с удивительно удачного визита в Шамбер в резиденцию Станислава Лещинского. Григорий опасался, что, вопреки написанным на лоскутах шелка личным посланиям Великого примаса Речи Посполитой, брата коронного гетмана Теодора Понятовского, воеводы Киевского, князя Иосифа Потоцкого и маркиза Антуана-Феликса де Монти, Лещинский начнет упираться. Еще бы: соглашаться на свою реставрацию на польском троне – это одно, а одновременно соглашаться на восстановление в «мягком подбрюшье» Речи Посполитой украинского гетманата во главе со светлейшим Пилипом Орликом… Даже точнее – «единого Украинского государства по эту и ту сторону Днепра»… – О-о-о, это уже совсем, совсем другое дело! Ведь череда освободительных казацких походов под предводительством победоносного Зиновия-Абданка Хмельницкого гремела каких-то восемь десятков лет тому назад.

Лещинский и в самом деле начал упираться, в полной мере продемонстрировав тщеславный характер, которому юноша не мог противопоставить ничего, кроме железной выдержки и настойчивости. Но, наверное, предложение таки оказалось весьма интересным, поскольку после трехчасовой беседы пан Станислав пусть и не слишком охотно, однако же согласился на предложенные условия: ему польский трон, Орлику-старшему – гетманскую булаву. И все это – под патронатом его зятя, французского короля Луи XV, плюс общая поддержка Швеции и Османской империи.

Окрыленный надеждой, Григорий после этого наведался сначала к министру иностранных дел маркизу де Шовлену, а потом и к первому министру короля кардиналу Флери. Поговаривают, решение последнего было даже более важным, чем слово августейшего французского монарха, поскольку Луи XV якобы занимался политикой не слишком охотно, почти через силу. Как бы там ни было, но и де Шовлен, и Флери выказали очень большую заинтересованность относительно как украинских дел, так и персоны самого гетманыча. Григорий не знал, о чем извещали благородных министров письма, также написанные на шелковых лоскутах: он просто вытащил их в отеле из-под подкладки мундира и отнес адресатам. Но из сказанного во время аудиенций понял, что все трое (и Понятовский, и Потоцкий, и де Монти) уделили лично его персоне особое внимание. Еще бы: надеясь добиться новогодней аудиенции у первого министра, в кардинальский дворец набилась целая толпа, но Флери беседовал с Григорием тет-а-тет почти целый час.

Григорию все чаще припоминался оттопыренный вверх указательный палец и торжественный голос: «Запомните, молодой человек: когда-нибудь вы станете выдающимся дипломатом… Это говорю вам я – Карл XII, Божьей милостью король славной Швеции». Неужели же его тогдашний благодетель не ошибся?

Если бы нынешние успехи Григория ограничились даже этим, он и то был бы беспредельно счастлив. Но так распорядилась милостивая судьба, что прямо с неба к нему в руки свалился еще один удивительный дар! Благодаря личной протекции маркиза де Шовлена 29 декабря он познакомился с величайшим, по мнению многих, философом и писателем современности – Мари Франсуа Аруэ, более известным миру как Жан-Франсуа Вольтер. «Познакомьтесь с ним обязательно!» – напутствовал Орлика-младшего маркиз. И оказался абсолютно прав: ведь обработка материалов для «Истории жизни Карла ХII» шла полным ходом.

Григорий заперся в гостиничном номере на три дня, упорядочил все, что только было под рукой, исписал целую кипу бумаги. Зато во время второго визита передал Вольтеру подборку материалов о казацком сопротивлении вообще и отношениях Карла Шведского с Иваном Мазепой и Пилипом Орликом в частности. Обещал прислать еще в несколько раз больше списков, а также и оригиналов документов, едва лишь доберется до домашнего архива. Стоило Вольтеру увидеть принесенное Григорием богатство, как он забыл о госте почти на три часа – пока тут же, в его присутствии, не перечитал все, от первой до последней буквы. Потом они беседовали всю ночь напролет аж до следующего утра и расстались наилучшими друзьями на всю жизнь.

Нет, это ж надо, чтобы так вот посчастливилось?! Ведь если величайший философ современности проникнется казацким делом… И это ж на всю Европу шум можно поднять! Тогда берегись, Московия-захватчица!

Так думал Григорий Орлик, блуждая извилистыми улочками одного из районов средней руки, как вдруг услышал тоненькие, казалось даже, детские вскрики, грубые мужские голоса и шум отчаянной борьбы. Ускорив шаг, завернул за угол переулка и увидел…

– Эй, голодранцы, что сие означает?!

К облупленной стене дома двое калек в ужасных лохмотьях прижали костылями за плечи девочку лет десяти-двенадцати. Калеки, скорее всего, хотели просто ограбить ее, при этом едва ли имея целью убивать или насиловать… по крайней мере, на первый взгляд. Григорий понял, что жертва не сдастся без боя: ведь хотя слишком длинные костыли мешали этому, девочка старалась изо всех сил садануть ногой в колено или другое чувствительное место то одного, то второго нападавшего. А увидев Григория, отчаянно взвизгнула:

– На помощь!

Один из калек оглянулся, с его безобразной небритой хари на Григория вылупился единственный налитый кровью глаз.

– Кчо ешше чуч чакой шляешша?

О-о-о, так этому подонку кто-то еще и зубы хорошенечко сосчитал!

– Помогите!!! – снова вскрикнула девочка.

– Ну-ка отпустили ее и убрались прочь, – сурово сказал Григорий и прибавил по возможности убедительнее: – Если не уберетесь, то очень пожалеете.

– Слушай, ты… Сам пошел отсюда, ведь это наша территория.

Это уже второй подонок глотку раскрыл. Та-а-ак… Прогулка извилистыми заснеженными улочками стоила того, если есть возможность размяться да еще и согреться!

– Насколько я понимаю, и весь Париж, и вся Франция принадлежит его величеству королю Луи, а не вам, чертовым выродкам.

– Король сидит себе в Версале, а мы – здесь, на улице. Мы не трогаем друг друга, а значит улица – наша! И все, что здесь, тоже наше. Так что нечего! – огрызнулся второй. А первый калека насмешливо прошамкал:

– Пошлушай, чы вообше иношшранеш, кажешша? Воч и вали очшуда, и ш нашей уличши, и иж нашего Парижа! Гы-ы-ы!..

– Что-о-о? Всякая похабная сволочь станет указывать, как мне вести себя?! А этого отведать не хочешь?

На ходу выдернув шпагу из ножен, Григорий широким шагом приблизился к калекам и девочке и остановился шагах в пяти от них.

– Мешье иношшранеш, кажечша, хошет жагнучша чуч, на нашей улише… – расплылся в беззубой улыбке первый оборванец.

Дальше все произошло очень быстро, почти мгновенно.

Григорий ощутил за спиной резкое колебание воздуха, вместе с тем что-то бухнуло, словно тяжелый мешок плюхнулся с крыши соседнего двухэтажного дома.

– Сзади!.. – взвизгнула девочка, округлив от испуга глаза.

Но левая рука Григория, кажется, сама по себе уже выдернула из-за пояса кинжал. Оглядываться было никак нельзя, чтобы не потерять из поля зрения оборванцев с костылями впереди, потому он наугад широким движением снизу вверх полоснул воздух за спиной. На полдороге лезвие вошло во что-то мягкое, из-за спины прозвучал отчаянный вопль.

– Ах чи ж шкочина!..

Мерзкая харя первого калеки налилась кровью, как и его единственный глаз. Оборванец резко дернул костыль на себя и, перехватив его на манер дубины, замахнулся на Григория. Но тут же захрипел, выпустив свое «оружие», упал на колени, затем распластался на земле, судорожно дернулся и застыл: из его горла торчала рукоять кинжала, которым гетманыч только что подрезал нападавшего сзади.

Воспользовавшись этим точным ударом, девочка освободилась от второго костыля и отбежала от стены. Но с места потасовки не удрала, лишь отскочила за спину Григория и стала так, чтобы иметь возможность наблюдать и за последним оборванцем, и за тем, что происходило позади ее защитника.

Оттуда, правда, доносились лишь неразборчивые оханья и вскрики, так что, по большому счету, можно было не слишком беспокоиться подрезанным… Но все же она поступила верно! Молодчинка…

Калека нерешительно топтался на месте, сжимая в руках костыль. Он никак не мог найти лучший для себя выход: драться с Григорием или отступить? Костыль длиннее и тяжелее шпаги, так что можно бы и подраться… Впрочем, возле ног храброго иностранца умирал его товарищ, а второй уже застыл мертвым… Очевидно, калеке очень уж не хотелось присоединяться к ним.

Но не стоять же в этом проулке вечно!

Выставив вперед шпагу и не сводя глаз с неприятеля, Григорий осторожно приблизился к убитому оборванцу, носком левого сапога подцепил и подбросил вверх его костыль, сжал левую пятерню. С внутренним удовлетворением ощутил, что кулак крепко схватил деревяшку.

– Повторяю в последний раз: убирайся прочь, не стой у меня на пути, – медленно, почти по слогам проговорил он.

Теперь вооруженное преимущество было явно на стороне Григория: шпага и костыль в его руках (применить их можно было на выбор либо вместе, либо поодиночке) против костыля в руках калеки. В последний раз взвесив свои шансы, нападающий лишь сплюнул в грязь под ногами, положил костыль на плечо на манер ружья или копья и боком отступил в соседний переулок.

– Хоть бы для вида хромал, как раньше… – раздраженно сказала девочка из-за спины Григория.

– Все хорошо, мадемуазель, что хорошо кончается, – гетманыч наконец оглянулся назад, увидел там стонущего оборванца с распоротым животом, который все еще старался отползти куда-то в сторону, оставляя за собой на растоптанном снегу широкий кровавый след. – А потому, мадемуазель, давайте не будем слишком придирчивыми. Ладно?

Григорий отбросил подальше костыль, спрятал в ножны шпагу, наклонился к убитому, вытащил из его горла кинжал, медленно приблизился к умирающему и попросил:

– Отвернитесь, пожалуйста…

Девочка заслонила лицо ладонями, тогда он резко, на всю длину лезвия всадил оружие оборванцу в то место, где шея переходила в плечо, потом столь же резко выдернул руку с кинжалом. Раненый даже не вскрикнул. Кровь из перерезанной сонной артерии брызнула в грязь, перемешанную со снегом, но обшлагов рукавов не запятнала.

– Вот и все, он больше не будет мучиться.

Григорий вытер окровавленное лезвие об убогие лохмотья, поднялся на ноги, спрятал кинжал, потом не слишком глубоко поклонился девочке и отрекомендовался:

– Капитан гвардии его величества шведского короля Густав Бартель – к вашим услугам, мадемуазель!

Хотя все, что здесь произошло, не было похоже на спектакль, специально разыгранный с целью заманить в ловушку сына победоносного гетмана Пилипа Орлика, старшего гетманыча, но конспирация остается конспирацией. Если даже на шведской территории матушка Ганна с самыми младшими детьми, Мартой, Марусей и Яшунькой, вынуждены раз в полгода менять местожительство, чтобы их не выследили вездесущие московские ищейки… Если шведские послы столь же регулярно получают ультиматумы относительно выдачи на «праведный суд» императора Петра II семьи «русского государственного преступника» Орлика!..

Нет-нет, все же следует по возможности проявлять осторожность.

Тем более, в незнакомой Франции.

– О-о-о, так шевалье в самом деле иностранец! – ответила между тем девочка, заправляя под капюшон накидки роскошные белокурые, с едва заметным рыжеватым оттенком волосы.

– Да, я не француз. А что, разве по цветам моего мундира не видно…

– Ох, знаете ли, девушки не слишком разбираются в подобных тонкостях! Откуда я знаю, француз вы или нет?! Тем более, произношение ваше очень и очень чистое. – Она поправляла одежду и вместе с тем говорила: – У шевалье есть шпага[9], чтобы защищать обиженных, я умоляла о помощи…

– Всегда к услугам, мадемуазель, – повторил Григорий.

Она в конце концов привела в порядок одежду, в свою очередь церемонно поклонилась и сказала:

– Жанна-Антуанетта Пуассон.

Потом бросила на Григория загадочный, преисполненный неуловимых чар взгляд и неожиданно добавила:

– И учтите, шевалье, что сегодня вы имели честь оказать великому нашему государству и лично его королевскому величеству Луи XV огромнейшую услугу! Так что и Франция вообще, и я сама в долгу перед вами, месье капитан Бартель.

– Вот как?

– Именно так, любезный шевалье.

Григорий придирчиво осмотрел девочку с головы до ног. Та-а-ак… Приличная, но весьма скромная одежда. Светлые, едва рыжеватые волосы, кончики которых выбиваются из-под капюшона теплой зимней накидки… Милое, однако же несколько бледноватое личико… И глаза… Светлые и ясные, в то же время какого-то неопределенного цвета: то ли желтовато-зеленые, то ли серовато-голубые… Впрочем, более всего они напоминали непостоянную морскую волну, оттенок которой менялся в зависимости от освещения.

Жанна-Антуанетта Пуассон? Интересно, очень интересно.

– Ну что ж, – сказал в конце концов Григорий, когда молчание слишком затянулось. – В таком случае, мадемуазель, разрешите вывести вас из этих трущоб и заодно узнать, каким образом скромный шведский капитан имел честь послужить его величеству королю Луи!

Григорий вежливо подставил девочке согнутую в локте левую руку.

– Благодарю, дорогой шевалье, – она ловко подхватила спасителя под локоть, – действительно, пойдемте отсюда… подальше от этих…

Девочка оглянулась на трупы и брезгливо поджала хорошенькие губки, казалось бы, самой природой созданные для поцелуев.

– Ничего, ничего, вы абсолютно верно заметили, что шевалье имеет меч для защиты обиженных. – Для вящей убедительности Григорий положил правую ладонь на эфес шпаги. Если кто-то и наблюдает за ними из засады, пусть видит, что «шведский капитан» готов воспользоваться оружием.

– Так что, идем?

– Разумеется.

Они медленно пошли прочь.

– Кстати, мадемуазель, как вы здесь очутились?

– Совсем случайно. Я шла в церковь, по дороге встретила того… в…

– Которого из двух?

– Одноглазого и шепелявого. Собиралась подать ему милостыню, но неожиданно он начал скулить, якобы у него дома умирает жена и что у него буквально только что было видение: прекрасная благородная незнакомка исцеляет больную страдалицу одним лишь прикосновением руки. Этот негодяй столь проникновенно умолял о помощи, что я не удержалась и пошла за ним.

– Вы слишком доверчивы, мадемуазель.

– Наверное, да… – вздохнула девочка. – По дороге к нам прицепился второй… только он тогда хромал. Точнее, подпрыгивал, опираясь на костыль. А когда прошли несколько кварталов, негодяи вдруг бросились к моему кошельку. Ну, я не растерялась, тогда они воспользовались костылями, словно распялками… Остальное вы видели, капитан.

Дальше шли молча, пока улицы не стали более широкими и светлыми. Тогда Григорий снял, в конце концов, правую ладонь с эфеса шпаги и сказал:

– Это все, что собиралась рассказать мне мадемуазель?

– То есть?

– А как же быть с моей услугой Франции и его величеству Луи?

– А-а-а, да, да! – И девочка объяснила на удивление непринужденным тоном: – Дело в том, что сегодня вы, любезный капитан, имели честь спасти будущую французскую королеву. Я о вашем подвиге не забуду, имейте в виду.

– То есть?!

И хотя это было не слишком учтиво, тем не менее Григорий не удержался от еще одного взгляда на спутницу. Милая, однако слишком невзрачная… Доверчива настолько, что коварные грабители без особых усилий заманили ее в дебри бедных кварталов и едва не лишили кошелька…

И это – королева Франции?!

Париж, Париж, непостижимый город…

Смесь прекрасного с легким привкусом отвратительного…

Что, однако, делает прекрасное еще более прекрасным!

А самый непостижимый твой элемент – парижане.

Особенно юные парижанки.

– Знаю, месье капитан, что это звучит по меньшей мере удивительно. Но тем не менее…

– Разрешите поинтересоваться, мадемуазель, при каком короле вы собираетесь стать королевой?

– Ну конечно же, при его королевском величестве Луи XV!

– В таком случае вынужден разочаровать вас, мадемуазель: ведь у его величества уже есть королева – ее величество Мария Аделаида Савойская. Более того – королевская чета уже имеет детей…

– Ну так и что с того!

И настолько легкомысленно-непринужденным тоном было это произнесено, что Григорий вновь не удержался от придирчивого взгляда на спутницу.

– Но как вы, мадемуазель, можете… При живой и здоровой королеве!..

– Впрочем, есть еще и другая возможность.

– То есть?

– То есть, возможно, я стану всемогущей фавориткой его королевского величества Луи XV. Хотя и не королевой, но тоже, согласитесь, неплохо. Я и в этом случае не забуду о вашем сегодняшнем подвиге. Если когда-либо будете нуждаться в моей помощи, можете рассчитывать на мою благосклонность, любезный шевалье.

Григорий долго думал, прежде чем нарушить молчание:

– Откуда вы обо всем этом узнали, мадемуазель?

– Мне об этом гадалка рассказала.

– То есть?!

– Гадалка. Мадам Фелиция.

– То есть?!

– То есть лично мне мадам Фелиция наворожила пылкую, страстную и безраздельную любовь его королевского величества Луи XV. А это означает, что я непременно стану королевой Франции. Или, в крайнем случае, любимой фавориткой его величества. Тоже неплохо, согласитесь…

– Вы уверены, что гадалка сказала вам правду?

– Она хорошо гадает всем, кто ее об этом попросит. Если желаете, вам она также предскажет судьбу. Так что же?..

Сказать, что Григорий был сбит с толку услышанным – не сказать почти ничего. Он окончательно перестал понимать этот чудной, самый загадочный во всей Европе город. И хотя разнообразные замечания, от пристойно-вежливого до колко-язвительного, так и вертелись на языке, гетманыч промолчал. Поскольку перед его глазами вдруг восстал оттопыренный указательный палец, а в ушах зазвенели слова: «Когда-нибудь вы станете выдающимся дипломатом…»

Не гадалкой это было сказано, да и основывалось пророчество совсем на другом. Впрочем, разве он не убедился на собственном опыте, что подобные слова иногда могут быть вещими?

Так, может, он и в самом деле ведет по парижским улочкам будущую королеву?

Или королевскую фаворитку…

Да, Господь Бог иногда разыгрывает с людьми весьма любопытные интермедии.

И где бы еще сыграть с гетманычем Григорием Орликом миниатюру «Спасение французской королевы», как не в загадочном городе Париже в конце января 1730 года от Рождества Христового!..

– Скажите, пожалуйста, а кто еще верит в это пророчество? – в конце концов поинтересовался Григорий.

– Как это – кто?! Конечно, все! И прежде всего я сама. Поэтому и захотела одним-единственным прикосновением исцелить жену калеки, как он меня попросил, – вот тогда бы в пророчество мадам Фелиции поверил бы даже такой скептик, как вы.

– Но кроме меня, не сомневается более никто?

– Конечно же!

– А кто же все они – те «другие», кто верит пророчеству?

– И моя добрая матушка, и мой покровитель.

– Кто ваш покровитель?

– Его светлость маркиз Норман де Турнем. Вы знакомы?

– Я в Париже не слишком долго, потому не имею чести…

– Желаете познакомиться?

Они остановились посреди улицы. «В самом деле, почему бы и нет?» – подумал Григорий, а вслух сказал:

– С превеликим удовольствием!

– Ну тогда имею честь пригласить вас послезавтра на званый вечер к маркизу де Турнему. – Девочка отпустила руку Григория, отступила на шаг и церемонно поклонилась. – Его светлость устраивают прием специально в мою честь. Должны прийти персон шесть, не более. Ну и вы, любезный шевалье, тоже приходите. И его светлость маркиз, и моя матушка, и все остальные с удовольствием выразят вам благодарность и благорасположение за ваше мужество.

– А, ерунда… Я всего лишь последовал велению дворянской чести.

– Итак, до встречи, капитан Бартель?

– А мы разве уже расстаемся?

– А разве вы забыли, что я шла к вечерней мессе?

– Да, но…

– Так я пришла!

Девочка махнула рукой вправо. Григорий осмотрелся и увидел там небольшой католический собор.

– А вы не пойдете со мной, капитан?

– Нет-нет, я, знаете ли, протестант.

– А, понятно… Вы гугенот?

– Это французское слово, а не шведское. Чтобы не вдаваться в детали, можете считать – да, гугенот.

Не объяснять же этой девочке, что хотя он формально перешел в католичество, в душе до сих пор остается православным, так что не слишком охотно посещает мессы.

– Что же, шевалье, тогда ждем вас послезавтра…

Она назвала адрес, церемонно поклонилась и направилась в собор. Григорий пошел в противоположную сторону, глубоко задумавшись.

Не то чтобы юная парижанка так уж влекла его, запала в душу… Если честно, гетманыч до сих пор не оправился после того, как тринадцать лет назад Семен Пивторак навсегда увез из Стокгольма юную Софийку. До сих пор прощальные слова презрения и ненависти, в приступе отчаяния написанные старым казаком, жгли огнем душу Григория – хотя давно уже развеялись пеплом.

Но после того случая сердце Григория зачерствело, покрылось тонким, но все же крепким панцирем скепсиса. Равнодушным спокойным взглядом он взирал на девушек – потенциальных невест, зная при этом, что никогда не полюбит ни одну из них.

Тем более – никогда не вступит в брак.

Никогда, никогда в жизни!..

Да и не только незаживающие раны сердца, но и внешние препятствия мешали этому намерению. Ведь он с легкостью менял имена, становился то лейтенантом де Лазиски, то гвардии капитаном Бартелем, то кем-то еще… В общем, мог назваться как угодно, только не настоящим своим именем: Григорий Орлик, сын украинского гетмана, вождя казацкой нации Пилипа Орлика. Если же строить серьезные отношения с конкретной женщиной, если думать о браке – как тогда не познакомить свою избранницу с семьей? По крайней мере, с доброй матушкой Ганной, поскольку отец до сих пор находится под домашним арестом в Салониках…

Но ведь это же полное безрассудство! В самом деле, доверять себе самому он мог, а вот полагаться на способность гипотетической жены держать язык за зубами и никому-никому в мире не разболтать о месте пребывания членов его семьи…

А как же быть с вездесущими московитскими ищейками?!

Нет-нет, что угодно, только не это!

Но юная парижаночка…

Бедная, однако очень уверенная в своем будущем Жанна-Антуанетта Пуассон…

Бесспорно, это особый случай!

Хотя одним-единственным прикосновеньем хорошенькой ручки сердечных ран гетманыча девочка не исцелила, все же своей непосредственной верой задела Григория за живое, взбудоражила его развитое воображение.

Сразу видно, сколь близко к сердцу восприняла она слова гадалки. Как там ее зовут? А-а-а, точно: мадам Фелиция! Подумать только: поверить, что непременно станешь королевой Франции (при живой-здоровой королеве!) – и вести себя с едва знакомым иностранцем истинно…

Да, без преувеличения, девочка держалась с Григорием, словно уже сидела на троне рядом с его величеством Луи XV!

«Можете рассчитывать на мою благосклонность, любезный шевалье».

Ишь, панночка!..

Причем произошло это именно здесь – в загадочном, непостижимом Париже, где грешное перепуталось с праведным.

В городе, где, возможно, в конце концов решится судьба его отца, их многострадальной семьи… а также всей Украйны!!!

Дай-то Боже!..

В таком приподнято-философском расположении духа Григорий блуждал заснеженными парижскими улочками, пока они не потонули в ночной тьме. Только тогда вернулся к «Отелю де Пост».

А здесь его с нетерпением ожидал посланец маркиза де Шовлена: министр иностранных дел желал немедленно видеть гвардии капитана Бартеля, а тот весь день шатается неизвестно где! Немедленно к министру!!!

– А не слишком ли поздно? – вежливо переспросил у посланца Григорий. – Может, лучше завтра?

– Не считаясь с поздним временем, его светлость до сих пор работает и ожидает капитана.

– Да ведь…

– Ради вашего свидания маркиз велел даже разбудить его посреди глубокой ночи. Хотя не исключено, что его светлость проработает до утра.

– Если так, тогда…

– Прошу немедленно пройти за мной, месье Бартель!

Посланец нырнул в длинный коридор, проследовал в кухню и выбежал через черный ход; Григорий бросился следом. Здесь их ждал экипаж с завешенными окошками.

– Куда вы подевались, месье Григор?!

Такой недовольной фразой встретил гостя маркиз де Шовлен. Хорошо, что хоть где-то в Париже его называют настоящим именем, подумал Орлик. А вслух сказал:

– Гулял по городу.

– Просто так гуляли или с какой-то определенной целью, позвольте поинтересоваться?

Разговаривая с гостем, министр обмакивал большое гусиное перо в чернильницу, стоявшую перед ним, и выводил на листе бумаги какие-то символы. Впрочем, Григорий так и не смог разглядеть, что именно пишет де Шовлен: ведь вместо чернил в чернильнице была прозрачная жидкость, поэтому от написанных лишь минуту назад строк на бумаге не оставалось ни единого следа. В воздухе пахло лимоном[10]. Та-а-ак, все ясно…

– Ваша светлость! Даже гуляя по городу просто так, можно проводить рекогносцировку.

В самом деле, не рассказывать же маркизу о приключении с юной и бедной Жанной-Антуанеттой Пуассон!

Будущая королева…

Де Шовлен зыркнул на гостя исподлобья, неразборчиво промычал, потом махнул в воздухе пером и указал на стул, стоявший около стола:

– Садитесь.

– Я могу и постоять, если…

– Месье Григор, я не люблю повторять дважды!

Пришлось сесть. Тогда министр продолжил:

– Итак, месье Григор, с последней дипломатической почтой мы получили настолько поразительные новости из столицы Российской империи, что я, честно говоря, не берусь предсказать вашу реакцию.

– То есть?..

Григорий заподозрил что-то необычное, с тех пор как услышал от посланца о намерении маркиза работать до утра и о приказе в случае чего разбудить его даже посреди ночи – лишь бы увидеться с «капитаном Бартелем» как можно скорее.

– Если верить нашему источнику, девять дней тому назад… – де Шовлен умолк, что-то прикинул мысленно и сказал: – То есть, учитывая время суток, уже десять дней тому назад в Санкт-Петербурге оспа отняла жизнь у его императорского величества Петра II.

Только теперь Григорий в полной мере оценил предложение заранее присесть. В самом деле, у него в голове едва не помутилось!

– Это все, ваша светлость?

Де Шовлен вновь бросил на гостя взгляд исподлобья.

– Наш источник также сообщает, что болезнь поразила юного императора неожиданно и развивалась очень стремительно, поэтому перед смертью его величество так и не успел отдать распоряжений относительно наследника. Еще в последние его часы в Санкт-Петербурге началась отчаянная борьба за корону Российской империи. Наиболее реальные шансы имеет Анна Иоанновна. О результатах, вероятнее всего, узнаем вскоре.

Маркиз выдержал театральную паузу и добавил:

– Вот теперь все. Каково ваше мнение об услышанном?

Каково его мнение?!

Каково его мнение!..

– Смена на троне властителя всегда означает нестабильность в государстве.

– Да, верно.

– Если наследник не определен заранее, это означает двойную нестабильность.

– Согласен.

– Если же имеется несколько претендентов на корону, это угрожает стране настоящим хаосом. Нестабильность не завершится, даже когда возьмет верх та или иная группировка – ведь отстранить всех неудовлетворенных, прекратить все протесты конкурентов одновременно не удастся никогда.

– А это в свою очередь означает…

– В таком случае предложенный мною план создания антироссийской коалиции в составе Франции, Швеции и Османской империи, с одновременной реставрацией короля Станислава Лещинского на троне Польши и гетмана Пилипа Орлика во главе единой и неделимой Украйны приобретает совсем новый, я бы сказал – неожиданно глубокий смысл… Ведь только таким образом удастся остановить экспансию Российской империи в западном направлении. Поскольку в ином случае она, повторяю в который раз, может поглотить или поставить под контроль многие другие земли. Что означает конец Европы в самом скверном смысле этого слова.

Де Шовлен откинулся на спинку своего стула, прищурив глаза, внимательно посмотрел на Григория, несколько раз тихонько хлопнул в ладоши и сказал:

– Браво, месье Григор, браво! Ваша логика безупречна. Более того, мыслим мы одинаково. А потому…

Маркиз снова выдержал театральную паузу.

– А потому едва лишь мы узнаем об окончательных результатах борьбы санкт-петербургских провластных кандидатов…

– А почему не раньше? Не упустим ли таким образом драгоценное время?

– Раньше невозможно, ведь против одних людей можно задействовать механизмы влияния, рассчитанные совсем на других. Проще говоря – не те механизмы.

– Времени жаль, ваша светлость!

– Кроме того, не забывайте, что мы получили лишь первые – так сказать, «горячие» сведения. А их еще надлежит подвергнуть перекрестной проверке. Итак, давайте действовать без лишней поспешности. Договорились?

Григорий неохотно кивнул.

– Тем более, подготовку к последующим действиям мы начнем немедленно. Фактически, уже начали… Вас это устраивает?

– Еще бы!

– Ну вот и хорошо.

Де Шовлен встал, Григорий также.

– Месье Григор Орли! – начал торжественным тоном министр. – Учитывая предоставленные вами рекомендации, решением тайного кабинета его королевского величества Луи XV «Секрет короля» отныне вы зачислены на тайную королевскую службу. Поздравляю вас с этим высоким и ответственным назначением. Надеюсь, вы станете служить интересам Франции верой и правдой.

На это Григорий ничего не ответил. Де Шовлен недовольно наморщил лоб и переспросил:

– Не слышу ответа…

– Да, ваша светлость.

– Хорошо. Вместе с тем, от лица тайного кабинета «Секрет короля» сообщаю, что ваши предложения относительно создания антироссийского кордона в Европе мы считаем интересными и полезными. В дальнейшем они могут получить развитие и детализацию, если некоторые наши предположения подтвердятся. Устраивает ли вас такая позиция кабинета?

– Целиком устраивает, ваша светлость! – теперь Григорий отвечал охотнее, а в его голосе ощущалась нескрываемая радость.

– Хорошо. А потому в ближайшее время…

Последовала небольшая пауза.

– …мы допускаем, что приблизительно через месяц вам следует под новым именем отбыть в Стамбул в распоряжение тамошнего французского посла месье Вильнева. Главная цель пребывания в столице Османской империи – ведение переговоров по формированию восточного крыла антироссийского кордона. О цели и предварительных планах вашего стамбульского вояжа месье Вильневу будет сообщено заранее. Соответствующие документы и инструкции вы получите за три дня до отъезда. Жалованье за следующий месяц…

Снова пауза.

– то есть… за февраль…

Новая пауза.

– Короче, поскольку я кое-что знаю о положении вашей благородной семьи, то приказал выдать вам жалованье наперед. За дверями этой комнаты вас уже ждут…

Здесь Григорий не удержался и сказал очень проникновенно:

– Весьма признателен, ваша светлость! Семья гетмана Пилипа Орлика никогда и ни за что не забудет о вашей…

Де Шовлен прервал его властным жестом, но лишь затем, чтобы торжественно завершить:

– Итак, еще раз поздравляю с назначением, месье Григор Орли. Надеюсь, вы оправдаете оказанную вам высокую честь и доверие. На этом аудиенция закончена, можете возвращаться в отель. Когда понадобитесь в следующий раз, мой посланец вас найдет. Доброй ночи!

Как и говорил министр, за дверями слуга немедленно вручил Григорию тяжелый кошелек и проводил к выходу. Однако в отель экипаж не поехал, поскольку «шведский гвардеец» назвал совсем иной адрес…

– Кароль! Эй, Кароль, отвори!

Он колотил в дверь, пока из-за нее не ответили сердито по-польски:

– Кого там среди ночи принесло?

– Это я, капитан Бартель!

– Какой еще… – за дверью явно не понимали, в чем дело.

– Да проснись в конце концов, растяпа! – не выдержал Григорий.

– Ах ты боже!..

– Тише ты!

Загремел засов, и через несколько секунд окутанный морозным паром Григорий вихрем ворвался внутрь.

– Что произошло, гетманыч?

– Тише!

– Но здесь же…

– Просил же тебя, оболтуса, запомнить: в Париже ты не Кирило, а Кароль, а я – гвардии капитан Густав Бартель! Густав Бартель – и все тут! И нигде ни о чем другом – ни слова, если не хочешь навредить мне или моим близким! Понял?!

– Да, понял, – виновато молвил Кирило-Кароль.

– Вот так-то…

Григорий упал на небольшую лавочку возле окна и предложил слуге то же самое, что пару часов тому назад предлагал ему маркиз де Шовлен:

– Садись-ка рядом.

– Но ведь…

– Садись, говорю!

Заспанный Кирило-Кароль присел на скамью и спросил:

– Чего это вы посреди ночи? Да еще сюда, ко мне…

Григорий лишь улыбнулся с загадочным видом, поэтому Кирило-Кароль не удержался и пробурчал:

– А после сами говорите: «Не называй меня иначе да не называй!.. Да еще и имя свое измени, сделай такую милость…» Кто ж вот вас разберет…

Григорий знал, что слуга имеет право на удовлетворение любопытства: ведь сам приучал Кирилу-Кароля к жесткой дисциплине! Если они договорились встретиться в заранее обусловленном месте, причем лишь на следующей неделе, тогда зачем приезжать к нему сегодня посреди ночи? Так что без объяснений не обойтись…

Вообще-то, Кирило-Кароль ему чрезвычайно нравился. Григорий высмотрел его в прошлом году в Варшаве. Оказалось, что младший на семь лет Кирило-Кароль был сыном запорожца, который в числе немногих сохранил верность гетману Мазепе накануне Полтавской битвы. Молодые люди быстро сошлись, а затем и побратались. Перед отъездом в Париж Григорий уговорил князя Потоцкого отпустить слугу с ним. Да, он требовал жесткой конспирации, к которой сам уже давно уже привык. Кирило-Кароль не очень понимал, что это за штукенция такая – конспирация, но справедливо считал, что гетманычу Орлику виднее. Как вдруг сейчас, посреди ночи… Сюда!..

– Каролик, братец, ты не представляешь, просто не представляешь! – Григорий поманил его пальцем и прошептал в самое ухо: – Меня приняли на королевскую службу!

– Да вы что?! – едва не закричал тот.

– Тише, тише!..

– В самом деле?! – громоподобным шепотом переспросил слуга.

– Смотри сам…

Григорий достал из-за пазухи кошелек, развязал тесемочку и аккуратно разложил на скамье золотые монеты.

– Ого! – не удержался Кирило-Кароль.

– Вот так, братец. Поэтому я и приехал к тебе посреди ночи.

– Но ведь разве завтра… – начал было прислужник.

– Завтра… То есть уже сегодня днем ты будешь в дороге.

– В какой еще дороге?

– На Стокгольм, братец, помчишься на Стокгольм! Кстати, это тебе. Бери, бери. – Григорий ткнул Кириле-Каролю пару золотых.

– Мне? Зачем?

– И за службу, братец, и за дружбу.

– Но разве ж за дружбу платят?

– А коней ты по дороге за свои будешь менять?

– Ну, разве что на коней… – неохотно согласился прислужник.

– Вот то-то же.

Остаток монет Григорий разделил на два неравных столбика. Прикинул: десятую часть полученного матушка обязательно отдаст общине – это закон. Итак, отсылать нужно как можно больше, ведь «общинная» десятина…

Но ему же надо новый мундир в дорогу пошить! Да и неизвестно, какие средства ему через месяц выделят… Подумав еще немного, несколько уравнял столбики, золотые из меньшего вернул в кошелек и снова спрятал на груди, больший пододвинул к Кириле-Каролю:

– А эти деньги, братец, немедленно отвезешь в Стокгольм и отдашь… сам понимаешь кому.

– А-а-а, вон оно что!..

– А ты думал, с чего это я к тебе посреди ночи ворвался?

– Ну, это понятно, что недаром… Только все равно пара дней здесь ничего не изменят.

– Изменят, Каролик, еще и как изменят! Ведь недели через три тебе нужно вернуться назад.

– Зачем так спешить?!

– Ведь потом я уеду далеко-далеко…

– Куда это?

– Не могу сказать, но очень далеко отсюда. Тогда и встретимся снова, и я дам тебе еще денег… для известных тебе в Стокгольме лиц. Там же будешь ожидать моего возвращения. Я сообщу, когда настанет время вернуться сюда, в Париж.

– А я?

– Что – ты?

– Разве я с вами не поеду?

– Нет.

– Но ведь!..

– Не могу взять тебя с собой, Каролик!

– Почему?

– Не спрашивай лучше, поскольку это великая тайна.

– Королевская служба, понимаю… – грустно вздохнул Кирило-Кароль.

– Что ж поделаешь, братец!

Григорий посидел у прислужника еще немного и уехал: запорожец должен был собираться в дальнюю дорогу. Зато с души гетманыча словно каменная глыба свалилась. Он даже начал сочинять нечто на манер мадригала[11], посвященного этому загадочному городу: «Париж среди зимы и юны парижанки…» – но стихи выходили несерьезными сверх всякой разумной меры. Пришлось придержать слова, по крайней мере, до утра. А так – ничего себе идея, красивая! Сгодится хотя бы потому, что послезавтра… то есть, учитывая, что через несколько часов начнет светать, – уже завтра он приглашен в салон маркиза Нормана де Турнема. Надо же будет сделать запись в альбом юной мадемуазель Жанны-Антуанетты Пуассон!..

Целый день и всю следующую ночь Григорий спокойно проспал в своем номере «Отеля де Пост». Зато на следующий день успел абсолютно все – даже элегантный стих о волшебном Париже сочинил. Прием удался на славу: храбрый «капитан Густав Бартель» находился в центре внимания небольшого общества, мадемуазель Жанна-Антуанетта очень мило и выразительно пела под собственный аккомпанемент на лютне, декламировала стихи (в том числе сочиненный в ее честь «шведским гвардейцем»), а в конце продемонстрировала коллекцию пейзажиков. Учитывая, что их написала девятилетняя девочка, рисунки были совсем неплохи.

На прощание мадемуазель с воистину королевским величием поднесла Григорию темно-красную, почти черную оранжерейную розу и молвила:

– Это, дорогой капитан, вам на память о нашей встрече. Не забывайте маленькую Жанну-Антуанетту Пуассон! Не исключено, что когда-нибудь мы снова встретимся, хотя Париж – город большой.

– Обещаю не забывать вас, мадемуазель. Также клянусь сохранить эту замечательную розу… хотя ваше обаяние все равно сильнее! – церемонно поклонился в ответ гетманыч.

Когда он вышел на улицу, то спрятал розу под плащ: до «Отеля де Пост» было далековато, а так как большую часть полученных авансом средств он отослал семье, теперь придется всячески экономить… похоже, даже как-то без коня обойтись! Поэтому во время прогулки по улицам нежная роза может пострадать от парижского мороза.

Ну, месяц как-нибудь пройдет, а дальше – на восток, на восток!..

Что же касается розы и чудаковатой девочки, которая уже воображает себя королевой… неизвестно, как оно сложится.

Григорий пока что понимал только одно: все возможно в этом непостижимо-загадочном городе – Париже…

Все возможно.

Глава 4. Предательство капитана Хага

Конец марта 1759 г. от Р. Х.,

Франкфурт-на-Майне, ул. Олений Брод,

ставка военного губернатора французов графа

Теа де Тораса де Прованса

– А не кажется ли вам, любезный граф, что вы берете на себя слишком много ответственности?

По всему было видно, что принц Лотарингский не слишком доволен решением маршала лагеря Орли… хоть и не отваживается сказать это прямо и откровенно. Вести в расположение своего корпуса немецкого «гостя»?! В самом деле, к чему лишние слова! Пусть в этом доме расположился французский военный губернатор, но все же мальчишка был и остается внуком бургомистра оккупированного Франкфурта… К тому же, относительно недавно сам генерал Орли предостерегал всех членов штаба от проявлений слишком большого доверия к немцам, а теперь почему-то не желает понимать всю неуместность своего поступка…

И меру собственной безответственности!

– Оставьте, ваше высочество, – улыбнулся граф. – Мы ни в коем случае не будем осматривать ни всю нашу армию, ни весь мой корпус, ни даже весь полк «синих шведов».

– Но ведь…

– Мальчуган всего лишь посмотрит на запорожскую сотню. Так сказать, на мою личную маленькую конную гвардию, не более. Это все равно что продемонстрировать гостю своих лакеев – если гостю нравятся цвета их ливрей.

– Ваше сравнение не вполне уместно, граф.

– Совсем нет, ваше высочество, совсем нет. Помните, как после нашего появления Франкфурт переполнился слухами, что якобы во Франции не хватает воинов, если они наняли на службу бешеных турецких янычар?

– Разумеется, помню!

– И что отныне янычары начнут охотиться на несчастных немецких младенцев и ради развлечения станут есть их живьем?[12]

– Ну, предположим… И что из того?

– Это все произошло из-за моих запорожцев – ведь здешние жители их никогда не видели, потому легко спутали запорожскую одежду с турецкой.

– Предположим, граф. Предположим, все это так и есть – и что с того?

– Не следует предполагать, ваше высочество. В таких случаях можно говорить с абсолютной уверенностью, что…

– И все равно не понимаю, к чему вы клоните.

– Только лишь к тому, что лучше иметь под боком нейтрально настроенных франкфуртцев, чем скрытых врагов. На зимних квартирах мы простояли, считайте, целых три месяца. Пока что обошлось без инцидентов. Не хочется, чтобы они начались именно сейчас.

– Сейчас, когда наступает время начинать весеннюю кампанию?

– Да, ваше высочество.

– Так вы думаете, граф…

Де Лазиски кивнул с самым серьезным видом:

– С точки зрения оккупированных, нынче время не нос от мороза прятать, а неприятный сюрприз нам готовить.

– Что конкретно вам известно и от кого? – сразу встрепенулся принц Лотарингский… как вдруг покосился на дверь, за которой под надзором Кароля ожидал юный Иоганн Вольфганг, и произнес: – А-а-а, понимаю, понимаю… Разумно, граф, очень разумно!

– Если ваше высочество считают, что моим источником информации является сын советника юстиции Гёте…

– В самом деле, кто же заподозрит ребенка? – удовлетворенно улыбнулся принц. – Вы, граф, как всегда непревзойденны.

– Все совсем не так, – улыбнулся де Лазиски. – Это было бы слишком просто. К тому же, он недостаточно информирован о том, что может нас заинтересовать. Хотя сама идея использовать его…

– Итак, я все же прав?! – обрадовался принц.

– Я, ваше высочество, и в самом деле включил в наши планы юного Иоганна Вольфганга, но совсем не в этом качестве.

– То есть?

– Лучше передать через мальчика удобную нам информацию, чем делать его нашим информатором.

– Что-о-о?! – Принц Лотарингский был поражен до глубины души. – О чем это вы, любезный граф? Какие еще сведения собираетесь передавать нашим врагам?..

– Это не совсем сведения, ваше высочество.

– Что же тогда?

– Вообразите, что, разговаривая с такими же франкфуртскими ребятишками, наш юный Иоганн Вольфганг расскажет, что турецкие янычары – это на самом деле никакие не людоеды-дикари с таинственного Востока, а благородные рыцари.

– Ну так и что?

– Юные друзья Иоганна Вольфганга расскажут об этом другим детям, а также своим родителям, те, в свою очередь…

– А-а-а, понимаю, вот теперь понимаю!

– Это лишь одно направление работы с местным населением, ваше высочество. С согласия маршала де Брольи, от начала нашего зимнего квартирования я делаю также многое другое, чтобы улучшить отношение франкфуртцев к французскому войску, сделать его хотя бы нейтральным. А теперь собираюсь познакомить юного Иоганна Вольфганга с запорожцами. Согласитесь, накануне весенней кампании это нам отнюдь не помешает…

Некоторое время собеседники молчали. Принц Лотарингский задумчиво тер подбородок, де Лазиски спокойно смотрел на него.

– Ну что же, граф… – заговорил первым принц.

– Да, ваше высочество?

– Вынужден согласиться, вы таки правы! А в самом деле, почему бы мальчику не пообщаться с вашими конными гвардейцами? Замечательная идея.

– Благодарю, ваше высочество!

– Хорошо, граф, можете идти.

Де Лазиски поклонился и вышел прочь. Принц Лотарингский подошел к окну, уперся руками в оконную раму. Через минуту на дворе появился де Лазиски, немного позади него шли внук франкфуртского губернатора Иоганн Вольфганг Гёте и графский телохранитель Кароль.

Не спеша троица направилась по улице Олений Брод туда, где квартировали «синие шведы» и запорожская сотня…

15 мая 1730 г. от Р. Х., Салоники,

дом гетмана в изгнании Пилипа Орлика

– Мой господин, к вам прибыл посетитель.

Али замер на пороге комнаты, всем своим видом демонстрируя почтение к высокородной персоне и вместе с тем готовность предотвратить любые нежелательные действия пленника. Впрочем, таким начальник охраны оставался всегда – а виделись они на протяжении последних восьми лет ежедневно. Фактически, с того самого момента, как гетмана направили сюда из Бендер, где он пытался найти поддержку султана.

Бендеры, те самые Бендеры, где семнадцать лет тому они защищали Карла XII. Проклятый городишко!!! Эх, знать бы заранее, как оно сложится!..

Девять лет тому назад в Ганновере он расстался со старшеньким своим сыном Григорием и поехал в Молдавию – поскольку тогда все еще надеялся убедить султана немедленно начать войну против московитов. Думал разжечь честолюбие турок, напомнив Ахмеду III о славной победе антироссийского союза на берегах Прута.

Впрочем, как выяснилось, у султана были свои планы относительно казаков. К предложению Орлика отнесся якобы одобрительно, тем не менее, отвечал как-то неоднозначно. Наконец предложил встретиться в Салониках, чтобы решить все окончательно. Однако здесь гетмана уже поджидал Али, который очень вежливо, хотя и твердо дал понять, что повелитель правоверных появится здесь очень не скоро… а если даже появится, то с гетманом Орликом, скорее всего, встречаться не будет. Да и вообще, отныне пан гетман не имеет права переступать порога этого дома, вплоть до дальнейших указаний повелителя правоверных…

Цель подобного шага вскоре стала вполне понятной: спустя некоторое время Ахмед III начал-таки войну, но не против Московии (или России – как приказал именовать свою империю царь Петр), а против… Персии! Что же до гетмана Орлика, то султану было удобно держать его под рукой, словно сторожевого пса: пусть молча свирепствует под домашним арестом, пусть копит в душе злость и ненависть, чтобы в благоприятный момент взорваться подобно ядру…

В тот самый благоприятный момент, когда повелитель правоверных сочтет необходимым наступление на северных гяуров[13]. Тут-то и сгодится гетман Пилип Орлик вместе со своими казаками!

Очень даже сгодится…

С тех пор московиты время от времени требовали от султана выдачи им на суд и расправу «подлого предателя», грозясь вооруженной экспедицией в глубь Османской империи. Понимая, что этого не произойдет, Ахмед III каждый раз обещал подумать.

Таким образом, Пилип Орлик сидел под домашним арестом в Салониках вот уже девятый год. Чтобы не сойти с ума от безделья, даже начал писать «Дневник путешественника»[14]…

Что же до посетителей, то их допускали сюда нечасто. Интересно, кто вспомнил о султанском пленнике теперь?

– Я не жду гостей.

– Знаю, мой господин. – Али вежливо поклонился.

– Тогда скажи, чтобы незнакомец убирался прочь.

– Он очень настаивает на свидании, мой господин!

Настаивает?

Ничего себе…

Между прочим, неожиданный визитер должен был предоставить главному тюремщику какие-то убедительные доказательства относительно своего права увидеться с узником – иначе Али даже докладывать не стал бы о нем. Что же все это значит?

Гетман бросил исподлобья хмурый взгляд на главного тюремщика и продолжил расспрашивать:

– Ты знаешь его? Видел хоть когда-нибудь прежде?

– Нет, мой господин, я вижу его впервые в жизни.

– Кто же он такой?

– Иностранец.

– А как назвался?

– Капитаном гвардии его величества шведского короля Густавом Бартелем, мой господин.

«Шведского короля!» – сладким отголоском откликнулось в измученном сердце пленника.

Еще бы, ведь в Швеции, в далеком Стокгольме, находится его семья и все казаки, верные слову, данному еще покойному Ивану Мазепе!

Хотя, с другой стороны…

Да – вполне возможно: это ловушка! Его и горемычной Украйны вороженьки совсем, совсем не глупы! Они знают, каким образом и на чем можно обмануть многолетнего пленника.

Осторожно, Пилип, осторожно…

И гетман сдержанно спросил начальника охраны:

– А может, ты хотя бы что-то слышал заранее о визите этого капитана?

– Не слышал, мой господин, клянусь Великим Аллахом!

– Точно?

– Как можно, мой господин?!

Так, похоже, тюремщик не врет. Да и зачем ему лгать? Ведь за пленника он головой отвечает, и если с гетманом хоть что-то случится – и сам Али, и все его янычары умрут или на кольях, или в кипящем масле.

– Ты знаешь, откуда этот капитан взялся в Салониках?

– Как он утверждает, прибыл буквально только что.

– И сразу пожелал увидеть меня?

– Да, мой господин, сразу, едва лишь прибыл.

А может, это никакая не ловушка?..

А вдруг это настоящий посланец от любимой его женушки или кого-то из деток?! А он еще раздумывает, колеблется!!!

Хотя…

Нет-нет, все же надо быть более осмотрительным.

И пленник сказал:

– Хорошо, я приму этого Густава Бартеля. Только не наедине, а…

– Конечно, мой господин, конечно! Я и еще двое янычар будем вместе с вами, иначе нельзя.

Али вежливо поклонился и вышел прочь. Пилип замер посреди просторной комнаты. Однако невольно подался вперед, едва лишь сопровождаемый янычарами и главным тюремщиком шведский капитан переступил порог комнаты.

– Имею честь отрекомендоваться: Густав Бартель, гвардии капитан его величества, – сказал визитер, одновременно вежливо кланяясь. Но не дослушав, гетман лишь махнул тюремщику рукой и растроганно пробормотал:

– Оставь нас с этим человеком наедине. И ты, и твои воины.

– А не слишком ли вы, господин мой!.. – повысил было голос Али.

– Оставьте нас вдвоем, прошу! – теперь и Орлик повысил голос. Хотя уже давно, казалось бы, смирился с положением арестанта.

– Как же так, мой господин?!

Наверное, в мыслях своих несчастный Али уже видел себя насаженным на длинный кол или погруженным по шею в кипящее масло.

– Господом Богом клянусь и своей казацкой честью, что ни я, ни мой нынешний гость не станем предпринимать никаких шагов, направленных на нарушение моего нынешнего статуса. Можешь не бояться этого.

Гетман истово перекрестился.

– Хорошо, как мой господин пожелает, так пусть и будет.

Али обернулся к янычарам, махнул рукой, и тюремщики вышли прочь. Едва лишь двери за ними затворились, как Пилип Орлик бросился к гостью, крепко обнял его, трижды расцеловал и сказал растроганно:

– Ну, вот я и дождался наконец-то свидания с родным человеком!

– Здравствуйте, отец!

– Григорий!

– Отец!

– А почему это мы стоим?! Ты же, наверное, притомился с дороги…

Они зашли в глубь комнаты и уселись на подушки дивана. Гетман отодвинулся подальше и, прищурив глаза, принялся рассматривать сына. Совсем взрослым уже стал…

Господин капитан шведской гвардии Густав Бартель…

– А что это, Григорий мой дорогой, за лицедейство? Отчего ты настоящим именем не назвался? Ты же к отцу родному шел, не к чужому.

– Ваша правда – к отцу. Но ведь через чужих людей!

– Это люди султана Ахмеда…

– Да, знаю. Тем не менее, все же следует быть поосторожнее.

– Даже с ними?

– Или забыли вы, отец, о печальной судьбе Войнаровского?

– Разумеется, сынок, я все помню… – вздохнул гетман и прибавил уныло: – И понимаю твою предусмотрительность. Да, сынок, жадность человеческая не знает границ, и хоть как эти янычары ни боятся своего султана, даже они не откажутся от горстки золота в обмен на любые сведения о неожиданных гостях заключенного в Салониках казацкого гетмана. Ты прав, сынок, прав…

Некоторое время они молчали.

– Но не печальтесь, отец! – Григорий вдруг оживился. – Похоже, наша звезда всходит на небосклон и в ближайшее время все может измениться к лучшему.

– Что ты имеешь в виду, Григорий?

– Известно ли вам, что происходит сейчас в новой имперской столице московитов – в Санкт-Петербурге?

– Думаю, ты и сам прекрасно понимаешь, что человек в моем положении… – начал было гетман. Не дослушав, Григорий кивнул и сказал:

– Так вот вам, отец, отрадная новость: четыре месяца назад император Петр II умер от оспы.

– Да что ты говоришь?! – от неожиданности Пилип Орлик аж подскочил.

– Вместо него на престол взошла Анна Иоанновна. Понимаете ли, что такой ход событий означает приближение сладкого мига освобождения нашей родной Украйны из московских объятий?!

Гетман стоял некоторое время с окаменевшим лицом, схватившись за сердце, неистово колотившееся в груди, потом медленно опустился на диван и произнес непослушными губами:

– Насколько я понимаю, именно с этой доброй вестью и связано твое появление здесь, в султанских владениях…

– Правильно понимаете, отец.

– Итак, старая идея создания антимосковской коалиции…

– Сегодня она кстати, как никогда прежде!

– И тебе поручено…

– Я имею поручение от французского министра иностранных дел маркиза де Шовлена встретиться по меньшей мере с послом в Стамбуле Вильневым.

– Так твой путь ныне лежит в Стамбул?

– Да, отец. Сюда я завернул специально, чтобы тайно встретиться и провести некоторое время с вами. Понимая ваше положение, мне это разрешили.

– Благодарю, Григорий, благодарю за твою сыновнюю любовь и уважение!

– Ну что вы, отец?! За такое не благодарят…

– А этот посол Вильнев…

– У вас есть какие-то сомнения?

– Ты уверен, что для тебя подобное путешествие безопасно?

Григорий на миг задумался, затем сказал медленно:

– Не я один – вся казацкая нация избрала опасную судьбу, двадцать лет тому назад решив биться с московитами за Украйну не на жизнь, а на смерть.

– Хорошо сказано, Григорий… И все же, твоя нынешняя миссия…

– Что именно вас смущает, отец?

– Вот я, например, отправился в свое время искать милости турецкого султана, а вместо этого… – он тяжело вздохнул. – Вместо этого стал заложником чужой воли. Хотя, надо признать, все могло кончиться еще хуже.

– Я старался быть крайне внимательным и осторожным – вот и все, что могу сказать. Находясь во Франции, почувствовал заинтересованность нашими делами как со стороны маркиза де Шовлена, так и самого кардинала Флери. Никаких неблагоприятных признаков… по крайней мере, насколько можно судить!

– Ну, они-то в Париже, а вот этот Вильнев…

– Его должны предупредить о моем визите заранее, а там… – Григорий лишь руками развел и закончил: – а там, отец, на все воля Божья!

– Ой, Григорий, Григорий, в опасные игры ты нынче играешь!.. – вздохнул гетман. – Слишком длинные руки имеют и слишком большую ненависть к нам питают московиты. Помнишь, как нас едва не схватили сначала в Гамбурге, а потом в Ганновере?[15]

– Еще бы!

– А не боишься, что московские шпионы перекупят посла Вильнева или перехватят посланца, который должен предупредить его о твоем визите?

– Приходится рисковать, отец, что поделаешь!..

– Не хочу, чтобы старший мой сынок… конечно, не дай Бог… – гетман быстро перекрестился. – Не хочу, чтобы ты оказался в таком же положении, как вот я… а то и в худшем!

– Но ведь если посчастливится, то через Вильнева я выйду на переговоры с самим султаном Ахмедом!

– Ты уверен, сынок?

– По крайней мере, маркиз де Шовлен заверил, что именно такое поручение французскому послу я везу в тайных письмах. Как по мне, ради этого можно и рискнуть.

Пилип Орлик задумался, а Григорий продолжил увлеченно:

– Если все так и есть!.. Если только все произойдет, как задумано!..

– Если Швеция, Франция и Османская империя соединятся в мощный кулак!.. – подхватил гетман, вдруг зажмурившись, стараясь сдержать невольные слезы радости на глазах.

– А если к тому же удастся утвердить на польском престоле тестя короля Луи – Станислава Лещинского!..

– Помолчи, сынок… Пожалуйста, помолчи немножечко.

– Вам плохо, отец? – Григорий обеспокоенно посмотрел на утомленного жизнью пожилого мужчину, который никак не мог преодолеть волнения.

– Слишком все это неожиданно, Григорий.

– Я понимаю…

– Нет, не понимаешь! Просидеть гордым павлином восемь лет, потеряв при этом одного из сыновей!..[16] Целых восемь в этой золотой клетке, – широким жестом гетман обвел роскошную комнату, – чтобы в конце концов взлететь в чистое небо гордым белым лебедем!.. Не понимаешь, сынок мой – и в этом твое счастье.

– Обещаю, отец, что сделаю все возможное… и даже невозможное ради того, чтобы в конце концов так все и произошло! И чтобы освобождение ваше и торжество украинского дела стали реальностью как можно быстрее!..

Под влиянием мощного внутреннего порыва Григорий вскочил с дивана, упал на колени перед гетманом. Тот положил руки ему на плечи и торжественно произнес:

– Благослови тебя Бог, сынок мой! Благослови тебя и святую миссию твою – ведь отныне судьба всей Украйны находится в руках твоих!

– Благодарю, отец.

– Будь достойным посланцем казацкой нации, помни всегда и всюду, что это высокая честь и, вместе с тем, огромная ответственность!

– Благодарю, отец. Буду помнить.

– Веди себя достойно и не осрами славное имя наше – имя рода Орликов!

– Не осрамлю, отец, ни за что не осрамлю…

Они встали, гетман снова трижды обнял и расцеловал сына, как и при встрече. А затем сказал:

– Ну хорошо, Григорий, довольно на сегодня о делах серьезных. Тем более ты сказал, что задержишься в Салониках на некоторое время?

– Да.

– Итак, еще успеем поговорить об этом. А сейчас расскажи мне все, что знаешь о всей нашей семье. Матушку Ганну, любимую мою женушку, давно видел? А сестер? А брата Яшуньку?

– Давненько мы не встречались, к сожалению! – Григорий непроизвольно вздохнул. – Вы же хорошо понимаете, что я на королевской службе, а им лучше не слишком привлекать к себе внимание… даже живя в Швеции. Вот даже Настя так ведет себя – хотя она давно уже стала фру Штайнфлихт[17].

– А я до сих пор внуков на руках не держал, – в тон ему заметил Пилип Орлик, но, поборов грусть, тряхнул головой и сказал: – Будем надеяться, в ближайшее время все изменится к лучшему. Теперь же расскажешь мне, что только знаешь. Правда, и тебе известно не много, но я и того не знаю.

И, примостившись на диване поудобнее, приказал:

– Ну, рассказывай!

Середина июня 1730 г. от Р. Х.,

Стамбул, российская резиденция

– Прошу, прошу, капитан, знакомьтесь, не стесняйтесь: это товарищ мой и называется он Неплюевым. Вы его того… любите и уважайте – а то он знаете как ловко шпагой владеет?! Х-х-ха – и ваших нет!..

Неплюев так и расплылся в искренней улыбке, хотя на душе у него было горько, словно с перепоя. Нет, это ж надо, чтобы так повезло этому Вишнякову, черт лысый его побери?! Вот в самом деле, почему бы это третьего дня именно ему, Ивану Неплюеву, было не сходить в гости к Иерусалимскому патриарху? Сейчас бы не Вишняков, а он торжествовал над конкурентом, представляя гостя…

Весьма, весьма, весьма ин-те-рес-но-го гостя!..

Черти бы его побрали… вместе с Вишняковым!!!

Между тем пришедший низко поклонился и молвил:

– Разрешите отрекомендоваться: капитан швейцарской гвардии его королевского величества Луи XV Якоб Хаг – всегда к вашим услугам!

Потом сразу же задрал голову и стал осматривать стены и потолок комнаты выпученными глазами, словно искал там что-то очень важное.

– На что вы смотрите, любезный капитан? – поинтересовался Вишняков, вместе с тем послав Неплюеву короткий, но выразительный взгляд: дескать, сейчас увидишь что-то интересное…

– А почему здесь у вас потолок не расписан?

– А почему это вас удивляет? – спросил Вишняков с едва заметной иронией и снова многозначительно поглядел на Неплюева.

– Ну-у-у, как это – почему? Как – почему?.. – Казалось, швейцарец даже немного вознегодовал. – Вот в патриаршей резиденции – там везде картины… то есть иконы. Тогда как у вас…

– Ну, знаете!.. Мы все ж таки на магометанской территории находимся.

– А патриарх?!

– В отличие от его святости, в нашу резиденцию магометане заходят весьма часто, – подключился к разговору Неплюев. – Не следует раздражать их недозволенными изображениями. По крайней мере, в гостиной…

– А-а-а, да! Хм-м-м… Справедливое замечание, вполне справедливое! Об этом я как-то не подумал, знаете, – абсолютно искренне сознался гость. Казалось, он даже не подозревал, что таким образом выставляет себя в не слишком выгодном свете. Вишняков в третий раз поглядел на товарища, однако теперь закатил глаза под лоб и пренебрежительно скривил губы. Неплюев только плечами пожал и постучал себя кулаком по виску.

Швейцарец между тем продолжал рассматривать белый потолок так и сяк, абсолютно не обращая внимания на хозяев, казалось, даже забыв о них. Рассматривал, пока у него с головы не слетела шляпа и не упала на пол. Тогда капитан коротко бросил: «Ой, простите!», – и как-то поспешно и суетливо принялся поднимать и отряхивать шляпу, потом внимательно осмотрел ее со всех сторон, с видимым облегчением вздохнул и сказал, как-то растерянно улыбаясь:

– Простите, господа, думайте, что хотите – на то воля ваша… Но мне все же не нравятся голые стены вашей гостиной! Я, знаете, привык совсем к другому. Вот, знаете, в Версале… Или даже не там, а хотя бы, например, во дворце маркиза де Шовлена…

Сказав это, швейцарец вдруг умолк – словно язык проглотил. В гостиной повисла напряженная тишина.

– Так что же там есть – в тех ваших дворцах? – не утерпев, в конце концов переспросил Неплюев.

– А? Что? – Гость аж дернулся, словно опомнившись после пробуждения, и вытаращил на российских резидентов и без того немного выпученные светло-карие глаза.

– Вы сказали…

– А-а-а, да! Сказал, сказал, – капитан Хаг вновь смущенно улыбнулся. – В тех дворцах, знаете, росписи – везде пышные настенные росписи! Вот к чему я привык, а не к голым стенам. Впрочем, в подобной простоте есть своя привлекательность.

Теперь на немного одутловатом лице гостя засияла такая теплая и кроткая улыбка, что от удивленного вопроса не удержался уже Вишняков:

– И в чем же она заключается, любезный капитан?

– Это так напоминает мне белизну коровьего молока…

– Молока?! – в один голос переспросили российские резиденты.

– Да-да – молока! Знаете ли, какое вкуснейшее молоко дают настоящие швейцарские коровы? О-о-о, боюсь, вы этого не знаете и навряд ли когда-то узнаете – конечно, если не посетите родную мою Швейцарию…

На протяжении следующего получаса Неплюев и Вишняков с непрерывно нарастающим отчаянием вынуждены были выслушать длиннейшую лекцию о настоящих швейцарских коровах, свойствах настоящего швейцарского молока, особенностях приготовления настоящего швейцарского сыра и его отличия, например, от сыра голландского или того же французского. При этом капитан Хаг успел вспомнить пару-тройку интересных эпизодов из детства, которое прошло в небольшом альпийском имении его родителей, и сравнить знойный стамбульский климат с прохладой горных лугов.

– Послушайте, любезный капитан, – наконец прервал его словоизлияния Неплюев, – вы так вкусно рассказываете о простой крестьянской пище, о молоке и сыре, что мне захотелось немного перекусить.

– О-о-о, простите, простите, – швейцарец смущенно попятился, – просто все здесь, в Стамбуле, расспрашивают меня о родине, вот я и позволил себе…

– Ничего, любезный капитан, это ерунда, – подхватил Вишняков. – Я же пригласил вас на обед, а мы уже битые полчаса торчим в гостиной.

– А-а-а, да – на обед!

Сказав это, гость хлопнул в ладоши и кивнул настолько энергично, что его шляпа снова едва не упала на пол. Капитан мигом изменился в лице и схватился за ее поля столь поспешно, словно чего-то испугался.

– Тогда проходите, прошу, – Вишняков коротко кивнул и направился в глубь дома, Хаг, в сопровождении второго резидента, последовал за ним.

По дороге Неплюев напряженно анализировал первые впечатления. Но если честно, то он просто и откровенно растерялся! Да, Вишняков еще позавчера рассказал, как господин Хаг соловьем заливался на приеме у Иерусалимского патриарха, однако тогда трудно было даже вообразить всю меру словоохотливости швейцарца. Вот уж точно язык без костей! И какого это черта его в Стамбул занесло?! Вишняков говорил, якобы патриарху капитан Хаг втолковывал что-то о путешествии ради любопытства? Что ж, возможно, вполне возможно…

– Ну, вот и наша столовая! – первый резидент толкнул дверь, пропустил гостя вперед и предложил: – Пожалуйста, капитан, проходите и устраивайтесь, как у себя дома.

– Где именно дома – в Швейцарии или во Франции? – немедленно отреагировал гость.

– Да где угодно! Хоть там, хоть там.

– А-а-а, хорошо, хорошо. А вы?

– Нам надо отдать распоряжение относительно обеда.

– Да-да, понимаю, понимаю… Что ж, хорошо!

Капитан Хаг кивнул, вошел в столовую, сразу же посмотрел на украшенный восточными узорами потолок и сказал:

– О-о-о, это мне нравится значительно больше! Хотя с Версалем все-таки не сравнить… – и после едва заметной паузы закончил: – Как и с росписями других французских дворцов, в которых мне приходилось стоять на карауле.

– За обедом, за обедом расскажете, любезный капитан!

– О-о-о, да, да…

Вишняков затворил за гостем дверь столовой, сразу же сделал Неплюеву знак, и оба резидента бросились к месту, где в стене были прорезаны крохотные щелочки для наблюдения. Сквозь них увидели, как капитан Хаг подошел к обеденному столу, уселся на одну из скамеек, утомленно вытянул ноги, снял шляпу, внимательно обследовал ее со всех сторон и как-то слишком осторожно, словно царскую корону, положил на скамейку рядом с собой. Лишь после этого с меланхоличным видом уставился в потолок.

Резиденты изумленно переглянулись.

– Шляпа, шляпа… Почему швейцарец носится с ней, как дурень с писаной торбой? – прошептал Вишняков.

– Тебе это тоже кажется странным? – спросил Неплюев.

– Ну, еще бы! А тебе?

– Да.

Помолчали, потом снова проверили, чем занимается гость: теперь Хаг поправлял манжеты на рукавах рубашки… не забывая время от времени трогать шляпу.

Проверял, на месте ли…

– Говорю тебе, что-то здесь нечисто! – вздохнул Вишняков. – Со шляпой этой.

– Я тоже так думаю. Так что, проверим?

– Проверим. Надо бы напоить этого обормота хорошенько, тогда…

– А ты знаешь, сколько ему надо за шиворот залить, чтобы напиться?

– Откуда ж я знаю?! Мы всего лишь и виделись, что дважды в патриаршей резиденции – а там разве ж нальют по-человечески?

– Твоя правда, – вздохнул Неплюев. – Однако…

– Да чего там переживать – подпоим!

– Ты уверен?

– Уверен! И без того видно, что у этого капитана Хага на плечах – сырная голова вместо человеческой. Прид-дур-рок!

– Это точно: растяпа – он растяпой будет жить, растяпой и Богу душу отдаст…

Резиденты в третий раз припали к щелочкам в стенах и увидели, что швейцарец сладко потянулся, потом оперся грудью об стол, положил голову на руки и меланхолически зевнул.

И сразу же проверил, на месте ли шляпа.

– Обратил внимание, как по-дурацки он проболтался о дворце де Шовлена?

– Конечно! – Неплюев тихо хмыкнул. – Еще и вывернуться попробовал, соврал, что якобы дежурил там.

– Ага, так мы и поверили, что наряд королевских гвардейцев во главе с нашим капитаном нес службу в личных покоях министра иностранных дел!..

– Да, здесь наш господин Хаг определенно проболтался.

– Тем интереснее его подпоить – небось, не удержится и расскажет, по каким делам посещал де Шовлена. Ведь у пьяного на языке то, что у трезвого…

– Хорошо, хорошо! Наверное, ты таки прав.

– Я буду не я, если оно не так!

– Ну, как знаешь… Ты привел сюда швейцарца этого – тебе и думать, как из него вытащить то, что нам требуется.

Линия дальнейшего поведения окончательно выяснилась, и, следуя ей, Вишняков направился в столовую, где скучал гвардеец. Неплюев же подгонял слуг, чтобы те подавали обед, а заодно отдал распоряжение относительно водки: ее должно было быть как можно больше – и самой крепкой!

Однако же постепенно выяснилось, что на плечах у капитана Якоба Хага отнюдь не «сырная голова», как сказал Вишняков. Скорее уж медный котел… Проклятый швейцарец выдул едва ли не полведра, а все еще болтал то о родных Альпах, то о неприятностях королевской службы, то о скучном плавании из Марселя в Стамбул.

Кстати, о Марселе… Знают ли господа резиденты, до чего невыносимо похабен и шумлив этот южный портовый город?

Как это – не знают?!

А-а-а, так они не бывали в Марселе… М-м-м, вон оно как… Ну, и не надо там бывать! Ну его к черту, Марсель этот.

Лучше бы в Базель съездить. О, там можно найти та-а-аких девиц… Ну просто кровь с молоком! Не то что эти худосочные портовые потаскухи. А между тем, берут базельские красавицы за свои услуги ничуть не больше. Потому господам резидентам настойчиво рекомендуется посетить Базель…

Ба-азель!..

Ба-а-азе-е-ел-ль!!!

– Хорошо, поехали.

Вишняков принялся медленно подниматься, однако Неплюев вовремя успел схватить его за руку и резко дернуть на себя:

– Куда это тебя черт несет?

– Как куда?! – искренне изумился тот. – Мы с капитаном в Базель едем.

– Какого дьявола?!

– К базельским девицам!

– Ага, туда, к ним! – поддакнул капитан Хаг.

– Вишняков! – Неплюев дернул товарища снова, поскольку тот начал вырываться. – Виш-ня-ков-в-в!..

– Н-но?! Чего тебе?!

– Д-да, да, отцепитесь! – Швейцарец широко махнул рукой. – Мы едем в Базель… Немедленно!

– Виш-ня-ков-в-в! – рявкнул Неплюев. – Ты на служ-жбе ос-суд-дар-рс-ствен-н-ной или н-н-нет?!

Невидимый предохранитель мгновенно сработал в сердце резидента. Он глубоко вздохнул, обернулся к Хагу, пожал плечами и сказал:

– О-о-о, мне нельзя!

– С чего это вдруг? – искренне удивился гость.

– Извини, капитан, мой товарищ прав: я на службе, мне нельзя. Никак нельзя – что поделаешь…

– Так возьмите отпуск! Как вот я, к примеру.

– Отпуск?!

Казалось, это даже не приходило Вишнякову в голову. Он ошеломленно посмотрел вокруг себя, как бы ища случайно утерянную вещь, а затем сказал:

– Слышишь, Неплюев? Неплохая идея – отпуск! Ну, так я поехал…

– Мы поехали!

Швейцарец обнял разомлевшего резидента за плечи, и они начали выбираться из-за стола уже вдвоем. Неплюев совсем было отчаялся, поскольку удержать сразу обоих никак не мог. Неизвестно, чем бы это все кончилось, если бы швейцарец сам все не испортил. Вдруг отпустив Вишнякова (который с размаха так и плюхнулся на скамью), он вскрикнул:

– Эй, а где моя шляпа?! Шляпка мой драгоценная!..

Оказалось – на полу под столом…

Пока Хаг извлекал оттуда свою «драгоценность», Неплюев левой рукой поймал товарища за плечо, правой отпустил оплеуху (лишь бы очухался) и ткнул под нос кулак. Но Вишняков и сам уже вспомнил, что неплохо бы разобраться со шляпой. Поэтому когда гость в конце концов выполз из-под стола на четвереньках, сказал разочарованно:

– Извини, друг Хаг, ехать сейчас в Базель мне все же нельзя. Ведь об отпуске надо сперва написать письмо в Петербург, потом дождаться ответа…

– А-а-а, письмо!..

Капитан разочарованно кивнул, потом внимательно осмотрел шляпу (Неплюев пихнул товарища кулаком в бок) и промямлил:

– Что ж, письмо – это я понимаю… По-ни-ма-а-аю-у-у… Письмо… Да, это важно. О-о-очень важно…

– Да, Вишняков останется здесь, со мной, – энергично кивнул Неплюев.

– Ну, так и я останусь, – улыбнулся швейцарец.

– И ты?!

– Ну, понятное дело!

– А как же Базель? А эти… как их… базельки… Ой – базелинки!

– Базелиянки!

– Это смеш-шно!

– Гы-ы-ы!..

Оба резидента расхохотались собственной шутке, зато Хаг вдруг посерьезнел:

– Они подождут, ничего… А вот я вспомнил-таки об одном деле… Об о-о-очень важном деле…

Он тронул шляпу и как-то по-идиотски улыбнулся.

– Что за дело такое? – словно между прочим поинтересовался Неплюев.

– А-а-а, вот то-то же, что дело!..

– Ну?

– Э нет, – швейцарец решительно мотнул головой, – многовато знать хотите!

– А все ж таки?

– Мне кое-кого надо увидеть здесь, в Стамбуле.

– Кого именно?

– Э-э-э, так я вам и сказал!..

Капитан замахал руками, словно отгонял рой надоедливых мух.

– А это… Это… Ой!.. Гык!.. – Вишняков проглотил слюну, но сказать что-то стоящее так и не смог. Тогда инициативу перехватил Неплюев:

– Одно лишь хотелось бы узнать: тот незнакомец, до которого мне нет никакого дела – он как?

– Что – «как»?

– Он достойный человек? Или так себе?

– О-о-о, это очень, очень достойный человек! – швейцарец аж расплылся в искренней улыбке.

– Ну, тогда предлагаю выпить за его здоровье!

Увидев, что Вишняков изумленно вытаращил на него мутные глаза, Неплюев второпях сунул в руки гостю полный жбан настоянного на изюме хлебного вина[18] и провозгласил:

– Ну, за здоровье!

– Здоровье посла Вильнева!! – рявкнул капитан Хаг и лихо приложился к жбану… Как вдруг колени швейцарца подогнулись, и он как стоял, так и рухнул на пол. Полупустой жбан разлетелся вдребезги.

– Сл-л-лабак… – констатировал Вишняков и разочарованно вздохнул: – Не встречал еще иностранца, способного перепить нас, русских.

– Замолчи, болван! – остановил его Неплюев. – Лучше обрати внимание, чье имя назвал этот идиот. Что скажешь?

– Ага-а-а, точно! – лицо Вишнякова засияло, словно масляный блин. – Он пил за здоровье французского посла Вильнева, а значит…

– Давай-ка обыщем этого пьянчужку, пока он не очнулся, – предложил Неплюев. – Но прежде всего разберемся со шляпой.

– О-о-о, точно!

Вишняков наклонился, однако не удержался на скамье и свалился на пол рядом с Хагом. Неплюев громко и бесстыдно выматерил обоих, сам поднял капитанскую шляпу, как можно осторожнее осмотрел: за подкладкой явно прощупывалась бумага. Но потрошить шляпу сам не отважился: после выпивки дрожали пальцы. Как бы ненароком не повредить письма…

– Аниська! Ани-ись-ка-а-а!

Слуга явился мигом. Резидент сунул ему капитанскую шляпу и приказал:

– Давай-ка посмотри, что там зашито. Только гляди мне – осторожно потроши, осторожно! Если зашитое повредишь – из спины ремней нарежу, солью присыплю…

Аниська был осторожен, и через минуту Неплюев уже разворачивал на колене письмо, найденное под подкладкой шляпы. Читать по-французски было трудновато, но все-таки (с пятого раза) резидент смог разобрать следующее:

Париж,

8 марта 1730 года от Р. Х.

Его светлости послу Вильневу

Любезный месье посол!

Податель сего послания, капитан швейцарской гвардии его королевского величества Луи XV Якоб Хаг получил от меня тайное поручение, а именно: подготовить почву для прибытия в Стамбул посла месье Григора Орли – сына шефа казацкой нации месье Филиппа Орли, который находится под стражей в Салониках. С той же целью Вам надлежит обеспечить визит капитана Якоба Хага к султану Ахмеду, а по приезде месье Грирора Орли – всячески оказывать содействие налаживанию контактов между последним и главой Османской империи ради обеспечения долгосрочных интересов Франции на юге Европы и Ближнем Востоке.

Остальные сведения податель послания передаст Вам в устной форме.

Министр иностранных дел маркиз де Шовлен

На всякий случай Неплюев перечитал тайное письмо еще дважды, потом посмотрел бумагу на свет: кажется, никаких дополнительных сведений в послании не было… Разве что нагреть? Но если невидимые чернила проявятся, адресат обо всем догадается.

Резидент посмотрел на упившегося в стельку швейцарца, который мирно дремал на полу, обнявшись с Вишняковым. Да, надо бы попробовать разыграть подобную комбинацию, использовав это швейцарское ничтожество капитана Хага в интересах Великой России! Однако в таком случае никто из жабоедов ни о чем не должен даже догадываться.

Только надо подумать, хорошо подумать…

А пока что…

– Приведи немедленно других, – обратился Неплюев к Аниське. – Вишнякова надо отнести в его комнату, пусть проспится. А нашего гостя тотчас же, в моем присутствии обыскать, связать – и под замок! Под твой личный надзор. Давай-ка, пошевеливайся!

Слуги выполнили все, как и было велено. Как втайне и предчувствовал Неплюев, никаких результатов обыск не принес: кроме горсти французских и турецких монет в карманах на поясе, ничего особо ценного швейцарец при себе не имел, под подкладкой камзола бумаг никто из обыскивавших не нащупал.

– С-с-сволочь!..

Преисполненный разочарования резидент пнул ногой капитана, до сих пор лежавшего на полу. Тот пробормотал что-то невразумительное (похоже, по-немецки), повернулся на бок и неожиданно зычно захрапел.

– Убрать вон эту кучу дерьма, – процедил сквозь зубы Неплюев и на всякий случай грозным тоном напомнил Аниське: – А ты чтобы глаз с него не спускал, понятно тебе?!

– Разумеется, разумеется, – закивал слуга.

– Едва проснется – дашь мне знать!

– Слушаюсь!

– И Вишнякова тоже разбудишь. А мы уж тогда…

Однако, оборвав фразу, резидент вдруг крикнул:

– Н-ну, давай, давай! Выполняй, не торчи здесь передо мной…

Гость проспал до глубокой ночи. Когда Аниська растолкал заспанного Неплюева, по черному небосклону за окном от одной звезды к другой плыла тоненькая лодочка месяца.

– Что, проснулся? – спросил резидент, мигом соскочив с кровати.

– Проснулся, проснулся, ага.

– А Вишняков?

– Вылил на голову два ведра воды, рассола выдул едва ли не кружку…

– О, это верно! – резидент пожевал потрескавшимися губами. – И мне рассола принеси тоже. И пару огурчиков соленых…

– Мигом!..

– Давай, давай, неси.

Через пять минут оба резидента стояли под дверьми, без единого окошка внутренней комнатушки, откуда доносились вскрикивания, перемежаемые французской и немецкой бранью. Двери охранял один из слуг.

– Зачем с ним так? – поинтересовался Вишняков. Не без некоторого удовольствия отметив, что волосы и ворот рубашки его товарища мокры, хоть выкручивай, а лицо похоже на скомканную тряпку, Неплюев рассказал о найденном в шляпе письме.

– О-о-о, так наш швейцарский друг является курьером мусью де Шовлена?! Вон оно как… – Вишняков растерянно почесал затылок. Он явно завидовал Неплюеву, который обставил его, найдя спрятанное в шляпе письмо. – И что же делать дальше?..

– Давай сейчас же, немедленно нажмем на этого капитана Хага. Тем более, с перепоя и в темной комнате ему сидеть несладко.

– Думаешь, его удастся перетянуть на нашу сторону?

– А почему бы и нет?

– Хм-м-м…

– Да этого пришибленного только пальцем ткнуть!..

– Ну, тогда давай!

– Хорошо. Аниська, открой-ка…

Капитан швейцарской гвардии его королевского величества Луи XV Якоб Хаг имел вид еще более жалкий, чем Вишняков. И неудивительно: ведь лежа на грязном, покрытом толстым слоем пыли полу со скрученными за спиной руками, он не мог ни умыться, ни принарядиться, ни рассола выпить.

– Что это значит?! Как все это понимать?! – завопил швейцарец, едва лишь дверь комнатушки растворилась. – Я протестую, слышите вы, негодяи?! Протесту-у-ую-ю-ю-ю!!!

– Не надо было потасовку затевать, любезный капитан, – ледяным тоном сказал Вишняков.

– Потасовку?! Какую еще потасовку? – ошеломленно спросил Хаг. В тусклом свете принесенной одним из слуг свечки выражение его лица казалось даже каким-то трагическим.

– Натуральную! – сразу подыграл товарищу Неплюев. – Вот посмотри-ка сюда, капитан, как ты мне под ребра двинул.

И он сделал вид, что собирается расстегнуть пуговицы на рубашке.

– А я не помню!..

– Ну так и что? Как выдул последний жбан, так и бросился с кулаками на меня. Вон Вишняков подтвердит. Или Аниська… Позвать его?

Хаг резко дернулся, стараясь разорвать путы, однако лишь застонал, а потом промямлил жалобно:

– Руки освободите, а…

– А драться не будешь?

– Нет, не буду.

– Ну что, поверим? – Неплюев поднял глаза на Вишнякова, изо всех сил изображая беспокойство.

– Только если поклянется, – пожал плечами резидент.

– Слышал, что тебе сказали?

– Клянусь, что не буду драться.

– Не слышу! – повысил голос Неплюев.

– Честное!.. Благородное!.. Слово!..

– Хорошо, верю, – кивнул Вишняков и немедленно крикнул, оглянувшись за спину: – Аниська, подай нож! Быстро!

Прибежал слуга с ножом, и уже через минуту капитан Хаг с явным удовлетворением потирал затекшие руки, тихонечко постанывая.

– А шляпа?! – он вдруг аж подпрыгнул. – Шляпа моя куда подевалась?!

– Аниська, подай-ка ее сюда, – тем же суровым тоном приказал Вишняков. Слуга сбегал за шляпой. Швейцарец радостно ухватил свою драгоценность… но сразу же заметив оторванную подкладку, поднял удивленные глаза на резидентов и, едва сдерживая гнев, пробормотал:

– Что это такое?..

– Это? Так, ничего особенного, – развел руками Вишняков. – Оторвалась во время потасовки, вот и все.

– Но ведь…

– Ну так не надо было лезть на меня с кулаками, – Неплюев был сама невинность.

Тем временем капитан уже ощупал подкладку шляпы. Его нижняя челюсть мелко задрожала, он вдруг воскликнул:

– Коварные подонки, как вы посмели?! – и попробовал вскочить на ноги, однако мощным ударом в грудь Вишняков вновь вернул швейцарца на пол.

– Ох, капитан, капитан! Вы же только что дали честное благородное слово, что не станете более бесчинствовать! Разве уже позабыли?

– Письмо… Где письмо, которое было здесь? – простонал несчастный швейцарец.

– Письмо я положил в своей комнате, чтобы оно невзначай не помялось. Ведь по вашей вине между нами произошла потасовка, так мы могли и затоптать эту бумажку…

– Вы его читали?! Сознайтесь, что прочитали! Да?!

– Лично я – нет! Как можно?! – не моргнув глазом, бросил Вишняков. И это была чистейшая правда. Впрочем, его ответ ничуть не успокоил Хага. Чувствуя, что его товарищ перегибает палку, Неплюев спокойно сказал:

– Ну, да, да – я читал. Буквально одним глазом глянул. А что здесь такого?

Швейцарец чуть не спятил от приступа злости, но что мог поделать он один против трех русских? Да еще и за дверью было полно слуг…

– Ну ты и сволочь, капитан! – констатировал Неплюев, когда Хагу вновь скрутили руки за спиной. – Обещал же вести себя спокойно, а сам…

– С теми, кто не имеет чести, не следует вести себя честно! – рявкнул гость, оскорбленный в лучших чувствах.

– Ты хотя бы думаешь, что говоришь?

– Да, думаю!

– А мне кажется, что нет!

– Если вам что-то там кажется…

– В отличие от моего товарища, – спокойно сказал Вишняков, – мне ничего не кажется. Зато я точно знаю, что вы находитесь сейчас на территории стамбульской резиденции Российской империи.

– Это не меняет того простого факта, что вы – люди без чести и совести!

– Нет-нет, капитан, ошибаетесь.

– В чем же?!

– Это многое меняет.

– Например?!

– Например, на территории любого посольства действуют законы того государства, которое оно представляет. В данном случае – законы Российской империи.

– Я не нарушал ваших законов, зато вы попрали законы чести!

– Вы, капитан, напали на российского подданного, находясь на российской территории. Итак, согласно нашим законам, вы виновны в позорном коварном преступлении. И даже если бы ваша тайна не раскрылась случайно, мы имели бы право вас обыскать. Так что финал был бы тем же, поверьте мне!

Хаг лишь застонал от бессилия.

– А теперь изложите все, что должны были передать послу Вильневу.

– Да, капитан, говори. Иначе завтра утром тебя найдут где-нибудь за городом с глоткой, перерезанной от уха до уха, – сказал Неплюев и нехорошо ухмыльнулся.

– Но ведь в моей гибели заподозрят вас! – вознегодовал швейцарец.

– С чего бы это вдруг?

– Ведь вчера мы с Вишняковым вместе покинули патриаршую резиденцию.

– Ну так и что с того?

– А то, что месье посол Вильнев начнет меня разыскивать.

– Ерунда! – отмахнулся Вишняков. – Вильнев не может знать, что вы собираетесь посетить его.

– Он знает, уверяю вас.

– Если бы вы уже успели увидеться хотя бы раз, то послание де Шовлена вы передали бы ему, а не носили бы зашитым в шляпе.

– Да, мы еще не виделись.

– Ну так…

– Тем не менее, я уже успел письмом предупредить месье посла о моем прибытии. К вашему сведению, аудиенция назначена на послезавтра. Итак, если я не прибуду на встречу во французское посольство…

Резиденты растерянно переглянулись.

– Ничего, капитан, мы заменим вас нашим человеком, – бодро промолвил Вишняков.

– Не выйдет, месье: капитана Якоба Хага уже многие в Стамбуле видели. Рано или поздно ваша хитрость будет разоблачена, а тогда месье Григор Орли ни за что не сунется на территорию Османской империи.

– Сейчас речь о вас, а не об этом предателе…

– Почему-то мне кажется, что вас интересует именно он, а не я.

Резиденты снова обменялись красноречивыми взглядами.

– С чего это ты так решил, интересно было бы узнать? – тихо спросил Неплюев.

– Да ведь я – всего лишь скромный капитан швейцарской гвардии, тогда как месье Григор Орли является сыном шефа казацкой нации.

– Не существует такой нации! – Вишняков презрительно выпятил нижнюю губу. – Нет, не было и быть не может!

– Но сам месье Орли придерживается противоположной мысли.

– А ты откуда знаешь? – сразу встрепенулся Неплюев.

– Как это – откуда?! Конечно же от него самого!

– Так ты его видел?

– Конечно же видел. Еще бы.

– Ну, и какой он?

– То есть?

– Каков он из себя?

– Ну-у-у… не знаю, как и сказать, – швейцарец тупо посмотрел на резидентов. – Ростом приблизительно такой же, как и я. А большее… Нет, не знаю.

– А особые приметы какие-то? Шрамы там, родинки?..

Якоб Хаг надолго задумался, но затем лишь повторил:

– Нет, ничего подобного не припоминаю.

– Вот так! – вздохнул Неплюев. – Ну что ж, ты нам все равно не поможешь, так что придется тебе здесь посидеть, пока не припомнишь…

– К сожалению, не помогу, – согласился связанный капитан, – ведь месье де Шовлен заплатил мне столько, сколько вы не заплатите ни за что.

– А-а-а?! – в один голос вскрикнули резиденты и одновременно взглянули на пленника. Впрочем, тот прикусил язык: наверное, испугался, что, вопреки осторожности, все же ляпнул лишнего.

– Что ты там лопочешь? – Неплюев присел перед Хагом на корточках, взял его двумя пальцами за подбородок и развернул лицом к себе. – Ты о вознаграждении что-то лопочешь?

– Да понимаете…

Швейцарец изо всех сил старался отвести глаза, так что резидент вынужден был прикрикнуть на него:

– А ну-ка на меня смотри! В глаза мне!

– Понимаете, я взялся выполнить поручение месье де Шовлена лишь потому, что у меня большая семья. Моя матушка – честная одинокая вдова, да еще и две сестры незамужние…

– Так ты пошел на все это из-за денег?

– Разумеется! Кто ж еще насобирает сестрам на приданое, как не старший брат?

– И хорошо тебе де Шовлен заплатил?

– Вы столько все равно не заплатите.

– А ты откуда знаешь?

– Да здесь и знать нечего, – криво ухмыльнулся швейцарец. – Вот взять хотя бы ваше угощение: разве ж таких цыплят готовят в приличных домах на обед?

– Вот падаль, он еще и харчами перебирает!

Рассерженный Неплюев хлопнул ладонью по колену, однако тут в разговор вмешался Вишняков:

– Мы имеем полное моральное право заплатить за вашу измену вдвое меньше, чем заплатил де Шовлен – о каких бы то деньгах ни шла речь. Ведь вторая половина платы – это ваши жизнь и свобода, капитан.

– Вы дадите мне втрое больше, чем месье министр…

– С чего бы это?

– Так как я предоставлю вам втрое больше услуг. Во-первых, сообщу все, что де Шовлен поручил передать месье послу устно. Во-вторых, в дальнейшем буду пересказывать содержание всех переговоров, которые проведу с послом Вильневом и султаном Ахмедом. И в-третьих – помогу узнать и задержать посла Григора Орли, когда тот прибудет в Стамбул.

– А твоя жизнь?

– Пожалуйста, можете меня убить! Давайте! Но едва ли получите другую подобную возможность ознакомиться с планами французского посла и турецкого султана, а также задержать интересного вам человека.

Резиденты переглянулись.

– Хм… – наморщил лоб Вишняков.

– Все они продажные, эти гвардейцы швейцарские! – пожал плечами Неплюев. – Кто заплатит больше, к тому и нанимаются воевать.

– Мне деньги сестрам на приданое собирать надо, – напомнил Хаг.

– Мы заплатим тебе ровно столько же, сколько заплатил маркиз де Шовлен.

– В два с половиной раза больше.

– Ты, капитан, торгуешься, словно бы марсельские потаскухи, которыми ты сам же и брезгуешь.

– Вы оба, месье, отказались ехать со мной к базельским девицам – так что ж мне поделать?

– Если хочешь еще хоть когда-то увидеть свой Базель, соглашайся на наши условия!

– Нет, это вы соглашайтесь на мои!

После отчаянного торга сошлись на полуторакратной сумме от заплаченной французской казной. Капитана снова освободили от пут. Он рассказал, что посол Григор Орли уже отбыл инкогнито из Франции в Османскую империю, однако пока швейцарец будет готовить почву для переговоров здесь, в Стамбуле, решил проведать задержанного отца, месье Филиппа Орли. Когда гетманыч собирается плыть в Стамбул, капитан точно не знал. Что через несколько месяцев, так это точно. А пока что отец и сын находятся вместе.

– Эх, накрыть бы сразу обоих!.. – Неплюев мечтательно прищурил глаза и сжал кулаки.

– Ага, так и подпустят вас к ним султанские янычары!

– А с твоей помощью?

– Не выйдет, нет, – швейцарец разочарованно поджал губы. – Я же должен находиться здесь, в Стамбуле, а если вдруг появлюсь в Салониках…

– Да, точно, не выйдет, – не слишком охотно согласился резидент.

– Но это ничего, – успокоил его капитан Хаг. – Если уж я взялся за дело, можете не волноваться: все будет хорошо! Попадется месье Орли вам в руки, не сомневайтесь.

– Ты только смотри мне, не наобещай с три короба, чтобы потом… – Неплюев погрозил пленнику сжатым кулаком.

– А кто же, кроме меня, будет собирать приданое моим сестрам?! – искренне изумился швейцарец.

Российскую резиденцию он покинул только на рассвете, когда они втроем закончили обсуждать план действий в наименьших деталях. С собой он уносил рекомендательное письмо к послу Вильневу и кошелек с золотыми рублями. Это была половина обусловленной платы. Вторую капитан должен был получить не раньше, чем связанный посол Григор Орли окажется в комнатушке, из которой Якоб Хаг едва вышел на волю…

– Так смотри мне, никому чтобы ни слова! – пригрозил напоследок Неплюев. – Иначе посол Вильнев мигом узнает, что ты за птица.

– Разумеется, я буду молчать как та рыба! – кивнул швейцарец.

Ночь 8 октября 1730 г. от Р. Х., около 23.00,

Средиземное море

Вести маленькую шлюпку по разбушевавшемуся морю, да еще сидя на веслах самому – дело нелегкое. Да что там – просто рискованное! В довершение всех несчастий, лодку заливали брызги и сильный дождь, а вычерпывать воду не было времени и вообще никакой возможности. Да и одежда намокла так, что если бы он имел при себе бумажные письма, их можно было бы смело выбрасывать.

Впрочем, самые ценные письма не пишутся на бумаге: их буквы рисуются масляной краской по шелку и зашиваются в подкладку – так никто ничего не нащупает. Он невольно улыбнулся, вспомнив, как эти два идиота – Неплюев и слуга обыскивали его (якобы впавшего в бессознательное состояние) в московском посольстве. Все произошло, как и должно было произойти: Аниська сразу нащупал бумажное письмо в шляпе… тогда как настоящее послание маркиза де Шовлена все время находилось у него. А это дурачье даже не заподозрило ничего …

Но теперь он должен был обхитрить не людей, а разбушевавшуюся стихию – что значительно тяжелее. Тем не менее, другого выхода не было. Он хотя и сказал этим олухам резидентам, что собирается встретить «месье Григора Орли» (ха-ха!) в Смирне, однако плыть туда на самом деле вовсе не собирался. И здесь шторм разыгрался даже очень кстати: ведь похищенную шлюпку едва ли станут искать. Скорее всего, англичане решат, что плохо закрепленную лодку смыло волной за борт. И вот он – в открытом море, а где-то там, впереди должна была быть «Надежда»…

По крайней мере он очень надеялся на это (интересный каламбур выходит: не терял надежду, что впереди есть «Надежда»!). Ведь вечером подслушал, как капитан английского судна обратился к штурману, оторвав взгляд от затянутого тяжелыми тучами небосклона: «Не больше двух узлов… Что-то слишком медленно движется этот линкор как для флагмана французской эскадры». На что штурман ответил: «Сами знаете, сэр, что ночью поднимется буря. Если бы мы находились около берега, был бы смысл спешить в уютную гавань или в открытое море. Но корабль уже в море – зачем же французам торопиться?»

Флагман французов – линейный корабль «Надежда». Замечательный шанс!

Впрочем, в такой шторм можно и ошибиться с курсом…

Не выпуская из рук весел, капитан обеспокоенно оглянулся за спину. И не удержался от радостного восклицания: далеко впереди и немного по левую сторону среди крутых волн вытанцовывал крохотный огонек.

Не очень-то он ошибся с курсом… Ну-ка, скорей за весла!

И-и-и – р-р-раз!

И-и-и – р-р-раз!

И-и-и – р-р-раз!

Через пару часов шлюпка приблизилась к линкору настолько, что ее могли даже заметить. Однако никаких признаков этого не было. Еще бы: ночь, море, шторм…

Тогда он втянул оба весла в шлюпку, выхватил из-за пояса заряженный пистоль и нажал на курок. Только бы порох не промок…

Посчастливилось: хлопнул холостой выстрел. Нет-нет, он не надеялся, что резкий звук прорвется сквозь вой ветра. А вот увидеть вспышку на борту корабля могли.

И таки увидели – через пару минут линкор начал менять курс…

Впрочем, это было далеко не все: попробуйте-ка причалить на лодке к кораблю в шестибалльный шторм! Когда до борта осталась буквально пара-тройка футов, с линкора сбросили крепкую веревку. Волна как раз подняла шлюпку на высокий гребень, капитан подпрыгнул и изо всех сил ухватился за спасительный конец, в следующий же миг повиснув на нем, словно обезьяна на лиане. Брошенная на произвол судьбы лодка налетела на борт судна и разлетелась в щепки.

– Месье, вы, наверное, сошли с ума, если отважились путешествовать в открытом море на этой скорлупке?! – вместо приветствия воскликнул молоденький поручик, когда трое матросов втянули гостя через борт на палубу.

– Вы очень любезны, офицер, – процедил сквозь зубы отважный путешественник, одновременно ощупав спрятанный на груди большой кошелек с золотыми русскими рублями. Проверял, не случилось ли чего с деньгами, которые пойдут сестрам на приданое.

И конечно же дорогой матушке…

Но с деньгами все было в порядке.

– Кто вы такой, месье? Прошу назваться, – сказал между тем поручик.

– Прошу немедленно провести меня к адмиралу, – ответил «сумасшедший» путешественник.

– Да что вы такое говорите?! – пришел в негодование корабельный офицер.

– То, что слышите. И не медлите, пожалуйста.

– Но ведь как можно?!

– Как старший по званию, прошу немедленно провести меня к его светлости адмиралу Гюи де Труэну!

Поручик недоверчиво осмотрел промокший мундир капитана королевской швейцарской гвардии, пожал плечами и протянул гостю руку:

– Пожалуйста, месье, ваши шпагу, кинжал и пистоли.

Путешественник молча отдал оружие, после чего был немедленно препровожден в адмиральскую каюту. Судя по всему, командующий эскадрой как раз собирался отдохнуть, поэтому пришедший решил не задерживать уважаемого господина. Прямо на пороге он церемонно (насколько позволяла качка) поклонился и вежливо промолвил:

– Адмирал, имею честь отрекомендоваться: Григор Орли, офицер по особым поручениям его королевского величества Луи XV! Возвращаюсь из Стамбула после выполнения особо важной дипломатической миссии.

Потом распрямился и добавил с самым невинным видом:

– Извините, ваша светлость, но поскольку моя жалкая лодчонка только что разбилась вдребезги, прошу разрешения у вашей милости остаться на борту флагманского судна: ведь, если я не ошибаюсь, вы держите курс к берегам Франции?

На вахте пробили склянки: был час ночи 9 октября…

10 октября 1730 г. от Р. Х.,

Стамбул, российская резиденция

– Ваш’бла-ародь, к нам посланец из самого Санкт-Петербурга!

Растерянный Аниська топтался на пороге комнаты и смотрел на резидентов с какой-то глуповато-блаженной улыбкой на устах. Они обменялись короткими взглядами, и Вишняков промычал растерянно:

– Кстати, весьма кстати! Что скажешь, Неплюев?

– Уместней просто не придумать! – согласился второй резидент и прикрикнул на слугу: – Ну, и чего ты там стал, болван?! Давай, приглашай!

Разумеется, без вмешательства провидения здесь явно не обошлось. И недели не минуло с тех пор, как капитан Хаг, их стараниями превращенный в двойного агента, на британском почтовом судне отбыл из Стамбула в Смирну, где должен был встретиться с послом Григором Орли, чтобы затем сопровождать его сюда. А уже здесь, в Стамбуле, его будут поджидать российские резиденты… И непременно схватят!!!

А теперь, скажите на милость: едва только Вишняков собрался составить самый подробный рапорт о выполненной работе, как посланец из столицы явился сам. Чудесно, просто пре-вос-ход-но-о-о!!! Теперь можно будет сцапать гетманыча в его присутствии: пусть расскажет в Санкт-Петербурге о хитрости и сноровке стамбульских резидентов…

Однако выслушивать рапорт посланец не стал, вместо этого обеспокоенно произнес, едва переступив порог комнаты:

– Тайная сыскных дел канцелярия прислала меня с чрезвычайно важным известием, которое потребует от вас проявления высокой ответственности и немедленных решительных действий. Как стало известно из надежного источника в Париже, вскоре в Стамбул под именем Якоба Хага, капитана швейцарской гвардии короля Луи XV, прибудет не кто иной, как Григорий Орлик – посол казаков-бунтовщиков и опытный шпион. Вам следует употребить все возможные усилия, чтобы схватить этого предателя и тайно переправить…

– Что-о-о?! Ка-а-ак?! – Вишняков и Неплюев не смогли сдержать удивленных восклицаний.

– Вам следует употребить все возможные усилия, чтобы схватить и тайно переправить в Санкт-Петербург Григория Орлика, который прикрывается именем Якоба Хага, капитана швейцарской гвардии короля Луи XV.

Жалкие и бледные от испуга, резиденты молча поглядывали то друг на друга, то на столичного посланника. Заговорили, лишь когда гость стал требовать объяснений их бессмысленному поведению. Заговорили одновременно, тыча друг на друга оттопыренными указательными пальцами, брызгая слюной.

– Мал-лча-а-а-ать!!! – рявкнул разозленный гость, когда смысл объяснений наконец дошел до него. – Ну-ка, заткнули рты!!! Оба-а-а-а!

Резиденты смолкли, боязливо втянув головы в плечи.

– Так вы хотите сказать, что так называемый капитан Якоб Хаг, который на самом деле является послом казаков-бунтовщиков Григорием Орликом, уже побывал здесь, в Стамбуле?

Они молча кивнули.

– А также, что он побывал здесь, в нашей резиденции?

Снова утвердительные кивки.

– Более того, ел и пил с вами, разинями, обормотами, ничтожествами, за счет российской казны?

Резиденты потупили глаза.

– И вы ему заплатили… Заплатили казенным российским золотом за то, что он будет помогать вам, собачьим выродкам, схватить самого себя?! И за якобы сведения о переговорах с французским послом Вильневом и султаном Ахмедом III – а эти переговоры происходили просто у вас под носом… причем с вашего же благословения!

Горемычные резиденты готовы были провалиться сквозь землю.

– Та-а-ак?! – рявкнул гость.

– Ва-а-а… Ва-а-аша-а-а… Ваша милость, помилуйте! – Вишняков и Неплюев бросились посланцу в ноги.

– Кто привел его сюда?! Кто с ним первый познакомился?!

– Он! – Неплюев ткнул пальцем на Вишнякова, наконец порадовавшись тому обстоятельству, что первым встретил самозванца именно тот.

– Но ведь именно ты сказал мне, что якобы к Иерусалимскому патриарху прибыл весьма интересный тип!

– А ты!..

– Нет – ты!..

– Молчать! – снова взревел гость. – Оба вы достойны друг друга, швабр-р-ры пустоголовые!

– Ваша милость!

– А сейчас этот предатель куда подевался?

– Отплыл на английском почтовом судне встречать посла Григора Орли…

– То есть себя самого?!

– Ой конечно же нет!

– Тогда опять спрашиваю: куда девался этот мерзавец?!

– Покинул Стамбул на английском почтовом судне…

Описать гнев гостя было просто невозможно. Когда он, в конце концов выдохся, то сказал обессиленно:

– Как с вами поступить, решим потом, а сейчас…

– Ва-а-а… ша-а-а!..

– Да и не я буду решать, что с вами делать. Сейчас же придется действовать в другом направлении, причем срочно.

Гость прошелся по комнате, упал на стул возле стены и сказал утомленно:

– Итак, буквально под вашим носом младший Орлик успешно провел переговоры с султаном Ахмедом. Можно считать, что антироссийская коалиция сложилась… Выход один-единственный – срочно дестабилизировать ситуацию в Османской империи: лишь тогда договорщики не смогут воспользоваться всеми преимуществами своего подлого союза.

Посланец взглянул на смертельно перепуганных резидентов и спросил:

– Отвечайте немедленно, есть ли у вас на примете кто-то из местных, готовый выступить организатором заговора против власти?

– Есть здесь один подходящий тип, – несмело сказал Неплюев.

– Да, лидер здешних консерваторов Патрона-Халим[19], – поддержал его Вишняков. – Только его услуги будут стоить…

– Я не спрашивал о цене, я хотел понять ситуацию в принципе, – процедил сквозь зубы гость. – Сколько бы ни обошлась нам срочная организация антисултанского заговора, это все равно обойдется дешевле, чем полномасштабная война против антироссийской коалиции.

Он подумал немного и добавил:

– Вероятно, это единственный быстрый и по-настоящему эффективный выход из сложившейся ситуации… В этом направлении и начнем действовать. Причем незамедлительно – слышите, идиоты вы жалкие?!

И в который раз сурово посмотрел на напрочь перепуганных резидентов.

Глава 5. Перипетии купеческой жизни

13 апреля 1759 г. от Р. Х.,

Франкфурт-на-Майне, ул. Олений Брод,

ставка военного губернатора французов графа

Теа де Тораса де Прованса

Пасмурный вечер сменился напряженной, преисполненной тревоги ночью, но, вопреки настойчивым рекомендациям французских штабистов, Иоганн Вольфганг даже не думал убираться к себе. Мальчуган сидел прямо на полу под дверями комнаты, в которую несколько часов тому назад Кароль внес раненого маршала лагеря Орли.

Иоганн Вольфганг никак не мог понять, за какую из воюющих армий переживает больше. С одной стороны, французы были оккупантами. Поначалу мальчуган если и не презирал их, то, во всяком случае, относился к ним с определенной предвзятостью. Потому в глубине души желал скорейшей победы войскам Фридриха Великого вообще и армии принца Фердинанда Брауншвейгского, наступавшей на Франкфурт, в котором его дед был бургомистром, в частности. Но ведь, с другой стороны…

Да, с другой стороны, его отец Иоганн Каспар Гёте был австрийским советником юстиции, в нынешней войне Австрия и Франция были союзниками… И как тогда можно не переживать за победу французов?! Тем более, в составе их штаба есть такой замечательный герр генерал Орли! Только об одном мальчик жалел: герр Григор далеко не всегда имел свободное время, чтобы вволю пообщаться с ним. И надо же такому случиться, чтобы сегодня именно этот человек получил тяжелое ранение!!!

В течение дня в городе висела напряженная тишина, которую лишь иногда разрывал отдаленный грохот: то близ Бергена «ругались» пушки враждующих армий. А когда солнце уже подползало к линии небосклона – на улицах вдруг раздались гул и бряцание, заржали и затопали кони. Едва Иоганн Вольфганг выбежал из дверей дома, как увидел странную картину: вдоль улицы буквально пролетел верзила Кароль, держа на вытянутых руках потерявшего сознание генерала. Обмотанная красной от крови дерюгой голова Григора Орли болталась в такт с шагами телохранителя. Не обращая на встречных внимания, Кароль взлетел на второй этаж штабного дома, за один шаг перепрыгивая через три ступеньки, и исчез за дверями одной из комнат. Возле них сразу же встал часовой. Мальчика он не прогонял, только не разрешал заходить внутрь.

Вот здесь, прямо на пороге, Иоганн Вольфганг и просидел все это время. Несколько раз дверь комнаты ненадолго приоткрывалась: то оттуда выносили окровавленные бинты, то заносили внутрь блюдо с едой. Время от времени доносилось крепкое благоухание неизвестного лекарства. Мальчугану очень хотелось увидеть раненого, но часовой не разрешал… Приходила мать, старалась убедить Иоганна Вольфганга:

– Оставь, сынок, генералу сейчас не до тебя, он должен выздороветь.

Мальчик лишь упрямо мотал головой.

И оставался сидеть на пороге комнаты, как и прежде…

– Эй, малый!

Иоганн Вольфганг проснулся от того, что кто-то тормошил его за плечо.

Мигом вскочил, протер заспанные глаза.

Перед ним стоял верзила Кароль – утомленный, небритый, все в том же запорожском костюме, в котором оставил поле боя. На красной ткани шаровар и кафтана засохли серые и коричневые пятна – грязь и кровь…

– Можешь войти. Ему уже лучше, поэтому врач разрешил.

– Благодарю, герр Кароль, искренне благодарю!

– Не меня благодари – доктора.

Но мальчуган уже бросился в раскрытую дверь, не слушая телохранителя.

Со всех сторон подпертый подушками, Григор Орли сидел в постели и улыбался. Его голова была плотно обмотана льняными бинтами, которые издали походили на необычную шляпу. Синий мундир с оранжевыми обшлагами и отворотами лежал в углу комнаты возле камина, там же на стуле стояло блюдо с пустой посудой.

– Герр генерал!

– А-а-а, юный мой друг! Кароль сказал, что ты просидел под дверью комнаты с того времени, как меня сюда занесли?

– Да, и часовой сказал, что мальчик ни на минуту не отлучался, – подтвердил телохранитель, вернувшийся к своему господину.

Маршал лагеря кивнул медленно и очень (как показалось мальчику) осторожно продолжал:

– Приятно осознавать, что за тебя волнуется такой вот замечательный мальчуган… который когда-нибудь станет выдающимся человеком.

Он немного помолчал и добавил изумленно:

– Знаешь, юный друг… Никогда даже не предполагал, что это может быть настолько приятным.

– Герр генерал, а у вас есть дети?

– К величайшему сожалению, нет.

– Почему?

– Ну, как тебе объяснить… – губы раненого вздрогнули. – Не сложилось как-то, вот и все.

– А жена?

– Да, жена есть – мадам Луиза-Елена ле Брюн де Дентевиль. Любимая моя Елена.

– Она осталась там, во Франции?

– Естественно! Где ж еще ей быть?! Как и надлежит жене генерала, живет себе в нашем замке Орли, ждет моего возвращения.

– Вы поедете к ней сейчас же? После сегодняшнего? То есть после того, как вас ранило…

Иоганн Вольфганг не видел в своем вопросе какого-либо подвоха – он просто хотел узнать, когда придется распрощаться с маршалом лагеря. Однако и сам Орли, и его телохранитель словно бы немного огорчились. Иоганн Вольфганг поочередно бросал удивленные взгляды то на одного, то на другого, но они молчали.

– Что произошло, герр генерал? Я что-то не так…

– Нет-нет, друг мой, не волнуйся, – поспешил успокоить мальчика Григор Орли. – Ты совершенно не виноват в том, что невольно затронул болезненную тему. Вот если бы другие это понимали также, тогда…

Раненый утомленно прикрыл глаза и констатировал:

– В таком случае, мальчик, у меня не было бы ни одного повода для беспокойства и я мог бы спокойно ехать на лечение домой, чтобы заодно и жену проведать. Но ситуация не столь благоприятна, а потому мне придется остаться здесь, во Франкфурте. Ведь без меня…

Маршал лагеря умолк, после чего заговорил Кароль:

– Да чего там! Не люблю я, знаете, таких вот недоговоренностей и намеков!

Орли сделал резкий жест рукой, но телохранитель продолжил говорить:

– Ты, малыш, должен знать, что сегодняшняя битва была выиграна…

– Кароль, Кароль! Пожалуйста! – взмолился раненый.

Запорожец заворчал, словно голодный пес, и закончил уже тише:

– Так вот, сегодняшняя битва близ Бергена была выиграна исключительно талантом и смелостью моего господина – вот что я скажу тебе, мальчик.

– А почему вы шепчете? Почему боитесь сказать об этом в полный голос? – искренне изумился Иоганн Вольфганг.

Маршал лагеря и телохранитель лишь обменялись короткими взглядами, однако ни один из них не ответил. В самом деле, стоило ли растолковывать мальчугану, что другими корпусами французской армии командуют принц Субиз и принц Лотарингский, тогда как Григор Орли – вовсе не принц, а всего лишь граф? Что он лишь маршал лагеря, тогда как главнокомандующий де Брольи является маршалом Франции? Что этот де Брольи возглавляет тайный кабинет Луи XV «Секрет короля», а значит, является непосредственным начальником графа Орли? И что, наконец, последний – всего лишь иностранец, которого Франция милостиво пригрела в гостеприимных объятиях… К тому же, иностранца этого и до сей поры не покидает идея освобождения своей родины от чужеземного гнета… и поскольку в очередной войне Франция и Россия стали союзницами, исповедовать подобную идею ныне крайне нежелательно.

А иногда даже очень опасно…

– Ты, друг мой, еще слишком мал, чтобы все понять, но в тот же время достаточно взрослый, чтобы запомнить мои объяснения, а потом проболтаться, когда не надо, – в конце концов сказал маршал лагеря.

– Разговариваете со мной, словно с какой-то малышней. Это несправедливо. – Мальчуган обиженно закусил нижнюю губу.

– Мир сам по себе не очень-то справедлив, лучше привыкнуть к этому смолоду. – Если бы не тяжелое ранение, Орли, наверное, рассмеялся бы.

– А если я не хочу привыкать?

– Тогда делай все от тебя зависящее, чтобы твоими усилиями справедливости хоть немного прибавилось, – спокойно заметил генерал. – Не ищи пользы, а просто делай свое дело, и тогда все, что тебе надлежит получить в этой жизни, непременно придет. Вот каким должен стать путь, достойный настоящего рыцаря!

– И в сегодняшнем бою вы показали себя именно таким человеком, мой господин! – подхватил Кароль. – И какая за это награда – пуля в голову?! Хорошо, что только зацепило, а не насмерть… А я уж так испугался, так испугался!

– Ерунда, все мы рискуем, – слабо отмахнулся раненый. Но теперь уже не выдержал Иоганн Вольфганг:

– Лучше расскажите, что произошло там, на поле боя.

– Тебе в самом деле интересно? – изумился Кароль.

– Ты что, братец, разве не видишь, как пылают глаза нашего юного друга? – ласково обратился маршал лагеря к телохранителю.

– Вижу, мой господин, но ведь…

– Так расскажи ему.

– Мой немецкий оставляет желать лучшего…

– Ничего, ничего, я пойму! – поспешно заверил мальчуган.

– А чего не поймет, то я поясню, – пообещал граф.

– Ну, хорошо, хорошо, уговорили…

И Кароль принялся рассказывать.

…Под мощным огнем пушек длинные шеренги прусской пехоты медленно, но настойчиво продвигались к центру французских позиций, которые прикрывали Берген. За пруссаками шло каре англичан, в арьергарде шагали ганноверцы. Принц Брауншвейгский с железным упрямством претворял в жизнь линейную тактику, доведенную Фридрихом Великим до высочайшей степени совершенства: вести наступление, не считаясь с любыми потерями «пушечного мяса»! Бросать в бой шеренгу за шеренгой так, чтобы вызвать сначала растерянность, а затем панику в рядах неприятеля, сломать его психологически, чтобы наконец дело довершили штыки тех солдат, которые останутся в живых.

Наиболее вероятно, так бы все и произошло… если бы не решительность командира «синих шведов короля». Находясь на одном из флангов обороняющих Берген сил, Григор Орли оставался в стороне от главной линии прусского наступления. Время от времени граф посылал гонцов к маршалу де Брольи с просьбой провести фланговую атаку, но получал приказ оставаться на месте: дескать, и без того все пройдет как надо… Однако около часа дня упрямство главнокомандующего не казалось столь уж оправданным, поскольку неприятель подошел слишком близко к французским батареям: это означало, по меньшей мере, потерю артиллерии. Вместе с тем, пруссаки совершенно не учитывали то, что подставили графу Орли незащищенный фланг…

И он отважился на молниеносную, хотя и самовольную атаку. Первой на прусскую пехоту налетела запорожская сотня, возглавляемая самим маршалом лагеря. Маневр казаков был настолько неожиданным, что сразу спутал Фердинанду Брауншвейгскому все карты. К тому же, лошади взметнули тучу пыли, и пруссаки не смогли рассмотреть, что на самом деле их атакует лишь горстка всадников.

Что бы там ни было, а главной цели Григор Орли достиг уверенно и сразу: наступление неприятеля захлебнулось, длинные шеренги дрогнули, смешались… А вслед за казаками в атаку уже шла французская пехота, предусмотрительно прикрытая на флангах кавалерией, с тыла – драгунским полком «синих шведов». Этот удар окончательно смял войско принца Брауншвейгского, которое потеряло половину личного состава убитыми, ранеными и пленными и откатилось от Бергена в полном беспорядке.

И маршал де Брольи, и принц Субиз, и принц Лотарингский сначала крайне вознегодовали из-за самоуправства «непослушного» графа Орли, но в конце концов вынуждены были признать, что его вмешательство было очень и очень своевременным. Непростую и неоднозначную ситуацию на поле боя маршал лагеря решил в пользу французов одним-единственным маневром – быстро и эффективно. Члены штаба бросились наперегонки поздравлять его… Но гонцы вернулись с печальной вестью: оказывается, во время атаки Григор Орли был тяжело ранен в голову. Спасением графа уже занимался верный Кароль.

Вот, собственно, и вся история.

Иоганн Вольфганг слушал телохранителя, разинув рот. А по завершении рассказа растерялся настолько, что продолжал молчать, изумленно моргая.

И тут маршал вдруг мечтательно произнес:

– Вот видела бы меня любимая моя жена Елена во время той атаки!..

И как-то таинственно добавил:

– Думаю, она бы влюбилась в меня еще сильнее, чем сейчас… Хотя любить так, наверное, выше человеческих сил… и все же, юный мой друг, мужчины слишком грубы, чтобы изведать воистину бездонные глубины страстного женского сердца. Это правда, святая правда, вот что я скажу тебе, юный друг…

Июнь 1732 г. от Р. Х.,

Малая Азия

Странное место – пустыня! Идти по выжженной безжалостным солнцем земле приходится исключительно ночью, так как выдержать жару летнего дня не по силам даже проводнику каравана, который исходил эти места вдоль и поперек. Да и ни одно живое существо, кажется, не выдержит…

Но ведь едва лишь стемнеет, как насекомые, ящерицы и всякие разные пресмыкающиеся начинают вылезать не только из-под каждого сухого стебелька, но и просто из голого песка. А их уже караулят животные и птицы, которые вообще прячутся неизвестно где и как…

Де Бруси невольно втянул голову в плечи, потом замедлил шаг и принялся рассматривать, что же происходит там – прямо у него под ногами. Только бы на змею не наступить ненароком! Серебристое лунное сияние даже наименьшую трещинку в земле делает похожей на пресмыкающееся. Привыкаешь не доверять собственным глазам, поскольку из-за отсутствия у человека крыльев нельзя лететь над землей – как вдруг…

Бр-р-р!!!

Конечно, можно было бы не идти пешком, а ехать на лошади или на верблюде. Но мертвенный покой пустыни обманчив, потому лучше все-таки держаться как можно ближе к месье Дариушу – если уж судьба свела их вместе. Кроме того, все караванщики, от самого богатого купца до последнего погонщика, идут пешком, чтобы не перетруждать животных. Ведь главное – грузы, навьюченные на верблюдов, лошадей и ишаков. Ну а арабские скакуны – чуть ли не самый ценный товар в караване. Кто же позволит себе такую роскошь: на товаре ездить? Таким образом, едва лишь де Бруси оседлает верблюда или лошадь – все сразу же убедятся: никакой он не купец! А вместе с ним заподозрят и месье Дариуша…

Им и без того не слишком доверяют, хотя и считают лучше держать языки за зубами: кому какое дело, зачем с караваном странствуют эти двое – француз и персиянин, если всем хорошо заплачено? Пусть себе странствуют, если хотят, пусть выдают себя за купцов, у которых неотложные торговые дела в Мантане. Однако неясные подозрения – это одно, а открытое неприятие – совсем другое. А пустыня – местность странная и необычайная. И если двое выдающих себя за купцов – персиянин и француз – не дойдут до конечного пункта маршрута, а сгинут где-то посреди песков, покрытых кустарниками и высохшей травой, кому какое до этого дело?

Кто и где станет разыскивать их – персиянина и француза…

Поэтому лучше идти, как все, не привлекая к своей персоне лишнего внимания. Вот хотя бы товарища его невольного, Дариуша этого, взять в качестве примера: как прекрасно держится!

Хотя…

Де Бруси невольно нахмурил лоб. Хорошо, что сейчас ночь, и попутчики не видят злого выражения, невольно разлившегося по его лицу. Вести себя столь безрассудно – и из-за кого? Из-за какой-то слабой женщины?!

Ведь есть четкая инструкция: им обоим надлежит прибыть в Стамбул, в распоряжение французского посла Вильнева. Но месье Дариуш настоял, чтобы они непременно присоединились к каравану, который направляется в Мантань! Ведь именно там, видите ли, застряла его любимая Лейла!!! Заболела, видите ли, и теперь этой нежной восточной барышне так плохо, что в Стамбул она ну ни за что не доберется! И только ее любимый Дариуш!..

Тьфу ты, сволочь!!! Из-за какой-то, извините, болящей турчанки пренебрегать всеми инструкциями, самовольно изменять маршрут… возможно, вообще поставить под сомнение выполнение их миссии?! А как же интересы французской короны на Востоке?!

Де Бруси аж зубами заскрежетал.

По-человечески он был готов понять персиянина. Тем более, как француз – ведь кто еще может столь хорошо разбираться в любви, как не представитель этой нации, самой утонченной в мире? Конечно, если это любовь пламенная и искренняя, а не пустопорожняя интрижка…

Впрочем, нельзя же вообще терять голову под влиянием даже самого пылкого чувства? Тем более, месье Дариуш – никак не юноша, а зрелый рассудительный мужчина… а вот нынче ведет себя, словно ему шестнадцать лет!

Вот уж бестолочь!

Де Бруси ускорил шаг, догнал персиянина и тихо окликнул:

– Месье Дариуш?

– Да?

– Месье Дариуш, уже в который раз хотел спросить вас…

– Тише, пожалуйста, – прошептал персиянин, – язык вашей страны здесь понимаем не только мы с вами, а и много кто еще.

Де Бруси осмотрелся вокруг, однако поблизости никого не было: люди сосредоточились или далеко впереди, или позади.

– Нас никто не слышит, месье Дариуш.

– Вы уверены?

– Но почему вы упрямо…

– Ночь тихая, наши голоса звучат далеко – вот почему.

– Ну, хорошо. И что же вы предлагаете?

– Перейти на другой язык.

Де Бруси подумал немного, потом согласился:

– Хорошо, если так, давайте разговаривать по-турецки.

– О Великий Аллах! Здесь, в Малой Азии?! Уважаемый месье, о чем вы думаете?! Ведь и турецкий, и татарский, и греческий, и фарси для здешних караванщиков являются родными с детства! Не говоря уж об арабском – ведь все правоверные читают один и тот же Коран.

– И вы также знаете все эти языки?

– Конечно! С девяти лет.

– Ну-у-у… тогда не знаю, – француз немного подумал и осторожно предложил: – А может, латынь?

– Вот уж выдумали!..

– Что же тогда делать?

– Знаете ли какой-нибудь северный язык? Например, шведский?

– Да немного подзабыл… но понять попробую.

– Хорошо, если будет совсем уж туго, я напомню, – улыбнулся персиянин и сразу перешел на шведский: – Итак, слушаю вас внимательно.

«Акцент у него просто ужасный!» – отметил про себя де Бруси. Однако, кажется, Дариуш таки прав: остальным караванщикам совсем необязательно быть в курсе дел их и французской короны. Потому, собрав воедино все воспоминания о пребывании в Стокгольме, мнимый купец сказал:

– Объясните мне, ради бога, как вы можете доверять этой слабой… немощной женщине, вместе с тем пренебрегая прямыми указаниями, полученными из Парижа от самого…

– Осторожно, месье, осторожно. – Не слишком надеясь на остроту глаз француза во тьме, Дариуш крепко схватил собеседника за плечо. – Никаких имен прошу не называть: ведь они не переводятся.

– Да, ваша правда, никаких имен, – не очень охотно согласился де Бруси. – Тем более, вы и сами прекрасно понимаете, о какой высокой персоне идет речь.

– Итак, эта высокая персона…

– Да – этот человек передал вам инструкции личным письмом, после чего вы буквально сразу принялись нарушать эти инструкции.

– В какой части, если не секрет?

– Давайте обойдемся без лукавства, месье Дариуш!

– Я абсолютно искренне спрашиваю: в каком пункте я нарушил инструкции неназванной персоны?

Некоторое время они шли молча, пока де Бруси не выдержал:

– Жаль, честное слово, что в последние годы я подзабыл шведский, иначе бы в который раз объяснил вам, месье Дариуш…

– То есть вы имеете в виду, что неназванная персона приказала мне прямо в Смирне сесть на корабль, который отплывает в Стамбул?

– А вы вместо этого присоединились к каравану, который направляется на Мантань. Более того – и меня вынудили следовать за вами.

– Ничего ужасного в этом нет – ведь из Мантаня на Стамбул также отплывают корабли.

– Как можно такое говорить?! – вознегодовал де Бруси. – Ведь из-за вашей глупой прихоти мы опаздываем, по крайней мере, на целую неделю!

– Лучше опоздать на одну неделю, чем на целую жизнь.

– Но ведь…

– Это Восток, месье де Бруси! – улыбнулся персиянин. – Восток – и этим все сказано. Здесь любое дело делается неспешно, никто никуда не торопится.

– Люди путешествуют ночью, а не днем, как у нас, – поддакнул француз.

– А самый занюханный поселок в несколько раз древнее, чем пышные европейские столицы. Так куда же спешить, объясните пожалуйста?

Де Бруси попробовал присмотреться к своему загадочному спутнику, но посреди темной турецкой ночи, в одном лишь свете небесных звезд мало что можно разглядеть.

– Я с нетерпением ожидаю ответа, месье, – напомнил Дариуш.

– Вот вы сами, например, сейчас очень спешите, – процедил де Бруси сквозь зубы. Пока они разговаривали, молодой месяц начал высовывать из-за горизонта яркие чертовы рожки, поэтому француз увидел тень грусти, сразу надвинувшуюся на одутловатое лицо персидского купца.

– Именно так, месье Дариуш, вы рветесь вперед совсем не из-за ревностного служения Франции, а на встречу с вашей черноглазой пассией – Лейлой, или как там ее звать…

– Вас это бесит? – довольно резко спросил персиянин.

– Ну, не то чтобы уж слишком…

Теперь уже де Бруси прикусил язык – поскольку вдруг почувствовал, что, вопреки своему не слишком уверенному шведскому, готов вот просто сейчас выложить попутчику некоторые сведения о себе. Но ради чего раскрывать перед ним душу?

– Тогда в чем дело? – подозрительно спросил Дариуш.

– Видите ли, месье… Наверное, вы очень важная персона, если… – Де Бруси осторожно откашлялся и подытожил: – Если поселились в Смирне в отеле на рю де Франс, а неназванное лицо поручило мне привезти вам личные инструкции, а потом в интересах Франции сопровождать вас…

– Так вот, значит, как – сопровождать меня? Понимаете, де Бруси? Со-про-вож-дать, – произнес Дариуш по слогам, чтобы собеседник понял его как можно лучше. – Вот и сопровождайте, пожалуйста! И не вмешивайтесь в мои действия…

– Но ведь я в курсе инструкций, данных вам неназванным лицом! Я знаю, какой маршрут вам предложен…

– Да, именно так – пред-ло-жен! Вы удивительно точно подметили это, поздравляю.

– Ну, не говорил ли я сразу, что плохо знаю шведский?! – рассердился француз. – Да, не предложен, а предписан! При-ка-за-но плыть морем из Смирны в Стамбул.

– Согласитесь, главное в том, чтобы прибыть в Стамбул, а попадем мы туда непосредственно морем или же через Мантань – это уже дело второе.

– Месье Дариуш!..

– Да, к вашим услугам…

Де Бруси вновь задумался, прежде чем заметить:

– Я и не протестовал бы так, если бы на ваше решение непосредственно не повлияла эта ваша немощная вдовушка.

– Вы пережили несчастную любовь и с того времени не склонны доверять женщинам?

Француз с ненавистью посмотрел на персиянина. В серебристом лунном свете невозможно было рассмотреть его лицо в деталях – разве что глаза сияли двумя веселыми огоньками, а густая русая борода раскололась пренебрежительной ухмылкой…

– Месье Дариуш, берегитесь! То обстоятельство, что неназванное высокое лицо приказало мне сопровождать вас в путешествии в Стамбул, а возможно, и в дальнейшем, еще не дает вам никакого права!..

– Уважаемый месье де Бруси…

– Я же, в конце концов, французский дворянин, черт побери!

– Тише, тише, пожалуйста, – попробовал успокоить его персиянин.

Ночная ссора на караванной тропе? Да, это им совсем ни к чему…

Усилием воли француз попробовал успокоиться. Оценив его стремление, Дариуш кивнул и объяснил:

– Я все же немного старше вас, поэтому не ищите в моих словах ничего, кроме искреннего сочувствия. Вы в самом деле весьма молоды – и потому, видимо, даже предположить не можете, что трагедия неразделенной любви могла настигнуть не только вас одного. Итак, ваша история?

– С чего бы это мне раскрывать перед вами душу? – чувствовалось, что де Бруси до сих пор возмущен.

– Ждать нынешнего утра еще долго, а до Мантаня как минимум два ночных перехода. Так, может, нам следует познакомиться получше?

Де Бруси вновь смерил собеседника недоверчивым взглядом. В конце концов он же не обязан рассказывать ему все как есть…

– Ну-ну, де Бруси, давайте, смелее! – подбодрил его персиянин. – А потом – любезность за любезность: я расскажу вам свою историю.

И француз сдался:

– Ну хорошо, уговорили. Итак, месье Дариуш, я сам… – Он немного помолчал. – Мой род происходит с юга Франции – из Прованса. Если вы достаточно разбираетесь в географии Европы…

– Мне известно, какие провинции есть во Франции.

– Итак, я понимаю ваш восточный темперамент лучше, чем понял бы северянин.

– Да, де Бруси, полностью согласен: между нами установилось полное взаимное доверие и полное взаимопонимание.

Француз с ненавистью зыркнул на персиянина, однако на этот раз лицо Дариуша было абсолютно серьезным.

– Значит, юг Франции… Хм-м-м. Край прославленных поэтов, которые воспевали любовь во всех ее проявлениях… Сама атмосфера…

– Мы договорились перейти на шведский, иначе в ответ я прочитал бы вам не один любовный стих персидских поэтов, – мечтательно произнес Дариуш.

– Я не об этом, я о себе…

– Не оправдывайтесь, де Бруси. Вы не повинны в том, что родители вашей невесты грубо отказали представителю благородного, но обнищавшего рода.

– Откуда вы знаете?! – от неожиданности француз даже остановился.

– Не стойте на месте, пожалуйста. Будет день – будет и отдых. Но пока ночь не закончилась…

– Нет, откуда вы это знаете?! – лишь тремя широкими шагами де Бруси догнал персиянина и схватил за плечо, стараясь развернуть лицом к себе.

– Я же сказал сразу: не думайте, что вы единственный во всем мире пострадали от неразделенной любви. – Одним легким движением Дариуш освободился от руки, сжавшей его плечо.

– И все-таки…

– Моя история, уважаемый мой де Бруси, почти полностью повторяет вашу. Вот и все.

– И после этого вы верите своей вдовушке? – вознегодовал француз. – Как можно?! Если эти существа в юбках столь легко предают любовь…

– Так бывает, если девушки молоды и безрассудны. Однако с годами природа женщины меняется, и это следует учитывать.

– Не верю!

– Вы говорите это, поскольку не знакомы с моей Лейлой.

– Все женщины слабые и лживые.

– Не все, – резко и веско сказал персиянин, как отрубил.

– Да вы больны!

– Повторяю: вы не говорили с моей Лейлой. А если бы поговорили хоть пять минут…

– Жажда любви ослепила вас!

– Наоборот, любовь подсказывает мне, что Лейла никогда не сделает ничего плохого своему возлюбленному. То есть мне.

Де Бруси собирался что-то ответить, но персиянин вдруг резко остановился, вытянулся и прошипел:

– Ш-ш-ш!..

Это было настолько неожиданно, что француз налетел на него, а затем замер рядом с ним. В этот момент словно бы нарочно на месяц наползла тучка, потому вокруг решительно ничего не было видно. Приходилось разве что прислушиваться.

– Разве вы не слышите? – прошептал Дариуш.

– Что? – изумился де Бруси. Но персиянин уже побежал на полусогнутых ногах куда-то в сторону, потянув за собой француза и хрипло приговаривая:

– За мной! Быстрее, месье, быстрее, не медлите!

В паре десятков шагов по правую сторону от караванной тропы чернела крохотная ложбинка, заросшая каким-то чахлым кустарником: казалось, Дариуш направлялся именно сюда.

– Месье, пожалуйста… – начал было француз, однако в ответ услышал разгневанно-хриплое:

– Цыц! Ни слова!!!

– Что-о-о?! Да как вы только смеете обращаться подобным образом к…

– Молчите!!! Ради вашего Бога и моего Аллаха – молчите!

Едва лишь они упали под кустарники, как де Бруси услышал глухой топот большого количества ног. Высушенная безжалостным дневным солнцем земля едва ощутимо загудела.

– Что оно к черту…

Не дожидаясь более громкого проявления эмоций, персиянин изо всех сил зажал ладонью рот француза и зловеще прошептал:

– Кажется, с нашим караваном случилось большое несчастье.

– То есть? – сквозь прижатую к губам ладонь промямлил де Бруси.

– Разбойники… – едва слышно выдохнул Дариуш.

Тучка игриво выпустила месяц из своих объятий, и тогда в сказочно-серебристом сиянии открылась картина: воздев огромные столбы пыли, к авангарду и арьергарду каравана одновременно неслись две группы всадников. Над их головами ярко сверкали кривые клинки. Увидев это, де Бруси попробовал было вырваться из рук персиянина, но тот не позволил, лишь прошипел раздраженно:

– Тише, месье, тише!

Однако француз не сдавался: там, на караванной тропе звенит сталь, звучат вскрики, ржут кони, ревут верблюды – а они прячутся здесь, в кустарнике?! Почему этот проклятый месье Дариуш выставляет его жалким трусом?! За что такое бесчестье?!

– Вы же нас выдадите! Опомнитесь, прошу, – шептал персиянин. И как ни сопротивлялся де Бруси, проклятый Дариуш оказался сильнее.

Тем временем шум и гам на караванной тропе постепенно стихли. Но персиянин продолжал удерживать спутника в железных объятиях, пока вокруг не воцарилась тишина. Только тогда француз оставил убежище.

Как и следовало ожидать, все кончилось отнюдь не в пользу купцов: на большом отрезке караванной тропы и по ее бокам были разбросаны трупы людей и животных. Ни одной живой души не осталось…

Кроме них – двух трусов!!!

Потрясая кулаками в воздухе, де Бруси набросился на персиянина:

– Ну так как, месье трус, удовлетворены ли вы результатом?!

– То есть? – спокойно переспросил Дариуш.

– Неужели вы не видите, что натворили?!

– Я натворил? Я?!

Борода персиянина едва заметно вздрогнула, однако в тусклом лунном сиянии нельзя было разобрать, смеется он или просто удивляется.

– Разумеется вы, кто же еще!

– А мне кажется, это разбойники напали на караван, тогда как я всего лишь…

– Вы, месье, помешали мне помочь караванщикам перерезать глотки этой сволочи!

– Вы серьезно так считаете?

– Абсолютно серьезно!!!

Дариуш немного помолчал, обдумывая ответ, потом сказал осторожно:

– А как же интересы Франции?

– При чем здесь интересы моей родины?

– У нас на Востоке есть такая притча: лучше быть живой собакой, чем дохлым львом[20].

– Ерунда!

– Вовсе нет. Ведь живая собака может отогнать докучливых мух, кусающих ее, тогда как дохлый лев не может сделать даже этого. Хотя при жизни он был и храбрее, и сильнее собаки.

– Ну, не знаю, не знаю, – де Бруси пожал плечами. – Но объясните, пожалуйста, каким образом живой пес и дохлый лев ассоциируются у вас с моей родиной?

– Незадолго перед нападением головорезов вы так настойчиво напоминали мне о священной необходимости служения французской короне, что я невольно заслушался. Поэтому спрашиваю еще раз, что лучше: быть дохлым львом или живой собакой? То есть потерять голову посреди малоазийской пустыни во время ночной стычки с местными разбойниками – или остаться среди живых и продолжать преданно служить его величеству королю?

– Да я бы этим негодяям…

– Что именно вы сделали бы, интересно узнать? Продемонстрировали бы цвет вашей крови?

В голосе Дариуша все-таки проскочили саркастические нотки, что отнюдь не понравилось разгоряченному французу.

– Наоборот – проверил бы на них остроту своего клинка! Зато теперь! Теперь!..

– Теперь, месье де Бруси, вы имеете возможность продолжать свое преданное служение французской короне… вплоть до того момента, когда наши жизненные пути разойдутся окончательно.

– Мне кажется, месье Дариуш, что вы слишком высокого мнения о собственной персоне.

– Отнюдь. Просто в нужный момент рядом с вами не будет достаточно хладнокровного человека, который сможет удержать вас от ошибочного шага в никуда.

– Ну, знаете!

– Разве родители не научили вас в детстве обходить лишние препятствия, чтобы не сбиваться с главного – верного пути?

Де Бруси уже и рот раскрыл, вновь собираясь упрекнуть персиянина, но тот его опередил:

– А жертвовать менее значимым ради более важного научили?

Этого француз уже не стерпел. Вытянувшись и с вызовом задрав подбородок, он спросил:

– Скажите мне, сделайте такую милость: вы дворянин или нет?

– Что вы имеете в виду?

– Благородного ли рода вы, месье Дариуш? – процедил де Бруси сквозь зубы.

Персиянин как-то загадочно улыбнулся и сказал:

– Относительно французского дворянства, то вы должны понимать, что я не имею такой чести…

– А как относительно вашего тамошнего?

– То есть?

– Ну, относительно вашей Персии? Вы достаточно благородны по тамошним законам?

– Неужели вы собираетесь вызвать меня на дуэль? – вместо ответа изумленно спросил Дариуш.

– А если даже и так?! – не выдержав напряжения, француз сорвался на вопль.

– Драться на том самом месте, где ватага разбойников только что перебила всех до единого караванщиков… – Персиянин как-то невыразительно промычал, но сразу же сделался более серьезным. – В таком случае, месье де Бруси, вынужден напомнить о вашей роли в нашем походе.

– Не понял?

– Вам приказано сопровождать меня и стараться уберечь от любых неприятностей, а не самому становиться их источником. Разве нет?

– Месье Дариуш!!!

– Что?

– Месье Дариуш! Видимо, ваша жизнь и в самом деле представляет высокую ценность для французской короны…

– Поэтому я и стараюсь во что бы то ни стало уберечь свою голову для того, кому служу. И вам, де Бруси, советую вести себя так же.

– Но ведь бросить в беде товарищей – это бесчестье!

– Не менее бесчестно распоряжаться тем, что вам не принадлежит.

– О-о-о! И как вы только смеете…

– Смею, поскольку ваша жизнь принадлежит не вам.

– А кому же тогда, интересно узнать?

– Вашему правителю – королю Франции. Разве нет?

И пока ошарашенный француз растерянно моргал, Дариуш направился мимо него к караванной тропе, небрежно бросив через плечо:

– А если это так, тогда прошу помочь мне осмотреть место стычки.

– Что вы собрались искать, если не секрет?

– Ну, почему же сразу секрет…

Персиянин остановился и снова поглядел на де Бруси немного насмешливо.

– Во-первых, необходимо проверить, не осталось ли здесь живых: возможно, кого-то еще удастся спасти. А во-вторых, нам позарез необходимо решить проблему с водой…

Де Бруси оставалось только присоединиться к Дариушу. Тщательные поиски в течение получаса безрезультатными не остались: в их распоряжении оказался приличных размеров бурдюк.

– Ну что, месье Дариуш, теперь наконец-то отправляемся в путь?

– Да, конечно.

И все же едва француз сделал несколько шагов вперед по караванной тропе, как персиянин остановил его резким окриком.

– Ну а теперь в чем дело? – с кислым выражением лица спросил де Бруси.

– Вы куда собрались?

– Как это – куда? Понятное дело – на Мантань.

– По этой караванной тропе?

– Естественно!

– Прямо в разбойничье логово?

Француз оторопел от неожиданности, а Дариуш насмешливо продолжил:

– Если вы успели заметить, да и следы на земле об этом свидетельствуют, то разбойники напали сразу с двух сторон: на авангард и арьергард каравана. А потом окружили купцов отовсюду и перебили. Но в таком случае рискну предположить, что разбойничьи логова могут быть расположены как позади, так и впереди.

– Итак, месье Дариуш, вы намекаете, что нам нельзя ни идти вперед, на Мантань, ни возвращаться назад на Смирну?

– Я бы не рискнул, – подтвердил персиянин, – а впрочем, вам также не разрешу рисковать.

– Но куда же тогда…

– Если не вперед и не назад, тогда остается одно – в сторону.

Дариуш произнес это абсолютно спокойно, и его невозмутимость подействовала на де Бруси, словно шпоры на жеребца:

– Что вы несете, сударь?!

– Пойдем на запад – тогда точно спасемся.

– Очевидно, вы таки сошли с ума от испуга…

– Отнюдь.

– Но ведь там пустыня!

– Там море.

– А сколько до того моря идти, вы хотя бы понимаете?

– В отличие от вас, де Бруси, прежде чем пускаться в путь, я не поленился подробно изучить карту местности, а не просто идти за караванщиком. Впрочем…

Дариуш смерил француза критическим взглядом с головы до ног и задумчиво произнес:

– Впрочем, возможно, я ошибаюсь, и вы также догадались изучить карту. А потому сейчас сами, без моих подсказок скажете, как нам лучше всего добраться отсюда к побережью.

– Я не говорю о маршруте, я говорю о времени, – не ответив Дариушу прямо, де Бруси горделиво задрал подбородок. – Итак, насколько быстро можно достичь моря, как считаете?

– Приблизительно за день или два, – персиянин счел за лучшее не повторять коварный вопрос относительно маршрута.

– Без воды и пищи! Пхе!

Француз нервно передернул плечами.

– Воды у нас целый бурдюк.

– А еды?

– На пустой желудок идти легче.

– Целых два дня?!

– Две ночи, де Бруси, две ночи. Днем на здешнем солнце вы просто поджаритесь. Что же касается еды… Я здесь нашел кое-что, кроме воды.

И Дариуш показал небольшой сверток с тремя плоскими хлебцами.

– Идти по пустыне невесть куда – это же сумасшествие!

Бедный француз схватился за голову.

– Ну тогда можете и дальше путешествовать по караванной тропе, – пожал плечами персиянин.

– Но ведь…

– Вот только когда наткнетесь на разбойников, не говорите, что я вас не предупреждал.

Де Бруси мигом сник, потом сказал тоном обреченного на смерть:

– Никогда и не предполагал, что соглашусь на столь бесшабашное предложение, как ваше, месье Дариуш.

– Ничего, ничего, – поспешил утешить его персиянин. – Глаза боятся, руки делают. Ваш разум отказывается принимать мой план, но гарантирую: ваши ноги и не заметят, как преодолеют расстояние отсюда аж до самого моря.

И поскольку де Бруси все еще колебался, Дариуш махнул рукой влево и бодро воскликнул:

– Вперед и немедля! Половина ночи уже прошла, а к рассвету нам крайне желательно найти хоть какое-то убежище, чтобы уберечься от дневной жары.

* * *

Остаток ночи они почти не разговаривали. Де Бруси держался позади персиянина: если тот выдумал весь этот сумасшедший план, если добровольно вызвался быть поводырем – вот пусть и ведет! А если умрут они здесь, посреди малоазийской пустыни… Что ж, пусть этот грех останется на языческой совести Дариуша.

Лишь время от времени француз настигал своего проводника. Тогда персиянин передавал спутнику бурдюк, чтобы тот сделал жадный глоток… но один-единственный: воду следовало экономить.

Когда солнце вынырнуло из-за небосклона, они едва лишь начали одолевать склон очередного холма. Никакого подходящего убежища в пределах видимости не наблюдалось, поэтому путешествие пришлось продолжить. Дневное светило припекало все сильнее, де Бруси все чаще просил воды, но Дариуш протягивал ему бурдюк все менее охотно.

– Вы, судя по всему, решили жаждой меня заморить? – не выдержал в конце концов француз.

– С чего бы это? – бросил через плечо персиянин.

– Поскольку в моем лице умрет единственный свидетель вашей ни с чем несравнимой трусости.

Дариуш саркастически скривил губы, тем не менее ответил вполне серьезно:

– Оставьте, месье! Ваши попытки вывести меня из равновесия не будут иметь никаких последствий. Что же до воды… Интересно, какую песенку вы запоете завтра ночью!

И ускорил шаги настолько, что француз был вынужден бежать за ним трусцой. Бедолага быстро устал, тогда как на проводника ужасная жара, казалось, не влияла абсолютно. Когда же в голове де Бруси уже начало дурманиться, Дариуш вдруг указал на вход в небольшую пещерку. Хотя нет – это даже не пещерка была, а так – щель в крутом склоне горы, над которой нависал узенький каменный карниз.

О чем-либо другом не приходилось и мечтать! Собрав последние силы, несчастный француз рванул вперед, с разбега упал на голые камни и почти сразу заснул… а может, потерял сознание?! Неизвестно.

Проснулся он от толчков в плечо.

– Эй, месье! Перекусить не желаете?

Перед самым носом француз увидел половину одного из найденных ночью хлебцев и вожделенный бурдюк.

– Можете сделать целых три глотка – разрешаю. Угощайтесь, потом посторожите, ведь мне тоже поспать надо.

– Кругом пустыня, – сказал де Бруси, жадно вгрызаясь во вкуснейший (по крайней мере, так ему показалось) хлебец, – зачем на страже стоять?

– Скорей сидеть на страже – я бы высказался именно так. – Дариуш широко зевнул.

– И все же?

– Пусть безжизненность этой земли не вводит вас в заблуждение. Головорезы могли вернуться на место ночной стычки, увидеть оставленные нами следы и по этим признакам сделать вывод, куда мы пошли. Или кто-то из плененных караванщиков проболтался о двух подозрительных купцах – французе и персиянине, которые исчезли неизвестно куда. Думаете, это невозможно?

Де Бруси не нашел что ответить. Дариуш подождал немного, потом удовлетворенно хмыкнул и умостился под стеной пещерки. Вопреки сокровенным надеждам спутника, бурдюк с драгоценной водой он предусмотрительно прижал к груди, обняв обеими руками. Француз едва не застонал от разочарования: ведь рассчитывал напиться вволю, пока персиянин будет спать.

– Интересно, как вы станете расценивать мою предусмотрительность касательно воды ночью, – насмешливо сказал Дариуш, угадав мысли спутника. – Лучше не засните, месье, и сторожите. Иначе наши головы вскоре будут смотреть одна на другую с кольев, воткнутых в эту раскаленную землю. Что вы хотите: здесь живут дикари, не то что в вашей родной Франции…

Сказал так – и заснул. До заката солнца они сменялись на страже еще дважды. Съели второй хлебец, выпили еще по три глотка воды.

Второй ночной переход оказался более тяжелым: отдых на голых камнях в крохотной пещерке вряд ли можно было назвать комфортным.

– Э-э-эх, оказаться бы снова в Париже! – мечтательно сказал де Бруси, когда они присели отдохнуть и съели третий – последний – плоский хлебец.

– А как насчет Смирны? – коварно спросил Дариуш. – Не в турецком – во франкском квартале[21] есть вполне приличное жилье. Сидели бы в комнате моего любимого отеля на рю де Франс. Заказали бы шишу[22], напитков…

– Ну что ж… Особенно сейчас, при нынешних обстоятельствах, отель на рю де Франс мне кажется едва ли не султанским дворцом, – кивнул француз.

– Даже так? Хм…

Персиянин задумчиво потер бороду.

– Можно подумать, вы бывали во дворце самого султана!..

Де Бруси посмотрел на спутника как-то пренебрежительно.

– Бывал, месье, бывал, можете не сомневаться. – Дариуш говорил тихо, но уверенно. – И в ханском бывал, и в султанском. И даже жил некоторое время.

– Вот как?

– А что здесь удивительного?

– Да вы у нас, месье Дариуш, непростая птичка, оказывается.

– Конечно! Иначе моя жизнь едва ли представляла бы особый интерес для французской короны, а тогда вам едва ли поручили бы сопровождать меня во время нашего маленького путешествия из Смирны в Стамбул.

– В Мантань, месье непослушный, в Мантань!

– Из Смирны в Стамбул через Мантань. Так вас больше устраивает?

– Нет, меньше. Причем значительно меньше!

Вопреки тусклости лунного сияния, де Бруси заметил, как на лицо спутника словно грозовая туча наползла.

– Вы вновь за свое?

– Разумеется!

– Предупреждаю, месье, если посмеете говорить что-то плохое о моей Лейле…

– А кто же еще заманил нас в эту ловушку?!

– В ловушку?!

– Да, месье Дариуш, именно так!!!

– Вы хорошо подумали, прежде чем говорить…

– Ясное дело! Коварно подбросить своему любовнику замечательную идею: отказаться от прямого путешествия в Стамбул, вместо этого идти на Мантань – а здесь караван попадает в заранее подготовленную засаду!

– Месье де Бруси!..

– И вот пустыня уже поглотила двух путников, следы которых не стоит и искать!

– Месье де Бруси, замолчите, ради Аллаха!!!

– Что, месье упрямец, не нравится слышать правду?

Дариуш долго молчал, затем резко встал и бросил:

– Пошли дальше. Пищи у нас больше не осталось, бурдюк почти опустел.

– Околеем мы здесь, в пустыне этой треклятой!

– Нет.

– Околеем, месье Дариуш! И все по вашей милости! По милости вашей и Лейлы этой!..

Звякнула сталь, и прежде чем француз успел отреагировать, кривое лезвие уперлось ему в шею.

– Если немедленно не прекратите издеваться, де Бруси, тогда вы здесь точно останетесь. Вы – но не я. Понятно?

Француз обреченно кивнул.

– Ну вот и хорошо. Вот и договорились. – Персиянин спрятал саблю. – А теперь идем.

Последние капли воды из бурдюка выпили перед самым рассветом. Дариуш широко размахнулся, закинул бурдюк подальше и сказал:

– Ну все, теперь остается только…

– Все-таки умереть от жажды? – вопреки безнадежности их положения, в голосе де Бруси звучал сарказм.

– Нет, идти дальше, пока не достигнем моря. Если мы не отклонились чрезмерно на юг или север, осталось совсем немного.

– А если отклонились?..

Дариуш смерил француза убийственным взглядом и процедил:

– Лично я намерен идти вперед, пока ноги будут меня слушаться.

– Вы сумасшедший!

– Увидим, де Бруси, скоро увидим.

И, развернувшись спиной к солнцу, краешек которого уже вынырнул из-за небосклона, направился к очередному пригорку.

И что же? Все произошло, словно в сказке: часа через три, когда окружающий мир походил скорее на преддверие ада, чем на грешную землю, с вершины очередного пригорка их утомленным глазам открылось безграничное, до самого небосклона медово-золотистое зеркало, отражавшее безжалостные ослепительные лучи дневного светила. Не сдерживая эмоций, француз отчаянно завопил и едва не бросился вперед, однако Дариуш удержал его, схватив за плечо:

– Эй, де Бруси, не так быстро, прошу!

– Наверное, вы сошли с ума?! – вознегодовал тот.

– А вдруг это только мираж?

Француз так и замер, а персиянин успокоительно похлопал его по плечу и сказал:

– Ну, что вы, месье, что вы! Не надо сразу же впадать в отчаяние.

– А если это в самом деле не море, а?

– Ну так пойдем и посмотрим. Только вот бежать не нужно: ведь если это в самом деле вода, мы возле нее чудесно отдохнем. Если же это лишь видение – вы рискуете бесцельно растратить остаток сил, очень необходимых для дальнейшего пути.

* * *

Однако все кончилось хорошо: через полтора часа они, как были в одежде, так и бултыхнулись в теплую, словно парное молоко, воду.

– Только не пейте ни в коем случае, – сурово предупредил француза Дариуш. – Жажду этим не утолите, только хуже себе сделаете.

Де Бруси пренебрежительно поглядел на спутника, потом отвернулся и погрузился в море с головой.

Конечно, жажда продолжала мучить их, причем все ощутимее. И все же теперь путешествовать стало немного легче: ведь время от времени можно было намочить одежду. А после полудня далеко впереди на побережье вырисовались контуры бедной рыбацкой хижины…

Лишь несколько серебряных монет понадобилось, чтобы их не только накормили-напоили вволю, но и отправили на облезлой лодочке к самому Мантаню.

– Может, не следует рисковать? – осторожно спросил де Бруси, как только они ступили на каменные плиты набережной. – Благодаря вам мы не померялись силами с местными разбойниками, потом милостью Божьей не поджарились в пустыне, а теперь…

Не ответив на этот упрек, Дариуш решительно мотнул головой и нырнул в лабиринт узеньких городских улочек. Французу только и оставалось идти следом. Нужный дом нашли довольно быстро, и все же буквально на пороге де Бруси вновь остановил спутника и попробовал отговорить от явного безумия.

– В случае чего становимся спина к спине, – холодно сказал персиянин.

– Да, разумеется! Но ведь…

– Вы так мечтали померяться силами с разбойниками, а здесь вдруг испугались смерти? Не узнаю вас, месье сорвиголова.

– А если здесь засада?

Но предупреждать было уже поздно: Дариуш несколько раз постучал в двери. Минуту было тихо, потом внутри дома послышались шаги. Дверь отворилась, и за порогом француз увидел смуглого подростка, худого и долговязого.

– Здравствуй, Кемаль, – вежливо поздоровался персиянин. – Твоя госпожа дома? Как она себя чувствует – лучше?

Не сказав ни слова, подросток лишь рукой махнул: дескать, заходите. И направился в глубь дома. Дариуш последовал за ним. Де Бруси немного потоптался на пороге, но, вспомнив о своей обязанности, все-таки вошел. Только шпагу из ножен на всякий случай вытащил…

Кажется, кроме них троих, больше никого в доме не было. Эхо шагов зловеще отдавалось от голых стен.

– Где госпожа Лейла, Кемаль? – настойчиво повторил персиянин. Однако подросток молча вел их в глубь дома.

– Где твоя госпожа? Где остальная прислуга?

Кемаль не отвечал.

В конце концов они оказались в одной из внутренних комнат, освещенных тремя факелами – ведь ни единого окошка здесь не было. Только стол и четыре стула посредине.

– Что за таинственность такая, можешь наконец объяснить?! – рассердился Дариуш. Вместо ответа подросток молча указал на запечатанное розовым воском письмо, одиноко лежавшее на столе. Персиянин взял его, сломал печать, развернул и прочитал послание, написанное по-турецки:

Дорогой мой Григорий, последняя любовь моего измученного сердца!

Это последнее в моей жизни письмо к тебе – ведь жить мне осталось уже недолго…

Все поплыло перед глазами. Пальцы невольно выпустили листок, который с тихим шелестом упал назад на стол.

– Что произошло, месье Дариуш?

Обеспокоенный де Бруси сделал лишь пару шагов к нему, но персиянин загородил собою письмо и в то же время сурово обратился к Кемалю:

– Ты скажешь хоть что-то или и дальше будешь молчать?!

– Все, что моя госпожа хотела сказать – все написано там…

Это были первые слова, произнесенные Кемалем. Француз замер на месте, переводя настороженный взгляд с него на своего спутника. Персиянин подобрал распечатанное письмо и, чувствуя, как невидимая ледяная рука все крепче сжимает сердце, безумно колотившееся в груди, продолжил чтение:

Дорогой мой Григорий, последняя любовь моего измученного сердца!

Это последнее в моей жизни письмо к тебе – ведь жить мне осталось уже недолго. Потому должна сразу же признать свою огромную вину перед тобой, любимый.

Прости, но одинокой беззащитной вдове тяжело выжить в этом неправедном мире, и поэтому я вынуждена была сделать то, что сделала: меня подкупил резидент российской короны Неплюев, чтобы я шпионила за тобой. Иначе мне не жить, сказал он.

Не знаю, почему Неплюев столь люто ненавидит тебя, не знаю, какое зло ты ему причинил. Знаю лишь одно: он – безжалостный резидент огромной империи, ты – его лютый враг, возможно, даже злейший в мире. А я – лишь слабая женщина, которая оказалась перед выбором: либо умереть в жестоких мучениях и обречь на смерть всех моих близких – либо взять предложенное золото, заманить тебя в ловушку и отдать твоим врагам на растерзание.

Сначала я испугалась – поэтому молю тебя, любимый: прости мне столь досадную слабость! Я взяла золото и пообещала сделать все именно так, как прикажет Неплюев. Но потом жестоко раскаялась в неправедном выборе, поэтому остается одно: жестокая смерть. В Стамбуле сейчас неистовствует чума. Мой дом она, к счастью, обошла стороной, однако я уже раздобыла рубашку только что умершего от беспощадной болезни и сегодня надену ее. Я все решила, мой возлюбленный, – ведь никак не могу простить себе, что поддалась на увещевания твоего кровного врага. Надеюсь лишь, что ты когда-нибудь простишь непутевую свою Лейлу.

Итак, не ищи меня в Мантане: я нарочно заманила тебя сюда. Ведь Неплюеву известно, что ты приплывешь в Стамбул по морю из Смирны. Хотя сам господин резидент покинул город, спасаясь от чумы, его люди караулят в порту, проверяя каждый корабль из Смирны. Но ведь не из Мантаня! Поэтому надеюсь, что ты без препятствий доплывешь сюда и сделаешь то, что тебе надлежит сделать и за что тебя, наверное, ненавидит смертельно Неплюев. Последние мои молитвы к Великому Аллаху будут не о том, чтобы он помиловал в вечности предательскую мою душу, а о любви моего измученного сердца. О тебе, мой безраздельно любимый, – чтобы ты добрался из Смирны в Мантань, а также чтобы доплыл живым и невредимым из Мантаня в Стамбул.

Только когда окажешься здесь, ни в коем случае не заходи, пожалуйста, в мой стамбульский дом: вероятно, здесь все будут мертвы. В мантаньском же тебя встретит Кемаль – ты знаешь этого мальчика, он по-собачьи предан своей хозяйке, значит, пусть в дальнейшем служит тебе. Остальные слуги, надеюсь, поумирают от чумы вместе со мной – так что никто не сможет выдать тебя Неплюеву или его коварным прислужникам.

Прощай же навеки, любовь моего измученного сердца! Не поминай злым словом изменщицу Лейлу – ведь на алтарь нашей недолгой, но пылкой любви я приношу достойную жертву: и себя саму, и вместе со мной – всех моих слуг, кроме юного Кемаля.

Отныне и навсегда безраздельно твоя

Лейла.

В комнате было тихо, точно в глубокой могиле…

Словно могильный холод непостижимым образом вполз сюда через ужасное письмо, принесенное подростком из умирающего от чумы дома.

Только факелы изредка потрескивали, напоминая, что на самом деле все присутствующие до сих пор живы.

– Так что произошло, месье Дариуш? – вновь поинтересовался обеспокоенный де Бруси. – Можете вы наконец сказать, или и дальше будем играть в молчанку?

Персиянин перевел на него глаза, полные слез.

Покачнулся, но на ногах устоял.

Согнул верхнюю часть листа, тщательно оторвал ее, подошел к одному из факелов и поджег.

Бумажную полоску мигом охватила огненная вспышка, она кометой упала на пол.

Дариуш сразу же затоптал пламя и растер ногой пепел, потом протянул письмо французу.

– Прочтите сами, будьте любезны.

– А что это вы сделали, если не секрет?

– Ничего особенного.

– И все же?

– Просто уничтожил ту часть, где было написано мое настоящее имя.

– О-о-о, так вы у нас не месье Дариуш?

– Конечно, нет. Этого господина зовут Мехметом[23].

Персиянин взглянул на подростка недоброжелательно и в который раз похвалил себя: в самом деле, молодец он, что ни разу не назвал настоящего своего имени в присутствии слуг его любимой.

Плохо лишь, что сама Лейла это имя знала…

В дальнейшем придется быть еще более осторожным.

– Ничего себе! Итак, месье Мехмет?..

– Да, – подтвердил Григорий и снова протянул письмо французу.

– Что ж, месье Мехмет, рад познакомиться! Очень рад, – де Бруси не скрывал сарказма. Затем он взял письмо и принялся читать.

И сразу же помрачнел.

– Оказалось, я таки прав: эта Лейла является российской шпионкой…

– Была… – поправил его персиянин.

– Она заманила вас в ловушку…

– Заманивала…

– Оставьте, месье Дариуш… То есть извините, месье Мехмет!

Француз поклонился с подчеркнутой почтительностью.

– Это вы оставьте ваш ядовитый тон, де Бруси! Ведь она умерла.

– И вы этому поверили?! Наивный!..

Неожиданно в комнате прозвучал глухой стон. Прежде чем француз понял, что к чему, Дариуш молниеносным движением выхватил из ножен свою кривую саблю, сделал выпад, приставил острие клинка к горлу подростка и проскрежетал:

– Ну-ка брось эту штуку!

Кемаль отвел правую руку далеко в сторону, но его пальцы продолжали крепко сжимать кинжал.

– Немедленно!

Кинжал выпал из руки и воткнулся острием в пол.

– Так он подосланный убийца!.. – растерянно промямлил де Бруси.

– Это он убийца!

Стараясь не пошевелить головой, чтобы сабля не порезала глотку, Кемаль медленно указал оттопыренным пальцем правой руки на Григория.

– Негодяй, как ты смеешь!

Де Бруси обошел Дариуша и встал так, чтобы одновременно видеть и его, и подростка. Он совершенно не понимал, почему его спутник не убьет этого коварного Кемаля.

– Моя госпожа Лейла умерла из-за господина Мехмета, за это я его ненавижу! – сказал между тем подросток.

– Так она все же умерла? – в голосе персиянина чувствовалась болезненная тоска.

– Да, господин Мехмет. Утром госпожа Лейла отослала меня с письмом и деньгами в порт, однако из-за чумы там уже ввели карантин. Я попробовал вернуться обратно: госпожа Лейла должна была знать, что ни один корабль или лодка не может отбыть в Мантань. Но когда подошел к нашему дому, то увидел, что на всех окнах вывешены черные платки[24].

Дариуш заскрежетал зубами. Кемаль продолжил свой печальный рассказ:

– Великий Аллах был милостив к нам, поскольку чума сначала обошла дом моей госпожи. Но я знаю – она помолилась, и Великий Аллах снял с дома свою святую защиту. И там все погибли! Все они – вместе с моей госпожой Лейлой…

– Откуда ты знаешь, о чем она молила Великого Аллаха?

– Ведь когда тот гяур осмелился грозить моей госпоже…

– Неплюев?

– Да, этот недостойный гяур.

– А чем он грозил?

– Гяур обещал истребить всю семью госпожи Лейлы – престарелых родителей, трех сестер и двух братьев, у каждого из которых есть своя семья. Всех до единого!

– Мер-рза-а-ав-ве-е-ец! – прохрипел Дариуш.

– Но он сказал, что если моя госпожа поможет ему, то никто из ее семьи не пострадает. А сама госпожа Лейла получит от гяура огромные деньги. Много денег. Настолько много, что до глубокой старости хватит. Тогда моя госпожа…

– Ты прав: твоя госпожа не захотела помогать Неплюеву и его приспешникам, но в то же время отвела угрозу от своих близких, пожертвовав собственной жизнью.

Персиянин сглотнул ком, застрявший в горле, и хрипло произнес:

– Прав также и в том, что она помолилась Великому Аллаху… и весь ваш дом поразила чума. Они умерли все до последнего – это в самом деле так…

– Но зачем ты хотел убить месье Дариуша… то есть месье Мехмета? – поправился француз и обратился к спутнику теперь уже без единой насмешливой нотки в голосе: – Простите, я все никак не привыкну…

– Ерунда, – грустно вздохнул Дариуш. – А за кинжал он схватился потому, что тоже был влюблен в Лейлу. Вот и решил отомстить мне, считая меня виновником ее смерти.

– Был влюблен?! – не поверил де Бруси.

– Да, я пылко любил мою госпожу! Пылко, очень пылко, и теперь…

– Любил?! – француз окинул Кемаля удивленным взглядом. – Но ведь тебе лишь лет…

– Это Восток, де Бруси, это Восток. Не забывайте, что под здешним знойным солнцем все плоды созревают значительно быстрее, чем в вашей Франции. В том числе плоды любви.

Сказав это, Григорий вдруг опустил саблю и спросил резким властным тоном:

– Понимаешь ли ты, мальчик, что твоя госпожа умерла, лишь бы не предавать меня и свою… то есть – нашу любовь?

Встревоженный де Бруси поднял над головой свою шпагу, но Григорий сделал успокоительный жест, затем кивнул подростку: дескать, отвечай, когда спрашивают.

– Да, понимаю, – неохотно подтвердил Кемаль.

– А понимаешь ли, что, поднимая на меня руку с кинжалом, ты действуешь вопреки воле твоей госпожи?

– Возможно…

– И, тем не менее, желаешь отомстить мне?

– Да.

– Между тем госпожа Лейла отрекомендовала тебя как надежного слугу. Более того, госпожа Лейла хотела, чтобы в дальнейшем ты служил мне. Это написано здесь…

Григорий подошел к французу, выхватил из его руки письмо и показал листок подростку.

– Я не умею читать, – честно сознался тот.

– А с чего бы мне лгать тебе?

– Поклянитесь Великим Аллахом, что так оно и есть!

Григорий холодно улыбнулся:

– Ты требуешь клятвы от меня, негодяй? При других обстоятельствах я просто заколол бы тебя без лишней болтовни. Но все же, поскольку речь идет о последней воле моей возлюбленной Лейлы…

И, выдержав небольшую паузу, он произнес:

– Клянусь Великим Аллахом и всеми его тайными именами, а также памятью моей возлюбленной Лейлы, что она завещала тебе служить мне верно и преданно. Теперь ты удовлетворен, Кемаль?

Подросток упал на колени и произнес с мольбой в голосе:

– Простите, мой господин, что осмелился поднять на вас руку вопреки…

– Хорошо, хорошо, – Григорий вернул саблю в ножны. – Расскажи лучше, как ты все-таки добрался до Мантаня, если в Стамбуле объявили карантин?

– Очень просто. Я пешком оставил город и направился по берегу моря, пока не вышел прямо на стоянку контрабандистов. Не попав в Стамбул, они собирались возвращаться назад и согласились прихватить меня с собой.

– Можешь разыскать этих людей?

– Зачем это вам, месье Мехмет? – в голосе де Бруси послышались нотки беспокойства.

– Я помогу контрабандистам отправить их товар в Стамбул. Там есть прекрасное место для разгрузки, о котором не знает никто, кроме меня.

– Но зачем вам в Стамбул?!

– Чтобы встретиться сами знаете с кем.

– Но ведь там чума!!!

– А как же наша миссия?

– Вы с ума сошли?! – вознегодовал француз. – Несколько дней тому назад вы бежали от разбойников, словно заяц от лисицы, а тут вдруг…

– Послушайте-ка, де Бруси!

Григорий заговорил тихим угрожающим шепотом:

– Когда я был младше Кемаля, то однажды совершил бесшабашный, безумный поступок, бросившись с саблей на легион врагов. За такую глупость я едва не поплатился головой. А также едва не накликал несчастье на всю мою семью. Чтобы уберечь меня, своего старшего сына от возможной беды, мудрый мой отец раз и навсегда отучил меня путать храбрость с безумием. И приказал никогда не забывать его поучений.

– Но ведь…

– Вы прекрасно знаете, что султан сместил визиря Османа-пашу![25] Ты слышал об этом, Кемаль?

– Да, слышал, – подтвердил подросток.

– Хорошо. Итак, мой дорогой де Бруси, поймите: в такой ситуации мне позарез нужно добраться… сами знаете к какому лицу, получить от него инструкции и действовать как можно скорее. Если этот человек заперт карантином в Стамбуле – значит, не считаясь с любыми препятствиями, я просто обязан во что бы то ни стало попасть туда!

– Вы уверены, что этот человек в самом деле остался там, а не выехал заранее, как вот месье Неплюев?

– Если даже именно так и произошло, поверенный известной нам обоим особы должен дождаться нас на месте, чтобы передать инструкции относительно дальнейших действий. Итак, я помогу контрабандистам разгрузиться в уютной, скрытой от глаз бухточке – они помогут мне доплыть до Стамбула. Приспешники Неплюева контролируют все суда и лодки, идущие морем из Смирны, но мы приплывем из Мантаня. Значит, нас не тронут.

– Это сумасшествие! – простонал француз.

– Не более, чем ваш геройский порыв скрестить шпагу с разбойниками посреди пустыни. Только я буду биться не с людьми, а со смертельной болезнью.

– Вы погибнете, месье Мехмет!

– Увидим.

– Надеюсь, что не увижу, – молвил де Бруси мрачно.

– Означает ли это, что вы отказываетесь сопровождать меня в Стамбул?

Француз молча кивнул.

– Считаете мое намерение безумием? Хорошо, хорошо…

И Григорий обратился к подростку:

– Ну а ты, Кемаль? Что скажешь ты?

– Моя жизнь в ваших руках, мой господин.

– Ты не боишься чумы?

– Возможно, я и умру там, в Стамбуле… но тогда моя душа окажется вместе с душой моей госпожи Лейлы.

Кемаль смотрел Григорию в глаза прямо и открыто, не отводя взгляда.

– Оба вы сумасшедшие, – процедил де Бруси.

– Что ж, оба, так оба!

Григорий кивнул Кемалю и подытожил:

– Итак, мы поплывем в Стамбул, а месье де Бруси будет делать то, что сочтет нужным.

И добавил:

– Для меня настало время забраться в самую пасть смерти. В этом мне поможет Кемаль. Да, именно сейчас для этого и место, и время. Такие вот перипетии купеческой жизни…

Григорий умолчал лишь об одном: кроме того, чтобы найти французского посла Вильнева или его поверенного, получить инструкции и, таким образом, исполнить свой долг как перед французской короной, так и перед порабощенной Украйной, у него появилась еще одна – теперь уже личная причина попасть в Стамбул. Он должен был разыскать следы этого коварного негодяя Неплюева и отомстить ему.

Лейла, о Лейла!..

Погружаясь в роскошный водопад рыжих волос, проваливаясь в водоворот влажных черных глаз, целуя пухлые сахарные уста, отдыхая после любовной страсти на ее роскошных персях… даже просто читая короткие, но преисполненные неподдельной жажды любви письма, которые время от времени настигали путешественника в разных городах Востока, он чувствовал, как постепенно сглаживаются, исчезают страшные рубцы, много лет тому назад оставленные на сердце внезапным исчезновением из Стокгольма его невесты Софийки вместе с ее отцом Семеном Пивтораком.

Нет-нет, Григорий ни в коем случае не забывал свою первую любовь! И наверное, не забудет никогда… Тем не менее, в объятиях Лейлы к нему возвращалась давно и, казалось бы, навеки утраченная вера в возможность личного счастья. Счастья не просто для его семьи, для отца и матери, для всех четырех сестер и брата Якова… для порабощенной Украйны, наконец! Нет – это была надежда на счастье лишь для себя самого… То есть для них двоих – для него и Лейлы. Каким образом удастся этого достичь, преодолев многочисленные препятствия – от хронической нехватки времени на королевской службе до разницы их вероисповеданий, Григорий не знал. Но свято верил, что это произойдет непременно! И тогда он окончательно исцелится от сердечной боли.

И надо же, чтобы проклятый резидент Московщины таки добрался руками, запятнанными кровью по самые локти, до этой сокровенной надежды!!! Воспользовался его отсутствием, смертельно напугал любимую Лейлу! И она, конечно, не выдержала. Ушла из жизни сама, чтобы не подвергать опасности ни своего любимого, ни свою семью.

И вот вместо надежды на скорое и окончательное избавление от застарелой сердечной боли его бедное сердце получило двойную порцию новой. Да, двойную: ведь Семен Пивторак разбил его и Софийкину юношескую любовь, тогда как Неплюев варварски уничтожил страсть зрелого взрослого мужчины к красавице-женщине. Два года они вкушали пьянящий плод разделенной любви, а теперь оказались по разные стороны жизни и смерти.

Душа кипела от жажды мести – поэтому Григорий найдет обидчика и отомстит!!!

Отомстит непременно!..

Глава 6. От Парижа до Варшавы

25 мая 1759 г. от Р. Х.,

Франкфурт-на-Майне, ул. Олений Брод,

ставка военного губернатора французов графа

Теа де Тораса де Прованса

Вопреки всем трудностям, связанным с войной, франкфуртский дом Иоганна Каспара Гёте был пропитан веселым расположением духа. Еще бы: узнав обо всех обстоятельствах битвы при Бергене, произошедшей месяц назад, король Луи XV решил присвоить своему преданному маршалу лагеря Григору Орли очередное воинское звание. Сегодня специальный курьер его королевского величества доставил во Франкфурт патент на звание генерал-поручика и вручил его лично графу, который все еще не выздоровел окончательно после ранения в голову.

Разумеется, в ставке сразу же был организован обед – настолько роскошный, насколько позволяла ситуация. Когда все было съедено и почти все выпито, а непривычный к столь бесшабашной гулянке королевский курьер поплелся на нетвердых ногах немного отдохнуть, к Григору Орли и верзиле Каролю поспешил присоединиться Иоганн Вольфганг.

– Вот видите, герр граф, король оценил вашу победу по достоинству.

– Никогда не сомневался в милости его величества, – улыбнулся виновник торжества. – Это скорее наш Каролик…

– А что я такое? – вздохнул верзила.

– Следует помнить простую вещь: королевская милость не всегда проявляется явно, поскольку на то могут быть определенные причины.

– Лучше бы их вовсе не было, причин этих… – пробормотал себе под нос Кароль.

– Опять ты за свое, братец?

Кароль на миг оторвался от набивки душистым табаком чудной штукенции, которая называлась «шиша», и сказал:

– Король должен был бы…

Но так и не договорив, почему-то пожал плечами, снова тяжело вздохнул и принялся раскуривать шишу.

– Его королевское величество, мой верный Каролик, делает только то, что сам захочет сделать, другого же делать не должен. И если его королевское величество сочтет необходимым не демонстрировать явную милость к кому-то из своих верноподданных… то это, наверное, и в самом деле к лучшему.

На этот раз Кароль промолчал – поскольку изо всех сил высасывал из шиши бледный дымок. Иоганн Вольфганг присматривался к графскому адъютанту не слишком благосклонно, хотя и знал, что более верного слуги генерал-поручику не сыскать во всем мире. Возможно, настороженность проступила на мальчишеском лице слишком явно, иначе не объяснить, почему граф вдруг сухо улыбнулся и сказал:

– Ты, мальчик, не смотри на наши с Каролем перепалки. Это же так, по-дружески. Мы вместе из та-а-аких передряг выгребали, что рассказать обо всем, как оно было, не хватит ни времени, ни моего мастерства рассказчика.

Между тем из шиши наконец зазмеился приятный душистый дымок. Кароль поклонился хозяину, при этом протягивая ему украшенный черным бархатом с серебристыми узорами мундштук. Граф Орли глубоко затянулся, откинулся на спину, выдохнул вверх седую дымовую тучку и задумчиво повторил:

– Да, мы с Кароликом сквозь такие тернии продрались и живыми-здоровыми остались, что другому никогда не одолеть тех преград. Ты уж как-нибудь поверь мне, старику…

Конец 1732 г. от Р. Х.,

украинская степь, корчма поблизости селения,

расположенного на пути к Запорожской Сечи

Сидеть за столом в корчме, понемногу попивать крепкую пенную медовуху и во всех деталях, минута за минутой, припоминать недавнее посещение кошевого атамана Иванца – чего еще может желать казацкая душа?!

Ведь ни в Стамбуле, ни в Стокгольме, ни даже в самом Париже такой медовухи не сыскать! И казаки в заморских краях – всего лишь приблудные изгнанники, чужеземные наемники! А родная земля!.. А чистое небо!.. А пушистый беленький снежочек!..

Господи, сколь же велика милость Твоя, что после стольких лет изгнания ныне послал Ты им обоим такое счастье – хоть немножечко побыть здесь! За подобную милость не грех и выпить.

Погрузились кончики усов в медовуху – а-а-а, как вкусно!..

И снова соприкоснулись побратимы лбами, снова зашептали так, чтоб окружающие не услышали:

– Значит, кошевой сказал?..

– Сказал, братец, именно так и сказал: дескать, вы только ударьте по Московии, а Сечь уж не осрамится! Восстанут казарлюги все, как один!

– Ой, дай-то Боже, дай-то Боже…

– Дай Бог, братец…

Оба порывисто перекрестились. В этот момент в противоположном конце корчмы компания подвыпивших цыган взорвалась хохотом. В расположенном за три версты селении расквартировался на зиму целый табор, поэтому сегодня набилось их в корчму немало: один чернобородый красавец разбрасывался деньгами на все стороны и вместе с полудюжиной соплеменников ел и пил столько, что, казалось, еще совсем немного – и из ушей полезет, из носа потечет, а потом и живот лопнет.

Но до странствующих гуляк с их цыганским счастьем ни одному из побратимов не было никакого дела. Ведь речь шла о будущем несчастной порабощенной Украйны – что же еще в мире может быть более важным?!

– А если вдруг не восстанут?

– Восстанут, братец, восстанут! Кошевой поклялся. Думаешь, им здесь по душе московские порядки?

– Мне так показалось, что не очень.

– Вот именно – «показалось»! Это твое самое первое впечатление. А я говорю: в печенках-селезенках им нынешние порядки, введенные московитами на Украйне! Нам сидеть в изгнании тяжело, а представь, как приходится им – с чужестранным ярмом на шее…

– Хм-м-м… Представляю.

– Вот именно, что только представляешь! А им жить приходится.

– А правомочный гетман?[26]

– А-а-а, братец, чтоб его! Апостол – гетман полуформально, он в основном лишь подслащает горечь, льющуюся из Московии на Украйну, тогда как казацким сердцам опостылели объедки с царского стола. Быть господами у себя дома, а не жалкими подпанками на побегушках у московитов – вот чего на самом деле хотят люди!

– Так вы уверены в успехе?

– Кошевой Иванец говорил, что все запорожцы только и мечтают, как бы мой благородный отец вернулся на родину и восстановил здесь старые – домосковские порядки.

– Дай-то Боже!..

– Дай Бог, братец…

Снова выпили.

– Послушайте, гетма…

– Цыц, дурак!!!

Один из казаков состроил такую ужасную мину, что другой аж перепугался.

– Не смей меня так называть на людях…

– Но ведь…

– Что – «но ведь»?! Думаешь, среди местных людишек нет московских шпионов? Или жить стало легче, если в Петербурге вместо царя на престоле сидит царица Анна?[27] Можешь не сомневаться, братец: Тайная сыскных дел канцелярия под руководством Ушакова работает еще упорнее, чем прежде[28].

– Но ведь вы называете меня не Каролем, а Кирилой, почему тогда…

– Братец, братец! Не хватало еще, чтобы и здесь тебя звать на польский манер – ну, подумай только, как оно будет выглядеть?! К тому же, ты используешь не мое имя, а титул. Это слишком опасно.

– Вы так думаете?

– Кирило, послушай-ка…

– Хорошо, убедили.

На некоторое время за этим столом воцарилась тишина, но разве ж годится обижать верного побратима?!

– Ну, довольно, Кирило, довольно… Давай-ка лучше выпьем еще!

И, вмиг оживившись, они один вперед другого закричали:

– Корчмарка! Эй, корчмарка! Ну-ка подать сюда еще медовухи! Давай-ка неси, и побыстрее там!..

Проворная женщина поспешила к побратимам с новой порцией медовухи. Но едва лишь приготовились выпить, как толпа цыган снова захохотала, а потом гуляки принялись наперегонки выкрикивать: «Орлик!.. Орлик!..» – хотя обращались исключительно друг к другу, а не к другим посетителям.

Побратимы изумленно переглянулись, потом вновь подозвали хозяйку:

– Скажи-ка, с чего эти гуляки раскричались?

Корчмарка не знала, однако через несколько минут к их столику подошел цыган: пожилой уже мужчина, смуглый и длинноволосый, едва держался на ногах. Чтобы не упасть, он привалился к стене и залепетал:

– Н-ну-у, чего хотите от бедного рома?[29]

– Не нукай, не запряг…

Эта нехитрая шутка вызвала приступ буйного хохота. Когда же кутила обессилел настолько, что начал икать, один из побратимов сказал:

– Ты, человече, не смейся, а отвечай, когда спрашивают: чего это ваши шумят, словно те торговки в базарный день? И еще…

Он наморщил лоб, притворяясь, словно бы старается припомнить что-то важное.

– И еще ваши вот только что выкрикивали имя… это имя… Как там его? Ор… Орлик – кажется, так?

– Н-ну-у, предположим… – цыган пошатнулся так, что едва не упал.

– Говорю же, не нукай – мы тебе не кони!

– Н-ну-у, не буду нукать… Гик-к-к!.. А-а-а!..

Едва лишь казак собрался сказать пьянчужке несколько не слишком приятных слов, как его побратим сорвался с места, схватил цыгана за ворот латаной рубашки, хорошенько встряхнул и прошипел сквозь стиснутые зубы:

– Ты, плесень старая, долго еще будешь издеваться над благородными людьми?!

– Братец, братец!.. – попробовал угомонить его другой казак, обеспокоенно поглядывая в сторону гурьбы цыган.

– Нет, я с ним сейчас разберусь…

– Братец, оставь!

– А я говорю!..

– Миха.

Цыган махнул рукой в сторону своих. Услышав это, цыгане мигом притихли и замерли за своим столом, прикипев глазами к казаку, который все еще держал старика за шиворот.

– Что – «Миха»?!

– Миха – это он…

Пьяница снова махнул рукой. Чернобородый красавец медленно встал из-за стола и процедил:

– Миха – это я. А что?

– Да, Миха – это он, – подтвердил старый цыган.

– Я слышал, вы об Орлике что-то там говорили? – по возможности спокойнее спросил казак, продолжавший сидеть.

– Говорили, а что такого?

– Почему?

– Мы пили за его здоровье.

– За здоровье?!

Казаки изумленно переглянулись.

– Да! А почему бы в самом деле не выпить за здоровье того, за чью голову мне заплачено столько, что мы эти деньги вот уже третий день пропиваем, а пропить все никак не можем?

Миха дерзко оскалил зубы. Казаки вновь изумленно переглянулись, а затем державший за ворот старого цыгана, спросил скороговоркой:

– Кем заплачено?! Говори!

– А тебе что за дело?!

– Отвечай, когда спрашивают!

– Неужели?! Вот как!

Чернявый красавец нехорошо улыбнулся.

– Отвечай, ибо я сейчас из него…

Казак опять встряхнул старого гуляку и рявкнул:

– Я из него душу вытрясу вместе с требухой!

Миха лишь плечами пожал; остальные цыгане начали медленно подниматься из-за стола, он же прошипел:

– Нас семеро, вас двое… Ты хорошо подумал, казак?

– Ты мне еще будешь угрожать?!

– Ты первый начал, не я!

– Это моя земля, а вы на ней – саранча египетская![30]

Цыгане окружили казаков полукольцом. Миха недобро сузил глаза и сказал:

– Что ж, казак, отвечу, коли хочешь – а там поступай, как знаешь. Есть среди ваших людей очень уважаемый и зажиточный господин Вишняков…

– Вишняков?!

Казаки вновь изумленно переглянулись.

– Вижу, вы знаете этого гаджьо[31]… Интересно, а он вас знает?

– Так это Вишняков заплатил за голову того Орлика? – вместо ответа спросил казак, который все еще сидел за столом.

– Вишняков, Вишняков. Передал мне деньги и пересказал через своего посланца, что сейчас тот Орлик старается пробраться на Запорожскую Сечь, чтобы подговорить тамошних казаков взбунтоваться против власти ее императорского величества Анны Иоанновны. Поэтому, если принесем голову Григория Орлика господину Вишнякову, он нам…

Однако что именно наобещал Вишняков за голову гетманыча, так и осталось неизвестным, поскольку в следующий же миг обозленный казак изо всех сил толкнул старого пьяницу на Миху с товарищами, неистово проревев:

– Тогда знай, негодяй: Григорий Орлик – это я!!!

Я-а-а-а!..

– Братец, ты с ума сошел?!

Второй казак уже стоял рядом с побратимом, оба выхватили из ножен кривые сабли и встали спина к спине. Сбитый с ног Миха что-то крикнул товарищам, и в руках у цыган заблестели хорошо наточенные ножи. Встать с пола чернявый красавец почему-то не спешил: вероятно, повредил при падении ногу. Другие же цыгане начали стягивать свое полукольцо вокруг казаков.

– Братец, зачем ты…

– Так ведь лучше стоять лицом к опасности, чем убегать от нее, оборачиваясь!

Звякнула сталь: не вставая с пола, Миха неожиданно резко бросил нож, но один из казаков отбил его саблей.

– А-а-а, значит, вот вы как?!

Продолжая сжимать в правой руке саблю, второй казак легко, словно тросточку, подхватил левой длинную сосновую лавку, махнул ею – и, дико вскрикнув, цыгане попадали на пол рядом с Михой, словно побитые градом хлебные колосья.

– Что, получили, паскуды чертовы?!

Чернявый красавец снова что-то раздраженно крикнул. Хотя и не слишком охотно, однако цыгане начали подниматься, вместе со слюной и кровью сплевывая на земляной пол выбитые зубы. Тот казак, который был пониже ростом и несколько полнее, вдруг выбежал вперед и принялся спиной подталкивать своего товарища-верзилу к выходу из корчмы.

– Нам нужен лишь Григорий Орлик… точнее, его голова. А ты можешь уйти прочь, за твою голову не заплачено, – сказал ему один цыган.

– Дулю с маком вы получите, а не Орликову голову! – не растерялся тот. Однако предложение его товарищу убраться прочь почему-то очень разозлило верзилу. Неистово рявкнув: «Голову?! А ну-ка попробуй возьми!» – он снова махнул лавкой. Цыгане вновь покатились на пол, еще раз атаковали побратимов – и снова отлетели назад. На этот раз еще двое остались неподвижными на земляном полу рядом с чернявым Михой.

Минут через десять казаки стремглав вылетели во двор, вкладывая на бегу сабли в ножны. В корчме осталась груда разбитой мебели, полуживых цыган и смертельно напуганная корчмарка, предусмотрительно забившаяся в самый темный уголок дома. Прежде всего побратимы бросились на конюшню, наскоро оседлали своих коней, остальных выгнали в поле и помчали куда глаза глядят так, словно их преследовала голодная волчья стая. Ехали молча. Первым заговорил гетманыч:

– Братец…

Кароль не ответил. Возможно, не расслышал из-за свиста пурги.

– Братец, эй! – громче крикнул Григорий.

– Что?..

– Зачем было называться моим именем?

Снова Кароль промолчал.

– Отвечай, прошу.

– Зачем?..

– Нет, Кирило, это уж ты объясни, сделай мне такую милость – зачем было затевать эту бессмысленную потасовку с цыганами, крушить столы и лавки…

– Но ведь они на орехи получили – так ведь, гетманыч?

– Получить-то получили… но ведь ты рисковал!.. И я вместе с тобой.

– Если этим неразумным прохиндеям мало, пусть попробуют напасть еще! Я им ребра переломаю, шеи поскручиваю!

– Я не о том, братец, – Орлик раздраженно скривился. – Зачем было ссориться с цыганами? Почему нельзя было просто промолчать?

Заслонив лицо от ледяного ветра, Кароль покосился на гетманыча.

– Если им мало… если эти цыгане во главе с Михой станут преследовать нас и попробуют напасть снова, то будут охотиться за моей головой, а не за вашей. Да и не осмелятся они больше…

– Кирило, пойми: ты абсолютно нелепо разоблачил нас…

– И что?! Как видите, Вишняков откуда-то узнал о вашем путешествии на Запорожскую Сечь к кошевому Иванцу да еще и убийц успел нанять.

– Братец, но ведь так открыто и нахально натыкаться на опасность!..

– Не годится казаку бояться! И прятаться негоже.

– Да, негоже! Но ведь можно было потихонечку себе уехать…

– Можно было, гетманыч, но не следовало! Зато теперь мы знаем, кто именно на вас охотится. Если попробуют напасть хотя бы еще раз, то станут охотиться на меня… а напорются на это! – Кароль сжал дюжий кулак и пригрозил возможным преследователям. – Вы меня знаете!..

Григорий лишь пожал плечами, и побратимы пришпорили лошадей. Звенел под подковами промерзший грунт большака, пурга заботливо заметала следы…

3 мая 1733 г. от Р. Х.,

Стамбул, кабинет великого визиря Ваган-паши

В просторной комнате воцарилась тишина: иногда в ходе самых напряженных, самых рьяных споров вдруг все присутствующие умолкают – причем все одновременно. Григорий поторопился воспользоваться благоприятным моментом и произнес:

– Итак, уважаемое панство, думаю, следует подвести окончательные итоги, иначе мы не закончим никогда. Есть ли у кого-либо возражения?

Гетманыч мигом почувствовал, как на нем скрестились укоризненные взгляды. Еще бы – ведь самый молодой из них осмелился взять инициативу в свои руки! Так бы и сказать – полез вперед батька в пекло…

Хотя вот он, отец – Орлик-старший! Сидит в самом темном уголке кабинета, опершись подбородком на кулак. Сидит и молчит… И тоже смотрит на сына с немым укором: дескать, что ты делаешь, Григорий мой дорогой?!

– Что ж, итоги так итоги, – вздохнул наконец великий визирь Ваган-паша. – Кто будет говорить первым?

– Франция давно понимает опасность, которую представляет для всей Европы российская экспансия, – сказал после очередной напряженной паузы месье Вильнев.

– Московская… – Григорий рискнул исправить невольную ошибку посла… хотя разве такую уже невольную?

– Российская, российская. Ведь Москва давно уже не является столицей тамошних земель.

– Ну так и что?

– Тогда лучше говорите «санкт-петербургская», если для вас это так уж принципиально.

– Московская, – тихо, почти сквозь зубы повторил гетманыч. – Так казаки издавна именовали это государство.

– Да называйте как угодно! – пожал плечами месье Вильнев. – Называйте, как того хотите вы или все казаки, это не мое дело. Только помните, что так недолго и от жизненных реалий окончательно оторваться.

И замолк, с показным равнодушием рассматривая холеные ногти на левой руке.

Что ж, так и должно быть: Франция – великое государство, поэтому французский посол может позволить себе подобную роскошь – называть ли государства по своему усмотрению, очертить ли стратегическое направление действий других, вместе с тем не озвучив никаких обязательств со своей стороны…

– Хорошо, оставим это. Тем более что предмет наших переговоров в самом деле заключен не в исторической или просто географической, но в политической плоскости, – сделав над собой незаурядное усилие, миролюбиво сказал Григорий.

Что ж, растоптанная казацкая Украйна ныне слишком слаба и больна, дабы ее защитники возражали великим мира сего. Ну, это ничего, главное – наконец-то добиться долгожданного результата…

– Своевременное замечание, – шевельнул левой бровью французский посол. – Итак, вернемся к внешней политике Российской империи.

– Повелитель правоверных также хорошо понимает опасность стратегического курса всех российских правителей, безотносительно к возрасту и полу, – с важным видом сказал великий визирь. И тоже замолк: дескать, Османская империя не менее величественна, чем Франция… К тому же, переговоры происходят на его территории. А поэтому…

Григорий понял, что давать обязательства придется прежде всего ему как уполномоченному представителю Швеции и Крыма.

– Итак, осознавая упомянутую опасность не менее, чем его королевское величество Луи XV и повелитель правоверных, сразу после реставрации на польском престоле претендента Станислава Лещинского шведское войско начнет наступление на Санкт-Петербург, тогда как крымский хан одновременно с этим ударит на Астрахань, а запорожские казаки поднимут восстание на Сечи, – как можно более непринужденно сказал гетманыч.

– А если… – начал было Ваган-паша.

– Я привык отвечать за свои слова, – четко отчеканил Григорий.

– Да, но ведь…

– В конце концов мой достопочтенный отец до сих пор остается пленником повелителя правоверных.

– Да, и пусть седая гетманская голова станет гарантией того, что привезенные моим сыном сведения являются подлинными.

Григорий едва сдержался от протестующего восклицания. Самому вызваться в гаранты?! Не слишком ли рискованные слова слетели с отцовских уст…

Но один-единственный пронзительный взгляд казацкого вождя мигом остудил его порыв. «Не горячись, Григорий, все хорошо!» – читалось в мудрых глазах Орлика-старшего. И гетманыч покорно промолчал.

– Если так… Хорошо, войско повелителя правоверных ударит от Молдавии по землям Украйны с тем, чтобы поддержать казацкое восстание и обеспечить возвращение гетманской булавы от Данила Апостола в руки нашего гаранта.

Но чтобы обязательства Османской империи не показались этаким «рахат-лукумным подарочком», великий визирь поторопился добавить:

– Конечно, войско повелителя правоверных начнет наступление сразу после удара шведов на Санкт-Петербург, а крымцев – на Астрахань. И ни в коем случае не раньше, чем произойдет реставрация претендента Станислава Лещинского.

Теперь все смотрели на месье Вильнева: каким будет его слово…

– Король Август II умер, – только и произнес французский посол.

И вновь принялся рассматривать холеные ногти.

Теперь уже на правой руке.

– Мир его душе, – вздохнул Григорий, когда молчание сделалось просто невыносимым.

– Наверное, лучшего момента для реставрации не дождаться, – выручил сына Пилип Орлик.

– Да, для вашей реставрации момент в самом деле наилучший, – месье Вильнев улыбнулся как-то натянуто. – Франция помнит центральную идею «Мемориала», который месье Григор Орли представил на заседании «Секрета короля» еще в прошлом году[32]. Прекрасно помнит…

– Речь идет прежде всего не о передаче гетманской булавы мне, а о реставрации претендента Станислава Лещинского – тестя его королевского величества Луи XV. Ведь если само Небо убрало последнего короля с престола Польши, то…

Уголок рта месье Вильнева едва заметно дернулся.

– Что ж, вынужден признать: Франция была бы заинтересована иметь дружественного ей Божьего помазанника на польском престоле, – неохотно промямлил он. – А вот относительно вашей Украйны…

Теперь настала очередь старого гетмана выдерживать напряженные взгляды. Пилип Орлик встал по возможности бодрее и сказал просто:

– Клянусь, что казацкое государство в дружественном союзе со всеми заинтересованными сторонами будет достойно выполнять взятые на себя обязательства относительно ограничения московских претензий, если…

– Если?! – великий визирь подался вперед.

– И вы еще осмеливаетесь выдвигать нам условия?

В этих словах чувствовалось, что месье Вильнев весьма неприятно поражен «наглостью» османского пленника.

– Если стороны, заинтересованные в установлении мира, спокойствия и согласия в Европе, не станут нарушать прав и свобод казацкой Украйны, – уточнил Пилип Орлик, вновь садясь на место.

Французский посол и великий визирь одновременно смерили гетмана пристальными взглядами, затем Ваган-паша неприязненно произнес:

– На этот раз ни один крымчак не пересечет украинских границ, поскольку их цель – Астрахань. Так что гетман может успокоиться: татары не будут бесчинствовать, что в прошлый раз повредило казацким планам[33]…

– А в дальнейшем, по завершении похода?

– Если сосчитать, сколько раз казаки нападали на Крым, думаю, выйдет отнюдь не меньше, чем количество нападений крымцев на Украйну.

– Мой товарищ детства Каплан-Гирей обещал мирно сосуществовать с казацким государством, – сказал Григорий. Впрочем, о некоторых других вещах гетманыч счел за лучшее умолчать, утаив от уважаемого собрания своеобразный «резервный» вариант взаимодействия с крымским ханом[34].

– Итак, думаю, вы как-нибудь сами договоритесь между собой, – улыбнулся великий визирь.

– А Польша?.. – Пилип Орлик перевел подозрительный взгляд на французского посла.

– Что вы имеете в виду? – переспросил тот с самым невинным видом.

– Может ли французская корона гарантировать невмешательство в украинское дело Станислава Лещинского, когда тот получит корону?

– Думаю, что у короля Станислава хватит хлопот и без вас.

– Н-ну-у, это еще как посмотреть…

– То есть?

– То есть Московия едва ли смирится с его реставрацией. А организовывать поход на Варшаву удобнее всего именно через украинские земли.

– Ну так и что?

– А то, что ради собственного покоя Польша может прельститься предоставлением… я бы так сказал, слишком мощной военной помощи казакам. Настолько мощной, что она ляжет на наши шеи очередным непосильным ярмом, отнюдь не лучшим, чем ярмо московское.

Уже в который раз в кабинете повисло тяжелое молчание. Прошло не менее двух минут, прежде чем месье Вильнев спросил:

– Так что же вы хотите от Франции?

– Ничего невозможного – гарантии нейтралитета Польши относительно казацкой Украйны. Тогда Польша словно щитом станет защищать французские земли от экспансии московитов, а Украйна, в свою очередь, таким же точно щитом защитит земли польские.

– А вы даете гарантии, что казаки исполнят оборонительную миссию, на которую все мы надеемся?

И уже в который раз в разговор вмешался Григорий:

– Всего лишь несколько месяцев назад я посетил Украйну, побывал на Запорожской Сечи, провел переговоры с кошевым атаманом Иванцом. И поверьте уж мне – запорожцы с надеждой ждут момента, когда мой уважаемый отец наконец вернется из вынужденной эмиграции. Тогда во всей Гетманщине не найдется ни одной казацкой сабли, которая не поднялась бы за веру христианскую и славного мазепинского сподвижника Пилипа Орлика!

Месье Вильнев выслушал пылкую речь гетманыча со скептической ухмылкой и едва собрался что-то возразить, как Ваган-паша проскрежетал:

– Вот слушаю я, слушаю и все удивляюсь: от лица кого выступают сегодня наши уважаемые участники переговоров – отец и сын Орлики?

– У вас есть какие-то сомнения? – нахмурился старый гетман.

– Да, и небезосновательные.

– Объяснитесь, пожалуйста!

– Едва ли под ваши знамена соберется хотя бы сотня сабель на всем пространстве от Стокгольма до Парижа.

– Но ведь!..

– Вы ничего не можете гарантировать, сколь пылко того не желали бы! – махнул рукой великий визирь. – Прошу не расценивать эту мысль как оскорбление, однако вы слишком долго просидели под домашним арестом, чтобы иметь истинное представление о состоянии казачества в изгнании.

– Ничего, зато я имею такое представление!

Взгляды присутствующих вновь скрестились на Григории, который поспешил завершить мысль молниеносным пассажем:

– Не возражаю, возможно, полной сотни мы не соберем… Зато учтите, сколь отважные рыцари войдут в этот отряд! И сколь авторитетный предводитель будет возглавлять их в этом борении…

И он почтительно поклонился отцу.

Ваган-паша задумался, нервно теребя себя за бородку, а месье Вильнев несколько раз медленно хлопнул в ладоши и искренне улыбнулся:

– Что ж, месье Григор, Франция готова поверить вашим словам. Ведь самоотверженным служением его королевскому величеству Луи XV вы доказали, что вашему слову можно доверять.

– Итак?.. – спросил старый гетман, и, вопреки старанию во что бы то ни стало сдерживать эмоции, в его голосе ощущалась взволнованность.

– Итак, мы доверяем мнению месье Орли и считаем его достаточно авторитетным. Поэтому французская корона готова выступить гарантом лояльности претендента Станислава Лещинского в отношении казацкого государства после того, как он получит польскую корону.

Пилип Орлик ничего не ответил, только крепко зажмурился и медленно перекрестился. Григорий же смотрел на отца с нескрываемой гордостью: вот он, долгожданный момент истины! Два крупнейших государства – Французское королевство и Османская империя в конце концов открыто признали, что лишь независимая Украйна будет гарантировать мир и согласие во всей Европе! И устами двух высокопоставленных должностных лиц гарантирована неприкосновенность казацкого государства.

Теперь осталось не так уж и много – обеспечить восхождение претендента Станислава Лещинского на польский престол.

И, между прочим, непосредственно заняться этой реставрацией надлежало именно ему, месье Григору Орли – офицеру по особым поручениям его королевского величества Луи XV…

Август 1733 г. от Р. Х.,

немецкие земли

С самим «подопечным» особых проблем не возникало: Лещинский прекрасно владел немецким. Скрыть произношение Кароля было значительно сложнее… Но как-то же надо было выйти из затруднения?! Потому Григорий думал, думал и в конце концов приказал побратиму делать глоток воды из кожаной баклажки и удерживать жидкость во рту не глотая, как только они начинали приближаться к любому населенному пункту. Оставалось объяснять встречным, что «слуга Ганс» нем от рождения.

Учитывая безоговорочную ценность их «подопечного» (и как королевского тестя, и как гаранта возвращения всех казаков из вынужденной эмиграции на родину), несчастный Кароль стоически терпел эти неудобства ради величия гетманской Украйны и королевской Польши, будущего гетмана Пилипа Орлика и будущего короля Станислава Лещинского… ну, и своего личного счастья также.

Хотя иногда терпеть было нелегко. Особенно в трактирах, где Кароль вынужден был наблюдать за трапезой попутчиков, стоя рядом молча – в буквальном смысле, набрав в рот воды!

А есть ведь хотелось!..

Вопреки почтенному возрасту и солидному телосложению, «подопечный» гнал коня – ведь очень хотелось успеть на сейм, который должен был избрать нового правителя Речи Посполитой. Григорий не отставал, поскольку от успеха их тайной операции зависела судьба его отца – гетмана в изгнании, оставшегося добровольным заложником Порты и гарантом начала казацкого восстания, которое должно было вспыхнуть на Запорожской Сечи сразу после утверждения Станислава Лещинского.

Горемычному Каролю оставалось только поспевать за претендентом на трон и гетманычем. И это при том, что его конь уставал больше других под двойным весом: великана-всадника и полумиллиона золотых флоринов, запрятанных в лошадиной сбруе. Еще по четверти миллиона «резервных» денег везли при себе Григорий и Лещинский – и все это предназначалось для подкупа тщеславных шляхтичей накануне сейма. Но ведь попробуй-ка довезти такой вес из Франции в Польшу через враждебные немецкие земли всего лишь за несколько дней…

Но они попробовали.

И кажется, операция имела все шансы на успех…

Если только сейчас…

Если сейчас!..

Кароль едва сдерживался, чтобы не проглотить или не выплюнуть воду – очень уж хотелось и самому усесться на лавку, отрезать толстый ломоть хлеба и хорошо прожаренного мяса…

– Послушай-ка, Эрнст, не кажется ли тебе, что моя кобыла ведет себя недостаточно смирно? – обеспокоенно обратился «подопечный» к Григорию. – Что-то меня беспокоит ее поведение.

Вот же старый хрыч – усмотрел ведь!

Это у пана претендента условная фраза такая, означавшая: «Твой побратим, месье Григор, ведет себя весьма безрассудно».

Гетманыч (а ныне – слуга Эрнст) искоса оглянулся на Кароля и ответил спокойно:

– Ну что вы такое говорите, герр Брамляк?! Ваша кобыла спокойна, словно лебедица на уютном плесе. Иного не стоит и ожидать.

«Подопечный» герр Брамляк (он же – претендент на польский престол Станислав Лещинский) недовольно скривился, покачал головой, возобновил трапезу. А Каролю и дальше пришлось стоять возле стола с наполненным водой ртом. Поесть он сможет только со временем – в седле, во время очередного головокружительного перегона…

Утро 20 сентября 1733 г. от Р. Х.,

Польша, Варшава, королевский дворец

– Братец, просыпайся скорее!

Кароль еще не успел разлепить веки, а Григорий уже стоял возле него и изо всех сил тормошил за плечо.

– Что случилось, гетманыч?.. – лениво промолвил великан, все еще не вынырнувший из сладостных грез. Однако взволнованное восклицание Григория окончательно привело его в чувство:

– Опомнись: жизнь короля Станислава в опасности!!!

– Что?!

Кароль мигом вскочил на ноги и уставился на Орлика, разинув рот и безумно вытаращив глаза, в которых не осталось и следа недавнего сна.

Хотя…

Хотя – о чем речь?! Какая такая опасность может угрожать французскому протеже в нынешней ситуации?! В конце августа сейм начал выборы короля – понятное дело, со страшной ссоры сенаторов между собой. В момент, когда эти напыщенные господа готовы были перегрызть друг другу глотки, и появились трое – Станислав Лещинский в сопровождении Григория Орлика и Кирилы-Кароля, предъявив сенаторам самый убедительный аргумент: миллион флоринов чистым золотом. В результате страсти быстро улеглись, деньги перекочевали в кошельки избирателей, и через две с половиной недели после начала «великой бузы» поголовно удовлетворенный сейм единодушно провозгласил королем Лещинского. Новоиспеченный монарх был столь любезен, что пригласил преданных попутчиков погостить у него недельку-другую, отдохнуть от пережитых страстей…

Так что же могло произойти? Что угрожает жизни правителя, с которым солидарна вся элита Речи Посполитой?!

– Скорей в королевские палаты, братец!..

– А-а-а…

– На правобережье Вислы появился двадцатитысячный десант московитов под предводительством Ласси!

– Что-о-о-о?!

От неожиданности Кароль сразу же сел на кровать: ноги подкосились…

– То, что слышишь!!!

– Как это могло произойти?!

– Не знаю, братец, не знаю! Скорее всего, не сработали заранее запланированные отвлекающие маневры: или шведы не ударили на Санкт-Петербург, или крымцы – на Астрахань… Или…

Орлик не договорил, но Кароль и без того понял побратима: «Или запорожцы не подняли восстание во имя казацкой чести, родной Украйны и моего благородного отца и истинного гетмана Пилипа Орлика». Да, допускать последнее было очень нелегко…

– Короче, разберемся потом. А сейчас обувайся, хватай саблю – и скорее в королевские палаты!

Только теперь Кароль заметил, что его побратим уже вооружен. Григорий между тем продолжил:

– Мне кажется, в новых обстоятельствах сенаторы быстро позабудут о проявленной к ним щедрости, а сочтут за лучшее выдать короля Станислава московитам как ручательство своей лояльности императрице Анне Иоанновне.

Кароль хотел уточнить, что с еще большим удовольствием польские господа выдадут ненавистным московитам сына мятежного украинского гетмана. Но Григорий не пожелал слушать, лишь решительно мотнул головой и бросился прочь из комнаты. Натянув сапоги и сорвав со стены саблю, Кароль побежал за ним.

По дороге не разговаривали – к чему? Кароль и без того был уверен, что гетманыч укоряет самого себя: зачем остался в Варшаве, почему сразу же после удачно проведенных выборов не помчался на Запорожскую Сечь? Так вот передоверяйся другим!

Правда, после блестяще выполненной миссии возведения короля на престол им, кажется, выпала не менее уникальная возможность – спасти действующего монарха. По крайней мере, от плена – это точно.

А возможно – и от бесславной смерти…

Но поговорить на подобные темы времени не хватило: перед ними уже скрестились алебарды часовых, охранявших вход в королевские палаты. Впрочем, Григорий не растерялся и заорал во всю мочь:

– Освободите дорогу, и немедля: жизнь его королевского величества Станислава в опасности!!!

Охранники обменялись удивленными взглядами, однако алебарды не убрали. Тогда Орлик сказал спокойнее:

– Мой товарищ, – он резко мотнул головой в сторону Кароля, – останется здесь, а один из вас пойдет со мной к его величеству.

Часовые вновь переглянулись и затем стоявший по левую сторону от дверей решительно произнес:

– Прошу вашу саблю, пан!

Гетманыч лишь грустно вздохнул.

Ноябрь 1733 г. от Р. Х.,

Версаль, личные покои королевы

Марии Аделаиды Савойской

– И как же вы поступили, месье Григор?

Королева смотрела на него с непередаваемой смесью ласковой теплоты и скорбного сожаления. Вместе с тем чувствовалось, что ее величество одновременно прислушивается не только к словам собеседника, но и к чему-то не слышному более никому, кроме нее самой. Еще бы: Мария Аделаида Савойская уже в который раз была беременная, и время от времени ее белая холеная с длинными тонкими пальцами рука невольно ласкала выпуклый живот…

– Я поступил так и только так, как можно было поступить в данном случае: отдал саблю одному из часовых и в сопровождении другого вошел в королевские палаты венценосного отца вашего королевского величества. К счастью, его королевское величество Станислав уже не спал: усевшись за небольшим столиком возле камина, король сосредоточенно работал над какими-то бумагами.

– Да, отец составлял послание к сейму, он мне рассказывал. – Мария Аделаида невольно улыбнулась.

– Безусловно, его королевское величество слышали продолжение истории от своего венценосного отца, – осторожно заметил Григорий, – зачем же расспрашивать меня?

– Интересно узнать именно вашу точку зрения на события, – пожала плечами королева.

– Что ж, если желаете услышать это именно от меня… Его королевское величество Станислав воспринял весть о десанте московитов абсолютно сдержанно и спокойно – чего не скажешь о часовом, который сопровождал меня. Если бы разговор не происходил в присутствии его королевского величества, думаю, он бы потерял сознание от испуга, а так стоял, опершись на свою алебарду, словно пьяный кутила на одинокую осину. Он выглядел молодцеватым воином, лишь стоя на карауле, тогда как в миг опасности…

– А мой отец?

– Повторяю: его королевское величество Станислав был невозмутим и спокоен. Дослушав мой рапорт до конца, схватил недописанные бумаги, широким жестом швырнул их в камин и молвил: «Что ж, пан Орлик, вы правы: не следует сидеть в Варшаве! Предлагаю небольшую прогулку на морское побережье – там отдыхать лучше. Думаю, вы составите мне компанию?»

– Так и сказал? – изумилась Мария Аделаида.

– Истинно так, ваше величество!

– Почему?

– Думаю, чтобы немного разрядить ситуацию. Вот если бы начал суетиться, кричать: «Московиты появились, надо бежать как можно скорее!» – то тем самым только усилил бы паническое настроение испуганного охранника. Тогда как предложив прогулку на побережье продемонстрировал, что ничего ужасного не произошло, а бояться московитов, в общем-то, не следует. Тот трус-охранник сразу понял все, прекратил изображать перепуганную девицу и даже вытянулся смирно, грудь колесом выкатил.

Тогда его королевское величество Станислав вызвал колокольчиком слуг, которые помогли королю переодеться для дороги. Потом мы все вышли во двор; Кароль и переданные под его команду охранники прикрывали арьергард королевской свиты. Подали королевский дормез[35], и мы спокойно отбыли в Данциг, которого и достигли через два дня. А еще через два дня спешно созванный по требованию московитов сейм переизбрал королем курфюрста Августа Саксонского[36]. Мои опасения подтвердились: едва лишь на берегах Вислы заблестели штыки российских ружей, как мнение сенаторов относительно наилучшей кандидатуры польского короля сразу сменилось на диаметрально противоположное.

Орлик продолжил рассказ о том, как они жили в Данциге, ожидая иностранной помощи, и как вернулись назад во Францию, поняв, что воплотиться в жизнь этим планам не суждено. Когда же он в конце концов умолк, Мария Аделаида встала, направилась к окну и позвонила, вызывая дежурную фрейлину. Потом сказала:

– Насколько мне известно, мой венценосный супруг щедро оплатил ваши услуги относительно неудачной попытки реставрации моего отца на польском престоле. Довольны ли вы той оплатой, месье Орли?

– Более чем доволен, ваше королевское величество! – Григорий склонился в почтительном поклоне. – Ведь речь идет больше, чем о деньгах[37] – о свободе для моего благородного отца!

– Слышала, будто бы Фрагонар собирается написать ваш портрет, – Мария Аделаида не спрашивала, но констатировала. – Вот я и решила сделать от себя небольшой подарок отважному шевалье, который взялся послужить благородной семье Лещинских…

Двери распахнулись, и фрейлина внесла небольшую миниатюру с изображением королевы, украшенную самоцветами.

– Примите этот портрет в знак безграничной признательности Марии Аделаиды Савойской. Можете обращаться ко мне в любом затруднительном положении или в радости. Знайте, что мы в долгу перед вами.

– Благодарю, ваше королевское величество!

И Григорий почтительно поцеловал протянутую ему холеную белую руку с продолговатыми тонкими пальцами.

Глава 7. Торгаш, богомолец, масон

Вторая половина июня 1759 г. от Р. Х.,

Франкфурт-на-Майне, ул. Олений Брод,

ставка военного губернатора французов графа

Теа де Тораса де Прованса

– Ваша светлость!

Месье Орли оторвал взгляд от бумаг и посмотрел на Кароля, замершего возле порога в нерешительной позе.

– Снова малый к вам просится.

– Хорошо, братец, пусть подождет еще… – граф скользнул взглядом по бумагам, – …еще семь минут. Мне этого хватит. Тогда зайдешь вместе с Иоганном Вольфгангом, заберешь письма – и как обычно… Все, давай-ка я наконец-то закончу писать, пожалуйста.

Семь минут пролетели незаметно. В один и тот же миг, когда Григор Орли начал капать растопленным зеленым воском на оборотную сторону составленного письма, с лестницы донеслись частые шаги, затем в комнату влетел радостный мальчуган и воскликнул:

– Вот мое стихотворение, герр генерал! Я написал!

Граф благосклонно кивнул гостю, далее приложился к небольшой восковой лужице перстнем, отдал запечатанное письмо вместе с двумя другими Каролю и поинтересовался:

– О Лореляй[38], как ты и говорил?

– Да, герр генерал, о ней.

– Что ж, слушаю внимательно! Читай.

Кароль вышел из комнаты на цыпочках, а Иоганн Вольфганг Гёте начал декламировать стихи о вечно юной русалке Лореляй, которая стережет сокровища Нибелунгов, скрытые под высоченной скалой в глубоком рейнском омуте.

Рыбацкая дочь Лора влюбилась в пожилого зажиточного собственника замка Штальек, в жилах которого текла благородная кровь легендарных воинов. Когда рыцарю настало время умирать, он заставил Лору поклясться, что любимая примет на себя миссию охраны сокровищ, которую воин свято выполнял на протяжении долгой жизни, не разрешая никому приближаться к заповедной скале. Рыбацкая дочь пообещала, что так и произойдет. Когда душа возлюбленного рассталась с телом, девушка поднялась на священную скалу и бросилась оттуда вниз.

С того времени стоит любой лодчонке или кораблю подплыть слишком близко к заповедному месту посреди бушующего потока, как оттуда выныривает златовласая Лореляй, поднимается на верхушку скалы и начинает петь кроткую песню таким волшебным голосочком, что не заслушаться просто невозможно. Но это ужасная ловушка: под влиянием непоборимых чар судно разворачивается против течения, со всего маху налетает на скалу и седые волны древнего Рейна смыкаются над обломками. А коварная русалка Лореляй звонко хохочет и бросается в водоворот – вслед за потопленными горемыками[39]…

Пока мальчуган читал стихотворение, граф даже не пошевелился. Хотя это и далось ему нелегко: ведь Орли до сих пор не излечился окончательно от полученного весной ранения, поэтому в голове немного дурманилось. Сейчас бы полежать… или выкурить добрую шишу… Ему бы сразу полегчало.

Однако, учитывая последние вести, генерал хорошо понимал: вскоре ему придется вернуться в свой корпус. А потому следует отвыкать даже от самой мысли, что у него есть хотя бы наименьший шанс расслабиться и отдохнуть. Это станет возможным, только когда летняя батальная кампания останется позади, а французское войско вновь станет на зимние квартиры, не раньше. А до тех пор… воюй, генерал, воюй!..

Впрочем, была еще и другая причина сидеть тихо, не шевелиться и не перерывать этим Иоганна Вольфганга – стихотворение графу в самом деле понравилось!

– Вот что я скажу на это, мальчик… – задумчиво произнес Орли, когда чтение в конце концов завершилось. – Бесспорно, у тебя есть талант к изящной словесности. И если ты только захочешь… а также не пожалеешь усилий и времени…

Затаив дыхание, юный Гёте смотрел на француза. И тот торжественно изрек:

– Да, если не пожалеешь усилий и времени, не будешь пугаться превратностей нищей жизни, когда-нибудь из тебя выйдет незаурядный поэт.

– Вы в самом деле так считаете, герр генерал?!

– Разумеется, мой друг, разумеется!

– О-о-о, герр генерал!..

Растроганный таким комплиментом, мальчик порывисто бросился к графу, однако этим резким движением причинил ему неумышленный вред. Орли наморщил лицо и зашипел сквозь зубы от боли, а Иоганн Вольфганг ошеломленно отшатнулся, забормотав:

– О-о-о, герр генерал, извините, пожалуйста, извините! Я не хотел…

– Да, знаю, знаю… Просто мне больно, вот и все.

– Извините, герр генерал!

– А, ерунда…

В конце концов граф перешел на кровать, стоявшую в уголке комнаты, устроился там поудобнее, Иоганн Вольфганг осторожно (чтобы снова не причинить лишних хлопот) уселся на краешке стула рядом – и спокойная взвешенная беседа продолжилась на том же самом месте, на котором завершилась вчера.

Понятное дело – речь шла о скале Лореляй, вздымавшейся посреди Рейна. Только если юный Иоганн Вольфганг восторженно щебетал о тамошних головокружительных видах, то генерал-поручик оценивал это милое место с точки зрения профессионального воина. Ведь красота красотой, а вот то, что скала Лореляй является естественной неприступной крепостью, с этим не поспоришь…

– Почему вы, герр генерал, все время говорите о войне? – не удержался в конце концов от вопроса мальчуган.

– Потому что я военный! О чем же еще мне говорить в таком случае? – искренне удивился граф.

– Да хотя бы о сокровищах Нибелунгов! – сказал Иоганн Вольфганг, причем в его глазенках вспыхнула хитрая искорка. – Ведь вы вдобавок человек состоятельный.

– Если уж вспоминать Нибелунгов, то именно как непревзойденных воинов. – Орли пожал плечами. – Вот видишь, круг замкнулся…

Мальчик лишь вздохнул. Граф искренне рассмеялся в ответ:

– Ну не обижайся, пожалуйста. Я тебя понимаю: ты еще совсем молод, если не сказать – мал, у тебя чистая романтическая душа. Тогда как у меня свои соображения и совсем другой взгляд на мир.

– А о чем именно вы думаете? Неужели все время о войне?

– Но ведь нынешние боевые действия продолжаются…

– Разве нельзя отдохнуть от этого хотя бы на мгновенье?

Орли утомленно закрыл глаза.

«Хотя бы на мгновенье отдохнуть». Так, было бы неплохо, совсем неплохо…

Тем не менее, пока казаки остаются изгнанниками на чужбине, успокаиваться он просто не имеет права.

Не время, еще совсем не время!..

– Такие вот дела… – осторожно начал Орли. Сразу же вспомнил о только что написанном письме, об аргументах в пользу создания Рейнской Сечи[40], уже в который раз обращенные к его королевскому величеству. И в который раз, кажется, напрасно… – Я уже неоднократно рассказывал тебе, что не принадлежу к французской нации, что я – казак.

– А-а-а, да! – поторопился кивнуть Иоганн Вольфганг. – Казаки – это словно наши Нибелунги, я помню.

– Именно так, словно Нибелунги, – улыбнулся Орли. – Но тогда где и жить нам, как не на той скале Лореляй?

– А и в самом деле! – искренне удивился мальчуган. Граф зажмурился, еще раз вспомнил очередное послание к августейшей персоне, вздохнул и сказал тихо:

– Тем более, когда казаки еще жили в родной Украйне, а не мыкались в изгнании, то очень любили селиться именно на таких скалах посреди бушующих рек. И самое славное, самое известное, самое легендарное место их поселения называется Запорожской Сечью.

– А вы бывали там, герр генерал?

Орли раскрыл глаза, помолчал немного, грустно вздохнул:

– Разумеется бывал, мальчик! И неоднократно…

Сказал это – и как-то загадочно улыбнулся.

Август 1734 г. от Р. Х.,

украинские земли

– Ну, и почем у тебя, к примеру, фунт изюму твово?

Мысленно усмехаясь, Григорий назвал цену, которая минимум впятеро (если не больше!) превышала реальную. Когда легкий шок от услышанного прошел, лицо повара перекосилось, и он завопил так, что все присутствующие на знаменитой Сорочинской ярмарке оглянулись на них:

– Ах ты ж, морда татарская, нехристь, чума на твою голову, что за околесицу ты несешь?! Аль ты в своем уме, аль уж не знаю, что и думать о тебе, пес нечестивый?!

– Мой не глупый савсем, мой какий хотеть, такий и продавать, – ответил на это Григорий и, подпустив в голос легенькие нотки наглости, прибавил: – Это твой дурак!

– Что-о-о?! – у бедного повара аж дыхание перехватило.

– Эге, савсем-савсем глупый! – Григорий широко улыбнулся, зачерпнул полную пригоршню изюминок, ткнул под нос ошарашенному покупателю и залепетал, нарочно перекручивая слова: – Сматри суда, какий кароши изумки – о!.. о!.. о!.. Саладкий – какий чистый мед!.. Черный – какий глаза твой женщина!.. Балшой – какий твой шиш!.. Во!!!

И чтобы окончательно разозлить повара, Григорий бросил пригоршню изюминок назад в мешок, скрутил и ткнул повару в лицо кукиш. Вся ярмарка так и взорвалась искренним хохотом: еще бы – нашелся же глупый татарин, который средь бела дня так поиздевался над ненавистным московитом! Не смеялся лишь оскорбленный до глубины души повар… и еще двое слуг, которые внимательно следили за развитием скандала, притаившись за телегой опошнянского гончара. Григорий знал, что именно они будут докладывать через некоторое время своему господину, казацкому полковнику: «Вот уж выкинул гетманыч кумедию, так выкинул! Если бы не знали, кто он на самом деле, ни за что бы не подумали чего-то другого о том спектакле!..»

Между тем оскорбленный до глубины души повар призвал «всех честных христиан» выкинуть слабоумного татарина вон с ярмарки. Втайне усмехаясь в длинные усы, несколько мужчин окружили их кольцом. Один из них вежливо обратился к Григорию:

– А что, Ахмедка, как бы тебе… в самом деле того… убраться отсюда?

– Оно бы и к лучшему, – добавил другой.

– Почему мой убираться? Ярмарка Сарочинцы ай-ай какий кароши!

– Не знаешь ты ничего… – осторожно сказал третий, но, взглянув исподлобья на повара-московита, не осмелился уточнить, чего именно не знает заезжий татарский гость.

– Неправда, мой всо знать! – стоял на своем Григорий. – Мой многа-многа ездить продавать многа-многа изуминки, мой всо-всо знать! Не обмануть, не-не, никада-никада! Ахмедка тшесни-тшесни!

Впрочем, затягивать перепалку бесконечно он действительно не мог. Вскоре все и в самом деле закончилось, причем именно так, как вчера вечером предвидел гетманыч: смертельно оскорбленный повар-московит что-то сказал двум солдатам, несшим за ним покупки, один из них убежал прочь и через несколько минут вернулся с подмогой. Слуги господина полковника обеспокоенно подались вперед, но все же вмешаться в спор с московскими солдатами не осмелились.

Да и зачем, в самом деле? Ведь под веселый хохот толпы, грубую солдатскую брань и похвальбы в адрес «кароши изуминки» московиты повели себя точь-в-точь так, как и предвидел заранее Григорий: всем скопом набросились на «наглого Ахмедку», погрузили его вместе с мешком изюма на серого ослика и под конвоем выпроводили с торжища.

– Смотри у меня, вдругорядь чтоб и носу твово здесь близко не было, морда татарская! – крикнул на прощание повар. – А сунешься – так уж не взыщи! Уж я тогда позабочусь, чтоб нос-то тебе быстренько укоротили. Понял, сволочь?!

Итак, после вчерашнего свидания с паном полковником Григорий спокойно, не спеша, с надежным сопровождением беспрепятственно отбыл с Сорочинской ярмарки – чего он, собственно, и добивался! Солдаты-московиты ничем не досаждали мнимому татарину, а когда вывезли «Ахмедку» в чистое поле верст за десять от торжища, то вернулись назад, напоследок напомнив распоряжение повара: никогда и носа не совать сюда!..

Выполнить это было тем легче, что Григорий сердцем чувствовал: по родной украинской земле выпало путешествовать в последний раз. В самом деле, на что еще можно надеяться, когда запорожские казаки все до единого присягнули на верность царице Анне Иоанновне?![41] Гетманыч вспомнил, сколько всего произошло на протяжении последних месяцев…

Реставрация Станислава Лещинского провалилась – да. Казалось, предшествующая договоренность, достигнутая в мае прошлого года в кабинете великого визиря Ваган-паши, утратила силу. Как вдруг – неожиданное известие: умер гетман Данило Апостол! Это означало, что ненавистная Московия лишилась послушной марионетки, которая номинально руководила порабощенной Украйной. Такой шанс нельзя было терять – на сцену надлежало во что бы то ни стало вывести гетмана в изгнании Пилипа Орлика!

Причем немедленно!

Поэтому в первый же день февраля Григорий отплыл из Тулона в Стамбул, имея при себе письма его королевского величества Луи XV к крымскому хану (конечно, послание было написано на шелковой ткани и зашито в подкладку камзола). В письме содержалось безоговорочное требование Франции: освободить гетмана Пилипа Орлика и поддержать казацкое выступление мощным ударом по всему югу владений московитов. У Григория не было никаких сомнений: его товарищ детства Каплан-Гирей так и сделает! Ведь он давно выказывал готовность к сепаратным действиям, а теперь, вооружившись настойчивым требованием французского монарха, начнет войну еще более охотно.

А дальше… Дальше, если крымский хан не замедлит выступить против могущественной империи, Порта просто вынуждена будет поддержать своего вассала: ведь в случае поражения московиты могут завладеть Крымом, который обеспечит им контроль над Черным морем. А этого Османская империя допустить не может, никак не может…

Сначала все шло очень хорошо: как Григорий и ожидал, Каплан-Гирей встретил его с распростертыми объятиями, пылко поддержал предложенный план действий. И когда уже все казалось решенным окончательно, когда оставалось только удачно реализовать задуманное, из порабощенной Украйны долетела новая неожиданная весть: Запорожская Сечь присягнула на верность московской короне! Выборов нового гетмана не будет, управление украинскими землями в дальнейшем станет осуществлять коллегиальное Правление гетманского правительства, подчиненное санкт-петербургскому Сенату.

Сказать, что это была катастрофа – это не сказать ровным счетом ничего! Невыразимая тоска, боль, обида, искреннее абсолютное непонимание того, что же творится на белом свете, – все эти чувства одновременно терзали сердце гетманыча. Как вообще подобное могло произойти?! Почему?! За какие такие грехи многострадальной казацкой нации?! Чего стоит слово запорожского кошевого Иванца?! И неужели казаки так вот просто не захотели помочь самим себе, возвратиться к старинным добрым обычаям? В конце концов – жить под справедливым правлением гетмана Пилипа Орлика, мудрого сподвижника славного Ивана Мазепы!..

Григорий напрасно искал ответы на все эти вопросы. Напрасно, поскольку сердце говорило одно, здравый смысл – совсем другое, а как все произошло на самом деле, можно было узнать лишь здесь, в родной Украйне. Сюда и надлежало поехать… Все равно, так или иначе, но без этого опасного путешествия гетманычу было не обойтись: ведь в награду за участие в польском деле его королевское величество Луи XV даровал шевалье Григору Орли графское достоинство. А для того чтобы королевские геральдисты выправили соответствующий патент, необходимо было предоставить им выписку о рождении из церковной книги.

Да – Григория крестили в Батурине.

Да – бывшая столица Гетманщины была дотла разрушена светлейшим князем Меншиковым в начале ноября 1708 года.

Да – вся слава города пошла по ветру огнем, дымом и пеплом.

Да – все до последнего батуринцы поплыли кровавыми водами Сейма на плотах… повешенные… посаженные на колья… распятые… уже мертвые и еще умирающие в ужасных мучениях…

Да – неизвестно было, сохранилась ли та церковная книга в водовороте ужасной катастрофы…

И если все же сохранилась, то где эту книгу искать теперь?

Однако попробовать следовало: ведь до сих пор гетманыч Орлик был всего лишь офицером по особым поручениям при тайном кабинете «Секрет короля» – а вот имея патент на имя графа де Лазиски, становился полноправным французским дворянином.

Рисковать ради такого приза, несомненно, следовало. Поэтому тепло попрощавшись с искренне огорченным Каплан-Гиреем, Григорий отправился на родину. Для этой поездки гетманыч замаскировался под татарского купца – торговца изюмом. Пора была подходящей – вторая половина лета, торжища переполнены народом, гудят веселые ярмарки… Кому какое дело до немного чудаковатого татарина Ахмеда?

Сначала направился на Запорожскую Сечь, где его наихудшие опасения подтвердились: кошевой Иванец был арестован за государственную измену, также не удалось Григорию и разыскать кого-нибудь из знакомой еще по времени прошлого визита казацкой старшины. Вместо этого – сплошь новые лица… Куда же девался бывший кошевой Иванец? О-о-о, столь важных вещей, наверное, не знает никто, кроме матушки-императрицы Анны Иоанновны и благородного господина Ушакова… и всяким разным татарским торгашам совсем оно ни к чему!

И еще об одной важной вещи узнал Григорий: оказывается, гетман в изгнании Орлик… умер на чужбине?! Удивительно было слышать такое, однако в эту побасенку свято верили все запорожцы, от нового кошевого атамана до последнего казака. И даже заупокойные службы на помин души мятежного эмигранта в сечевой церкви отправляли! Хотя одно лишь упоминание о Пилипе Орлике могло вылиться в еще какие неприятности… о нем почему-то упоминали. Упоминали – хотя московиты давно уже привили местному населению простую мысль: их наказание всегда бывает молниеносно-неожиданным и жестоким. Но странная вещь: на «заупокойное» дело поработители почему-то смотрели сквозь пальцы!

Выглядела подобная избирательность довольно странно, хотя у Григория на этот счет было вполне логичное объяснение: ведь если бы не искренняя уверенность в смерти Пилипа Орлика, ни один казак ни за что не присягнул бы на верность московитам, какой бы милостивой ни была матушка-императрица Анна Иоанновна и каким бы злым и опасным ни казался господин Ушаков, о котором всяким разным чужестранным торгашам расспрашивать совсем не обязательно.

А вот с чего это казаки взяли, что Пилип Орлик мертв?!

Ну, и об этом также расспрашивать не следует, поскольку выглядит такая назойливость татарского гостя весьма подозрительно…

Постигнув, какая гора должна была пойти к Магомету, чтобы все произошло так, а не иначе, Григорий направился на Полтавщину, где встретился с местной старшиной. В отличие от кошевого Иванца, уважаемые господа полковники никуда не исчезли. Тем не менее, на удивленные вопросы гетманыча, как можно было поверить слухам о смерти Пилипа Орлика, отвечали невыразительным мычанием, потом крутили седые усы и грустно вздыхали. В лучшем случае – высказывались очень абстрактно и отстраненно, словно тот незнакомец на Сорочинской ярмарке: «Не знаешь ты ничего о нынешних наших порядках! А потому и не поймешь вообще ничего… Итак, гетманыч, лучше не расспрашивай, а успокойся и ступай себе с Богом: все равно дела наши и ваши – скверные».

Подобные философские мудрствования Григория отнюдь не устраивали, и чем больше он расспрашивал, тем более ширилась стена недоразумения между ним и полтавской старшиной. Наконец гетманыч вынужден был махнуть на все рукой и отправиться из Нежина на ярмарку в Сорочинцы, чтобы, «позаботившись» о надежном конвое, без лишних трудностей следовать к последнему пункту нынешнего странствия – к убогому поселку, который вырос на месте гетманской столицы, некогда преисполненной сказочного величия. Одна-единственная надежда согревала теперь измученное сердце: согласно имеющимся сведениям, ему мог бы помочь священник тамошней Покровской церкви отец Гаврило. Хорошо, если бы хоть это дело удалось уладить!

Но о чем могли говорить татарский торговец Ахмед и православный священнослужитель?! Настало время для следующего перевоплощения. Поэтому, избавившись на очередной ярмарке от мешка с изюмом и ишака, Григорий переоделся так, чтобы стать похожим на странствующего богомольца. И уже в таком виде достиг наконец Батурина…

* * *

– Благословите, отче, раба Божьего Григория!

Дождаться, пока паства разойдется по своим делам после вечерней службы, было довольно просто: прихожан здесь явным образом не хватало.

– Бог благословит, – проскрипел старенький священник, перекрестив незнакомого богомольца, упавшего перед ним на колени. Но едва лишь хотел задать следующий вопрос, как гетманыч молвил:

– Отче, скажите, пожалуйста: отец Гаврило – это вы?

– Твое поведение, раб Божий Григорий, только и свидетельствует, что о непомерной твоей гордыне, если ты дозволяешь себе столь грубо нарушать церковные каноны касательно таинства исповеди…

Не обращая внимания на негодование священника, гетманыч продолжал свое:

– Что поделаешь, отче: позабыл я каноны все до последнего – простите!

– А с чего бы это тебе их забывать?

– Поскольку в далеких землях пришлось жить.

– Для богомольца это не так удивительно…

– Мало того – перекрестился я в веру католическую.

– Что-о-о?! И после такого признания, негодяй, ты еще осмеливаешься!..

Григорий в конце концов оторвал взгляд от некрашеного деревянного пола, поднял улыбающееся лицо на старенького священника, который сидел перед ним на грубо сбитом стульчике, и сказал:

– Осмеливаюсь, так как если отец Гаврило – это вы, то именно вам хочу ныне исповедать все свои грехи!

– А почему же именно мне?

– Поскольку вы когда-то окрестили меня, раба Божьего Григория.

Несчастный батюшка ничего не ответил. Изо всех сил стараясь притворяться смиренным, он лишь молча смотрел на наглого богомольца глазами, преисполненными отвращения… и непонимания! Гетманыч точно знал, что сейчас отец Гаврило изо всех сил напряг память, стараясь разгадать непосильную загадку, поэтому осторожно начал:

– Припомните времена, когда на месте этого поселка была гетманская резиденция…

Старенький священник вздрогнул.

– В том давнем, а не в нынешнем жалком Батурине был роскошный собор, совсем не похожий на эту деревянную церквушку…

Священник снова вздрогнул, а гетманыч зашептал страстно и горячо:

– Отче, почтительно прошу припомнить не по-осеннему холодный день – а именно, пятое падолиста года тысяча семьсот второго от Рождества Христового. Ведь именно тогда, в тот морозный день вы, отче, окрестили в батуринском Покровском соборе сына старшего канцеляриста генеральной военной канцелярии Пилипа Орлика и Ганны Орлик, которого нарекли Петром-Григорием Орликом. Крестным отцом грудного ребенка был сам светлейший казацкий гетман Иван Мазепа, крестной матерью – Любовь Кочубеевна. Припомнили?..

Священник смотрел на Григория, словно на выходца с того света. Оттягивать финал речи и далее было бы весьма жестоко, поэтому загадочный богомолец закончил:

– Отче, тот Петр-Григорий Орлик, сын благородного гетмана в изгнании Пилипа Орлика и Ганны Орлик – это я и есть… В подтверждение могу предоставить личное письмо нежинского полко…

Но, не дослушав речи, отец Гаврило соскочил со своего стульчика, упал на колени рядом с гетманычем, порывисто обнял его, трижды расцеловал и залепетал:

– Господь Вседержитель, на все воля Твоя! Сынок, сынок, замолчи немедленно, ради Бога!!! Ни слова больше, ни полслова! Пошли отсюда скорее ко мне, там и поговорим! Ведь это – церковь, а у нас даже в Божьем доме могут завестись лишние глаза и уши, которым совсем необязательно видеть тебя и слышать рассказы о далеких, очень далеких землях и о людях, которые бежали туда подальше от бедствия…

Проведенное в домишке отца Гаврила время было, вероятно, самым прекрасным за все нынешнее путешествие Григория. Ужин был таким роскошным, каким только мог быть у настоятеля небольшой сельской церквушки в период между Великим Спасом и Первой Пречистой. Посчастливилось и с выпиской: оказывается, батюшка таки спас церковные книги бывшего Покровского собора!

Незадолго до резни отца Гаврила перевели в Глухов – таким образом он и избежал лютой смерти. Услышав о Батуринской трагедии, сразу устроил крестный ход на пепелище. Тем не менее, возможности помочь разоренной казацкой столице не было: ведь князь Меншиков под страхом смерти запретил даже дотрагиваться до тел повешенных, посаженных на колья и распятых. А города как такового не осталось.

Отец Гаврило осмотрел руины бывшего собора. Понятное дело, все ценные предметы были реквизированы московитами, поэтому батюшка даже не мог объяснить, что именно надеялся отыскать там… Как вдруг наткнулся на церковные книги! Правда, переплет и уголки пергаментных страниц немного пожгло огнем, но это ничего! Главное – вместе с церковными книгами будет жить память, традиция… а может, когда-нибудь возродится гетманская столица!..

Чудесную находку все участники крестного хода сочли добрым знаком. Со временем люди вернулись на пожарище, начали понемногу отстраиваться. Понадобился настоятель храма – отец Гаврило сделал все возможное, чтобы внести свою лепту в возрождение родного Батурина: ведь до сих пор смущался от самой мысли, что благодаря вообще-то случайному стечению обстоятельств ему суждено было выжить, тогда как столько знакомых приняли мученическую смерть за родную Украйну!..

Как бы там ни было, а в нынешний августовский вечер Григорий Орлик сидел в доме отца Гаврила, держал на коленях солидный фолиант и со смешанным чувством читал запись о своем крещении. А за его спиной замер абсолютно седой священнослужитель, который растроганно смотрел на некогда окрещенного им Григория и плакал, как дитя.

Когда выписка была наконец сделана и драгоценная бумага надежно спрятана, гетманыч рассказал о некоторых приключениях месье Григора Орли, офицера по особым поручениям при тайном кабинете «Секрет короля» – конечно, не называя никаких имен, конкретных обстоятельств и других сведений, которые могли бы навредить интересам французской короны. Тем не менее, рассказ и без того растянулся на три часа, а сказанного хватило, чтобы отец Гаврило растерянно моргал, время от времени крестился и приговаривал:

– Господи, Боже святый, на все воля Твоя!..

Но в конце концов повествование завершилось. И здесь Григорий не удержался от растерянных вопросов относительно странных слов и непонятного поведения старшины и запорожских казаков. Старенький батюшка лишь вздохнул:

– А что же именно тебе непонятно, сынок?

– Как это – «что именно»?! – вознегодовал гетманыч. – Как это – «что именно»?! Казаки столь легко поверили в смерть моего благородного отца, что это не просто удивительно, а как-то подозрительно или… Нет-нет, отче, просто не знаю, что еще могу сказать о подобной легковерности! Если не сказать… легкомыслии!

– Да как же ж не поверить, если вы – это красивая древняя легенда, а проклятые московиты – тут и вполне реальны?!

– То есть?! – Григорий аж подскочил от неожиданности, так что едва не опрокинул стол.

– Не обижайся, сынок, пожалуйста! Я ж не для того это сказал, чтобы…

– Что означают ваши слова, отче?!

– Не забывай, сынок, что со времен Полтавской битвы и вашего бегства во владения султана минуло уже четверть столетия. За это время успело родиться, подрасти и возмужать множество казаков, которые не видели всего того, а лишь слышали.

– Но ведь я помню все, что было!

– И даже саму битву? – отец Гаврило хитро прищурился.

– Нет, конечно, нет… Я ж в обозе был вместе с матушкой, братом Михайликом и сестрами, – гетманыч немного смутился. – Но ведь хорошо помню беспрерывную скачку через Дикое Поле после поражения, переправу…

– Вот то-то же! А другие и того не видели.

– Но ведь оно было, было!..

– Да, твоя правда, сынок. Однако же случилось это не на их памяти, а так – словно в какой-то другой жизни.

– Вы еще скажите, что происходило это в другой Украйне! – Григорий пренебрежительно скривился.

– Можно и так сказать, сынок, ты прав.

– Что-о-о?!

– Так, происходило все это в другой Украйне – в еще свободной стране, которой только-только набросили петлю на шею. А теперь уже несчастная наша родина качается на виселице, на ногах и плечах у нее повисли палачи, чтоб быстрее шейные позвонки сломать…

– То есть, вы хотите сказать… – гетманыч еще немного подумал, прежде чем выговорить: – вы хотите сказать, что нынешняя Украйна уже совсем не та, что когда-то?!

– Да, сынок, воистину так… хоть как больно говорить такое. Та Украйна уже умерла. Вас всех, кто стал малюсенькими щепочками того умершего государства, лихие ураганы повыметали в другие земли. А тем, кто остался здесь…

Отец Гаврило снова тяжело вздохнул.

– А тем, кто остался – как же им не поверить, что очередная маленькая щепочка из груды таких же точно щепочек сгорела, развеялась пеплом по ветру… например, как вот славный город Батурин?!

– Но ведь мы сейчас именно здесь, в Батурине!..

– Сынок, сынок! Ты же и сам видишь, что ныне это жалкое село, а не бывшая пышная гетманская столица.

– Более того – я, гетманыч Григорий Орлик, сижу вот рядом со священником, который окрестил меня…

– Представь, сынок, я и до сих пор не верю собственным глазам, что передо мною – гетманыч Григорий Орлик собственной персоной! Как же другие поверят?!

– Вы же читали письмо, писанное нежинским полковником!

Батюшка лишь растерянно руками развел:

– Красивая сказка на миг воплотилась в реальность – ну и что с того? Завтра ты оставишь мой скромный дом, уйдешь отсюда навсегда… Уйдешь, ведь так?

Григорий кивнул.

– Вот то-то же! Ты уйдешь – и снова превратишься в красивую легенду.

– То есть гетманыч, которого вы когда-то окрестили, – это призрак?! Призрак?!

– Если хочешь, можно сказать и так.

– А московиты?

– А московиты, сынок, никуда не денутся. Эти вороны давно уже угнездились тут, на нашей земле, и пусть это хитрые коварные вымогатели, но нам же с ними и дальше надо как-то жить…

– То есть вам лучше поверить побасенкам москалей, чем надеяться на нашу общую победу?! И запорожцам лучше отслужить панихиду по живому еще гетману Пилипу Орлику, чем дождаться его возвращения из далеких земель?! Верно ли я понял вас, отче?

– Могу лишь повторить сказанное: так оно и есть, сынок! Оставив родную Украйну, вы отлучились от нее. Ты вот даже веру сменил.

– Но ведь…

– Я не осуждаю тебя, сынок, – Боже избави! И вообще никого не осуждаю. Просто пойми правильно: никто здесь, в Украйне, уже не верит в успех вашей борьбы.

– «Вашей» – или «нашей»?!

В голосе Григория неожиданно звякнули металлические нотки. Однако отец Гаврило отвечал тихо и грустно, как и прежде:

– Все ж таки это ваша борьба, сынок. Так как мы здесь уже смирились – чего греха таить!..

– А как же Батурин?!

– То есть?

– Зачем вам, отче, сидеть здесь, в этом убогом селении, отправлять службы в крохотной церковке? Зачем все это?! На что в таком случае надеетесь вы?!

– Уж никак не на казацкое восстание, – пожал плечами батюшка.

– На что же тогда?

– Надежда умирает последней, сынок. Тем более – надежда на чудо Божье. Поскольку все находится в руках Его. Вот приехал же ты ко мне в гости, потешил старого перед смертью…

– Вы хотите сказать, что призрак на миг воплотился в телесную оболочку раба Божьего Петра-Григория Орлика?

Священник безрадостно улыбнулся и едва заметно кивнул. От этого на душе у Григория стало настолько уныло, что любое желание продолжать беседу исчезло. Посидели еще немного, гетманыч допил кружку сливянки, на этом и отправились спать.

Проснулись на рассвете от неистового стука в ставни и двери. Григорий сразу понял, что это означает… но вчерашняя застольная беседа настолько удручила его, что принимать любые меры для спасения собственной жизни уже не хотелось.

В самом деле, зачем спасаться, если он – всего лишь воплощенный на единственный миг призрак?! Пусть бы все кончилось, и офицер по особым поручениям при тайном кабинете «Секрет короля» Григор Орли в самом деле превратился бы в красивую легенду… с довольно бесславным финалом, правда! Но это уже безразлично: пусть будет, как будет. На все воля Божья – таки прав отец Гаврило.

Поэтому Григорий начал не спеша обуваться, между тем в дом вихрем ворвалось шестеро воинов-московитов. Пренебрежительно оттолкнув напуганного батюшку, старший бросил резко:

– Ну-ка ставни откройте – не видать же ни зги!

Двое солдат кинулись на улицу, и через некоторое время дом наполнился тусклым утренним светом.

– Так-то лучше, – старшина крякнул, потом достал из-за обшлага рукава сложенную в несколько раз бумагу, развернул, посмотрел сначала на бумагу, потом на гетманыча, удовлетворенно хмыкнул и приказал, коротко кивнув:

– Взять его!

– Москалики, людоньки, что ж это вы делаете?! Это ж просто богомолец! – в отчаянии воскликнул отец Гаврило, но Григорий возразил:

– Оставьте, отче! Вы ничего обо мне не знаете, считаете меня обычным путешественником, а они пусть делают то, что делают.

Батюшка на миг смутился, но все же этой паузы хватило, чтобы понять: гетманыч старается выгородить его. Григорий не дал священнику опомниться и сказал:

– Что ж, пошли! Я готов.

Пленнику надежно связали руки, потом все вышли во двор, где их ожидала крытая повозка, запряженная парой коней. На ходу гетманыч успел отметить, что старший московит держал в руке довольно точную копию одного из эскизов к парадному портрету месье Григора Орли, сделанных лично Жаном Оноре Фрагонаром. Лишь одну-единственную деталь кто-то прибавил к рисунку: на левой части лица были дорисованы жиденькая бороденка и усик – совсем как у наглого татарина Ахмедки, который решил этим летом поторговать изюмом…

«А научились-таки работать москали, чтоб их!» – подумал Григорий, садясь в повозку. Старшина примостился впереди рядом с извозчиком, еще один солдат – позади, другие пошли за тележкой пешком.

Ехали целый день. Под вечер расположились лагерем около дороги прямо посреди степи, зажгли костер, сварили кандер, поели, выставили часового, приготовились к ночевке.

Накормили и пленника. Хотя есть связанными руками было довольно неудобно, Григорий кое-как управился. Ему все было безразлично. Абсолютно все – вплоть до его нынешнего положения.

Разумеется, вот так бестолково, по-глупому попасться в ловушку!.. В которую сам же и бросился: надо же было ехать за этой проклятой церковной выпиской! Разве не прожил бы он без французского дворянства? Обходился же без него прежде! Теперь вот попал в переплет…

Но даже не это было хуже всего. Слова отца Гаврила о том, что и он сам, и его благородный отец, гетман в изгнании Пилип Орлик, и все казаки-изгнанники воспринимаются соотечественниками как живая (пока что живая!) легенда, все более приобретающая призрачные очертания, тогда как оккупанты-московиты становятся все более реальными, а значит, и более родными (так! именно так!) – это чувство и лишало Григория желания сопротивляться.

К тому же, в памяти всплыли прошлогодние переговоры в Стамбуле. «Едва ли под ваши знамена соберется хотя бы сотня сабель на всем пространстве от Стокгольма до Парижа», – насмехался тогда Ваган-паша. И кажется, он таки прав, хоть бы как Григорий не пытался игнорировать очевидное.

А если даже сами эмигранты не верят в скорую свою победу… Если все так и есть – какой смысл в дальнейшей борьбе? Призрак никогда не победит реального врага. Лучше уже дергаться на колу или крюке, заведенном под ребро, или сгнить живьем в сырых петербургских казематах, или замерзнуть насмерть в сибирских снегах…

Да – пусть легенда умрет…

А каким образом это произойдет – да какая, в конце концов, разница?!

Смерть отвратительна в любом случае, а вот победа!..

Да, победа казаков, триумф его отца – именно это и есть призрачная химера. Пусть же солнце, восходящее высоко над Московщиной, окончательно высушит ее!

Очевидно, так тому и судилось быть…

На том Григорий и задремал.

* * *

– Э-э-эй!..

Гетманыч проснулся от того, что кто-то тормошил его за плечо.

– Эй, проснитесь!

Григорий дернулся, но к его губам сразу прижалась ладонь, и неизвестный выдохнул над самым ухом:

– Тш-ш-ш! Тихо!

В следующий миг скрипнуло железо, разрезающее веревку, и Григорий с облегчением почувствовал, что его руки свободны от пут.

– Бегите.

Дерюга полога была сдвинута немного в сторону, и в мерцающем сиянии почти угасшего костра гетманыч увидел, что над ним склонился… молоденький извозчик!

– Бегите скорее! – прошептал он, увидев, что освобожденный пленник, кажется, вовсе не спешит.

Григорий выглянул из-под полога, оценил ситуацию. Конвоиры со старшиной включительно растянулись вокруг костра и спали. Сидя храпел и часовой. Не спали лишь они вдвоем – гетманыч и извозчик. Кажется, все сложилось в его пользу: бескрайние просторы ночной степи к его услугам…

И все же Григорий не привык действовать вслепую, не прояснив досконально ситуацию. Да, вдруг это – очередная ловушка…

Он жестами приказал извозчику закрыть вход под полог, пододвинуться как можно ближе и прошептал:

– Зачем тебе неприятности, парень?

– Я ведь хочу освободить вас, неужели непонятно?!

Да уж, глупый вопрос – и ответ слишком очевиден. Надо избавиться от навязчивых мыслей…

Гетманыч изо всех сил потер виски и спросил:

– За то, что ты освободил меня, москалики с тебя шкуру спустят, понимаешь?

– Понимаю, ну так и что?

– Зачем тебе рисковать ради меня?

– Да вот хочу, чтобы вы бежали и добрались туда, куда должны были добраться.

– Куда это, интересно узнать?

– На Запорожскую Сечь, куда ж еще…

Это было сказано так пылко и искренне, что Григорий невольно растерялся. Интересно, очень интересно…

– А что, парень, неужто московиты перехватывают всех, кто идет на Сечь?

– Нет, не всех, конечно. Ведь я и сам хотел бы туда попасть.

О-о-о, это еще интереснее!

– Кого же тогда перехватывают?

– Только опасных бунтарей, которые станут подстрекать запорожцев к восстанию.

– Так я и есть опасный бунтарь?

– Конечно же!

– Это ты от москалей узнал?

– Да нет, сам додумался… Их старшина просто показал солдатикам ваш портрет и рявкнул: дескать, глаз с вас не спускать, не то беда случится!

– Только и всего!

– А разве ж мало?..

Григорий не ответил, обдумывая услышанное. Если старшина москалей знает не больше, чем сообщил солдатикам, то это… почти ничего! А значит…

Поняв его молчание как-то по-своему, парень решил подкрепить свои рассуждения следующим образом:

– Если бы вы не были опасным бунтовщиком, вас не разыскивал бы сам пан комендант.

– Какой еще комендант?

– Пан генерал Кейт[42].

– Что-о-о?! Генерал Джеймс Кейт?!

– Да, он.

– Так что, мы к Кейту едем?

– Конечно.

Если бы не опасение перебудить весь лагерь, Григорий просто расхохотался бы! Искренне, весело и громко!

Кейт! Генерал Джеймс Кейт!..

Для него (причем именно для него и ему подобных!) гетманыч имел слишком уж весомый аргумент, крыть который было нечем. Следует лишь показать Кейту и ему подобным предмет, скрытый в потайном кармашке на поясе, и грозный пан комендант не только не станет посягать на жизнь и свободу Григория Орлика, но и обеспечит беспрепятственный проезд к границе. Даже лучше, чем московитский повар с Сорочинской ярмарки…

«Господи, Боже Всесильный, искренне благодарю Тебя, что не позволил рабу Твоему Григорию говорить и совершать лишнее на протяжении прошедшего дня! И что дал мне быть тихим и смирным», – подумал пленник. А вслух лишь лениво протянул:

– Ну, что ж, парень… Если меня везут к пану коменданту, то пусть везут.

– То есть?!

– Пусть будет, что будет.

– А-а-а…

– Не волнуйся за меня, все хорошо. Я в полной безопасности.

– Вы уверены?

– Более того, о моей полной безопасности позаботится лично господин комендант. Итак, все и в самом деле хорошо.

– А может, вам все-таки лучше бежать, пока не поздно?

– Чтобы москалики погнались за мной, словно гончие за зайцем?! Э-э-э, такое придумаешь!

– Но все же…

– Не возражай, пожалуйста: ты и без того сделал для моего спасения все возможное, а дальше… Дальше посмотришь утром – обещаю!

– А как же Сечь?!

– Сечь?..

Григорий попробовал было внимательнее присмотреться к молодому извозчику, однако напрасно: мешала почти сплошная тьма под пологом.

– Что знаешь ты о Запорожской Сечи и казаках такого, что постоянно заводишь об этом речь? – задумчиво спросил гетманыч.

– Да поболе будет, чем вы думаете.

Столь вызывающего ответа трудно было ожидать от прислужника московитов… пусть он и отважился освободить плененного бунтовщика! Наверное, юноша и сам понял это, поскольку поторопился объяснить:

– Вы не смотрите на мое нынешнее положение. Ведь на самом деле я не деревенщина… просто так сложилось, что сбежал из дома. Ведь к тому времени…

– А почему сбежал?

– Матушка умерла, а жить с мачехой… Нет уж, лучше безотцовщиной мыкаться, чем ее прихоти терпеть.

– Мать умерла, говоришь?

Григорий грустно вздохнул – сам недавно пережил аналогичную утрату. Извозчик же продолжал:

– Вот от покойной матушки я и наслышался немало о казаках.

– От матери? – гетманыч поневоле удивился. А от дальнейших пояснений у него волосы встали дыбом:

– От нее, да – ведь матушка со своим отцом… с моим дедушкой Семеном, то есть, несколько лет жили в эмиграции в Бендерах, а потом в Швеции – аж в самом Стокгольме.

Покойная мать парня, который по возрасту вполне годится ему в сыновья… Женщина, которая вместе с отцом Семеном несколько лет жила в эмиграции сначала в Бендерах, потом в Стокгольме…

Неужели она?!

Господи Боже, на все воля Твоя!..

– А… как ее звали? – наконец-то выдавил из себя Григорий.

– Софией.

– А…

– А деда – Семеном Пивтораком, – сказал парень. – Он тоже умер.

Несчастный гетманыч изо всех сил стиснул зубы и даже дыхание задержал, лишь бы ни единым звуком не выказать того, что чувствовал в этот момент.

– А вы что, знали их?

– Нет, – резко выдохнул Григорий. И сразу поймал себя на том, что ответил слишком быстро и категорично – а это кажется весьма подозрительным на фоне предыдущих пауз. Извозчик и в самом деле что-то заподозрил, так как спросил:

– А может, просто слыхали?

– Нет-нет, я вспомнил о своем. И это тебя совершенно не касается.

– А… Ну, если так…

– Давно твоей матери не стало?

– Зачем вам знать, если вы не были знакомы?

Гетманыч понял, что этим только подогрел подозрительность парня, а потому поторопился солгать:

– Просто жаль тебя. Я сам потерял мать в шестилетнем возрасте. А ты?

– Она в позапрошлом году умерла, – вздохнул парень.

Господи, на все воля Твоя!..

– От чего ушла из жизни? Заболела? – и Григорий поторопился добавить: – Моя семья на протяжении последних десятилетий обеднела, вот мою мать и заела бедность.

– Покойный дед Семен тоже когда-то зажиточным был, однако хоть и потерял все, когда бежал вместе с Мазепой и другими казаками, по возвращении не бедствовал. Да и матушку замуж выдал удачно почти сразу после того, как возвратился сюда.

– Что же тогда?

Парень не ответил, лишь как-то подозрительно засопел носом.

– Говори, не молчи. Я же тебе все о себе рассказал…

– Да… Просто в Швеции остался какой-то казак, которого она любила сильнее всего в жизни. Я привык как-то, что матушка очень часто плакала – поскольку тосковала по тому казаку всю свою жизнь. А отец так и не привык, поэтому часто ругал матушку за те слезы. И не только ругал…

Последние слова извозчик процедил сквозь зубы. Представив, что негодяй, которого он никогда в жизни не видел, мог причинить страдания его любимой Софийке, Григорий невольно сжал кулаки. Теперь гетманыч очень даже радовался тому, что под пологом было темно, и собеседник не видит его.

Тем не менее, разговор лучше заканчивать… поскольку Григорий очень уж опасался выдать себя каким-то неосторожным словом.

– Итак, после смерти матери твой отец снова женился, а ты убежал из дома, не пожелав жить с мачехой. И теперь извозчиком пристроился, так?

– Ну да.

– Тогда вот что посоветую тебе: брось нынешнюю службу и иди на Сечь!

– На Сечь?

– Ты и в самом деле знаешь о ней и о казаках больше, чем я мог подумать… – Гетманыч сделал совсем незаметную паузу и добавил осторожно: – И как мне кажется, достоин лучшей судьбы, нежели быть извозчиком у московитов. Зовут-то тебя как?

– Григорием звать.

Сердце в груди гетманыча едва не разорвалось от новой волны боли:

– Итак, отправляйся на Сечь… Гриць… Именно там тебе место, не здесь.

– А вы?

– Говорю же, за меня не бойся, я в полной безопасности.

– Нет, не то… Вы на Сечь тоже поедете? Пойдете? Ну, потом…

– Не знаю, не знаю. Вряд ли.

– Ну вот, сами не едете, а мне советуете! Почему?

Гетманыч подумал немного и ответил:

– Что ж, когда на Сечи станет побольше таких как ты… Возможно, когда-то я там и появлюсь! Все возможно, Гриць… А теперь иди спать.

– А вы?

– А я буду спать здесь. Все будет хорошо.

– Точно?

– Точно! Только помни об одном: утром не надо удивляться, если отношение москаликов ко мне изменится к лучшему. Понял?

Парень задумчиво почесал затылок, вздохнул, потом отогнул краешек полога и сказал, прежде чем исчезнуть:

– Руки я вам на всякий случай не стану связывать. Если все-таки захотите бежать, знайте: часовой сменится не менее чем через час.

И нырнул за край повозки.

Но гетманыч и не собирался бежать. Он пролежал с открытыми глазами до рассвета, о многом передумав за это время.

Очень уж долго Григорию казалось, что он сумел-таки окончательно позабыть о растоптанном цвете неудачного первого чувства. Тем более – познав после того щемящую любовь нежной красавицы-турчанки Лейлы, за которую так и не отомстил Неплюеву, хоть и мечтал о той мести и неоднократно клялся осуществить ее.

Но оказалось, что все не так, далеко не так, как виделось до сих пор. Что первая любовь не забывается!.. И всю ночь на темном пологе повозки ему мерещился милый образ юной Софийки – такой, как он запомнил ее во время последней встречи.

А еще этот Григорий!.. Тезка. Если бы не лихая судьба, направленная твердой рукой Семена Пивторака, он вполне мог бы быть отцом этого храброго и симпатичного парня.

Храброго и симпатичного?!

Именно так!

Ведь Григорий рисковал собственной головой, пытаясь освободить пленника московитов. Ведь в его внешности отдаленно угадывались милые Софийкины черты. (Теперь гетманыч был уверен в этом, хотя днем не слишком-то присматривался к юному извозчику.)

И наконец, еще одна мысль…

Григорий никогда не относился серьезно к религии: ему приходилось то вероисповедание менять, то изображать мусульманина или зороастрийца[43]. Только в последнее время то ли под влиянием возраста, то ли неизвестно еще каких обстоятельств все-таки начал понемногу размышлять на подобные темы. Но ведь нынешние события…

Да, высший промысел безусловно существует, если сын любимой девушки, навсегда утраченной шестнадцать лет тому назад, хотя бы на миг вмешался в его жизнь. И не просто вынырнул из ниоткуда, а старался помочь.

А если все так и есть, если Господь Бог послал ему именно такого ангела-хранителя… Тогда он ни за что не поверит, что вся борьба его, отца, всех казаков-эмигрантов напрасна! А значит, борьбу следует продолжить, поскольку дело освобождения родной Украйны от московитского порабощения является делом священным, богоугодным.

Тем более, если он будет знать, что среди запорожских казаков его будет ждать ангел-хранитель – Софийкин сын Грицько…

* * *

Утром в небольшом лагере посреди степи случился ужасный переполох. Еще бы, посреди ночи сверхопасный пленник каким-то непостижимым образом сумел разрезать путы на крепко скрученных руках! Но при этом не удрал в степь, как можно было подумать, а нахально завалился спать в повозке, беззаботно заложив руки под голову!

Старшина московитов ругал на чем свет стоит команду конвоиров, бил кого по физиономии, кого по печенкам-селезенкам, ругался матом и вообще грозился всех запороть. Однако дальше этого не пошло, поскольку оставалось неясным, с кого же начинать экзекуцию. И не с себя ли, горемыки… Ведь за успех этой маленькой экспедиции отвечал прежде всего он – старшина!..

Но когда налетел с воплями на пленника, заодно отдав приказ вновь скрутить ему руки, Григорий в долгу не остался, ответив старшине чистой московской бранью:

– Ах ты ж мерзавец, как смеешь на меня кричать?! Да знаешь ли, сволочь, что мне только одно словечко молвить его высокопревосходительству господину коменданту Кейту – так он тебя и в кандалы сразу же?! В Сибири сгниешь к чертовой матери, да еще благодарить меня станешь, что подыхать тебя там оставили, а не сразу же к заплечному мастеру сволокли калены щипчики нюхать да на пол кровью харкать!!! Понял, гнида вонючая?!

Услышав это, старшина несколько минут лишь глазами хлопал и жадно хватал воздух широко разинутым ртом. Еще бы – только вчера этот странный пленник разговаривал исключительно на малопонятном хохляцком говоре, а сегодня вдруг заговорил не хуже их офицеров! И откуда он знает, что едут они именно к генералу Кейту, а не куда-то еще? Если это столь уважаемая персона, почему господин комендант говорил о нем, словно о последнем воре? Почему пленник разрешил связать себе руки вчера, однако не разрешает этого нынче? И как он все же смог освободиться?! И почему не сбежал, имея для этого все возможности…

Как бы там ни было, а скручивать руки Григорию после этого не отважились. Молча позавтракав, продолжили путешествие: пленник сидел в повозке под охраной одного из солдат (который время от времени осторожно трогал подбитый утром глаз), старшина ехал на передке рядом с извозчиком (парень едва сдерживал удивление, но, помня о ночной договоренности, все-таки промолчал), остальные москалики шагали по сторонам.

На место прибыли уже под вечер. Пока его вели к господину коменданту, Григорий успел незаметно сунуть руку за пояс, вытащить из сокровенного кармашка на внутренней стороне и надеть изящный серебряный перстень, развернув его камешком в сторону ладони. Да, до последнего времени гетманыч не слишком верил не только в Бога, но и в разные иррациональные вещи, потому довольно скептически относился к разнообразным тайным обществам. И все же перстенек, в свое время изготовленный точь-в-точь по нарисованным отцом эскизам, считал за лучшее держать при себе: а вдруг пригодится!

Вот и сгодился, в самом деле…

А может, и этот пустячок также является проявлением воли Божьей?!

Размышляя подобным образом, Григорий переступил порог просторной горницы. И сразу же его оглушил резкий вопль:

– Это что же такое, а?! Это как же понимать-то?!

Комендант московского войска, расквартированного на украинских землях, его высокоблагородие генерал Джеймс Кейт стоял посреди комнаты с налитым кровью лицом и, вытаращив глаза, указывал на руки пленника. Поняв, что его все же следовало связать, старшина москаликов вытянулся смирно и жалобно залепетал:

– Ва-а-а!.. ва-а-а!.. ва-а-а!.. ше-е-е!..

– Да сами извольте посмотреть, господин генерал, что это такое. К чему кричать только, никак в толк не возьму, – абсолютно спокойно сказал Григорий, взялся за перстень и не спеша развернул его камешком наружу.

Увидев на руке пленника знак великого мастера масонской ложи английского статута, господин комендант ужасно побледнел[44], вздрогнул, отступил на шаг, потом едва слышно промямлил, обращаясь к старшине:

– Пошел вон…

– Я?.. – не поверил собственным ушам несчастный московит.

– Ну не я же! – улыбнулся Григорий и сложил ладони определенным образом: своеобразный пароль в подтверждение его статуса. Точь-в-точь, как научил отец[45]… Генерал Кейт ответил таким же жестом, абсолютно непонятным старшине, и рявкнул на него:

– Вон отсюда, сволочь!

Потом сразу же кротко обратился к недавнему пленнику, а отныне достопочтенному гостю, указывая на стул около стены:

– Присаживайтесь, сделайте одолжение! Как добрались, как себя чувствуете? Не хотите ли с дороги чего перекусить перед ужином?

– Спасибо, не откажусь. Ведь этот мерзавец кормил меня еще утром, – Григорий кивнул на старшину, который плелся к дверям комнаты, едва передвигая непослушные ватные ноги. – Впрочем, чего же и взять-то с него, с дубины этой стоеросовой?!

Оба весело засмеялись. Генерал позвонил. Оттолкнув старшину, в дверях появился молодцеватый денщик.

– Принеси-ка нам чего-нибудь поесть, – коротко приказал Кейт, подкрутил пышные усы и вновь обратился к гостю: – Дозвольте осведомиться, с какой целью вы посетили наше убогое захолустье и… В общем, простите за нескромность, но о цели вашего пребывания здесь, так сказать, я обязан быть осведомлен. А то знаете ли…

Комендант деликатно умолк, однако Григорий сразу же подхватил весело:

– Вы имеете в виду приказ о моем задержании?

– Совершенно верно!

– А-а-а, не обращайте внимания! – гость порывисто махнул рукой, словно отгоняя докучливую муху. – Все это не более чем происки недоброжелателей. Я тут по делам ордена розенкрейцеров, подыскиваю подходящую кандидатуру провинциального мастера…

В самой глубине глаз Джеймса Кейта на миг сверкнуло нечто похожее на радость. Усмехнувшись одними лишь уголками рта, Григорий продолжил:

– Но вы же знаете, что далеко не все там, в Санкт-Петербурге, настроены доброжелательно по отношению к великому делу вольных каменщиков…

Комендант сочувственно кивнул и снова подкрутил усы. В этот момент денщик занес большое блюдо с фруктами. Гетманыч сразу схватил сочное румяное яблоко, с удовольствием откусил кусок, проглотил и продолжил говорить:

– Вот отсюда интриги да козни всяческие – сами понимаете! Потому я и решил отправиться в поездку инкогнито. А так… Путешествие вышло, должен заметить, вполне сносным. Людишки тут мелковаты, разумеется…

– Да уж, это не Европа… – согласился генерал Кейт.

– Но при этом все же по-своему любопытны. Весьма и весьма любопытны, должен вам заметить – как, к примеру, тот священник, у которого я заночевал позавчера в этом городишке-то… Как, бишь, его?

Григорий пощелкал пальцами, словно припоминая название селения.

– В Батурине?

– Да-да, благодарю вас – в Батурине, совершенно верно! Прелюбопытнейший, знаете ли, малороссийский тип этот священник! И попотчевал меня знатно. Кстати…

– Да?..

В этот момент с генерала можно было лепить аллегорическую скульптуру Внимания.

– Я надеюсь, то обстоятельство, что ваши посланцы, так сказать, задержали меня в его милом домишке, не скажется отрицательно на его дальнейшей судьбе? А то, знаете ли, прелюбопытнейший старичок…

– О-о-о, что вы, что вы! – комендант широко развел руками. – Разумеется, этот человек никоим образом не пострадает!

– Ну вот и славно, – кивнул Григорий. – Так, о чем это, бишь, я говорил-то?

– О путешествии по Малороссии с известной целью, – напомнил Кейт.

– Да-да, благодарю вас, генерал! Так я о поездке, совершенно верно. Вот посетил я, знаете ли… этот… как, бишь, его? Ах да – Нежин! И знаете, что я вам скажу? Это не просто милый городок, но совершенно благодатный край, знаете ли!..

Глава 8. Судьбоносные дары

1 июля 1759 г. от Р. Х.,

Франкфурт-на-Майне, временная квартира одного из командующих французским войском

графа Григора Орли де Лазиски

Карета подкатила к парадному входу, и двое солдат под надзором великана Кароля начали загружать вещи.

– Герр генерал, но ведь вы еще как следует не долечили рану…

Не отходя от окна, Орли оглянулся на Иоганна Вольфганга, который сидел на диване и исподлобья смотрел на него.

– Почему ты так решил?

– Вы ведь курите шишу через день. А Кароль приносит ее, когда вам становится плохо…

– Ты наблюдателен, – улыбнулся граф.

– Да ну, я это давно уже знаю.

– А кто еще знает об этом?

– Не понимаю, герр генерал…

– Ты с кем-нибудь еще делился этим наблюдением?

– Я? Не-е-ет… – мальчик смущенно пожал плечами.

– Хорошо, хорошо, не обращай внимания, это я просто так.

– Ерунда, герр генерал. Да и не в этом дело…

– Не хочешь, чтобы я уезжал отсюда?

Под насмешливым взглядом графа Иоганн Вольфганг потупил взор.

– Что поделаешь, мальчик: такова она – жизнь наша! Сначала встречаемся, потом разбегаемся кто куда… Привыкай.

– Мне будет грустно без вас, герр генерал!

– Уверяю, что долго это не продлится.

– Откуда вы знаете?

– Мы познакомились ровно полгода тому назад, на Рождество.

– Целых полгода, ого! – пришел в изумление мальчуган.

– Всего лишь каких-то полгода, – Орли махнул рукой. – Помнишь, как ты рыскал по кастрюлям, проверяя, что именно едят месье французы на праздник: жаб или что-то другое? Тогда еще адъютант принца Лотарингского Филипп поймал тебя на кухне и приволок в столовую как шпиона-отравителя.

– Такое вспоминаете, герр генерал!..

Иоганн Вольфганг аж зарделся от стыда и отвернулся.

– Я к тому веду, что до прошлого Рождества ты как-то обходился без моего общества – обойдешься и отныне, ничего страшного.

– Ну-у-у… возможно, и обойдусь, – в конце концов согласился Иоганн Вольфганг. Хотя и не слишком охотно.

– Вот увидишь, так и произойдет!

– Но ведь я все равно буду грустить…

Граф лишь руками развел: дескать, что здесь еще скажешь, когда все и без того понятно?

Снова помолчали.

– Герр генерал…

– Да?

– Герр генерал, вы же воевать едете?

– Естественно! Ведь война продолжается.

– Как же вы будете воевать, если до сих пор не вылечились?

Орли присмотрелся к мальчику внимательно, словно приценивался к дорогой вещичке в лавочке ювелира. Потом пожевал губами и медленно процедил:

– Разумеется, не могу тебе рассказать о всех причинах моего отъезда подробно… Скажу лишь только: ситуация требует моего личного присутствия в войсках. Без меня мой корпус…

Однако не доведя мысль до конца, граф обеспокоенно сказал:

– Впрочем, тебе оно и в самом деле ни к чему. Мне нужно вернуться именно сейчас, к этому меня побуждает долг воина и преданного слуги его королевского величества Луи XV – вот и все, что тебе надлежит знать!

– А не остаться еще совсем уж не можете?

– Я совсем уж обязан ехать, – передразнил Иоганна Вольфганга граф.

Тут с улицы донесся голос Кароля: вещи были погружены.

– Ну вот и все, – сказал Орли. – Настало время отправляться в дорогу. Поднимайся, пойдем вниз: там нас уже ждут.

Иоганн Вольфганг послушно встал с дивана и пошел вслед за графом.

25 декабря 1747 г. от Р. Х.,

Лотарингия, Коммерси, казармы драгунского полка «синих шведов короля»

– Олена, любимая моя, тебе не слишком грустно от того, что мы встретили Рождество не в Орли, а приехали в Коммерси?

Луиза-Елена искренне улыбнулась, и Григорий знал, чему именно: ведь жена до сих пор не привыкла к столь непривычному обращению – Олена!

Олена!..

Олена!..

Милая хрупкая красавица, отныне и навеки единственная госпожа его сердца – Луиза-Елена ле Брюн де Дентевиль.

Как Григорий ни старался скрыть чувства, ничего путного из этого не выходило.

Хотя…

А могло ли выйти? Ведь еще не завершился их медовый месяц, как молодожены (если можно назвать «молодоженом» его – сорокапятилетнего дипломата) щедро осыпали друг друга сюрпризами. Вот Луиза-Елена, к примеру, взяла да и подарила мужу на свадьбу… целый драгунский полк! Григорий в долгу не остался и организовал их свадьбу таким образом, чтобы состоялась она в Версале, причем в личном присутствии его королевского величества Луи XV!..

Несмотря на то что венценосный монарх лет десять назад отдалился от королевы Марии Аделаиды. Несмотря на то что не считая всесильной фаворитки мадам де Помпадур, с тех пор король только и делал, что менял любовниц как перчатки. Несмотря на то что монаршие взгляды на брак стали диаметрально противоположными. Его королевское величество поступился ради преданного графа Григора Орли де Лазиски всеми нынешними принципами, организовав в честь молодоженов волшебную сказку. Волшебную настолько, что длинноязыким французским сплетницам до сих пор хватало оснований смаковать наименьшие подробности феерического действа, молва о котором все еще не утихла.

С приближением Рождества молодая жена почувствовала, что Григорий начал готовить очередной сюрприз: личный телохранитель ее мужа Кароль надолго куда-то исчезал, а когда появлялся в поле зрения, то спешил поскорее спрятаться (что при его росте выглядело несуразно). Когда же это не выходило (а не выходило почти никогда!) – просто отмалчивался и невыразительно мычал под нос с самым бессмысленным выражением на лице. Луиза-Елена все думала, думала, что же затевают мужчины – как вдруг Григорий предложил путешествие в Коммерси. Дескать, сам принц Лотарингский пригласил их на Рождество в гости…

Ну разве ж не правду говорят, что даже самые умные мужчины непревзойденны в одном – легко и непреднамеренно выставлять самых себя на посмешище?! Понятное дело, не в визите к принцу Лотарингскому было дело, а в расквартированных в Коммерси драгунах, которых Григорий сразу же назвал «синими шведами»!

Муж получил из нежных рук жены новую, до сих пор неведомую игрушку – драгунский полк, и вот теперь взялся предприимчиво играться в этих «солдатиков». Ну и как же не продемонстрировать любимой своей Олене приобретенные навыки? Да еще и с помощью преданного великана Кароля, который пребывал в не меньшем восторге от рождественского «подарочка» волшебницы Луизы-Елены.

Она согласилась, понятное дело. При этом даже глазом не моргнула. Итак, Григорий не имел никаких оснований заподозрить, что драгоценная молодая женушка о чем-то догадывается…

Поэтому на Рождество они не остались в замке Орли, а вместо этого отправились в Коммерси. Все произошло именно так, как Луиза-Елена втайне и предчувствовала. Никакого визита к принцу Лотарингскому не состоялось (по крайней мере, в первый день по приезде на место) – зато они направились прямо в расположение «синих шведов».

Здесь и произошло то, к чему почти месяц готовился Григорий: торжественный парад в честь молодой графини ле Брюн де Дентевиль, которым командовал Кароль (ну а кто же еще?), принимал же лично граф Орли де Лазиски. Сначала заснеженным плацем пролетела на вороных запорожская сотня во всей красе: казаки в серых барашковых шапках, ярко-малиновых кафтанах, шароварах и сапогах напоминали сгустки живого пламени, вскинутые к солнцу сабли сверкали так, что глазам было больно. За ними прогарцевали несколько колонн драгун в голубых мундирах с оранжевыми подкладками и обшлагами, с высокими черными плюмажами над треугольными шапками.

В самом деле, эти «шведы» были «синими».

Хотя запорожцы – красными…

Но это все равно! Главное – очень красивые мундиры. Красота, да и только!..

– И все же сознайся, дорогая: понравилось тебе здесь, в Коммерси? Или, может быть, все-таки не понравилось? Не зря ли мы ехали сюда?..

Григорий внимательно смотрел на молодую жену. Сейчас он более всего напоминал старательного ученика, который истратил много сил на то, чтобы выучить уроки, ответить четко, без остановки – и теперь ожидает приговора сурового учителя.

А она – что же она могла ответить, в самом деле?

Что все они молодцы?

Что от формы глаз не оторвать, столь оригинальны цвета и фасоны мундиров, лично подобранные мужем?

Что ей очень льстит, как запорожцы и драгуны старались ради нее, ничего не смыслящей в маневрах и парадах?

И что наилучший из всех воинов – именно он?

Он – ее любимый кавалер Григор Орли де Лазиски…

То есть – Григорий Орлик, как он научил называть себя, когда они были вдвоем.

Господи, до чего ж наивными могут быть даже самые умные мужчины!..

– Конечно, дорогой, в Коммерси мне очень и очень понравилось, – Луиза-Елена улыбнулась неподдельной светлой улыбкой. При этом была абсолютно искренней: ей и в самом деле понравилось… сколько внимания уделяет молодой жене дорогой Григорий.

А так…

Что ж – пусть играется в этих «солдатиков», сколько захочет!

К тому же, кажется, сами «живые игрушки» совсем не против, чтобы граф «забавлялся» с ними вволю: и «синие шведы» в мундирах цветов флага своей страны, а тем более запорожцы, которые в странных костюмах весьма походили на турок…

– Олена!

– Да?

– Олена, дорогая моя!

– Слушаю, слушаю внимательно!

– Должен кое-что тебе сказать.

– Так говори, пожалуйста.

После парада они вернулись в празднично украшенный дом и уединились в гостиной в ожидании обеда. Теплый воздух комнаты был насквозь пропитан солнечными лучами и хвойными ароматами. Они вдвоем, никто посторонний не увидит и не услышит супружескую беседу…

– Говори, Григорий!

Самый талантливый европейский дипломат и победоносный воин в конце концов смог выжать из себя следующую нелепицу:

– Ты знаешь… Нет-нет, не знаешь! Я знаю, что не знаешь… Так как не можешь знать…

Все это выглядело столь неуклюже, что Луиза-Елена едва не рассмеялась. Однако сдержалась: не позволяла серьезность момента.

– Благодарю, дорогая, – выдохнул Григорий, словно поняв и оценив ее усилие (а может, он действительно все понял?), и продолжил выжимать отрывистые слова: – Я очень влюблен… Влюблен в тебя… Именно в тебя, волшебная моя Олена… И это – истинная правда.

Луиза-Елена почти совсем задержала дыхание, словно опасалась спугнуть хрупкого мотылька, присевшего отдохнуть на нежный цветочек.

– Можешь смеяться надо мной, дорогая, но все же ничего подобного в моей жизни еще не происходило! Никогда-никогда не происходило!..

Тут она в конце концов не выдержала и улыбнулась одними уголками рта.

– Да, знаю, что это выглядит по меньшей мере странным… а возможно, даже абсолютно бессмысленным. Тем не менее, иначе не скажешь.

Бедняга Григорий перевел дух и продолжил:

– Ты могла услышать от верного моего Кароля, от слуг или неизвестно еще от кого другого… Да – я бывал влюблен. Даже не один раз, а дважды.

Теперь Луиза-Елена вздохнула с плохо скрытой грустью.

– Знаю, что об этом не принято говорить… тем более, с молодой женой… Тем более с тобой, любимая моя Олена… И тем более на Рождество…

– Нет-нет, почему же? Говори!

Луизе-Елене на самом деле тяжело было перенести такое признание.

Тем более – от мужчины, за которого она вышла замуж меньше месяца назад.

Тем более – от ее дорогого благородного рыцаря Григория.

Тем более – на Рождество…

Однако он услышал лишь то, что услышал, и продолжил неожиданную исповедь:

– Но тем не менее, ты знай об этом… просто знай: они были в моей жизни когда-то давно – но давно и умерли. Давно. Обе.

Луиза-Елена вздрогнула.

– Софийка… Она была первой. Мы были еще детьми, когда родители сговорились о нашем браке. Но потом случилось много чего… Поражение шведов и казаков под Полтавой, неудачная попытка моего отца с помощью поляков и крымцев освободить Украйну, поспешный отъезд в Стокгольм, бедность в эмиграции. Софийкин отец не выдержал ударов судьбы и вернулся на родину вместе с дочерью. Там Софийка тосковала по мне, очень тосковала. От тоски и умерла.

– Несчастная, – невольно сорвалось с уст… хотя Луизе-Елене не слишком легко было смириться с тем, что сердце ее любимого когда-то принадлежало другой женщине…

И даже девушке.

– Да, несчастная.

– А вторая?

Хоть как это было тяжело, но лучше уж выслушать все сразу, чем мучиться потом такой же ревностью.

– Другую звали Лейлой.

– Лейлой? – удивилась Луиза-Елена, хотя и знала, что муж полжизни прожил на Востоке.

– Лейла. Вдовушка-турчанка. С того времени, как нас с Софийкой разлучили… Знаешь, я тогда решил, что больше никогда уже не полюблю!

– Наивный!.. – вопреки напряженности момента, Луизе-Елене на миг стало весело.

– Разумеется, – согласился Григорий. – Прошло почти полтора десятка лет, и черные как ночь глаза Лейлы немного подлечили кровоточащие раны моего сердца. Но все же и с ней не судилось мне стать счастливым окончательно.

– Это потому, что ты католик, а она – мусульманка?

– Тогда нам это не мешало, – честно сознался Григорий, – хотя ты права: наша с Лейлой любовь была обречена от начала… вот хоть бы из-за веры!

– Это она тебя предала?

– Наоборот: отдала жизнь и свою, и своих слуг, только бы не предавать меня.

Большая светлая комната словно уменьшилась и затемнилась.

– Да, мне и самому жутко вспоминать об этом, но ведь оно было, было!.. Как и у каждого, у меня есть могущественные враги. Один из негодяев решил использовать нашу любовь для достижения победы надо мной. Тогда Лейла заразилась смертельной болезнью. И весь свой дом заразила также…

– Не упоминай о таком больше никогда, прошу! – взмолилась Луиза-Елена.

– Я не буду, разумеется. Только вот сейчас сказал, и хватит.

– Почему именно сейчас?

– Ведь нынче Рождество, а во время праздников о прошлом горе забыть легче. И к тому же ты иначе не поймешь, насколько я счастлив тем, что судьба милосердно подарила мне третью любовь!

Абсолютно неожиданно Григорий вскочил со своего кресла, упал перед женой на одно колено и промолвил торжественно:

– Пусть это звучит сколь угодно бестолково, но ныне и сейчас, дорогая моя Олена, я клянусь во что бы то ни стало уберечь нашу с тобой любовь от еще больших несчастий, которые постигли когда-то меня, Софию и Лейлу! Поверь: я буду очень стараться, чтобы ты была со мной веселой и счастливой. А чтобы печальной и несчастной – так этого не будет никогда-никогда! Ведь всю свою неизрасходованную нежность с удовольствием отдам тебе! Только тебе одной, любимая моя Олена, госпожа измученного моего сердца!..

Сказал это – и замер, припав губами к ее руке. А Луиза-Елена сидела в кресле молча и гладила светлые волнистые волосы Григория. В этот момент она ненавидела нынешнюю моду, заставлявшую мужчин прятать настоящую прическу под париком. Как хорошо, что сейчас они одеты просто, по-домашнему, без этих глупых изощрений… Ведь у него такие красивые, мягкие, шелковистые волосы, которые так приятно гладить…

– И еще чрезвычайно благодарю за «синих шведов», дорогая моя Олена.

– За что же здесь благодарить?

– За замечательный свадебный подарок.

– А-а-а… они?

Теперь у Луизы-Елены не хватало слов.

– Кто именно? Не понял…

– Твои бывшие женщины, София и Лейла?

В его светло-карих глазах читался немой вопрос.

– Что именно дарили тебе они?

– Почти ничего.

– Неужели?!

– А чему здесь удивляться? Когда мы жили в эмиграции в Стокгольме, каждая серебряная крона казалась роскошью. Что же могла подарить мне Софийка, кроме ласкового взгляда?

– А Лейла?

– Ради ее же безопасности мы старались скрыть нашу любовь от посторонних, а подарки могли нас выдать. То, что произошло, лишь подтвердило опасения. И я был счастлив уже тем, что несчастная Лейла отогрела мое сердце. Ее любовь сама по себе была огромной ценностью для нас обоих.

– Бедный мой Григорий!.. – она уже в который раз погрузила длинные тонкие пальцы в волнистые волосы мужа.

– Вообще-то, должен тебе сознаться, что я не получал подарков не только от Софии и Лейлы, но и от кого бы то ни было. Как старший сын в семье, все время заботился о других: поддерживал матушку, пока отец сидел под домашним арестом у султана, правдами и неправдами собирал деньги сестрам на приданое… Потому, не считая поднесенного на нашу замечательную свадьбу, за всю жизнь мне подарили разве что две вещи: розу и портрет королевы Марии Аделаиды. Остальное – это честно заработанное жалованье за те или иные услуги.

– А что это за роза? – мигом забеспокоилась Луиза-Елена.

– Ревнуешь? – теперь в глубине глаз Григория она увидела хитрые искорки. – Я заботливо засушил этот цветок и когда-нибудь покажу тебе, не волнуйся.

– Это от Софии или от Лейлы?

– Нет-нет, от совсем другой девочки, которая со временем сделала просто головокружительную карьеру.

– Кто она? – не сдавалась Луиза-Елена.

– А вот об этом тебе знать пока что не следует, поскольку…

Вдруг Григорий отскочил от жены и с самым серьезным выражением лица уселся в кресло. Не успела она удивиться, как за дверями комнаты прозвучали шаги камердинера.

– Можешь не волноваться, в благородном сердце гетманыча Орлика есть место лишь для одной женщины, другие мертвы либо вычеркнуты оттуда, – прошептал он. В этот момент двери растворились, и камердинер доложил:

– Его светлость графа Орли де Лазиски желают видеть Филипп и Карл-Густав Штайнфлихты – двое молодых шведских дворян, которые…

– Как?! Как ты сказал?! – Григорий аж подскочил от неожиданности.

– Филипп и Карл-Густав Штайнфлихты… – пробормотал растерянный камердинер, который не понял бурной реакции графа. – Говорят, что якобы намерены записаться в полк «синих шведов», чтобы служить под началом вашей светлости.

– Кто это такие? – спросила Луиза-Елена.

– Веди их сюда, и немедленно! – приказал Григорий камердинеру. Когда же тот вышел из комнаты, обратил сияющее лицо к жене: – Что за прекрасное Рождество выдалось нынче! Это, дорогая, мои племянники, дети сестрицы Настуси. Представь себе: до Стокгольма уже дошли сведения о том, что отныне у меня есть драгунский полк… Хотя…

Григорий вскочил, прошелся по комнате туда-сюда и сказал:

– Кароль – вот чья это работа! Конечно же он написал Штайнфлихтам, больше некому.

Глаза мужа сияли неподдельным счастьем.

– Ну что ж, дорогая Олена, ты наконец поняла цену твоего свадебного подарка? Ведь теперь рассеянные по территории всей Европы казаки, казацкие дети и внуки начнут собираться в мой полк – только представь, что это будет за армия! Полтора десятилетия назад я в последний раз посетил родную землю и именно тогда решил, что казацкое дело проиграно навсегда. Казалось, что один лишь я, тогда еще живой благородный мой отец и верный Кароль мечтаем о восстановлении независимого казацкого государства, а всем прочим это абсолютно безразлично: и казакам-изгнанникам вне Украйны, и тем несчастным, которые остались в Украйне. Но теперь!..

Григорий воздел над головою руки и завершил:

– Теперь я вижу, что наш брак воистину освящен самим Богом, если моя любимая подарила мне на свадьбу не просто драгунский полк, но вместе с тем – светлую надежду на скорое освобождение порабощенных моих соотечественников, угнетенных московитами!

Луиза-Елена хотела ответить, что очень рада всему услышанному. Что жить без мечты невозможно. Что миссия женщины в том и заключается, чтобы помогать воплощению мужских фантазий в реальность. Что освобождение родной земли от захватчиков – самое благородное в мире дело… И так далее, и тому подобное. Но ничего такого сказать не успела: двери комнаты вновь распахнулись, и на пороге возникли два смущенных парня. Григорий бросился им навстречу с раскрытыми объятиями.

– Филипп, Карл-Густав, чувствуйте себя как дома! Знакомьтесь, это моя любимая жена – Луиза-Елена ле Брюн де Дентевиль. Дорогая Олена, познакомься с моими племянниками, сыновьями благородной фру Анастасии Штайнфлихт…

Июль 1752 г. от Р. Х.,

Версаль

Похоже, после недолгой полосы везения на графа Григора Орли де Лазиски вновь надвигались тяжелые времена. И поскольку иного выхода уже не было, утром он пригласил жену в свой кабинет, открыл потайной ящичек в секретере, достал оттуда заботливо засушенную розу, стебель которой был обвит пурпурной лентой с вышитой золотой надписью «27 января 1730 года от Р. Х.» и поведал наконец давнюю историю спасения Жанны-Антуанетты Пуассон из рук парижских грабителей. Луиза-Елена слушала удивительный рассказ очень внимательно, широко раскрыв глаза и не проронив ни единого слова. Когда же муж закончил, лишь спросила тихонько:

– Думаешь, она поможет?..

– Не знаю, не знаю, – вздохнул граф. – Тогда она милостиво обещала капитану Густаву Бартелю свою благосклонность. Но того шведского капитана никогда даже не существовало, тогда как мадемуазель Пуассон в конце концов добилась того, к чему так стремилась с детства. Да и весьма различаются наши взгляды на жизнь, дорогая моя Олена…

Она потупила взор. Разумеется, граф Григор Орли де Лазиски и графиня Луиза-Елена ле Брюн де Дентевиль выглядели при дворе его королевского величества Луи XV «белыми воронами». Почти пять лет состояли в браке, а до сих пор сохраняли верность друг другу. Ну хоть бы ради приличия один из них обзавелся бы любовницей или любовником! Хоть бы один громкий скандал по причине супружеской измены!.. А хоть и не слишком громкий, а так – исключительно для создания положительного реноме. Оно бы им отнюдь не помешало!

Но – нет, нет и еще раз нет!!! Граф Орли де Лазиски и графиня ле Брюн де Дентевиль не желали предавать свою любовь.

Даже если на это косо смотрел сам его королевское величество Луи XV.

А тем более – она…

Всесильная, хотя и некоронованная повелительница Франции, которая звалась когда-то Жанной-Антуанеттой Пуассон, а ныне сравнялась в могуществе с самим монархом.

Тем не менее, ничего не попишешь: в нынешнем затруднении помочь ему может только и исключительно эта женщина.

А если не она – тогда уж точно никто…

Приехав в Версаль, Григорий попросил доложить госпоже маркизе о своем визите, при этом вручив камердинеру резной футляр красного дерева с той самой засушенной розой. Слуга смотрел на графа сочувственно, но как-то пренебрежительно. Еще бы – много кто ищет милости его госпожи… особенно те, над кем нависает опасность монаршей опалы. Вот и очередь графа Орли де Лазиски настала!

Но вернулся камердинер быстро – не более чем через минуту. Его голос дрожал от плохо скрываемого удивления, когда он провозглашал торжественным тоном:

– Ее светлость с радостью ожидает вас, любезный граф!

Пояснение подобной смене поведения этого надутого индюка напрашивалось само собой: по непонятной причине госпожа маркиза очень обрадовалась, увидев засушенный цветок, и вопреки тому, что принес его почти опальный граф Орли де Лазиски, немедленно пригласила нежданного гостя к себе.

Что ж – вперед!

Похоже, фортуна таки вновь поворачивается к нему лицом…

– С каких пор вы собираете гербарий, любезный шевалье?

– О-о-о, это мое давнее, очень давнее увлечение!

– А откуда достали этот замечательный экземпляр?

Маркиза сидела в роскошном кресле возле небольшого столика, на котором лежал раскрытый футляр красного дерева с заботливо засушенной черной розой, и только непостоянного цвета глаза (то ли желтовато-зеленые, то ли серо-голубые – в зависимости от освещения) цепко следили за визитером. Она явно присматривалась к Григорию, изо всех сил стараясь припомнить: он это или все же не он?

– Цветок дала когда-то мне на добрую память маленькая парижанка по имени Жанна-Антуанетта Пуассон, – граф расплылся в искренней улыбке и низко поклонился. Однако маркиза, наоборот, посуровела и сказала:

– Да, прекрасно помню этот день. Но, насколько могу припомнить, я дарила этот цветок капитану гвардии шведского короля Бартелю, который спас мою жизнь. Ныне же передо мной – французский дворянин граф де Лазиски. Или я, возможно, ошиблась?

– Только в одном, мадам: я родился не в Швеции и не во Франции, а в далекой Украйне, причем от рождения являюсь гетманычем Григорием Орликом, сыном гетмана в изгнании Пилипа Орлика и его жены Ганны Орлик. К величайшему сожалению, мои благородные родители давно пребывают в лучшем мире… – Он грустно вздохнул.

– Гетманыч?.. Гетман?.. Украйна?.. Так вы принадлежите к той странной казацкой нации, о которой мой учитель месье Вольтер[46] написал целую книгу?

– Да, мадам, так и есть. – Григорий глубоко поклонился. – А сведения для «Истории жизни Карла ХII» Вольтеру передал не кто иной, как ваш покорный слуга. Причем приблизительно в тот самый период, когда имел честь познакомиться с вами… и оказать ту самую небольшую услугу, за которую и была подарена роза.

– А как же быть со шведским капитаном Густавом Бартелем?

– Но ведь и вы звались тогда Жанной-Антуанеттой Пуассон, а не маркизой де Помпадур!

Сказав это, Григорий поклонился вновь.

– Я получила титул почти восемь лет тому назад, а значит, не вводила вас в заблуждение относительно своего имени ни тогда, ни сейчас.

– Знаю, ваша светлость, знаю. Как и то, что в периоды между Жанной-Антуанеттой Пуассон и маркизой де Помпадур вы назывались мадам д’Этиоль.

– Женщины иногда выходят замуж, наблюдается за нашим полом такая слабость, – с самым серьезным видом ответила маркиза. – Но женщине брать фамилию мужа естественно. Вместе с тем вы, шевалье, именно притворяетесь – то шведским гвардейцем, то французским дворянином…

– Простите, но титул графа де Лазиски милостиво даровал мне его королевское величество Луи XV за участие в реставрации его благородного тестя Станислава Лещинского, так что здесь все законно.

– А как же быть со шведским гвардейцем?..

– Его королевское величество Карл XII зачислил меня в свою гвардию фенрихом еще тридцать семь лет назад[47]… так что ко времени встречи с вами я как раз успел дослужиться до капитана.

– А имя, имя?! Густав Бартель – что это за птичка такая?

– Когда на тебя охотятся, словно на птицу… или же как на хищного зверя, лучше назваться выдуманным именем, нежели погибнуть от кинжала подосланного убийцы, либо сгнить живьем в темных сырых казематах, либо замерзнуть в далеких северных снегах.

– Так на вас охотились уже в те года?

– Да.

– И кто же именно, интересно узнать?

– Казаки не имеют врага более лютого, чем московский царь. Или же – тамошняя царица.

– Вы сказали, «московский»?..

– Современные французы называют этого монарха «российским императором», я же называю так, как привыкли называть все мы – казаки.

Маркиза окинула Григория удивленным взглядом и проворчала себе под нос:

– Хм-м-м… Прав Вольтер, называя вас странной нацией.

Григорий растерянно пожал плечами: дескать, чему же здесь удивляться?

– Ну хорошо, хорошо, предположим, вы сами не считаете это таким уж необыкновенным. В конце концов это ваше личное дело.

Григорию понравилось, что маркиза отвечает не только на его слова, но также на невысказанные вслух мысли: бесспорно, это добрый знак!

– Но из ваших объяснений, любезный граф, вытекает, что россиян с их императрицей вы ненавидите больше, чем меня! Это в самом деле так?

– Почему я должен ненавидеть вас, любезная госпожа маркиза, если пришел к вам за спасением?! – изумился гость.

– Ах, оставьте, пожалуйста! – она скривила лицо в пренебрежительной улыбке. – При том, что вы с женой до сих пор не предали друг друга, тяжело ожидать какого-то иного отношения к фаворитке его королевского величества Луи XV! Ведь эта проклятая Гризетка[48] только то и делает, что во всякое время развращает монарха, подкладывая под августейшую особу все новых и новых любовниц в прославленном на всю Францию домике «Олений парк»! Разве не об этом думают скучные сторонники морали, такие как вот вы с графиней ле Брюн де Дентевиль?

– Ни я, ни моя любимая жена ни в коем случае не осуждаем вашу светлость.

– В самом деле?

– В самом деле.

Их взгляды скрестились. Неизвестно, что увидела в глубине светло-карих глаз визитера маркиза, но после продолжительной паузы она сказала:

– Что ж, граф, предположим, я готова поверить вам. Предположим, вы в самом деле не осуждаете поведение королевской фаворитки…

– Пред-по-ло-жим?.. – по слогам выговорил Григорий. – Итак, ваша светлость одновременно допускает, что я все же могу быть лицедеем и нарочно вводить вас в заблуждение?

Произошла новая дуэль взглядов, после которой маркиза де Помпадур утомленно вздохнула:

– Хорошо, я почти полностью поверила в вашу искренность, шевалье Бартель… простите – любезный мой граф! Простите вновь, я еще не привыкла окончательно к вашему настоящему имени и титулу, что стало для меня странной новостью.

– Ничего-ничего, это ерунда, – поторопился успокоить ее Григорий. При этом подумал: «Если маркиза позволяет себе подобные шутки, это тоже хорошо: вероятно, мадам не гневается, более того – находится в немного игривом расположении духа».

– А теперь перейдем к делу.

– Был бы очень признателен за это, ваша светлость!

– Итак, что именно заставило вас наведаться в гости к маркизе де Помпадур? Какой выгоды для себя или своих близких вы ждете от всемогущей королевской фаворитки, позвольте узнать?

– Ва-а-аша светлость!..

– Ах, граф, оставьте, прошу! – Она широко махнула рукой, словно сеятель, рассыпающий зерно на пашню. – В конце концов я мечтала о подобной карьере еще с детства.

– Да, я хорошо помню пророчество той гадалки… м-м-м… Ну вот – позабыл совсем! Как ее звали, не подскажете?

– Мадам Фелиция.

– О-о-о, точно, точно – мадам Фелиция! Именно так.

Григорий предусмотрительно изобразил забывчивость, хотя ему было известно значительно больше: например – размер пенсиона, который маркиза регулярно платила прозорливой гадалке[49].

– Итак, любезный граф, став королевой Франции, пусть и некоронованной, я таки достигла того, к чему стремилась. С той же поры как получила нынешний статус, мы неоднократно встречались при дворе, тем не менее, вы никоим образом не намекнули на нашу самую первую встречу, произошедшую более двух десятилетий тому назад – хотя женщине страшно признавать подобные вещи…

Маркиза поджала хорошенькие губки и бросила беглый взгляд на огромное зеркало в вычурной раме, занимавшее значительную часть противоположной стены.

– Ваши бесспорные таланты поразили меня еще тогда, – кивнул Григорий, сделав вид, что неверно понял собеседницу. Маркиза едва заметно, но самодовольно улыбнулась и констатировала:

– Отсюда вполне логичный вывод: у вас появились сверхважные причины, чтобы именно сейчас, а не раньше или позже, извлечь из резного футлярчика на свет Божий и показать мне свой секрет – засушенную розу. Так скажите, в конце концов, что произошло? Каким образом вы хотите воспользоваться неосторожным обещанием, которое маленькая Жанна-Антуанетта Пуассон дала когда-то шведскому капитану Густаву Бартелю?

– Ваша светлость неверно поняли меня.

– То есть? – удивилась маркиза.

– Я не желаю ничего, только лишь торжества справедливости.

Маркиза молча ожидала продолжения, и Григорий заговорил далее:

– Защитив маленькую девочку от парижских грабителей, я поступил согласно законам рыцарской чести. Грешно требовать плату за подобные вещи, поскольку такое поведение с рыцарством абсолютно несовместимо.

– Как тогда понять ваш нынешний поступок? Ведь выстроенная вами интрига с засушенной розой…

– Я просто рассчитываю на внимание к моему делу и беспристрастность со стороны вашей светлости, не более.

– Вот и все?

– Вот и все.

– Неужели?

– Да.

На несколько мгновений беседа прервалась.

– Итак, вы все же собираетесь воспользоваться моим нынешним положением королевской фаворитки…

– Вы сами воспользуетесь этим, если только сочтете нужным.

– А если не сочту?

– Тогда я молча подчинюсь решению вашей светлости и не стану протестовать.

– Ничуть?

– Ничуть. Впрочем, я уверен, что вы рассудите в мою пользу, а значит замолвите за меня словечко перед его королевским величеством.

– Почему?

– Потому что ваше решение в мою пользу окажется полезным и для Франции, а мне тяжело представить, чтобы такая известная патриотка, как маркиза де Помпадур, действовала против блага родной страны.

На лице маркизы отразился немой вопрос: «Что это – комплимент мне или выговор королю? Превознесение моих добродетелей или же обвинение короля в недостаточной любви к Франции?..»

– Если бы не ваш патриотизм, его королевское величество не обнаруживал бы к вам столь пылкой благосклонности. И был бы недостоин называться королем Франции.

– Что ж, пусть так, – маркиза пожала плечами и отвернулась. – Эти объяснения полностью удовлетворили меня. Говорите, в конце концов, в чем суть вашего дела.

– Из достоверных источников мне стало известно, что якобы его королевское величество намерен отправить меня в отставку.

– Только и всего!.. – По тону маркизы чувствовалось, что она крайне разочарована.

– Это, ваша светлость, не столь уж и мало, как может показаться на первый взгляд.

– Любезный граф, понимаете ли вы, что решить вопрос относительно отставки того или иного придворного может лишь король, а не королевская фаворитка, какой бы всемогущей она ни казалась остальным подданным его величества?

– Да, это чистая правда. Тем не менее, я просил бы, чтобы в случае необходимости вы заступились за меня перед королем. Одно-единственное словечко – только и всего!

– Предположим. Но вмешиваться в дела армии и дипломатии…

– Ваша светлость протежирует Бушардону, Монтескье, Фрагонару, Буше, Бюффону, Дидро и многим другим лучшим сыновьям Франции – почему бы не защитить заодно и графа Орли де Лазиски?

– Насколько я помню, с помощью вашей шпаги…

– О-о-о, ни в коем случае! – рассмеялся Григорий.

– Почему же?! Неужели граф Орли де Лазиски не столь храбр, как капитан Густав Бартель, и не может защитить самого себя?

– Я хоть сейчас готов с помощью шпаги оборонять и свою честь, и всех обиженных – но лишь в поединке против людей.

– Неужели вам противостоит армия призраков? – изумилась маркиза.

– Конечно, нет.

– Тогда как же вас понимать?

– Что думает ваша светлость о целой империи?..

– А-а-а, вон вы о чем! – маркиза едва заметно кивнула. – Да, я совсем забыла: главным вашим врагом является Россия, а не какие-то там отдельные персоны.

– Не совсем так: моими непримиримыми врагами становятся те, кто ищет милости в глазах правителей Московии.

Услышав последнее слово, маркиза скептически улыбнулась, но промолчала.

– Таких становится все больше, причем они имеют слишком мощную поддержку московских царей. Согласитесь, ваша светлость, бороться против них просто бессмысленно, – констатировал Григорий.

– Неужели российских агентов становится больше даже здесь – в самом сердце Франции?

– Иногда достаточно мысли одного человека. Слово благородной особы может весить очень много, особенно если особа эта имеет благородного прадеда, который любил подчеркивать: «Государство – это я!»[50]

– Вы на что же намекаете?! – Кажется, впервые за время аудиенции маркиза рассердилась по-настоящему.

– Я не намекаю, а утверждаю, что после провала польского дела его королевское величество Луи XV разочаровался не только в королеве Марии Аделаиде, но и в политике как таковой…

Увидев, что маркиза де Помпадур вновь собирается что-то сказать, Григорий поторопился уточнить:

– Почтительно прошу вашу светлость не воспринимать мои слова как личное оскорбление или осуждение, или даже как намек на ваши отношения с его королевским величеством. Но кому как не вам знать, что французский монарх стремится лишь к одному: к легкому приятному обществу и необременительным развлечениям!..

– А если я умею щедро одарить этим его королевское величество, что в том плохого?! – вознегодовала маркиза.

– Да абсолютно ничего!

– Тогда как понять…

– А так и понимать, что обязанностей правителя с его королевского величества никто не снимал.

– У короля на то и есть министры и советники, чтобы они помогали…

– Однако же последнее слово все равно было, есть и будет за его королевским величеством. Если же вести себя безрассудно, можно наделать опасных ошибок. Особенно в политике. А обострение отношений между Францией и Пруссией, также и наше сближение с Московией, происходящее в последнее время, иначе не назовешь.

– Вы, граф, говорите такое, поскольку ненавидите Россию.

– Ненавижу. И не скрываю этого.

– Ну, вот вы и сознались!

– Да поймите же в конце концов, ваша светлость: столь резкая смена курса Франции безжалостно ломает и без того непрочное равновесие сил, сложившееся ныне в Европе! Результат может быть только один…

– Какой же, если не секрет?

– Почему же секрет… – вздохнул Григорий. – В скором времени начнется война, вот и все!

– Война?!

– Естественно. Фридрих Прусский ни за что не простит Австрии втягивания в сферу своих интересов Франции, а значит, и нашего неминуемого сближения с Московией.

– И… как, по-вашему, насколько быстро это произойдет?

– Я считаю, в ближайшие лет пять-шесть. Итак, прошу понять верно: на этот момент я хочу быть при деле, а не бездельничать в собственном замке.

– А вы уверены, что вам угрожает отставка?

– Я более чем уверен.

– То есть?..

– Знаю абсолютно точно: австрийцы четко дали понять его королевскому величеству Луи XV, что само имя графа Григора Орли де Лазиски слишком бесит московитов, чтобы допускать его присутствие при монаршем дворе. Произошло это, когда его величество захотел назначить меня послом в Турции[51]. Хорошо понимая, какой протест со стороны наших новых союзников может вызвать такое назначение, я поторопился как можно скорее снять свою кандидатуру. Но было слишком поздно: австрийцы выказали беспокойство раньше. И чтобы развеять их опасения, его величество решили пожертвовать мной. Кстати, Вене такое решение очень понравилось.

– Откуда вы знаете?

– После провала попытки реставрации короля Станислава Лещинского я потерял малейшую возможность даже появляться на просторах родной Украйны. А чтобы не потерять контроль над тамошней ситуацией, пришлось позаботиться о разветвленной сети тайных информаторов. И не только в Московской империи, кстати…

– В Австрии тоже, насколько я понимаю?

– Верно. Но и не только в Австрии… Моя сеть значительно, значительно, значительно шире.

– Согласна, хоть я стараюсь держаться как можно дальше от подобных дел, но даже до меня доходили странные слухи о талантах ваших разведчиков.

Григорий молча поклонился. Тогда маркиза поставила вопрос ребром:

– Кто они – ваши люди?

– А вот об этом вашей светлости знать не следует.

– Почему?

– Поскольку ваша светлость не является членом тайного кабинета «Секрет короля».

– Итак, его величеству вы все же доверяете больше…

– Естественно. Тем не менее, члены «Секрета короля» знают лишь имена ключевых людей моей сети, а вот каким образом на них выходить и держать с ними связь – об этом известно лишь мне одному.

– Так что, даже его величеству!.. – вновь вознегодовала маркиза.

– Я искренне желаю, чтобы сеть моих агентов работала на обеспечение интересов Франции. Тем не менее, если уйду в отставку, то «Секрет короля», а вместе с тем и его королевское величество будут лишены очень ценной информации. Слишком ценной в условиях будущей войны – я бы даже так сказал.

– Итак, война начнется непременно?

– Да.

– При участии Франции?

– Как же без нас! – искренне улыбнулся Григорий.

– И в этой войне вы хотите сражаться на стороне Франции?

– Естественно.

– Более того – стараетесь обеспечить широкое информирование тайного кабинета «Секрет короля» относительно состояния дел у наших союзников?

– Да. И не только у союзников – у врагов тоже!

Теперь в комнате воцарилось столь напряженное молчание, что аж ушам сделалось больно. В конце концов маркиза де Помпадур сказала:

– Хорошо, любезный шевалье, я сделаю все от меня зависящее, чтобы повлиять на его королевское величество Луи XV в благоприятном для вас ключе. Думаю, вы останетесь при делах. Но этот талисман…

Она взяла розу из резного футляра, вдохнула слабенький горьковатый аромат засушенного цветка, затем положила на место.

– А это разрешите у вас забрать в знак того, что я выполнила данное когда-то обещание. Считайте, теперь мы квиты: когда-то вы спасли мою неприкосновенность – ныне я сделала невозможной вашу отставку. На этом, любезный граф, аудиенция окончена.

Не вставая с кресла, маркиза де Помпадур протянула визитеру хрупкую десницу. Григорий низко поклонился, поцеловал ей руку и пошел прочь.

Навстречу славе непревзойденного разведчика…

* * *

Маркиза де Помпадур и граф Орли де Лазиски никогда больше не беседовали друг с другом.

Даже когда случайно встречались в Версале.

Только когда через несколько лет переодетый в женское платье молоденький красавчик д’Эон встретился с императрицей Елизаветой[52], чтобы передать ей личное послание короля Луи XV, вследствие чего Франция еще теснее сблизилась с Россией, специальный гонец привез Григорию знакомый резной футлярчик красного дерева. Теперь там лежала другая роза – элегантная золотая брошь с рубиновыми лепестками.

И еще – небольшая записка без подписи:

«Благодарю за то, что шевалье Бартель оказался достойным моих ходатайств, а граф де Лазиски сумел переступить через собственные предрассудки ради великой Франции!»

Послесловие

Конец 1685 г. от Р. Х.,

Подолье, Каменец

Промозглый ветер дует в спину, потому слов глашатая почти не слышно.

Однако содержание приговора ему и без того известно: светлейшего пана гетмана удавить, тело сбросить с моста в воды Смотрича.

И все это – за надругательство над Ривкой, женой купца Оруна…

Господи, что за кощунство?! Ишь, какое «преступление»: приказал спустить шкуру с какой-то там жидовки! Это ж отнюдь не самая страшная смерть – а потому можно считать, что к купчихе из проклятого Богом племени он проявил незаурядное милосердие. Но турки не оценили его благосклонного отношения к мерзкому Оруну, за вину которого расплатилась жена. В результате – позорная смерть, ждать которой уже недолго.

Ужас, какой ужас…

Нет-нет, что ни говори, а во время Хмельниччины казаки слишком мало вырезали этих проклятых иуд. Надо было истреблять их больше, еще больше, значительно больше!!! Тогда бы не осталось в его владениях ни того работорговца Оруна, ни его Ривки, ни их мерзких соплеменников.

А значит, у турок не было бы повода казнить украинского гетмана. Впрочем, содеянного не поправить – содранную шкуру на купчиху не напялить, из могилы не воскресить. И вскоре все закончится…

Э-э-эх, и почему бы ему не остаться в монастыре?! Ведь полтора десятилетия, проведенные за толстыми стенами, были едва ли не самыми счастливыми годами его незавидной жизни. Жил бы себе и дальше под именем раба Божьего Гедеона тихонько, спокойненько. Не усидел? Вот и получай, горемыка!..

Наконец приговор оглашен. Уже надменный палач подходит к нему, набрасывает на шею петлю и ведет пленника от городской ратуши к замковому мосту, словно овцу на заклание. Простые люди затравленно смотрят на невиданное зрелище, не осмеливаясь даже рта раскрыть. Впрочем, кто же отважится протестовать, если перед чтением приговора он сам покорно признал вину перед турецкими хозяевами, своими подданными и работорговцем Оруном в частности? Кто из обычных мещан или крестьян отважится заступиться за своего гетмана, который не мешал ненавистному Оруну продавать в гаремы зажиточных турок украинских девушек-красавиц?

А то, что работорговец не уплатил установленной пошлины… Что ж, значит, даже этот проклятый жидюга презирал украинского гетмана настолько, что решил обмануть на ровном месте! Турецкие хозяева признали правоту нечестивого Оруна, и теперь…

Да, они уже на середине моста, ведущего к замку. Промозглый ветер бросает в лицо пригоршни ледяного крошева, но он на это не обращал внимание.

Палач крепко привязал конец удавки к каменному зубцу изгороди, подвел осужденного к самому краю моста. Он обреченно глядит вниз… и кровь стынет в жилах от ужаса: а видит он там, внизу, далекую землю, расколотую рекой на два берега. И жизнь его вихрем летит перед угасающим взором. И видит он, как вверенная его заботам Украйна оказалась разделенной между Московией и Польшей. А в придачу и союз с турками… Турки – вот это и есть тот самый водный поток, который перерезал располовиненную перед тем Украйну…

– Пусть Великий Аллах сделает долгими дни повелителя правоверных, самого справедливого из всех, живущих на земле!

Тяжелый удар в спину – и он летит в пропасть, навстречу черному речному потоку, который змеится далеко внизу. Но пролетает ровно столько, сколько позволяет веревка. Падение тела в бездну сдерживает петля, резкий рывок и ужасная боль пронзает тело несчастного, слышен хруст ломающихся позвонков и рвущихся тканей, и сознание гаснет…

* * *

Палач перерезал веревку, труп полетел в Смотрич.

Через несколько секунд снизу донесся всплеск воды.

Все кончилось.

14 ноября 1759 г. от Р. Х.,

берег Рейна напротив скалы Лореляй

– Кароль! Каролик, ты здесь?

– Да, гетманыч!

– А хлопцы?

– Конечно, здесь! Мы все с вами!

– Ты не забыл передать маршалу де Брольи запечатанный пакет, как я попросил вчера? Это очень важно: ведь там – подробные инструкции относительно выхода на всех моих агентов без исключения. Негоже бросать такую разведывательную сеть на произвол судьбы…

– Конечно, не забыл.

– Молодец, благодарю. А как вы одели меня для этого путешествия?

– По-казацки, как вы и приказали.

– Дай-ка руку, пожалуйста.

– Да, гетманыч!..

– В голове туманится… Ничего не вижу…

Григорий почувствовал, как верный Кароль крепко сжал его холодную правую ладонь.

– Каролик, братец! Знаешь, что именно мне только что приснилось?

– Откуда же мне знать, гетманыч?

– Казнь Юрка Хмельниченка[53].

– Снова вы за свое?! – В голосе побратима слышалось негодование. И не зря: ведь за три с половиной месяца после тяжелого ранения в бою под Минденом[54] состояние Григория так и не улучшилось. Наоборот, он чувствовал себя чем дальше, тем хуже. Порой его охватывала депрессия, неудовлетворенность собой… и он начинал сравнивать себя с младшим сыном Зиновия-Абданка Хмельницкого.

Жалел, что он, гетманыч Орлик, отдал жизнь Франции, а не родной Украйне. Что, несмотря на все усилия, не стал настоящим лидером казацкой нации, а значит, и не был достойным памяти своего отца гетмана Пилипа Орлика. Покорных ему «синих шведов» и героическую казацкую сотню принудил сражаться на стороне коалиции, в состав которой входила ненавистная Московщина…

Да что там об украинском деле говорить, когда он не отомстил мерзавцу Ивану Неплюеву за смерть любимой когда-то Лейлы!

Очевидно, теперь на больного надвигался очередной рецидив той же изнурительной душевной болезни, которая грызла его изнутри.

– Ты не понимаешь, Каролик, братец мой названый!

– Это вы не понимаете, гетманыч…

– Нет-нет, я все понимаю, абсолютно все! Вспомни, сколько раз мы были буквально на мизинчик, на ноготок, на волосок от успеха… но так ничего и не добились?! Даже реставрацию короля Станислава Лещинского провели, а все равно…

Вдруг раненый резко напрягся, сжал руку побратима и протяжно застонал.

– Вам плохо, гетманыч?

– Где мы сейчас? – Григорий словно из омута вынырнул.

– Вас отнесли, куда вы и попросили: на берег Рейна.

– К скале Лореляй?

– Разумеется.

– Как бы радовался внук франкфуртского бургомистра Гёте, если бы оказался здесь…

– Иоганн Вольфганг?

– Ну да. Смешной мальчуган… Но из него вырастет личность.

– Разумеется, гетманыч.

– Мы бы вместе с удовольствием переплыли Рейн, чтобы взойти на самую верхушку этой скалы. Иоганн Вольфганг как-то рассказывал, какой прекрасный и величественный вид открывается оттуда. Ты как считаешь?

– Наверное, это в самом деле так.

– Опиши мне, какова она – эта скала?

– Вы и того не видите, гетманыч?

– Ничего не вижу. Перед глазами сплошной туман, в голове тьма…

– Красивая скала… даже в эту пору года. Заросшая кустами и деревцами вплоть до самой вершины. Сейчас листья желтеют и опадают, а вот весной здесь должно быть значительно красивее. Она возвышается над черной водой, словно огромный великан над толпой карликов…

– Жаль, что я этого не увижу… – печально произнес Орлик.

– Увидите, гетманыч! Как это – не увидите?! – негодовал Кароль, хотя и знал, что Григорий на этот раз прав. Ведь по всему было видно, что он угасает буквально на глазах.

– Тьма, Каролик, не увижу ничего.

– И не думайте!.. – зарычал побратим.

– Не возражай, пожалуйста. Я хочу умереть здесь, поэтому и попросил…

– Гетманыч!!!

– Оставь… Лучше запомни мою последнюю волю: похороните меня здесь…

– Гетманыч!..

В голосе телохранителя зазвенели слезы.

– Желаю покоиться рядом с местом, где мечтал основать Рейнскую Сечь. Хотел, чтобы казаки жили здесь по-настоящему свободными людьми, поступали по совести и справедливости… как когда-то на Запорожской Сечи! Не на нынешней… а на той, на которую мы некогда приезжали – помнишь?

– К кошевому Иванцу?

– К нему. Итак, похороните меня здесь…

– Не говорите такого, гетманыч!..

– Не перебивай. Похороните на этом самом месте, при дороге. Поставьте простой казацкий крест. Без надписи. Только шапку казацкую сверху положите.

Очередной приступ боли вновь принудил его застонать.

– Может, лучше бы вам помолчать?

– Ты лучше слушай, Каролик. Слушай и на ус мотай.

– Да, гетманыч.

– Итак, если напишете мое имя и титул, то боюсь, что когда эта земля отойдет пруссакам, они осквернят могилу. А так будут лежать мои косточки спокойно, пока крест не сгниет, а могильный холмик дождиком не размоет, ветерком не развеет.

– Вы и в самом деле этого желаете?

– Да. Чем я лучше простых казаков?

– Вы – гетманыч, сын Пилипа Орлика – сподвижника гетмана Ивана Мазепы, великого благодетеля нашей родной Украйны.

– Так, гетманыч, но…

Неуверенная улыбка неожиданно искривила губы раненого, и он проскрежетал: – Знаешь, Каролик… Когда-то один человек бросил в мой адрес поговорку: ни одного перекреста могилки не видно! Тогда я обиделся, а теперь вот подумал: он таки прав! Скромная могилка моя со временем сгинет…

– Гетманыч, как можно говорить такое?!

– Оставь, Каролик! Ты же знаешь, что моя матушка – Герциковна, а Герцики – род выкрестов.

– Пусть бы у того негодяя язык распух, если он вам такое сказал!

– Дорогой мой Каролик, он уже давно в лучшем мире! Вскоре наши души встретятся, и я найду для этого человека достойные слова… Но правду некуда девать: когда-то я очень обиделся, теперь же понял, что он прав… По крайней мере касательно моей могилки…

– Гетманыч, перестаньте немедленно! Вы – самый достойный человек из тех, кого я только знал или знаю!

– И даже более достойный, чем благородный мой отец Пилип Орлик?

– Ну, это другое…

– Вот видишь, и ты не всегда прав… дорогой мой побратим Кирило.

– Вы так давно не называли меня настоящим именем…

– Да и меня зовут по большей части Григором Орли. Только она…

– Ваша жена?

– Так, любимая моя Олена. Перескажи ей…

Раненый вдруг сомкнул губы и молчал так долго, что телохранитель испугался наихудшего. Но это еще был не конец – Григорий глубоко вздохнул и произнес:

– Впрочем, не хочу, чтобы слова моей любви полились к ней из чужих уст. Даже из твоих, Кирило… Ты не обижаешься?

– Как можно обижаться на вас, гетманыч? Да еще учитывая ваше нынешнее состояние…

– Хорошо. Итак, твое верное сердце само поймет, что сказать моей любимой Олене. Лишь одно прошу передать непременно: моя истомившаяся любящая душа будет ожидать ее в Божьем саду, где величественно поет хор небесных ангелов, прекра…

Окончание последнего слова вылетело в воздух длинным тихим выдохом. Рука, сжимавшая ладонь телохранителя, на один миг вздрогнула и безвольно упала. Каролю даже показалось, что пальцы мгновенно окаменели – хотя так не бывает, конечно же. Не желая верить в очевидное, он очень осторожно полез в карман, вытащил оттуда растрепанное перышко, поднес к лицу Григория.

Ни одна ворсинка не шевельнулась.

Отмучился, сердечный…

Кароль медленно поднялся на ноги, снял с головы шапку и склонил чубатую голову. Так же поступили шестеро казаков, сопровождавшие гетманыча в последний путь на берег Рейна.

* * *

27 декабря 1759 года от Рождества Христового телохранитель Кароль, Филипп и Карл-Густав Штайнфлихты прибыли в замок Орли. Там их встретила вдова Григория Орлика – благородная госпожа Луиза-Елена ле Брюн де Дентевиль. Кароль передал ей шпагу и боевые ордена гетманыча, а также личное письмо его королевского величества Луи XV:

Мадам!

Я потерял самого достойного, величайшего, самого смелого своего генерала, гордость всей Франции. Полностью понимая беспредельность Вашего горя, тем не менее, почтительно прошу утешиться следующим моим признанием: благородный граф Григор Орли де Лазиски умер именно так, как и надлежит умирать достойному потомку столь славного рода, дворянину древнего герба Навинов.

Искренне Ваш,

Луи.

Но Луиза-Елена так и не утешилась и до конца жизни (а пережила она мужа на шестнадцать лет) не снимала траурных одежд, не участвовала ни в каких развлечениях, не появлялась при королевском дворе. Скорее всего, она не могла простить себе, что необдуманно подарила любимому мужу драгунский полк «синих шведов». Понятное дело, молодая госпожа знала, что мужские забавы с подобного рода «игрушками» иногда бывают… смертельными. Однако никак не могла представить, что гибель постигнет именно ее любимого, а не его врагов! А впрочем, как ни крути, не подари она ему драгунский полк, он все равно не остался бы при ней. Ведь ее любимый был не из тех мужчин, которые скучают дома. Он все равно ввязался бы в какую-нибудь авантюру. Такой уж это человек…

Постепенно вдова привыкала к своему новому положению, пряча черную тоску от посторонних глаз, и более всего заботилась лишь об одном – чтобы кто-то, близкий или далекий, неожиданно не взбудоражил могильного покоя такого существования… Как вдруг 12 декабря 1775 года от Рождества Христового австрийская императрица Мария Терезия прислала ей орден Восходящего Креста – награду верным вдовам. Эта мелочь неожиданно глубоко растравила душевную рану, которая конечно же никогда и не заживала. С другой стороны, могущественная монархиня непроизвольно обидела Луизу-Елену: в самом деле, не ради человеческой признательности благородная госпожа обрекла себя на подобное существование, поэтому не следовало «оплачивать» верность погибшему супругу ценными наградами…

Как бы там ни было, на самом деле, ровно через три дня – 15 декабря 1775 года от Рождества Христового – Луиза-Елена ле Брюн де Дентевиль покинула этот бурный мир, дабы под величественное пение хора небесных ангелов навсегда соединиться с любимым мужем – Григорием Орликом в Божьем небесном саду, прекраснейшем, чем любые земные…

8 марта – 8 декабря 2007 г.,

Киев

Хронологическая таблица к роману «Орли, сын Орлика»

Дата – Событие

11.10(11?).1672 – В с. Косута (Костуса) родился будущий гетман Пилип Орлик. Его отец, Степан Орлик, происходил из старинного чешского герба Навинов, мать, Ирина Малаховская, – из рода мелких шляхтичей Малаховских, которые и владели Косутой (Ольшанский уезд, неподалеку от Вильно, ныне – Виленский район Минской области Беларуси).

1673 – Во время польско-турецкой войны Степан Орлик погиб под Хотином.

1673 – Родился будущий турецкий султан Ахмед III.

17.06.1682 – В Стокгольме, в семье короля Карла ХI и Ульрики Элеоноры, принцессы Датской, родился будущий шведский король Карл ХII.

01.10.1685 – У короля Леопольда I и Элеоноры Пфальц-Нойбургской родился сын Карл – будущий император Священной Римской империи Карл VI, король Венгрии и Чехии из династии Габсбургов.

Конец 1685 – В Каменце турки казнили гетмана Юрия Хмельниченко – сына Богдана Хмельницкого, который не отличался выдающимися качествами государственного деятеля. Формальным поводом для расправы стало его жестокое обращение с подданными. Хмельниченко ввел новые налоги, в частности «пошлину на свадьбу», а зажиточный купец-еврей Орун (Арон) женил сына без уплаты налога. Разгневанный гетман послал к купцу слуг, те схватили и казнили жену еврея, содрав с нее кожу. Благодаря деловым связям с высокопоставленными турками Орун пожаловался на своеволие Хмельниченко. Гетмана с петлей на шее отвели на замковый мост, задушили, а труп сбросили в реку.

25.07 (04.08) 1687 – Иван Мазепа стал гетманом.

1693 – Родился Иван Неплюев – преданный последователь императора Петра I, военный моряк, будущий резидент России в Турции, оренбургский наместник и сенатор.

21.11.1694 – Родился Жан-Франсуа Вольтер (Мари Франсуа Аруэ).

1694 – Получив первое высшее образование (теологическое) в Виленской академии и переехав в Украину, Пилип Орлик с успехом закончил Киево-Могилянскую академию.

1695 – К власти в Османской империи пришел султан Мустафа II.

1698 – Прекрасно владея латынью, греческим, польским, украинским и другими языками, имея литературные способности (писал латинские стихи, панегирики, политические трактаты), Пилип Орлик стал кафедральным писарем Киевской митрополии.

1699 – В Крыму начался первый период правления хана Девлет-Гирея III.

1700 – Началась Северная война (Швеция против Северного союза – России, Саксонии, Польши, Дании).

1700 – Умер Павел Семенович Герцик – сначала бедный торговец, со временем полтавский полковник (1675–1677, 1683–1687, 1691–1695), выкрест из евреев, дед Григория Орлика; сын Павла Герцика Григорий (брат Ганны, дядя Григория Орлика – будущего французского генерала Григора Орли) был казацким полковником у Ивана Мазепы и сопровождал его в изгнании. Павел Герцик имел еще двух сыновей – Ивана и Афанасия (Атанаса).

1700 – На средства Павла Герцика возведен Воздвиженский храм в Ближних пещерах Киево-Печерской лавры.

1700 – Пилип Орлик стал старшим канцеляристом генеральной военной канцелярии.

05.11.1702 – В соборе Батурина (гетманской резиденции) крещен сын старшего канцеляриста генеральной военной канцелярии Пилипа Орлика и Ганны Герцик – Петр-Григорий Орлик. Его крестным отцом был гетман Иван Мазепа, крестной матерью – Любовь Кочубеевна, жена генерального судьи Василия Кочубея. Отца на крестинах не было – по причине участия в военных делах.

Кроме Григория, у супругов Орликов было шестеро детей: дочери Настя, Варвара, Марта и Мария, сыновья Михаил (находился в ссылке вместе с отцом, умер в Салониках от холеры) и Яков (самый младший, родился в Бендерах, крестник короля Карла ХII, умер в Бреслау).

1702 – В Крыму завершился первый период правления хана Девлет-Гирея III: его сместили. В дальнейшем на трон в четвертый раз взошел Хаджи-Селим Гирей (1703–1704, умер будучи ханом) и Гази-Гирей III (1704–1707, был смещен).

1703 – После султана Мустафы II к власти в Османской империи пришел турецкий султан Ахмед III. При нем были построены мечети и дворцы в стиле Версаля, в Стамбуле была открыта типография. Родственники султана более не содержались в жестоком заключении, некоторые из них начали осваивать научное и политическое наследие Западной Европы.

1703 – У Станислава Лещинского родилась дочь Мария Аделаида, принцесса Савойская – будущая французская королева, жена короля Луи XV.

1704 – По инициативе Карла XII в Варшаве собрался сейм, который отстранил от власти короля Августа II Сильного (являвшегося также курфюрстом Саксонии) и вместо него избрал королем Польши Станислава I (Лещинского). В дальнейшем Август II и Станислав I поочередно занимали польский трон в зависимости от того, кто брал верх в Северной войне.

1705 – Григорий Герцик стал полтавским наказным полковником.

1705–1706 – Состоялись тайные переговоры между Иваном Мазепой и Карлом ХII.

1706 (1707?) – Пилип Орлик стал (гетманским?) генеральным писарем Войска Запорожского.

1707 – В Крыму начался первый период правления хана Каплан-Гирея.

Х.1708 – Семья Орликов оставила Батурин, после переправы через Десну они присоединились к гетману Ивану Мазепе, который двигался на соединение с войсками короля Карла ХII.

XI.1708 – Иван Мазепа с 4000 войска и 8000 запорожских казаков во главе с кошевым атаманом Константином Гордиенко присоединился к шведской армии Карла ХII.

02–04.11.1708 – Произошла резня в Батурине.

12.11.1708 – В Успенском соборе Московского Кремля после литургии митрополит Стефан Яворский провозгласил анафему гетману Ивану Мазепе.

12.11.1708 – В Глухове после провозглашения анафемы Ивану Мазепе гетманом Левобережной Украины был избран Иван Скоропадский, который тогда же присягнул на верность московскому царю.

1708 – В Крыму завершился первый период правления хана Каплан-Гирея.

1708 – В Крыму начался второй период правления хана Девлет-Гирея III, который удачно сражался против императора Петра I во время его Молдавского похода.

1709 – Иван Мазепа предоставил королю Карлу ХII заем из военной кассы.

06.05.1709 – Шведы начали осаду Полтавы.

27.06 (10.07).1709 – Произошла Полтавская битва.

Лето 1709 – Вместе с матерью Григорий Орлик находился в обозе гетмана Ивана Мазепы, который отступал к Бендерам (Трансильвания, владения султана) после поражения под Полтавой. Тогда же в Бендеры эмигрировал и наказной полковник Григорий Герцик.

21.09.1709 – Близ Бендер умер Иван Мазепа.

15.02.1710 – Родился правнук короля Луи XIV – Луи, герцог Анжуйский, будущий король Франции Луи XV.

31.03.1710 – Россия и Швеция подписали в Гааге обязательство не вести военных действий в шведских владениях в Германии.

05(08?).04.1710 – После смерти Ивана Мазепы казацкий совет в Бендерах избрал Пилипа Орлика гетманом.

05.04.1710 – Утверждены «Пакты и конституции законов и вольностей Войска Запорожского», автором которых был Пилип Орлик (документ содержал преамбулу и 16 статей).

1711–1712 – Неожиданно умерли сразу трое Бурбонов: французский дофин Луи, его сын герцог Бургундский и герцог Бретаньский. Благодаря этому претендентом на трон Франции стал правнук короля Луи XIV – двухлетний Луи, герцог Анжуйский.

23.01.1711 – Пилип Орлик заключил союзнический договор с Крымским ханством.

1711 – Турецкий султан Ахмед III объявил войну России.

III.1711 – Пилип Орлик возглавил сводную 16-тысячную украинскую армию (с польскими частями Иосифа Потоцкого, запорожцами Константина Гордиенко и татарским войском) и при поддержке крымского хана Девлет-Гирея III предпринял неудачную попытку освободить Украину от российского господства. Одна из причин провала операции – постоянные бесчинства татар, в результате чего местное украинское население быстро настроилось против всего сводного войска.

1711 – После подписания договора между Пилипом Орликом и крымским ханом Девлет-Гиреем III о совместном освобождении Гетманщины и Слобожанщины Григорий Орлик, которому на тот момент было девять лет, остался заложником у татар. Девлет-Гирей полюбил мальчика словно родного. В Крыму Григорий Орлик подружился с ханским сыном Каплан-Гиреем.

1711 – Казацкий полковник Григорий Герцик избран генеральным есаулом в эмиграции.

1711 – Турецкие войска потерпели поражение от арабов; турки были изгнаны из Ливана.

09.07.1711 – Войска великого визиря Балтаджи окружили императора Петра I с войском, когда тот пытался разбить казаков во главе с Пилипом Орликом. Благодаря усилиям переговорщика – дипломата Шафирова (Шапирова), Петра I выпустили из окружения в обмен на полковую кассу и драгоценности придворных дам, включая будущую императрицу Екатерину I (Молдавский поход Петра сопровождали многочисленные женщины и слуги).

05.04.1712 – Окончательно разбитый близ Ясс над рекой Прут турецко-татарскими войсками, Петр I заключил мирный договор с Портой, согласно которому Москва отказывалась от претензий на Украину: «Его Царское Величество свою руку отбирает от казаков с прадавними их рубежами». Но со временем договор был кардинально переписан.

1712 – Пилип Орлик написал трактаты «Вывод прав Украины» и «Манифест к европейским правительствам».

1712–1714 – С помощью России ее союзники одержали в Европе ряд побед.

1713–1714 – Россия оккупировала часть территории Финляндии.

1713 – Согласно Прутскому договору, Россия начала требовать от Османской Порты, чтобы Карл ХII покинул Бендеры без союзников: ему предоставлялся «свободный путь» через всю Европу в Швецию. Однако Карл ХII отказался это делать, а Пилип Орлик остался вместе с королем, когда тот во главе 300 человек (верные люди короля, польские добровольцы, казаки) принял бой с 20-тысячным турецко-татарским войском. Неравная битва была проиграна, а Карл ХII арестован.

12.02.1713 – Ханскому сыну Калга-Султану было приказано арестовать Пилипа Орлика, и турецкий отряд отправился к его дому. Одиннадцатилетний Григорий Орлик с саблей в руках бросился защищать дом, мать и сестер. Это едва не стоило ему жизни: обозленные турки привязали мальчика к коню, и лишь вмешательство Калга-Султана и польского сенатора Сапеги остановило расправу.

1713 – В Крыму завершился второй период правления хана Девлет-Гирея III: его выслали на остров Сцио.

1713 – В Крыму начался второй период правления хана Каплан-Гирея.

05–07.08.1714 – Российский флот разбил шведский вблизи мыса Гангут.

23.09.1714 – Остатки шведского войска и гетман Пилип Орлик с семьей выехали в Швецию.

1714–1718 – Турецкий султан Ахмед III вел войну против Венеции.

V.1715 – Гетман Пилип Орлик с семьей и гетманским двором (24 персоны, в том числе Андрей Войнаровский, братья гетманской жены Григорий и Павел Герцики, священник Парфений) через Вену и Истад прибыли в столицу Швеции – Стокгольм.

После V.1715 – Король Карл ХII зачислил 13-летнего Григория Орлика фенрихом в гвардию. Вскоре Григорий Орлик принял участие в обороне крепости Штральзунд (современная Германия).

25.08.1715 – Умер король Франции Луи XIV. Королем стал его правнук – Луи XV, которому исполнилось лишь 5 лет. Регентом при юном короле стал его двоюродный дед – герцог Орлеанский.

V.1716 – Григорий Орлик оставил шведскую гвардию и поступил в престижное учебное заведение – Лунденский университет, на кафедру профессора Регелиуса, где изучал латынь, философию, военное дело. Его любимыми авторами были Цицерон, Гай Юлий Цезарь, Плутарх, Эразм Роттердамский. Юноша очень хорошо фехтовал, неплохо рисовал и играл на лютне. В университете Григорий Орлик подружился с Густавом Миллерном – сыном канцлера Миллерна.

1716 – Племянника и наследника гетмана Ивана Мазепы – Андрея Войнаровского агенты российского генерал-прокурора Ягужинского похитили в Гамбурге, отправили в Москву в Тайный приказ к князю Ромодановскому. После истязаний и допросов Андрея Войнаровского выслали в Якутск.

1716 – В Крыму завершился второй период правления хана Каплан-Гирея: он был смещен. Далее в Крыму правили ханы: Кара-Девлет Гирей (1716–1717), Сеадет-Гирей II (1717–1724) и Менгли-Гирей II (1724–1730); правление каждого завершалось отстранением от власти.

1716–1718 – Турецкий султан Ахмед III вел войну против Австрии.

VII.1717 – Российский десант высадился на острове Готланд.

VIII.1717 – Франция отказалась от союза со Швецией; Россия перенесла боевые действия на территорию Швеции.

12.12.1717 – Канцлер Миллерн представил Григория Орлика королю Карлу ХII. Во время беседы на латыни юноша очень деликатно спросил, когда гетман Пилип Орлик получит жалованье в счет королевского долга покойному гетману Мазепе. Карл ХII назначил семье Орликов специальный пенсион, а Григория взял на государственную службу с приличным жалованьем.

30.11.1718 – Под стенами крепости Фредриксен в Норвегии погиб шведский король Карл XII.

1719 – Выполняя поручение Пилипа Орлика, генеральный есаул Григорий Герцик переехал из Стокгольма в Варшаву, где должен был передать корреспонденцию польским сенаторам, а затем попробовать установить контакты с запорожскими казаками и крымским ханом. В Варшаве люди российского посла арестовали Герцика, перевезли в Петропавловскую крепость и заточили там.

07.08.1720 – Российский флот победил в Гренгамском бою.

VIII.1720 – Григорий Орлик оставил шведскую государственную службу.

10.10.1720 – Григорий и Пилип Орлики отправились в немецкий Ганновер, где в то время находился английский король (который одновременно являлся ганноверским курфюрстом).

21.10.1720 – Ганна Герцик получила по оставленной сыном доверенности деньги, заработанные Григорием Орликом на государственной службе у шведского короля.

27.11.1720 – Орлики опасались шпионов российского генерал-прокурора Ягужинского, поэтому по приезде в Гамбург получать деньги в городской банк пошел Григорий Орлик, а не его отец.

1720 – Отец и сын Орлики прибыли в Брунсвик на международный конгресс. Там Григорий Орлик разыскал представителя Швеции сенатора Веллинга. Последний встретился с гетманом Пилипом Орликом, однако конгресс отклонил меморандум Веллинга по «украинскому вопросу».

30.08 (10.09).1721 – Заключением Ништадтского мира завершилась Северная война.

17.01.1721 – Российские шпионы едва не схватили Пилипа и Григория Орликов.

После II.1721 – Не найдя в Ганновере английского короля, Орлики разъехались: гетман Пилип Орлик решил самостоятельно пробраться через Речь Посполитую в Молдавию, чтобы искать поддержки у султана. На прощание отец дал Григорию Орлику рекомендательные письма к саксонскому канцлеру Флемингу.

V.1721 – Саксонский канцлер Флеминг зачислил Григория Орлика лейтенантом конного полка саксонской гвардии под фамилией де Лазиск.

29.12.1721 – Родилась Жанна-Антуанетта Пуассон – будущая маркиза де Помпадур. Благодаря покровительству дворянина-финансиста Нормана де Турнема девушка получила превосходное образование: она прекрасно рисовала, играла на музыкальных инструментах, хорошо пела и декламировала стихи.

1721 – Арестованного Григория Герцика подвергли допросу в Петропавловской крепости.

1722 – В Салониках гетмана Пилипа Орлика задержали и долгие годы удерживали под домашним арестом.

1722 – Управление Украиной поручено Малороссийской коллегии во главе с Вельяминовым.

1722–1730 – Турецкий султан Ахмед III вел войну против Персии (Ирана).

1723 – Завершился период регентства принца Орлеанского: король Франции Луи XV достиг совершеннолетия.

1723 – Старшая дочь супругов Орликов, Настя, вышла замуж за шведского дворянина, героя Полтавской битвы полковника Штайнфлихта (Штенфлихта). После смерти Насти полковник Штайнфлихт вступил в брак с ее сестрой Варварой.

28.01.1725 – Умер российский император Петр I.

28.01.1725 – Екатерина Алексеевна, вдова российского императора Петра I, стала российской императрицей Екатериной I.

05.09.1725 – Французский король Луи XV вступил в брак с Марией Аделаидой Савойской – дочерью польского короля Станислава I.

1726 – Посол Петра I князь Долгорукий предоставил графу Флемингу документы, в которых Григорий Орлик был назван сыном «российского государственного преступника», после чего предупрежденный Флемингом Григорий Орлик был вынужден оставить Дрезден.

1726 – Григорий Орлик избег ареста в Бреслау (Австрия), оставив город с помощью австрийских Орликов, и отправился в Польшу, где стал адъютантом коронного гетмана. На собственные средства Григорий содержал всю семью, поскольку Пилип Орлик проживал в Салониках под надзором агентов султана.

1726–1743 – Первым министром Франции был аббат Флери, бывший наставник короля Луи XV с шестилетнего возраста и до совершеннолетия.

06.05.1727 – Умерла российская императрица Екатерина I.

07.05.1727 – Российским императором стал Петр II Алексеевич – внук Петра I.

1727 – Бывшый генеральный есаул Григорий Герцик освобожден из Петропавловской крепости. В дальнейшем он был оставлен на поселении в Москве.

1727 – После ликвидации Малороссийской коллегии в Украине восстановлен институт гетманства. В Глухове гетманскую булаву получил Данило Апостол, которому удалось, вопреки ограниченности власти, восстановить избирательное право, уменьшить количество царских войск в Украине, составить «Свод законов», возвратить запорожцев с Олешковской Сечи (Турция) назад в Украину.

1727–1737 – Королева Мария Аделаида родила французскому королю Луи XV десятерых детей.

Весна 1729 – Новый коронный гетман Теодор Понятовский направил Григория Орлика из Кракова в Варшаву с рекомендательным письмом к французскому послу. Однако к нему Григорий попал не сразу: понадобилась дополнительная рекомендация шведского посла.

Х.1729 – Григорий Орлик получил также рекомендацию шведского посла в Варшаве Густава Цюрлиха.

28.10.1729 – В салоне французского посла маркиза Антуана-Феликса де Монти, в присутствии Великого примаса Речи Посполитой, брата коронного гетмана Теодора Понятовского, и киевского воеводы, князя Иосифа Потоцкого, состоялись «смотрины» Григория Орлика. Речь шла о возможности реставрации на престоле Станислава Лещинского, поскольку было очевидно, что жить тяжело больному королю Августу Саксонскому осталось недолго.

09.11.1729 – Григорий Орлик, имея на руках документы на имя капитана гвардии шведского короля Густава Бартеля, повез в Париж от посла маркиза Антуана-Феликса де Монти написанные на шелковой ткани письма, адресованные первому министру короля Луи XV, кардиналу Флери, министру иностранных дел маркизу де Шовлену и командующему вооруженными силами короля, маршалу Франции, маркизу Вильяру.

27.11.1729, 16:00 – Капитан Густав Бартель (Григорий Орлик) прибыл на дилижансе из Лилля в Париж, остановился в «Отеле де Пост».

03.12.1729 – Григорий Орлик нанес первый визит в Шамбер к экс-королю Польши Станиславу Лещинскому, предъявил соответствующие рекомендации и заявил, что возможность реставрации Лещинского зависит от его намерения поставить на гетманство в Украине Пилипа Орлика.

11.12.1729, 16:00 – Состоялась трехчасовая аудиенция Григория Орлика у министра иностранных дел маркиза де Шовлена: последний согласился с возможностью воссоздания антироссийской коалиции Швеции, Речи Посполитой и Османской Порты при поддержке Франции с последующим выделением Украины как независимого государства. Григорий Орлик получил также рекомендательное письмо к кардиналу Флери.

29.12.1729 – Григорий Орлик по протекции маркиза де Шовлена посетил Вольтера.

01.01.1730 – Григорий Орлик провел тайные переговоры на новогодней аудиенции у кардинала Флери.

I.1730 – Григорий Орлик вторично посетил Вольтера, который писал в то время «Историю жизни Карла ХII», и передал ему документы о противостоянии Ивана Мазепы и Петра I.

I.1730 – Григорий Орлик познакомился с Жанной-Антуанеттой Пуассон – будущей маркизой де Помпадур.

I.1730 – Министр иностранных дел Франции маркиз де Шовлен подготовил Григорию Орлику документы на имя капитана швейцарской гвардии короля Луи XV господина Хага для первой поездки в Константинополь (Стамбул) с целью организации «санитарного кордона» против Российской империи.

18.01.1730 – От оспы умер 15-летний российский император Петр II.

I.1730 – Российской императрицей стала Анна Иоанновна.

1730 – Во время восстания в Стамбуле во главе с Патрона-Халимом консерваторы убили султана Ахмеда III.

1730–1754 – В Османской империи правил султан Махмуд I: при нем турки потеряли Кавказ и продолжили отступление с Балкан.

1730 – После смещения Менгли-Гирея II в Крыму начался третий период правления хана Каплан-Гирея: во время этого правления на Крымское ханство напали войска Пасея и Манила.

08.03.1730 – Григорий Орлик получил документы на имя капитана Хага с приказом ехать в Стамбул в распоряжение французского посла и отбыл в Марсель.

12.03.1730 – Григорий Орлик отплыл из Марселя.

15.05.1730 – Григорий Орлик прибыл в Салоники, где под опекой полиции султана жил его отец – гетман Пилип Орлик.

10.06.1730 – После нескольких тайных встреч с отцом Григорий Орлик отбыл в Стамбул.

(16?)17.06.1730 – Григорий Орлик прибыл в Стамбул, где провел переговоры с послом Франции Вильневом, а позже и с ханом Каплан-Гиреем – своим товарищем детства, и договорился о союзнических действиях в случае выступления против Москвы.

VI.1730 – Григорий Орлик жил в Стамбуле, акклиматизировался в среде дипломатов, даже обедал с российскими резидентами Неплюевым и Вишняковым, посетил Иерусалимского патриарха, который все время расспрашивал его о «родной Швейцарии» (Григорий Орлик за одну ночь прочитал книгу о Швейцарии, но рассказы его были очень убедительны).

1730 (1731?) – В Стамбуле началась чума, тем не менее Григория Орлика смертельная болезнь обошла стороной.

1731 – Гадалка предрекла Жанне-Антуанетте Пуассон любовную связь с королем.

1731 – В России вновь заработала Тайная сыскных дел канцелярия, которую возглавил А. И. Ушаков. Московской «конторой» канцелярии руководил С. А. Салтыков – родственник императрицы Анны Иоанновны.

IХ.1731 – В Стамбуле вспыхнула революция, на престол взошел новый султан, а ханский престол занял Каплан-Гирей – друг детства Григория Орлика.

04.10.1731 – Григорий Орлик под именем капитана Хага на британском почтовом судне отбыл из Стамбула в Смирну с письмом посла Вильнева к министру иностранных дел де Шовлену.

09.11.1731, ночь – Догнав ночью в шлюпке по бушующему морю флагман французской королевской эскадры линейный корабль «Надежда», Григорий Орлик имел беседу в адмиральском салоне с адмиралом Гюи де Труэном. В 1:00 ночи в судовом журнале появилась запись: «На борт принят офицер Орли, сын шефа казацкой нации, путешествующий по поручению короля».

1732 – В Ряще заключен мирный договор между Россией и Персией, согласно которому Россия отказалась от всех завоеваний императора Петра I на южном и западном побережьях Каспийского моря.

01.(01?)02.1732 – Флагман «Надежда» бросил якорь на внешнем рейде военного порта-крепости Тулон.

02.(01?)02.1732 – На заседании тайного кабинета «Секрет короля» в Лувре Григорий Орлик доложил о своем вояже, а также предложил «Мемориал» с идеей создания независимого Украинского государства. «Мемориал» поддержали де Шовлен и государственный секретарь Гаксвил. Однако кардинал Флери предложил отложить план на перспективу – на период после реставрации Станислава Лещинского, – за исключением отдельных предложений.

II.1732 – Григорий Орлик впервые встретился с королем Луи XV.

II.1732 – За несколько дней перед новым путешествием Григорий Орлик имел аудиенцию у французской королевы Марии Аделаиды Савойской.

18.02.1732 – Григорий Орлик под видом персидского купца сел в Марселе на парусник, следовавший в Смирну.

01.03.1732 – Король Луи XV прислал инструкции послу Франции в Стамбуле Вильневу относительно дальнейшего использования Григория Орлика в интересах Франции.

Весна 1732 – Григорий Орлик под видом персидского купца жил в Смирне в отеле на рю де Франс.

31.05.1732 – Григорий Орлик получил от посла Вильнева инструкции: идти с караваном через пустыню в Мантань, оттуда морем добраться в Стамбул. Поскольку резидент Неплюев понял, кто такой «капитан Хаг», российские шпионы охотились за Григорием Орликом.

VI.1732 – По дороге на караван напали разбойники, но Григорий Орлик и агент посла Вильнева – «купец» де Бруси чудом спаслись и сели на заранее подготовленный парусник.

01.07.1732 – Григорий Орлик поселился в Стамбуле, в «Палас де Франс», где узнал, что султан сместил визиря Османа-пашу – это означало, что все переговоры относительно составления антироссийской коалиции приходилось начинать сначала.

12.07.1732 – По предложению Вильнева, Григорий Орлик под видом французского врача Ля-Мота отбыл на фелюге из Стамбула в Бахчисарай – к крымскому хану Каплан-Гирею. Его сопровождали капитан, два матроса и два янычара.

01.08.1732 – Григорий Орлик под видом врача Ля-Мота прибыл в Кафу, откуда отправился в Бахчисарай в сопровождении двух янычар.

VIII.1732 – Григорий Орлик остановился в Бахчисарае в доме французских монахов, а на следующий день по приезде встретился с ханом Каплан-Гиреем. Последний обещал склонить нового великого визиря к сотрудничеству с королем Франции. На прощание Каплан-Гирей подарил Григорию Орлику белого арабского скакуна, передал письма королю Луи XV, гетману Пилипу Орлику и Станиславу Лещинскому, а также заверил, что в случае необходимости без высшего приказа нанесет удар по россиянам в Украине. А также предупредил, чтобы Орлик не ехал в Стамбул через Молдавию: тамошний господарь связан с французским консулом де Руфи, которого, в свою очередь, подкупил Вишняков.

VIII.1732 – В знак особого доверия ханский визирь Али-паша устроил Григорию Орлику прием в собственном гареме.

1732 – Находясь в Бахчисарае, Григорий Орлик получил письмо из Варшавы: посол де Монти сообщал, что добился пенсиона для Ганны Герцик и что семья Орликов находится под надежной защитой.

01.11.1732 – В сопровождении татарской конницы Григорий Орлик отправился из Бахчисарая в Стамбул.

Конец 1732 – Под видом французского путешественника Григорий Орлик посетил кош запорожцев, встречался с кошевым Иванцом. Российский резидент Вишняков подкупил цыган, которые под видом разбойников напали на Григория Орлика, но ему удалось спастись.

01.02.1733 – Умер польский король Август II.

06.03.1733 – Григорий Орлик прибыл в Варшаву к французскому послу де Монти.

14.03.1733 – Полномочным послом России в Варшаве стал граф Карл-Густав Левенвольде.

19.03.1733 – Через Кременец, Хотин, Бухарест и Софию Григорий Орлик выехал в Стамбул.

03.05.1733 – В кабинете великого визиря собрались гетман Пилип Орлик, Григорий Орлик и французский посол Вильнев. Чтобы после реставрации Станислава Лещинского российские войска не вошли в Польшу, они просили султана ударить по россиянам из Молдавии, когда крымский хан одновременно ударит на Астрахань, а шведы – на Санкт-Петербург.

09.06.1733 – В Лувре Григорий Орлик доложил о результатах переговоров королю Луи XV.

09.06–21.08.1733 – Король Луи XV, кардинал Флери и де Шовлен обсуждали вопросы обеспечения доставки Станислава Лещинского и 1 миллиона флоринов на подкуп польских сенаторов в Варшаву.

22.08.1733, ночь – Григорий Орлик (под именем слуги Эрнста Брамляка), претендент на польскую корону Станислав Лещинский (переодетый немецким купцом, с паспортом на имя Бовера) и французский дворянин Андли отбыли в Варшаву. Как Григорий Орлик доставил по назначению «бесценный груз» (через территорию союзницы Австрии и России – Германии), неизвестно.

25.08.1733 – Сейм начал выборы нового короля Польши.

11.09.1733 – Сейм единодушно избрал королем Польши Лещинского – короля Станислава I.

20.09.1733 – На правом берегу Вислы появился 20-тысячный российский десант под командованием Ласси.

22.09.1733 – Станислав I Лещинский бежал в Данциг (Гданьск), где рассчитывал дождаться помощи от Франции и заступничества Швеции, Османской империи и Пруссии.

24.09.1733 – Сейм избрал саксонского курфюрста Августа польским королем Августом III: реставрация Станислава Лещинского провалилась. В качестве компенсации Лещинский получил в пожизненное пользование Лотарингию, которая со временем вошла в состав Франции.

1733 – За активное участие в польском деле своего тестя, король Луи ХV наградил Григория Орлика бриллиантом стоимостью 10 тысяч экю и приказал геральдистам подготовить графский патент на имя кавалера де Лазиски, а придворный живописец Жан Оноре Фрагонар получил оплаченный заказ на исполнение портрета новоиспеченного графа. Королева Мария Аделаида подарила свой портрет, украшенный самоцветами. Но самое главное – король Луи ХV добился от Порты освобождения гетмана Пилипа Орлика, который должен был возглавить казацкое восстание.

1734 – Умер гетман Данило Апостол. После его смерти новые выборы гетмана не состоялись, вместе с тем под надзором Сената начало работу особое коллегиальное учреждение – «Правление гетманского правительства», составленное пополам из велико– и малороссов.

1734 – 40-тысячная армия императора Карла VI была остановлена под Пармой французскими и сардинскими войсками.

01.02.1734 – Григорий Орлик отплыл из Тулона в Стамбул, имея с собой письма короля Луи XV к хану Каплан-Гирею, в которых содержалось требование освободить гетмана Пилипа Орлика и помочь казакам. Узнав об этом, российское правительство приложило титанические усилия, и в результате запугиваний и подкупов Запорожская Сечь присягнула на верность российской короне. Мазепинцы окончательно потеряли перспективу военной поддержки в Украине.

VIII.1734 – Прежде чем получить патент на графское достоинство, переодетый татарским торговцем Григорий Орлик осуществил тайное путешествие на Гетманщину: добрался до Полтавщины, в Нежине беседовал с казацкими старшинами. В Батурине разыскал старого священника, который окрестил его в 1702 году, и сделал выписку о своем рождении из церковной книги. Будучи в восторге от его мужества, комендант российского войска в Украине, шотландец генерал Джеймс Кейт (с 1741 года – российский провинциальный великий мастер) не только не задержал Григория Орлика, но и, наоборот, помог беспрепятственно покинуть Украину.

1735 – Состоялся неудачный поход российских войск под командованием генерала Леонтьева против крымских татар.

VII.1735 – На поселении в Москве умер Григорий Герцик – дядя Григория Орлика, сподвижник Ивана Мазепы.

1736 – Австрия и Россия начали войну против Османской империи.

1736 – Состоялся неудачный поход российских войск под командованием Миниха и Ласси против крымских татар.

1737 – Состоялся новый поход российских войск под командованием Миниха и Ласси против крымских татар.

12.07.1737 – Измайловский полк под командованием Миниха взял штурмом Очаков.

05.08.1737 – По инициативе императора Карла VI начались мирные переговоры России с Османской империей в Немирове. Со стороны России участие в них брали Волынский, Шафиров и Неплюев.

1737 – Поскольку в отношениях королевы Марии Аделаиды и французского короля Луи XV наступило резкое охлаждение (королева больше не желала исполнять супружеские обязанности), Луи XV отдалился от жены. Начался период фаворитизма: первой фавориткой Луи XV стала графиня де Мальи, затем король увлекся ее старшей сестрой, герцогиней де Вантимиль, потом младшей – маркизой де Латурнель, которую со временем сделал герцогиней де Шатору.

1737 – В Крыму завершился третий период правления хана Каплан-Гирея: он был снова смещен. После этого в Крыму правили ханы Фета-Гирей (1737), вторично – Менгли-Гирей II (1737–1738), после его смерти – Селямит-Гирей II (1739–1743), Селим-Гирей II (1743–1748), Арслан-Гирей (1748–1755) и Алим-Гирей (1755–1758).

1738 – В покоренной Украине появился самозванец Иван Миницкий, выдававший себя за покойного цесаревича Алексея Петровича. Со временем арестованного Миницкого и священника Гаврилу Могилу, который приветствовал самозванца как царя, посадили на кол.

1738 – Был заключен Венский мир: Лотарингия окончательно перешла к Франции, вместе с тем король Луи XV гарантировал Прагматическую санкцию. Император Карл VI признавал новообразованное Неаполитанское королевство. Зять Карла VI – Франц Стефан, герцог Лотарингский, вместо бывших владений получил Парму и Пьяченцу (бывшие владения инфанта Карла), а после смерти последнего Медичи – еще и Тоскану.

24.05.1738 – Во время Русско-турецкой войны великий визирь Ваган-паша в Видене (современная Болгария) встретился с Пилипом Орликом для обсуждения планов общей борьбы с Россией и освобождения Украины. Как и остальным, этим планам не судилось сбыться.

03(14).07.1739 – Племянница российской императрицы Анны Иоанновны, Анна Леопольдовна, вступила в брак с принцем Антоном-Ульрихом Брауншвейг-Беверн-Люнебургским.

1739 – Австрийцы потерпели тяжелое поражение от турок при Кроцке.

01.09.1739 – После молниеносной победы Миниха над сераскиром Вели-пашой при Ставучанах и овладения Хотином в Белграде был подписан мирный договор, согласно которому:.

• Карл VI отдавал Турции свои земли в Валахии и Сербии, с Белградом и Орсовой;.

• Россия возвратила туркам Очаков и Хотин, обязалась более не угрожать крымскому хану;.

• Россия получала степь между Бугом и Донцом, а также разрешение отправлять свои товары по Черному морю, хотя и исключительно на турецких кораблях;.

• султан обязался срыть укрепления Азова и признать его ничейным городом – «ни турецким, ни российским».

06.02.1740 – Состоялось «курьезная свадьба» шута князя Голицына с шутихой калмычкой Бужениновой в Ледяном доме.

14.02.1740 – В Петербурге торжественно отпраздновали заключение Белградского мира.

17(28).10.1740 – Умерла российская императрица Анна Иоанновна, российским императором был провозглашен двухмесячный Иоанн Антонович, регентом при котором стал курляндский герцог Эрнст Иоганн Бирон (Бюрен).

20.10.1740 – Умер император Священной Римской империи Карл VI.

09(20).11.1740 – После ареста регента Бирона правительницей Российской империи стала Анна Леопольдовна, с титулами «великая княгиня» и «императорское высочество».

1740 – Племянник и наследник гетмана Ивана Мазепы Андрей Войнаровский умер в ссылке в Якутске.

1740 – В результате мирного договора с Османской империей французы получили право свободно передвигаться и торговать на территории последней под защитой султана, их товары не облагались налогами, кроме импортно-экспортного сбора, французские посланцы и консулы получали судебную власть над соотечественниками, которых нельзя было арестовывать при отсутствии представителя консульства.

1741 – Швеция объявила войну России; к тому времени Григорий Орлик – член «Тайного совета» короля Луи ХV, – убедил монарха восстановить коалицию Порты, Швеции, крымского хана и Украины против России, посетил Стокгольм и приложил все возможные усилия, чтобы с приходом к власти в Российской империи императрицы Елизаветы I эта война продолжалась.

1741 – Российские масоны избрали великим провинциальным мастером генерала Джеймса Кейта.

1741 – Жанна-Антуанетта Пуассон вышла замуж за племянника своего покровителя (возможно, отца) – Нормана де Турнема и стала мадам д’Этиоль.

25.11.1741 – Ночью с помощью гвардии Елизавета Петровна отстранила Анну Леопольдовну, правительницу России при малолетнем сыне Иоанне VI Антоновиче (1740–1741), и стала императрицей Елизаветой I.

1742 – Елизавета I заключила морганатический брак с Алексеем Разумовским, который вместе с братом Кириллом Разумовским, гетманом Украины в 1750–1764 годах, помогал восшествию Елизаветы на престол.

(28.05.1742 —?) 24.06.1742 – В Яссах умер Пилип Орлик.

07.11.1742 – Елизавета I провозгласила приглашенного ею в Санкт-Петербург племянника Карла-Петера-Ульриха Голштинского, сына Анны Петровны и внука российского императора Петра I, наследником российского трона.

1743 – Елизавета I заключила мирный договор со Швецией, по которому Россия получила Южную Финляндию.

1744 – Принцесса София-Фредерика-Августа Анхальт-Цербстская прибыла в Россию на «смотрины» к императрице Елизавете I.

1744–1758 – Канцлером Российской империи стал граф Алексей Бестужев-Рюмин, который на протяжении 16 лет руководил Россией практически единолично.

1744 – Посетив Киев, Елизавета I поняла необходимость восстановления гетманства в Украине для успокоения населения. Со временем гетманом был избран Кирилл Разумовский. Лозунгом правления Елизаветы I стали слова, сказанные во время посещения Киева: «Возлюби меня, Бог, так в Своем царстве, как я люблю этот незлобивый малорусский народ». В самом деле, украинцев тогда не закрепощали, казакам не выносили смертного приговора за убийство, воров не возводили на эшафот.

28.02.1745 – После смерти герцогини где Шатору и периода затяжной депрессии французский король Луи XV встретил на балу-маскараде в ратуше Парижа мадам д’Этиоль, которая вскоре стала его фавориткой.

14.09.1745 – Мадам д’Этиоль получила титул маркизы де Помпадур, а с 1750 года фактически правила Францией уже не как королевская любовница, а в качестве доверенного лица монарха.

1745 – Принцесса Анхальт-Цербстская, окрещенная в православии Екатериной Алексеевной, вышла замуж за великого князя Петра Федоровича – будущего императора Петра III.

1746 – После очередных родов умерла в ссылке бывшая правительница Российской империи Анна Леопольдовна.

03.12.1747 – В Версале в присутствии короля Григорий Орлик вступил в брак с Луизой-Еленой ле Брюн де Дентевиль (корни рода Дентевилей прослеживаются до ХI столетия). На свадьбу Вольтер подарил ему авторский экземпляр «Истории жизни Карла ХII» в алой кожаной оправе с родовыми гербами Орлика (герб Навинов) и невесты. Тогда же в моду вошел «судак Орли», приготовлявшийся по запорожскому рецепту.

Конец 1747 – В качестве свадебного подарка Луиза-Елена ле Брюн де Дентевиль купила мужу драгунский конный полк, который получил название «синие шведы короля». В составе полка была сотня запорожских казаков, которой командовал запорожец Кароль (Кирилл? Карп?), личный телохранитель и побратим Григория Орлика.

Полк «синих шведов» стоял в Коммерси, в Лотарингии. Однажды в Коммерси прибыли двое молодых людей, Филипп и Карл-Густав Штайнфлихты – племянники Григория Орлика, сыновья его сестры Насти. Племянники также были записаны в «синие шведы». Карл-Густав стал старшиной в полку и неоднократно посещал Стокгольм как посредник в переговорах относительно дел украинского казачества.

После 1747 – Вместе с принцем Конти, графом Дизраэром, послом в Стамбуле Торсиером, министром иностранных дел Франции графом де Брольи, Григорий Орлик – член тайного кабинета «Секрет короля». Личные номера в его шифре:.

• Украины – «12»;.

• запорожцев – «14»;.

• реестрового казачества – «299»;.

• гетмана Разумовского – «1017»;.

• самого Григория Орлика – «1265».

28.08.1749 – Во Франкфурте-на-Майне в семье юриста Иоганна Каспара Гёте и дочери франкфуртского бургомистра Катарины Элизабет Текстор родился Иоганн Вольфганг Гёте – великий немецкий поэт, писатель, философ, один из ярчайших представителей немецкого романтизма и немецкой литературы в целом (умер 22.03.1832).

1750-е годы – Григорий Орлик мечтал о создании Рейнской Сечи (в центре которой была бы легендарная скала Лореляй) – переселенные с территории Османской империи казаки таким образом защищали бы Францию от посягательств Германии.

1750-е годы – Король Луи XV выдвинул кандидатуру Григория Орлика на чрезвычайно влиятельную должность резидента Франции в Турции, но Австрия намекнула, что Россия будет против такого назначения, поэтому, предотвращая усиление напряженности, Орлик сам снял свою кандидатуру.

20.09.1754 – Великая княгиня Екатерина родила от гвардейского офицера Сергея Салтыкова сына – будущего российского императора Павла I.

1754 – Активизировались резиденты Григория Орлика – братья Мировичи и Нахимовский.

После 1754 – Шевалье д’Эон был послан в Петербург под видом молодой девушки, встретился с Елизаветой I и передал ей послание от короля Луи XV. В результате Россия и Франция сблизились. Григорий Орлик имел отношение к этой операции.

Вторая половина 1750-х годов – Великая княгиня Екатерина начала роман с польским дипломатом Станиславом-Августом Понятовским, будущим польским королем Станиславом-Августом.

1755 – Агент Григория Орлика – врач и природовед Николя-Рафаэль Ле-Клерк – приехал к болезненному украинскому гетману Кириллу Разумовскому и до 1759 года был домашним врачом у него в Батурине.

29.08.1756 – Пруссия напала на Саксонию: началась Семилетняя война.

1756 – Франция и Австрия вступили в Семилетнюю войну против Англии и Пруссии. Григорий Орлик получил чин маршала лагеря, стал начальником армейского корпуса, дрался под Росбахом в Саксонии, при Циммдергафене и Лютценберге, принимал участие в осаде Астемберга и в штурме Ганновера.

Первая половина 1757 – Пруссия одержала победы под Росбахом и Лейтеном.

Лето 1757 – Россия вступила в Семилетнюю войну на стороне Франции и Австрии. В составе российской армии были и 6000 казаков во главе с генеральным есаулом Яковом Якубовичем, прилукским полковником Григорием Галаганом, стародубским и киевским полковыми обозными Скорупой и Солониной. В обозе украинского корпуса – 8000 погонщиков с 10000 волами и 6000 лошадьми.

19(30).08.1757 – Украинский корпус в составе российской армии разбил прусские войска под Гросс-Егерсдорфом, украинцы приняли участие в оккупации Восточной Пруссии.

28.08(08.09).1757 – После победы под Гросс-Егерсдорфом российская армия генерал-фельдмаршала Апраксина слишком поспешно, словно бы спасаясь, отступила за Неман, преследуемая прусскими войсками. Произошло это из-за тайного послания канцлера Алексея Бестужева-Рюмина, который во время болезни императрицы Елизаветы счел за лучшее иметь армию в России, а не в Восточной Пруссии.

1758 – Умерла королева Франции Мария Аделаида Савойская.

27.02.1758 – Лишенного чинов и наград, опального канцлера Алексея Бестужева-Рюмина выслали из Санкт-Петербурга в принадлежавшее ему село Горстово (Московская губерния).

14.08.1758 – Прусские войска потерпели поражение под Цорндорфом.

1759 – Тайный агент Григория Орлика, Николя-Рафаэль Ле-Клерк, стал личным врачом российской императрицы Елизаветы I.

I.1759 – На Новый год французские войска вошли во Франкфурт-на-Майне. Армией командовал брат французского посла в Варшаве, маршал де Брольи, армейскими корпусами – сын Лещинского принц Субиз, принц Камилл Лотарингский и граф Григор Орли де Лазиски. Военным губернатором Франкфурта стал граф Теа де Торас де Прованс, который разместился на улице Олений Брод, в доме австрийского советника юстиции, доктора права Иоганна Гаспара Гёте, отца Иоганна Вольфганга Гёте. В мемуарах последнего о днях французской оккупации фигурировал и граф Григор Орли де Лазиски.

(12?)13.04.1759 – Благодаря решительным действиям графа Григора Орли де Лазиски французы смяли пехоту принца Фердинанда Брауншвейгского и выиграли битву при Бергене (в 2 км от Франкфурта), притом что немцев было 40 тысяч, а французов – лишь 28 тысяч. Григорий Орлик был ранен в голову, и телохранитель Кароль на руках отнес его на второй этаж дома советника юстиции Гёте, где ему была предоставлена медпомощь, а потом проходило лечение.

25.05.1759 – Григорий Орлик получил патент на звание лейтенант-генерала (поручик-генерала?). Король Луи XV повысил его в чине, узнав об обстоятельствах битвы при Бергене.

01.07.1759 – Не долечив рану до конца, Григорий Орлик вернулся в свой корпус.

VII.1759 – После поражения при Бергене принц Фердинанд Брауншвейгский снова начал наступление.

01.08.1759 – Прусское войско было разгромлено под Кунерсдорфом, король Фридрих II едва избег плена. После этого Пруссия была разгромлена, российские войска заняли Берлин.

01.08.1759 – Принц Фердинанд Брауншвейгский атаковал французские позиции близ города Миндена над Рейном. В этом бою Григорий Орлик был смертельно ранен.

14.11.1759 – Умер генерал-поручик, кавалер шведского ордена Меча и ордена Святого Луи (во Франции им были награждены единицы), посол казацкой нации Григорий Орлик. Похоронен на берегу Рейна.

27.12.1759 – Телохранитель Кароль и оба племянника Орлика прибыли в родовой замок вдовы Луизы-Елены ле Брюн де Дентевиль, привезли ей письмо короля Луи XV, шпагу и боевые ордена мужа, привели его боевого коня.

09.10.1760 – Российские войска заняли Берлин.

Начало 1760-х – Начался роман великой княгини Екатерины с Григорием Орловым.

25.12.1761 (05.01.1762) – Умерла императрица Елизавета I.

11.04.1762 – Царица Екатерина родила от Григория Орлова сына Алексея – будущего графа Бобринского.

05.05.1762 – Ссылаясь на внутреннюю ситуацию (на самом же деле из-за симпатий императора Петра III), Россия вышла из Семилетней войны: Россия и Пруссия подписали мирное соглашение, согласно которому Россия отказалась от всех завоеваний в Семилетней войне.

28.06.1762 – Сместив с престола Петра III, его супруга стала российской императрицей Екатериной II.

1762 – Императрица Екатерина II вызвала из ссылки опального Алексея Бестужева-Рюмина, вернула ему все чины и награды и присвоила звание генерал-фельдмаршала.

1763 – Подписанием Парижского мира завершилась Семилетняя война, в результате которой Франция потеряла все колонии в пользу Англии. Все прослойки французского общества проклинали маркизу де Помпадур, которая считалась главным «катализатором» заключения союза Франции и Австрии.

1764 – Екатерина II ликвидировала гетманство на территории Украины.

15.04.1764, 19:00 – Умерла маркиза де Помпадур, любимейшая фаворитка французского короля Луи XV.

1770 – Будущий французский король Луи XVI вступил в брак с Марией Антуанеттой Австрийской.

1772 – Состоялся Первый раздел Польши.

1773 – Умер Иван Неплюев.

10.05.1774 – После заражения оспой от дочери некоего плотника, случившегося в апреле, умер французский король Луи XV.

1774 – Королем Франции стал Луи XVI.

1775 – Императрица Екатерина II ликвидировала Запорожскую Сечь.

12.12.1775 – Луиза-Елена ле Брюн де Дентевиль получила от австрийской императрицы Марии Терезии орден Восходящего Креста – награду верным вдовам.

15.12.1775 – Умерла Луиза-Елена ле Брюн де Дентевиль – вдова Григория Орлика.

30.05.1778 – Умер Жан-Франсуа Вольтер.

1783 – Екатерина II утвердила приказ о закрепощении голоты.

Примечания

1

Елизавета Петровна в самом деле очень страдала от жестоких приступов головной боли, вызванных, по некоторым сведениям, врожденным сифилисом, унаследованным от ее отца – Петра I. Долгое время императрица спасалась от мигрени токайским вином (здесь и далее – прим. авт.).

2

1 августа 1759 года под Кунерсдорфом прусская армия (около половины от общей численности войска короля Фридриха Великого) была наголову разгромлена русскими и австрийцами, сам Фридрих едва избежал плена (см. Хронологическую таблицу).

3

В парижском домике «Олений парк» маркиза де Помпадур устраивала королю Луи XV тайные свидания с пригожими юными девицами, которых лично подбирала маркиза.

4

Это произошло за два года до описываемых событий – в 1715 году (см. Хронологическую таблицу).

5

Лат. «пришел, увидел, победил» – слова Гая Юлия Цезаря из его послания к древнеримскому сенату по поводу победы над понтийским царем Фарнаком. Цезарь был одним из самых любимых авторов Григория Орлика.

6

За год до описанных событий, в 1716 году, агенты российского генерал-прокурора Ягужинского выкрали в Гамбурге племянника гетмана Ивана Мазепы Андрея Войнаровского и переправили его в Москву (см. Хронологическую таблицу). Войнаровский в этот момент выполнял очередное поручение гетмана Орлика, но заболел, чем и воспользовались московские агенты.

7

Ноябре.

8

Намек на происхождение Григория по материнской линии: с наступлением тринадцатилетия еврейские мальчики проходят бар-мицву (инициацию). Во время обряда раввин впервые приглашает юношу публично прочитать в синагоге субботнюю главу Торы, после чего провозглашает благословение: «Мазлтов!» – и с тех пор мальчик считается полноправным взрослым мужчиной. Одновременно Ганна дает сыну понять, что хотя текста сожженного письма не читала, однако имеет определенные подозрения относительно «акцентов», расставленных в нем старым Семеном Пивтораком.

9

«Шевалье» по-французски буквально означает «человек меча» – то есть «рыцарь».

10

Надпись, сделанная лимонным соком или его раствором, невидима (особенно если бумага имеет желтоватый оттенок), но при несильном нагревании буквы приобретают темно-коричневый цвет.

11

Стихотворное произведение любовного или шуточного характера.

12

После упомянутой в следующей главе битвы при Бергене (произошла 12-го, по другим источникам – 13 апреля 1759 года) немецкие газеты действительно писали о «5000 всадниках турецкой конницы», решительная атака которых смяла боевые порядки войска Фердинанда Брауншвейгского. Атаку поддержали «синие шведы». На самом же деле турецких подразделений в составе армии маршала де Брольи не было, а пятитысячный отряд конницы был только сотней запорожцев. Как и «синими шведами», ими командовал маршал лагеря Григор Орли де Лазиски.

13

Гяур (тюрк. от араб. корня) – презрительное именование тех, кто не исповедует ислам.

14

«Дневник путешественника» написан Пилипом Орликом в 1720–1732 годах.

15

Речь идет о событиях января 1721 года (см. Хронологическую таблицу).

16

Михаил Орлик умер от холеры, находясь в Салониках вместе с отцом (см. Хронологическую таблицу).

17

Старшая дочь супругов Орликов вышла замуж в 1723 году (см. Хронологическую таблицу).

18

Слабая водка крепостью около 20 градусов.

19

В 1730 году во время восстания в Стамбуле консерваторы во главе с Патрона-Халимом убили султана Ахмеда III (см. Хронологическую таблицу).

20

На самом деле это сокращение цитаты из Ветхого Завета: «Кто пребывает между живыми, тот имеет еще надежду, поскольку и псу живому лучше, чем мертвому льву» (Еккл., 9:4). Эта же фраза в своеобразной манере обыгрывается Дариушем и далее.

21

В отличие от турецкой, франкская часть Смирны (нынешний Измир) отличалась обустроенностью и чистотой.

22

Шиша (араб.) – кальян.

23

Мехмет (тюрк.) – солдат.

24

Таким образом обозначались дома, жителей которых поразила чума.

25

На самом деле Григорий Орлик узнал об этом уже в Стамбуле от самого посла Вильнева (см. Хронологическую таблицу).

26

На описываемый момент действительным гетманом Левобережной Украины был Данило Апостол (см. Хронологическую таблицу).

27

Анна Иоанновна стала российской императрицей в январе 1730 года (см. Хронологическую таблицу).

28

Тайная сыскных дел канцелярия возобновила работу за год до описываемых событий (см. Хронологическую таблицу).

29

Ромы, ромалы – самоназвание цыган.

30

В Средневековье ромы называли себя «князьями Малого Египта» (то есть ближневосточного региона, где ныне расположены Сирия, Ливан, Кипр), таким образом маскируясь под богомольцев, которые якобы дали Папе Римскому обет объездить всю землю. В частности, отсюда происходят некоторые названия этого народа в европейских языках: от английского «Egypt» (Египет) и «Egyptian» (египтянин) – английское название «gypsy» («джипси»), от испанского «egiptano» (египтянин) – испанское «gitano» («гитано»).

31

Гаджьо – нецыган.

32

2 февраля 1732 года на заседании тайного кабинета «Секрет короля» в Лувре Григорий Орлик предложил «Мемориал» с идеей создания независимого Украинского государства, поддержанный маркизом де Шовленом и государственным секретарем Гаксвиллом (см. Хронологическую таблицу).

33

Одной из причин провала освободительного похода 16-тысячной украинско-польско-татарской армии, которая под командованием Пилипа Орлика пыталась очистить Украину от россиян в 1711 году, стало своевольное поведение татар с украинским населением, в результате чего местное население быстро настроилось против всего соборного войска (см. Хронологическую таблицу).

34

В августе 1732 года Григорий Орлик встречался с Каплан-Гиреем. Именно тогда последний пообещал склонить нового великого визиря Ваган-пашу к сотрудничеству с королем Франции, без чего переговоры 3 мая 1733 года были бы невозможны. А на прощание заверил гетманыча, что в случае необходимости даже без высшего приказа Порты крымцы нанесут удар по россиянам в Украине (см. Хронологическую таблицу).

35

Большой конный экипаж для путешествий «со всеми удобствами».

36

Это случилось 24 сентября 1733 года (см. Хронологическую таблицу).

37

Кроме бриллианта стоимостью 10 000 экю Луи XV наградил Григория Орлика графским патентом на имя кавалера де Лазиски, а придворный живописец Фрагонар получил оплаченный заказ на выполнение его портрета. Но самое главное в том, что султан был обязан освободить гетмана Орлика с тем, чтобы он все-таки возглавил казацкое восстание (см. Хронологическую таблицу).

38

Эта легендарная девушка более известна нашим читателям как Лорелея.

39

Оригинальная легенда выглядит несколько прозаичнее. Рыбацкая дочь Лора (Лореляй, Лаура) из городка Бахарахе стала любовницей владельца замка Штальек, однако через некоторое время надоела ему и была отправлена назад домой, после чего замкнулась в себе, стала нелюдимой. Учитывая «подозрительное» изменение поведения, Лору обвинили в тайном колдовстве с целью вернуть утраченную любовь. Девушка поклялась местному епископу, что мечтает об одном – стать монахиней. Сопровождать Лору в монастырь согласились трое рыцарей, но когда кортеж выехал на берег Рейна, девушка увидела бывшего любовника… и от отчаяния бросилась в поток! Так она стала русалкой Лореляй, а конвоиры мигом окаменели и превратились в «скалу трех рыцарей» – Dreiritterstein. О сокровищах Нибелунгов, якобы спрятанных в омуте под скалой Лореляй, повествует иная легенда. Стихотворение Й. В. Гёте, посвященное русалке-волшебнице, истории неизвестно. Мировое признание легенда получила благодаря Генриху Гейне (его стихотворение, положенное на музыку Фридрихом Зильхером, датировано 1824 годом), хотя до него историю Лореляй использовали в своих произведениях К. Брентано, Н. Фогт, О. Г. фон Лебен и даже А. С. Пушкин («Русалка»).

40

Этим проектом Григорий Орлик занимался в последние годы жизни (см. Хронологическую таблицу).

41

Произошло это в конце зимы или в начале весны 1734 года (см. Хронологическую таблицу).

42

Джеймс Кейт в те годы был комендантом российского войска в Украине (см. Хронологическую таблицу).

43

Зороастризм – традиционная религия персиян.

44

Джеймс Кейт стал российским провинциальным великим мастером лишь через семь лет после описываемых событий (см. Хронологическую таблицу). То есть Григорий продемонстрировал превосходство своего статуса в масонской иерархии над тем, который имел на тот момент комендант российских войск.

45

Есть сведения, что Пилип Орлик в самом деле принадлежал к одной из масонских лож и имел в ней довольно высокий статус.

46

Маркиза де Помпадур действительно считала Вольтера своим духовным наставником. Стараниями маркизы Вольтер приобрел славу, достойное место академика и главного историка Франции, а к тому же – звание придворного камергера. Благодарный философ посвятил маркизе де Помпадур «Танкреда» – одно из самых известных своих произведений. Специально для маркизы написал «Наваррскую принцессу» и «Храм Славы». А когда де Помпадур умерла – был одним из немногих, кто нашел теплые слова благодарности в адрес покойной.

47

Это произошло после мая 1715 года, в этом звании Григорий Орлик участвовал в обороне крепости Штральзунд (см. Хронологическую таблицу).

48

Гризетка – швея дешевой одежды, нередко подрабатывавшая проституцией. Это презрительное прозвище дали маркизе де Помпадур ее высокородные ненавистники. Ведь официально отцом Жанны-Антуанетты Пуассон считался пойманный на краже слуга, к тому же бросивший семью. Неофициально же указывали на ее многолетнего покровителя дворянина-финансиста Нормана де Турнема, за племянника которого – д’Этиоля она вышла замуж в 1741 году (см. Хронологическую таблицу).

49

Благодарная маркиза де Помпадур действительно выплачивала мадам Фелиции пенсию до самой своей смерти, наступившей в апреле 1764 года (см. Хронологическую таблицу).

50

Девиз французского короля Луи ХIV.

51

В те годы фигура посла Франции в Османской империи считалась ключевой на всем Ближнем Востоке, а подобное назначение рассматривалось как высшая честь.

52

Переговоры д’Эона с Елизаветой, в результате которых король Великобритании не получил 10 000 матросов для Ганноверской флотилии, которые обещал ему канцлер Воронцов, состоялись в период после 1754 года, но до Семилетней войны (см. Хронологическую таблицу).

53

Юрий Хмельницкий (1641–1685) – младший сын Богдана Хмельницкого, гетман Украины в 1657, 1659–1662, 1677–1681, 1685 годах. Безвольный слабый правитель попустительствовал превращению практически независимого государства в урезанную автономию. В частности, в 1659 году под давлением россиян подписал фальсификат статей Переяславского договора, а затем – Слободищенский трактат с Польшей, по которому Левобережная Украина оставалась под властью России, а Правобережная – Польши. В последний раз его провозгласили гетманом турки. В конце 1685 года они же и казнили Юрия Хмельницкого в Каменце за жестокость и издевательства над подданными.

54

Это произошло 1 августа 1759 года (см. Хронологическую таблицу).

Content

Тимур Литовченко
Орли, сын Орлика

Предисловие

Глава 1. Один – тоже воин!

Глава 2. Долги и любовь

Глава 3. Роза от Жанны

Глава 4. Предательство капитана Хага

Глава 5. Перипетии купеческой жизни

Глава 6. От Парижа до Варшавы

Глава 7. Торгаш, богомолец, масон

Глава 8. Судьбоносные дары

Послесловие

Хронологическая таблица к роману «Орли, сын Орлика»

Примечания