Эдуард Юрьевич Шим

Мальчик в лесу

Глава первая

1

Уже на половине дороги стало ясно, что автобус обречен. Он задыхался на любом, даже маленьком подъеме, он завывал хрипло и кашлял, что-то скрежетало в нем, хрустело, судорожно дергалось. Будь он живой, он, наверное, кричал бы от боли.

Часто делали остановки. Шофер поднимал капот, обжигаясь, отвинчивал пробку радиатора. Клокочущий, мутный пар выбивался из-под пробки, фонтанчиком ударял вверх, и шофер локтем заслонялся от кипящих брызг.

Пассажиры терпеливо ждали. Никто не сходил со своих мест, хотя душно было в жестяной коробке автобуса, воняло пригоревшей резиной, крупные желтые слепни ползали по стеклам и потолку. Пассажиры, привыкшие и к этим остановкам, и к этому автобусу, и к этим лесным непролазным дорогам, сидели спокойно. Было похоже, что они пользуются редкой возможностью отдохнуть, — сейчас от них ничего не зависит, и уж лучше вздремнуть немного, чем зря переживать. Большинство так и делало: пожилые мужчины в суконных пиджаках, военных фуражках, в наглухо застегнутых штапельных рубахах, старухи в коричневых платках, в плюшевых мятых жакетках — дремали среди мешков и корзин, привалясь к липким клеенчатым сиденьям.

А Вера Ивановна так не могла. На каждой остановке она спрыгивала на дорогу, нервно и сердито оглядывалась, утиралась мокрым, полосатым от грязи носовым платочком. Ей казалось порою, что автобус движется по какому-то замкнутому кругу, возвращаясь к одним и тем же местам; вот недавно миновали деревню из десятка изб, тесно стоящих на пригорке, а впереди виднеется опять такая же деревня, такие же избы на лысом холме, такое же красно-рыжее клеверное поле, и точно таким же вихляющим поворотом уходит кверху белая пыльная дорога с обсыпавшимися колеями.

Автобус отдохнет немного, начнет взбираться на холм, одолеет его наконец, а впереди, за черным еловым лесом, опять откроется такая же деревня. И не будет конца этому кружению, этой карусели…

— Слушайте, — сказала Вера Ивановна шоферу, — до Починка далеко еще? Сколько километров?

Шофер ничего не ответил. Он копался в моторе неторопливо, без раздражения: видимо, тоже привык. Или считал, что так и полагается ездить. Было ему лет восемнадцать, и лицо его круглилось и блестело крепкой молодой кожей, как у мальчишки. А на голове была надета шапочка из газеты «Советский спорт». Видимо, нравилась ему эта шапочка, аккуратно и ловко сложенная на манер восточной тюбетейки; она повытерлась на сгибах, пожелтела от солнца, а он боялся ее запачкать и когда поправлял рукою, то вытирал пальцы о штаны.

Шофер еще повозился в моторе, потом не спеша обстукал колеса и заглянул внутрь автобуса.

— Граждане, ремешка не найдется? Или веревочки пеньковой?

Пассажиры посмотрели на него молча. И он смотрел на них, переводя взгляд с лица на лицо.

— Ни у кого нету?

— Нету, — сказала одна из старух.

Шофер потрогал за плечо мужчину, спавшего на переднем сиденье.

— Дядь Павел… А дядь Павел! Ремешка у тебя не найдется? Или веревочки покрепче?

Мужчина проснулся, заморгал, обтер ладонью влажные, слипшиеся усы.

— Чего? Какой веревочки, Витя?

— Да у меня вентиляторный ремень полетел.

— Ну?

— Так связать бы чем.

— Где же я тебе найду, Витя? — сказал мужчина. — Знать бы, так захватил… А то где ж? Запасной ремень поставь.

— Это и был запасной. Больше нету.

— А-а…

— Ремешка бы теперь. Или веревочки покрепче.

Вера Ивановна, слышавшая этот разговор, схватила со своего места клетчатую дорожную сумку. Ручки у сумки давно оборвались и были обмотаны бечевкой.

— Такая не подойдет?

— Ну, — сказал шофер, поглядев, — воробью коленку перевязывать. А вообще-то давайте, попробую…

Он подергал бечевку, оторвал от нее конец. И не спеша вернулся к мотору, опять начал копошиться в его раскаленном железном чреве.

— Господи, — вслух сказала Вера Ивановна, — ведь я опоздаю. Опоздаю, честное слово!

Наконец тронулись. Натужно, мучительно-медленно полезли по склону холма; окошки заволокло пылью и жирным слоистым дымом; совершенно нечем стало дышать.

С воем и скрежетом проехали по безлюдной деревне, грозно трубя на осовелых от жары куриц, на валяющихся поперек дороги собак. И вновь пошли качаться за окнами, скрести по крыше обвислые еловые лапы, поплыл нескончаемый сумрачный лес, вязкая торфяная земля, словно бы обгорелые, черные, чешуйчатые стволы деревьев, бурелом, страшные пни-выворотни. Вера Ивановна смотрела на этот лес и думала, что, живя здесь, волей-неволей выдумаешь себе и чертей, и леших, и анчуток беспятых…

Непонятно, совсем непонятно, для чего люди селились в этих местах? Что их тут привлекало? Может, иного выхода не было, а может, земля изменилась за прошедшие столетия? Говорят, что северные леса имеют свойство заболачиваться: гаснут некогда светлые озера, луга и поляны превращаются в трясину. Изменяется даже фауна… Может, и впрямь так случилось, и люди просто не заметили, как менялся облик земли?

Полмесяца назад, едучи впервые в эти края, Вера Ивановна любовалась дремучими лесами, серыми тесовыми деревеньками; было странно и весело, выйдя из стремительного междугородного автобуса, летевшего в потоке «Волг» и «Москвичей», вдруг увидеть на холмике деревянную церквушку семнадцатого века, блестевшую как бы серебряной от старости осиновой кровлей, или на берегу озера встретить гигантские гранитные валуны, седые и все морщинистые, изборожденные причудливыми линиями; в этих линиях, может быть, скрывались древние языческие письмена, петроглифы позднего неолита… Вера Ивановна радовалась, что замечает все это, и еще радовалась, что понимает увиденное. Все-таки она много знала, из кладовых ее памяти всплывали самые разные сведения — по деревянному зодчеству, по истории, геологии, ботанике. И она гордилась, что может передать эти сведения попутчикам, может интересно рассказать обо всем, что видит.

Теперь же, полмесяца спустя, окружающие картины вызывали совсем другое чувство. Вера Ивановна смотрела на сумрачный лес и уже не видела его живописности, его нестеровского покоя. Изнутри неприютен и страшен оказывался этот лес, и покоя в нем не было. Каждое дерево, казалось ей, теснило, угнетало соседей; впритирку стояли деревья, они искривлялись и вытягивались, и почти не встречалось здоровых экземпляров — все с усохшими ветвями, с дуплами, с отваливающейся корой. «В сущности, этот лес безобразен и неестествен, — думала Вера Ивановна, — он хуже, чем битком набитая городская квартира. Деревья живут на пределе терпения, они хилые уродцы. И то, что заложено в них природой, никогда не разовьется и не получит завершения… До чего же мы привыкли, — думала Вера Ивановна, — смотреть вокруг себя и ничего не видеть!»

2

На очередном лысом холме, неподалеку от очередной деревеньки, автобус застрял окончательно. Шофер вылез, сунулся было к мотору, но сразу захлопнул крышку. Потом он обошел автобус и под задние колеса подпихнул два здоровенных булыжника.

— Что, не поедем? — спросил дядя Павел, проснувшись и обтирая усы.

— Не.

— Ремень, поди, потерял?

— Потерял.

— Как же ты, Витя?

— Да что, — беззлобно и даже весело сказал шофер, — я бы на новом ремне, дядя Павел, год бы ездил без остановок. Да где взять?

— Не дают?

— Дали бы, конечно. Только на эту модель уже не выпускают ремней.

— Вона что-о… — сказал дядя Павел удовлетворенно.

— А на рваном сколько проедешь? Вяжи его не вяжи — все одно полетит.

— Это да, — согласился дядя Павел. — Полетит, само собой.

— Теперь искать пойдешь, что ли?

— Пойду.

Они переговаривались неспешно, а пассажиров автобуса этот разговор будто и не касался. Сидели все так же терпеливо, без тени раздражения. Вера Ивановна уже несколько раз видела эту изумлявшую ее терпеливость — в очереди у сельмага, закрытого неизвестно почему, на речной пристани, где катера ходили нерегулярно, — и Веру Ивановну возмущало это. Господи, разве так ведут себя люди в городе, в каком-нибудь большом аэропорту?! Если опаздывает самолет, люди осаждают справочное бюро, несутся к диспетчеру, ловят начальника вокзала. Такой поднимается тарарам, что небу жарко! А здесь сидят и сидят на пристани, как сидели при царе Горохе сто лет назад, гадают, когда прибежит опаздывающий катер. Но ведь существует расписание, отпечатанное типографским способом, радиосвязь имеется, торчит над пристанью коротковолновая антенна. И сам катер, между прочим, на реактивной тяге… Черт знает что.

Вера Ивановна подошла к шоферу, спросила гневно:

— И долго вы этот ремень проищете?

— Кабы знать, — сказал шофер. — Да вы не волнуйтесь, найду.

— Я бы не волновалась, если бы не опаздывала! Мне надо к полудню в Починок, у меня телефонный разговор с областью.

Шофер сдвинул бумажную шапочку на затылок, подумал.

— Вы вроде у лесхоза садились?

— Ну и что?

— Там же есть телефон.

— Телефон есть, связи нет! — ядовито сказала Вера Ивановна, понимая, что не выведет шофера из равновесия, и оттого еще больше злясь. — С утра не работает!

— Ну-к, это из-за грозы, — определил подошедший дядя Павел. — Нитку, видать, где-то повредило.

Шофер поинтересовался после некоторого раздумья:

— А разве была гроза?

— Да как же. Под утро набежала.

— Чего-то я не слышал.

— Дак без дождя, только дерева помотало. Сухая гроза.

— Ну и шебутное лето, — сказал шофер. — Вот в газете: и ливни везде, и наводнения, и грозы. Чего только нет. И каждый раз пишут: старики, мол, не упомнят.

— Все от солнечной активности, — произнес убежденно дядя Павел. — Я так полагаю. А ты как полагаешь, Витя?

Назревала дискуссия о погоде. Вера Ивановна заметила, как умылись и живенько заблестели глаза дяди Павла и как шофер скривил свою мальчишескую губу, выражая несогласие.

— Поймите же! — закричала Вера Ивановна, не стерпев. — У меня срочный, важнейший разговор! Специально прислали уведомление, я не могу, не имею права опаздывать!!

Шофер отвернулся.

— Да сейчас, — проговорил он недовольно. — Сыщу ремень, и поедем. Дядь Павел, а ты сгонял бы в деревню за водой.

— Сколько еще до Починка? Может, быстрее пешком дойти?

— Вряд ли. Тут километра четыре.

— Вот по этой дороге?

— Можно по этой.

— Нет, я не могу. Я пойду все-таки! — сказала Вера Ивановна и полезла в автобус за своей сумкой.

— Все одно нагоним вас.

— Тем лучше!

Она торопливо обогнула автобус и пошла вверх по холму, нагнувшись, увязая босоножками в рассыпчатой пыли. Наверное, шофер и дядя Павел смотрели ей вслед. Было слышно, как шофер безразлично спросил:

— А в Починке-то работает телефон?

Дядя Павел не ответил. Может быть, руками развел.

3

Вера Ивановна тоже не была уверена, что в деревне Починок телефон действует. Не исключено, что связь оборвана где-то еще дальше и придется идти до Шихина, до Всполья… Еще утром Вера Ивановна приготовилась к этому. Она представила себе тоненькую ниточку провода, бегущую от одного серого столба к другому, через леса и холмы, из деревни в деревню. Может быть, очень долго придется путешествовать вдоль этой ниточки. С беспечной веселостью Вера Ивановна вспомнила стихи, читанные когда-то: «…по проволоке дама идет, как телеграмма…» Вот и она, Вера Ивановна, пойдет сегодня по проволоке, как телеграмма. Пойдет через леса и холмы, через луга и реки, из деревни в деревню. Слишком важный предстоит разговор. И ради того, чтобы он состоялся, Вера Ивановна готова идти за тридевять земель.

Сейчас ей опять вспомнились эти стихи: «…по проволоке дама идет, как телеграмма…» К сожалению, дама идет не по проволоке. Идет по глубокой пылище, черпая босоножками; ноги уже серые и мохнатые до колен, и голубая юбка становится плюшево-серой. А впереди еще лесная грязь, топи, ржавые болотины, вязкие черные колеи, будто налитые дегтем… Надо бы скинуть босоножки да пойти налегке, подоткнувши юбку повыше.

Когда-то Вера Ивановна бегала босиком, в детстве бегала, и до сих пор сохранилось у нее ощущение той сладкой легкости и свободы. Она помнила, как приятно пробивается между пальцами горячая пыль, взлетая фонтанчиками, как трава скользит по коленкам и щекочет… А что, в самом деле, разуться сейчас и пойти босиком!

Она сбросила босоножки, обтрясла их и швырнула в сумку. Давай-ка, Вера Ивановна, вспомни детство! И, боясь, что первые шаги выйдут неуверенными, зашагала нарочито твердо, крепко притоптывая пятками и совершенно не глядя под ноги. Какой-то сердитый азарт охватил ее, будто шла она сейчас наперегонки и уверена была, что выиграет. И от этого азарта, от уверенности она чувствовала себя очень молодой, здоровой, и хорошо это было чувствовать, — радости ощущалось не меньше, чем когда-то давным-давно от детской свободы и легкости.

Она успела пройти, наверное, с километр, когда сзади вдруг послышалось тарахтенье, треск и захлебывающийся рев. Это автобус нагонял ее. Автобус прямо-таки подпрыгивал, брыкался резиновыми лапами, он почему-то скособочился, помятая крыша лихо сидела набекрень. Черный, коптящий дым стелился позади, затопляя дорогу.

— Эй, гражданка! — кричал шофер, высовываясь из кабины. — Гражданка!..

Бумажная шапочка на шофере тоже была сбита набекрень и запачкана маслом. Шофер затормозил резко, толкнул изнутри дверь и вывалился на обочину.

— Догнали!.. — произнес он, отдуваясь, подмигивая Вере Ивановне и смеясь мальчишескими своими глазами. — Рекорд скорости!.. Мы вот чего хотели сказать… Дядя Павел надоумил — тут короткая дорога есть в Починок. Вон, глядите: где каменья навалены, там просек начинается. Видите? По этому просеку совсем близко дойти. Через час на почте будете!

— А я… я там не заблужусь? — немного растерянно спросила Вера Ивановна, улыбаясь в ответ ему.

— Да это же просек! — с ликованием в голосе объяснил шофер. — Не хуже любой дороги, там на телегах ездят! И репера в каждом квартале торчат. Ну, столбики такие с цифрами. У второго столбика повернете направо, и останется только речку перейти вброд. Ну, разуться придется… — Он посмотрел на ноги Веры Ивановны. — А-а, вы уже разулись! Тем лучше. Перейдете речку, а на том берегу Починок видать. Понятно?

— Спасибо, — сказала Вера Ивановна, смутясь отчего-то. — Я… Я вам очень благодарна… А то, понимаете, опаздываю, боюсь… Такой срочный вызов, а я телефона не найду… Обидно.

— Вот мы и подумали, — оживленно подхватил шофер, — надо, мол, подсказать человеку. Довезем неизвестно когда, может, вообще сядем как бобики, а тут простой выход имеется. Рационализация!

— Спасибо.

— Не за что, — ответил шофер. — На здоровье.

Они помолчали, потому что все уже было сказано, а расходиться было вроде неловко. Шофер снял свою бумажную шапочку и начал затирать масляные пятна.

— Ну, а мы как-нибудь… — сказал он. — На вашей веревочке.

Проплыли мимо Веры Ивановны лица пассажиров, еле различимые за пыльными стеклами, обдало кислым дымом. Автобус запылил дальше, опять медленно и натужно взбираясь на холмики, дребезжа и трясясь на каждом ухабе. Крыша у него выправилась, он опять сделался смирным и дряхлым стариком.

А Вера Ивановна свернула на просеку. Она увидела неожиданно прямой и просторный путь, великолепный путь, настоящий лесной проспект. Две черно-зеленых стены, аккуратных и даже нарядных, тянулись далеко-далеко, сбегаясь в одну точку, а залитое светом полотно казалось удивительно ровным от покрывающей его травы. «Да тут на чем угодно можно ездить, — подумала Вера Ивановна, — смотрите, красота какая!»

У пересечения с дорогой виднелся свежий, медового цвета столбик, торчащий на кучке земли, как на клумбе. «Репер», — догадалась Вера Ивановна, прочла на затеске цифры «32–32» и усмехнулась. Недавно, полмесяца назад, ей исполнилось тридцать два года.

Она быстро пошла, почти побежала по просеке и еще долго слышала где-то сбоку задыхающийся рокот и дребезжание автобуса. Затем все смолкло.

Глава вторая

1

Тимофей нынче поздно проснулся, в седьмом часу. И сразу понял, что не выспался, и сделался сердит.

Вчера у них в избе было гулянье. К вечеру вынесли на двор кровати, столы да стулья, всю посуду вынесли, оголили обе половины. И после работы пришла деревенская неженатая молодежь, гармонь принесли, два транзистора. Набились в избу — курице некуда клюнуть.

Играли музыку и все такое прочее; тех парней и девок, что женихаются, запирали в летней половине избы. Обычай такой. Ночью в летней-то пристройке холодно, а у парня с девкой теплую одежду отбирают. И дают один полушубок на двоих: чтоб приучались добром делиться, сообща невзгоды переносить… Тимофею, между прочим, интересно стало, что там делают запертые; он исподтишка в окно заглядывал, подслушать старался. Только ничего не узнал. Едва парня с девкой вталкивали в темную, гулкую от пустоты половину избы, тотчас замирало все, парень с девкой будто в колодец проваливались. И только изредка ширкала спичка и дышал, подрагивал красный уголек папироски.

Уж так заведено, что гуляют во всех избах по очереди. Сегодня у одних, завтра у соседей. Летом еще ничего, терпимо для хозяев, а осенью бабы ругаются, потому что после гулянья избу не отмоешь. Когда пляшут, грязь дорожную до того в доски вобьют — топором стесывай.

Сестра Панька поднялась раньше Тимофея, убиралась в избе.

— А батя где? — спросил Тимофей, озирая спросонок незнакомую, еще голую избу.

— На работе, где ж.

— И чего поволокся? — сказал Тимофей недовольно.

Неделю назад у бати выскочил на пояснице чирей, неизвестно почему. Батя внимания не обратил: чирей не болезнь, по-прежнему ходил на работу, вечерами сено покашывал для коровы. В субботу мужики сговорились рыбу ловить артельно, батя с ними подхватился, дотемна таскал по реке бредень. И смирный чирей после этого взыграл, всю поясницу раздуло… Когда шло вчерашнее гулянье, то сквозь музыку слышал Тимофей, как батя охает в сарае, кряхтит и обзывается по-всякому. А нынче, глядите-ка, на работу опять поволокся!

Тимофей спустился с крыльца, присел за сараем в лопухах. Заодно цигарку свернул, закурил, морщась и покашливая. Махорка, взятая из отцовых запасов, злая была, ядрена корень, слезы от нее наворачивались. А дым просто в горле застревал, хоть жуй его.

Тимофей сидел, поглядывая на блестевшее, как бы окаченное водой небо, поглядывал на огороды, на речку за огородами, на драный ленивый туман поверх речки. Земля холодна была, отдавала погребной сыростью. Безотчетно Тимофей почувствовал, что нынче погода сломается, к вечеру, пожалуй, дождь найдет. И надолго. Тимофей почувствовал это и сразу подумал, что надо проверить ловушки, переставить их на другие места. Из дождя надобно извлечь выгоду… Еще он подумал об отце: нехорошо, если под дождь попадет батя. Отцовская бригада косит осоку на Ручьях, и так целый день по колено в воде. А тут еще дождь.

— Накурился, идолище?! — закричала сестра Панька, едва Тимофей обратно зашел в избу. — Поспел уже? Эва, несет табачищем!

— Не ори, — сказал Тимофей. — Не на собрании.

— Погоди, отцу все выложу! Где это видано — в десять лет курить взялся?!

— Цыц, стиляга! — сказал Тимофей. — Ты вчера с кем в летней избе запиралась, а? С Колькой Бубновым?

— Еще чего! Тебе откуда известно?..

— А что вы там делали, а?

Лицо у сестры Паньки пошло красными мелкими пятнами, будто ее клопы накусали. Панька задохнулась даже:

— Что это… что это мы делали? Ах ты…

— Знаем, — сказал Тимофей небрежно.

— Да я… Да мы!.. Идол ты паршивый!.. Колька Бубнов с агрономшей запирался! Она гребенку там потеряла, так мы искать ходили!

— Ну-ну…

— Не видел, так не трепись. Ботало коровье!

— Бате рассказывай про гребенку. Он поверит. — А то не поверит!

— Ну-ну.

— Чего ты видел-то? Чего видел-то, скажи?

— Ничего.

— А тогда молчи!

— Ремень батя возьмет, — сказал Тимофей. — Возьмет ремень — и не грусти.

— Попробуй только! — плачущим голосом закричала Панька. — Попробуй сказани бате! Хоть словечко!.. — Она от злости ногами затопала, а после выбежала в сени, завозилась там, громыхая ведрами, только чтоб не глядеть на Тимофея, на его прижмуренный в усмешечке глаз.

Тимофей отрезал себе зачерствевшего покупного хлеба, пожевал, запивая молоком. Пенки он аккуратно выплевывал — сроду не любил молочных пенок.

Потом собрал кротоловки в сарае, все взял, какие были, и пошел огородами к реке, к лесу, знакомой тропинкой, которую он сам и протоптал здесь.

2

Белка сидела на телеграфном столбе, на белой чашечке изолятора, а по столбу винтом поднимался поползень? Он заглядывал в каждую щелочку, шарил там востреньким клювом.

Белка кинулась на него — схватить — и промахнулась, пошла вниз головой по столбу, тормозя, растопыривая измазанные лапы. Сама тощая и гладкая, а пушистый хвост будто по ошибке приставлен. Прыгнула в траву, стала грызть молодой пупырчатый мухомор и все вытягивалась столбиком, вздрагивала, как пружинка, — видно было, до чего ей жутко в перепутанной высокой траве.

— Дура, — сказал Тимофей, — оголодала совсем.

Второй год на еловые шишки неурожай: то ли болезнь какая у деревьев, то ли гусеница жрет завязи. Пустой лес, голодный. Весной отощавшие белки страшно зорили птичьи гнезда, все яйца выпили; по второму и третьему разу гнездилась мелкая птица. А белки все одно несытые, дотерпеть не могут до настоящих грибов и орехов…

Тимофей ободрал пойманного крота; шкурку, вывернутую чулком, сунул в корзину, а голую тушку повесил на сучок.

— На, — сказал он. — Не подавись.

Белка выглядывала из-за ствола, вздрагивала, осыпая шуршащую кору. Все понимала, хоть и дурочка. Ждала, когда Тимофей уйдет.

Он обчистил кротоловку и оглянулся кругом, выбирая новое место. Теперь он хорошо разбирался в этой работе, не то что раньше. Теперь он будто видел под землей все кротовые норы и галереи, ветвящиеся в глубине, огибающие древесные корни и валуны; он понимал теперь, где нора постоянная, жилая, а где временная, проложенная наспех; он угадывал длинные охотничьи побежки, когда крот гоняется за земляными червями и выныривает наверх, оставляя рыхлые кучки-кротовины.

На сухом пригорке Тимофей увидел такую кротовину, давнишнюю, запекшуюся от солнца, и пошел к ней. Здесь верное место. После дождей грунтовая вода подымется, и земляные черви подымутся к самой поверхности, — вся тайная подземная жизнь как бы всплывет на высокие места. И крот побежит по старому своему ходу на этот пригорок…

Тимофей раскопал руками пылившую кучку земли, — показалась нора, круглая и темная, уходившая в обе стороны. Теперь сообразить бы, с какой стороны прибежит крот… Тимофей улегся на пузо, прижал щеку к земле, исследуя нору.

Она очень старая была, заветренная — под землей ведь тоже сквозит ветер, даже по самым узким ходам и отнорочкам… Древесной гнилью тянуло из норы. И что-то шелестело там, скреблось, дышало… Под рубаху Тимофею забрались муравьи, накусать и ожечь успели, а он все вынюхивал нору. Конечно, проще бы два капкана поставить, закрыть обе стороны. Только у Тимофея этих капканов не так много, чтобы транжирить. Одной штукой обойдемся… Тимофей все изучил в норе, что можно было, затем поднялся на коленки, оглядел пригорок сверху. Долго прикидывал, примеривался и наконец точно угадал, откуда бежать кроту. Можно ставить наверняка! Быстро Тимофей расчистил нору, вогнал туда заряженную кротоловку; ножом вырезал плотный кусок дерна и накрыл капкан, будто запечатал. Никаких следов не осталось, и примет никаких… Сам Тимофей даже ночью, на ощупь найдет ловушку, беспокоиться нечего. А вот стороннему человеку не сыскать, хоть лопни.

От собственной ловкости, от удачливости приятно сделалось Тимофею, весело на душе. Он поднялся; руки заняты были — растягивали шкурку на дощечке, — а голова свободна была, Тимофей взял да и спел частушку. Вообще он петь не любил, и когда в школе заставляли, нарочно хрипел и дурачился. Но в лесу совсем другое… В лесу поешь, чего в голову взбредет, любую песню там или частушку. И главное, поешь, когда потянет к этому. Порой не сознаешь даже, что начал петь, — само собой выскочило… Вроде как взял да выругался от сердца. Хорошо!

Приятно сделалось Тимофею, и мысли потекли о приятном. Ежели так дело пойдет дальше, много он заколотит на кротовых шкурках. Громадные деньжищи за них платят — в Шихине на приемном пункте дают за шкурку десять копеек! Раньше не знал этого Тимофей. И никто из деревенских ребят не знал, шкурки ребята отдавали Косому Егору. Егор этот прохиндей: ездит на телеге по деревням, собирает кости да тряпки. Всякую бабью галантерею меняет на яички. Бывало, за десяток шкурок отсыплет горсть карамели и еще скажет: «Ах, в убыток торгую, сердце у меня мягкое!»

А Тимофей смотался нынче в Шихино со знакомым шофером, отыскал приемный пункт, расспросил, что к чему. Оказалось, на пункте охотника ценят. На пункте прейскурант печатный выставлен, чтобы честных людей не обжуливали; обозначена государственная цена за каждую шкурку. Зимний волк, например, стоит восемь рублей, плюс премиальные пятьдесят. Лисица красная центральная — от восьми до шести рублей. Белка первого сорта — шестьдесят копеек. Амбарная крыса, редкий зверь, стоит десять копеек. И кротовая шкурка тоже десять.

На приемном пункте заносят твою фамилию в специальную книгу, а рядом проставляют, сколько ты сдал и чего. В конце сезона подбивают итог. Поработаешь на совесть, могут тебя на Доску почета вывесить. Есть такая Доска почета, над прилавком красуется, вся в знаменах, серебре и морщинистом золоте.

— Нравится? — подмигнул приемщик, указывая на доску.

— Ну! — сказал Тимофей.

— Старайся. Имеешь, как говорится, шанс.

— Ври! — заявил Тимофей напрямки. — Куда мне, без ружья-то…

Тимофей не хотел, чтобы завлекали его как малолетнего. Он же понимает, что не способен еще с промысловыми охотниками тягаться. Если бы еще кротоловок побольше…

Но приемщик объяснил, что с промысловыми не надо тягаться. Тимофей может стать первым среди школьников. И тогда портрет все равно вывесят на доску.

— Как твоя фамилия? — спросил приемщик.

— Копенкин.

— Пионер?

— Вот так и подпишем: «Лучший юный охотник, пионер Копенкин, сдал тысячу шкурок».

— Ври. Тыщу не сдать.

— А сколько?

— Там видно будет, — подумав, ответил Тимофей. — Мы поднажмем, конечно.

3

Половина кротоловок была осмотрена, и уже четыре кротовых шкурки лежали в корзине Тимофея, натянутые на расправилки. Богато начался день.

Продавщица в магазине

Назвала меня свиньей,

Люди думали, свинина,

Стали в очередь за мной!

Тимофей распевал частушку, и сердце у него веселилось. Давно прошла сонная одурь, руки-ноги легко двигались, играючи; Тимофей совсем не устал, обойдя Губиловский лес.

По коровьей тропе, рябой от глубоких отпечатков копыт, усеянной овечьими орешками, Тимофей выбрался на просеку. Хотел пересечь ее, и тут неожиданно замер, остановясь.

На просеке возле реперного столбика «32–32» сидела какая-то женщина и громко всхлипывала. Женщина, видать, городская — в газовой прозрачной косыночке, в кургузой кофте без рукавов (ничего эта кофта не закрывала и смахивала скорее на лифчик), в короткой обтяжной юбке. И почему-то босая.

Тимофей постоял за кустом можжевельника, разглядывая странную женщину. Она Тимофея не заметила, хотя он двигался неосторожно, продирался в кустах, будто корова. Женщина ничего не услышала. Она сидела, наклонив голову в нелепой косыночке, обхватив плечи голыми тонкими руками. Комары, словно коптящий дымок, вились над нею, зудели… Женщина их тоже не замечала, только иногда вздрагивала и со стоном хлопала себя по шее или щеке.

«Автобусом ехала, не иначе, — подумал Тимофей. — Но зачем она тут слезла, посередь пути? И почему босая, почему ноги у ней в пыли и ободранные?.. И когда успели ее нажечь комары — прямо до белых волдырей?.. Ненормальная какая-то», — сказал себе Тимофей, поглядел чуток и пошел прочь.

Он переставил неподалеку еще две ловушки, поймал еще одного крота. Затем ради любопытства вернулся на просеку.

Женщина нервно кружила вокруг столбика, будто на привязи. По-прежнему ревела.

Тимофей задумался теперь, как быть. Подойти и спросить вроде неловко: мало ли отчего бабы ревут… Но, с другой стороны, женщина эта городская, культурная, небось не заревет понапрасну. Может, чего случилось?

Ненатуральным голосом, как на уроке пения, Тимофей затянул частушку и двинулся мимо женщины, нарочно качая молоденькие деревца.

Женщина наконец-таки обернулась. Вначале промелькнул испуг на ее заплаканном, искусанном комарами лице; потом она вскинулась, подхватила с земли клетчатую сумку и побежала на звук голоса.

— Товарищи!.. — кричала она. — Товарищи, кто там? Подождите!..

Тимофей выдвинулся из-за куста.

— Мальчик!.. — недоуменно вскрикнула женщина. — Ты что?.. Ты с кем здесь?

— Я… ни с кем… — тоже растерявшись, ответил Тимофей. — А чего?

— Ты один?

— Один.

— Ах, горе какое! — заговорила женщина и вдруг присела перед Тимофеем на корточки. Мокрые, припухшие глаза ее вздрагивали тревожно. — Послушай, мальчик! Ты знаешь дорогу в Починок? Это деревня такая, Починок, она где-то близко!

— Ну, — сказал Тимофей.

— Знаешь?

— Знаю.

— Милый, покажи мне дорогу! Пожалуйста!.. Я тебя очень прошу, мальчик!

Тимофей удивился еще больше.

— Вона дорога. — Он кивнул в сторону шоссе. — Видать ее. А вон еще дорога! — Он кивнул на просеку.

— Нет, ты покажи мне, покажи!

— Я и показываю. Вона.

— Господи! — воскликнула женщина с нетерпеливым отчаянием в голосе. — Да я знаю, что где-то в той стороне! Но я дважды ходила, искала… У столбика поверну — и опять здесь оказываюсь… Просто заколдованный круг! С просеки свернешь, там кусты, овраги, никакого следа человеческого! Битый час плутаю!

— В трех соснах, — сказал Тимофей, и глаз у него прищурился.

— Что?

— Заблудилась в трех соснах… Значит, это вы по муравейнику ходили? У оврага?

— Не знаю… не помню.

— А я на медведя подумал, — сказал Тимофей. — Весь муравейник раздавленный.

— Не знаю… может быть. А что… здесь и медведи встречаются?

— В прошлом годе училку съели, — сказал Тимофей, щурясь.

— Какую училку? Где?!

— Здеся. Она из школы бежала. Одни туфельки с каблучками остались.

— Ты серьезно?

— Ага.

— Не может быть, — сказала женщина быстро. — Это слухи. Глупые слухи. Медведь человека не трогает, особенно летом. Никогда не трогает. Я сама об этом читала.

— В книжках, может, не трогает. А тут попадешься в зубы — и не грусти.

Тимофей пристроил на пень свою корзину, высморкался и начал цигарку сворачивать. Не торопясь, оторвал полоску газеты, внимательно прочел, что там написано. Засыпал махорки, послюнявил.

Женщина ошеломленно следила за ним, порываясь что-то сказать и не находя слов. От женщины пахло чем-то, вроде бы цветочным мылом или духами, запах приятный был, но слабенький. Сестра Панька гораздо шибче надушивается.

— Мальчик… — без особой уверенности попросила женщина. — А ты не проводишь меня? Пожалуйста, мальчик! Тебя как зовут?

— Тимофей.

— Тима, я сейчас объясню… У меня важный телефонный разговор. В Жихареве телефон не действует, я в лесхоз побежала, там тоже не действует! Еду в Починок — автобус по дороге сломался! Как назло! А разговор срочный, специально из области будут звонить… Нельзя мне опаздывать, очень важный разговор! Проводи, Тимоша!

— Нет, — сказал Тимофей. — Не могу. — Он выпустил дым из ноздрей и опять затянулся со вкусом. Цигарка на конце разлохматилась, горела с шипением и треском, будто салом намазанная. Комариное облачко над женщиной подалось в сторону.

— Почему, Тима?

— Потому.

— Ты просто не хочешь?

— Занят я, — сердито сказал Тимофей. — Вона!.. — И он подтолкнул свою корзину.

Женщина не поняла ничего, пришлось объяснять, что Тимофей не зря по лесу бродит, что серьезную работу исполняет, денежную. Что половина кротоловок еще не осмотрена, а надо их осмотреть и переставить.

Женщина слушала рассеянно и вдруг прервала:

— Хорошо, Тима, я тебе заплачу.

— Эва, — поразился Тимофей. — Да как можно? Неизвестно ведь, сколько там кротов попалось. А если десять штук?

— Прекрасно, заплачу за десять.

— А шкура-то почем, знаете?

— Господи, да мне все равно!

Очень заманчиво было назвать какую-нибудь сумасшедшую цену. Копеек двадцать пять, например. Чтобы женщина глаза вытаращила и принялась торговаться. Но Тимофей вспомнил о напечатанном прейскуранте, — женщина могла его видеть и запомнить. А потом, она городская жительница, небось у нее собственная шуба есть из кротовых шкурок… Знает, наверное, что почем… И скрепя сердце Тимофей назвал цену:

— Гривенник штука.

— Я согласна, согласна. Идем же!

Неотвязная женщина, право слово. До Починка рукой подать, и времени до полудня еще много — успела бы дойти без провожатых. Нет, прицепилась… Тимофей загасил окурок, вздохнул, собираясь согласиться. Но внезапно сообразил и ужаснулся.

— Эва! — закричал он с обидой. — А завтрашний-то день?! Я капканы не переставлю, так ничего не попадется! А сколько бы я взял завтра?!

— Боже мой! — почти застонала в ответ женщина. — Я заплачу сколько хочешь! За весь завтрашний день, за послезавтрашний! Идем скорей!

— За послезавтрашний не надо. Не нуждаюсь.

— Ну хорошо, хорошо. Идем.

— Ступайте вперед, я догоню.

— Нет! Нет! Только вместе.

— Да чего вы?

— Я… я боюсь, Тимоша. — Женщина неожиданно улыбнулась сквозь слезы, виновато улыбнулась, и распухшие бледные щеки ее порозовели.

Вишь ты, смущается! Как маленькая. Тимофей сплюнул, взял корзину и пошагал в сторону от просеки.

— Ты куда?

— Ну, щас… Тут ловушку проверю. Близко совсем.

— Мы же договорились! Тима!.. В другой раз проверишь!

— Нет, — сказал Тимофей как отрезал.

Не рассказывать же ей в самом деле, что на коровьей тропе заряжен особенный капкан, счастливый. У этого капкана ободок сломан, перевязан суровой ниточкой и еле держится; вроде бы негодящий капкан, хлам. Но где ни поставишь его, везде крота возьмешь! И сейчас Тимофей уверен, что есть в счастливом капкане добыча.

Женщина побежала следом за Тимофеем; было слышно, как хлещут кусты по клетчатой ее сумке. Под ноги женщина не смотрела, — странные у нее были глаза, обалделые какие-то. И все же она успокоилась немного, больше не всхлипывала; на бегу вынула из сумки зеркальце, ахнула, поправила рассыпавшиеся волосы. К самому большому волдырю, под глазом, прилепила зеленый березовый листик… Догнала Тимофея и пошла рядом.

Тимофей засопел недовольно.

— Между прочим, — произнесла женщина, как бы припомнив, — зачем ты куришь, Тима? Это нехорошо, ты еще ребенок!

4

В счастливом капкане крот сидел живой, прихваченный за переднюю лапу. Он заверещал, когда Тимофей начал вытаскивать его, и все пытался за палец куснуть, просто бешеный крот… С трудом Тимофей пришиб его и собрался обдирать.

Женщина еще заранее отвернулась, чтоб не глядеть на этот ужас.

— Тима, неужели тебе не жалко?

— Жалко, — сказал Тимофей, а про себя добавил: «У пчелки».

Он уже ругал себя, что согласился проводить женщину. Ну ее вместе с деньгами! День выдался удачный, фартовый, надо было идти своим путем. От добра добра не ищут… А теперь она приставать начнет, морали читать всякие… Того и жди, спугнет удачу.

Тимофей сунулся в карман за ножиком — и обмер. Ножика не было. Холодея, непослушными руками он обшарил все карманы, порылся в корзине, опять карманы ощупал — нету…

Вот, началось…

Из-за этой бабы посеял ножик, складной охотничий ножик с закаленным до синевы лезвием, с дубовой навощенной рукояткой, с медным блестящим кольцом! Не купишь такого ножа, не выменяешь! А без ножа пропал Тимофей в лесу, вся работа пропала… Матушки мои, что же делать-то?

— Между прочим, Тимоша, — подала голос женщина, — как тебе не стыдно такие частушки распевать? Я когда услышала там, у столбика, подумала, какой-то пьяный мужик идет…

— Почему ты не отвечаешь, Тимоша?

— Ага… — забормотал Тимофей, не помня себя. — Я щас.

— Кто тебя этим частушкам научил?

— Щас, щас…

— Ты куда опять?

— Ай, да погодите вы! — сказал Тимофей. — Не лезьте.

Главное, не психовать. Обычным путем не найдешь ножик. Хоть на четвереньках ползай, хоть всю траву перещупай. Потому что началось невезение. И действовать надо совсем иначе…

Тимофей распрямился, вздохнул глубоко. Подумал. И пошел назад по коровьей тропе, по своим следам. Он безразлично смотрел вверх, где вразнобой качались пропыленные солнцем сосновые ветки, где на березовых стволах трепетали, завивались ленточки белой коры, похожие на папиросные бумажки… Все страшные мысли Тимофей гнал от себя. Нельзя жалеть, нельзя думать о потере. Наоборот надо…

— Фиговский был ножик! — произнес Тимофей как можно искренней. — Никому не нужен! Косому Егору отдать и то не возьмет задаром…

Натурально, старательно ругал Тимофей свой ножик и делал равнодушное лицо, будто гуляет он и ничего не ищет. Потом остановился, коротко глянул вниз. Пусто.

Надо идти медленней. Надо еще натуральней ругать ножик, совсем охаять.

— В гробу я его видал! — сказал Тимофей убежденно. — Давно выкинуть собирался! Из кривого гвоздя этот ножик сделанный!..

Остановился, глянул. Пусто.

Не дается такой-сякой! И даже не манит. Надо все мысли прогнать, ничего не видеть, не слышать, как под водой, чтоб от всего тела только ступни ног остались, одни ступни, достающие пальцами черную, скользкую и холодную землю.

— Таким ножиком теплый навоз резать! — забормотал Тимофей, свирепея. — Одна худая ржавчина, никчемушная! Оглодок!.. Слюня железная!..

Видать, крепко не повезло. Не ищется… Теперь только поддайся — такая черная полоса накатит, что лопатой не разгребешь. Это всем охотникам известно. Охота — дело неверное, обманчивое… Если везет тебе, не хвались, не жадничай, береги удачу; если невезение пришло — старайся отвести от себя, иначе надолго привяжется… Прошлым летом угодил Тимофей в черную полосу, не сумел отвести невезение. Началось вот так же, с небольшого, а кончилось тем, что Тимофей едва не затопился в болотине. Считай, месяца полтора кроты в ловушку не шли, батя даже подумал, что Тимофей утаивает шкурки. А что Тимофею поделать, если нет крота, будто подчистую крот сгинул, даже следов свежих не было? С отчаяния взялся Тимофей собирать брусничный лист, кору крушины, плаун — их в аптеке принимали, — с мешком таскался по болоту; однажды затемно возвращался да и угодил в торфяное окошко. Хорошо еще, собака была при нем, помогла вылезти. А то бы до свиданья, мама, не грусти…

Нынче везло Тимофею, забыл он, какое невезение бывает. Крот лезет в ловушку как нанятый; Тимофей с батей договорился, что если заработает лишку, рублей тридцать, то батя купит ружье. Настоящую «тозовку»; продается у милиционера в Шихине почти новая «тозовка», охотничья мечта…

Вот тебе и купили ружье!.. Забылся, настроил планов! А оно и накатило, невезение-то…

— Этих ножиков — за пучок пятачок!.. — опять завелся Тимофей и вдруг подобрался весь, шагнул неуверенно, робко…

Что-то жестко прикоснулось к ступне. Ребристое, неподатливое, скользящее… Тимофей отдернул ногу, взглянул… Вдавленный в грязь, лежал на тропе ножик, поблескивая смятым золотым колечком.

Внутри у Тимофея обмякло, отпустило, голова закружилась, как от сильного голода. Он присел наземь, еще не веря, не позволяя себе радоваться, и не брал ножик, только любовался на него.

И женщина за спиной Тимофея стояла ошарашенная, ничего не понимала.

— Ну уж, — сказал Тимофей, не оборачиваясь, — я провожать вас не пойду. Как хотите.

Глава третья

1

На работе Вера Ивановна каждый день встречалась с детьми; она привыкла к ним, научилась понимать их психологию. Разные дети попадались: самоуверенные вундеркинды и трусишки, застенчивые тихони и забияки нахальные, покладистые увальни и тощенькие нервные капризули.

Однако с таким феноменом Вера Ивановна повстречалась впервые.

Она действительно подумала, что какой-то пьяный распевает на просеке безобразную частушку, а из-за кустов появился мальчик лет десяти, не больнее; аккуратный мальчик в чистенькой рубанке, в курточке на «молниях», умытый, краснощекий, с наивно распахнутыми серыми глазами… Только штаны у него нарушали общее впечатление — были с заплатками на коленях, землей испачканы и криво поддернуты: одна штанина выше, другая ниже. А так вполне приличный, даже приятный ребенок.

Но в голове у этого приятного ребенка творилось невесть что.

Когда он принялся говорить о своей занятости, о каких-то капканах и завтрашней добыче, Вера Ивановна поняла, что он хитер, но извинила эту хитрость; когда он стал торговаться и набивать себе цену, Вера Ивановна убедилась, что вдобавок он еще жаден, но и жадность была прощена; когда он убивал несчастного крота, Вера Ивановна увидела в этом жестокость, самую неприятную черту в ребенке, но и ее оправдала. Все можно понять и принять, если учитывать, в каких условиях воспитывается этот самый Тимофей.

Но вот он потерял ножик. Поначалу Вера Ивановна сообразить не могла, что происходит. Тимофей бродил по тропинке с полузакрытыми глазами, как лунатик; ноги его в криво поддернутых штанинах пританцовывали, по-обезьяньи шевеля грязными пальцами; он поносил ножик последними словами и призывал на помощь какого-то Косого Егора. Все это напоминало ритуальный языческий танец, и Вера Ивановна расхохоталась, узнав, в чем дело.

А затем Тимофей отказался показывать дорогу. Сколько ни билась Вера Ивановна, как ни умоляла, Тимофей упорно молчал, только головой тряс.

И причину отказа Вера Ивановна уяснить не смогла. Как будто невидимая дверца захлопнулась в этом диковатом мальчишке, он ощетинился, и светлые глаза не наивно смотрели, а зло и дерзко.

— Тима, — сказала Вера Ивановна, садясь возле него, — я все понимаю… Я для тебя посторонний человек. Ты не знаешь меня совсем. И не обязан помогать… Но, может, ты слышал про Дмитрия Алексеича Лыкова? Он учитель, преподает в Жихаревской школе. Его тут все знают и любят… Слышал?

— Ну.

— Так вот, это не меня вызывают к телефону, а Лыкова. По служебному делу. По очень важному делу!

— А чего же вы идете? — крайне недоверчиво спросил Тимофей и впервые поглядел пристально на Веру Ивановну.

— Дмитрия Алексеича нету дома. Я буду вместо него разговаривать.

— Вы жена ему, что ли?

— Да.

— А он неженатый вовсе.

— Понимаешь, Тима… Не знаю, как объяснить… Ну, мы собираемся пожениться. Очень скоро… — поморгав, произнесла Вера Ивановна.

Тимофей отвернулся. Его стриженые дымчатые вихры дыбом стояли, торчали надо лбом, как у ежика. Было неясно, слушает ли он Веру Ивановну; пожалуй, он перестал слушать, кривился нетерпеливо и помаргивал. Но Вера Ивановна решила продолжать. Все равно у нее выхода не было.

— Понимаешь, Тимка… От этого разговора по телефону все и зависит! Сейчас начальник будет звонить, чтоб договориться, чтоб перевод устроить в город. Не знаю, ты не поймешь, наверно. Только у нас с Дмитрием Алексеичем… это последняя возможность! Иначе все пропало…

Тимофей смотрел в сторону, и ничего не изменилось в его позе, в насупленном, дерзком лице. Он попросту дожидался, когда Вера Ивановна кончит уговаривать.

Она попыталась еще что-то добавить, но умолкла. Ей и стыдно было и унизительно, и чувство беспомощности захлестнуло ее, как плотный ветер, не давая вздохнуть. Для чего-то Вера Ивановна посмотрела на свои ручные часики, но сколько времени — не поняла, не увидела. Машинально стала их заводить.

— Тима… где шоссейная дорога? В какой стороне?..

— Да чего там, — вдруг сумрачно оборвал ее Тимофей и поднялся. — Пойдемте.

2

Когда они вернулись на просеку, навстречу им попалась телега. Невозможно было представить, как эта скрипучая телега на кривых, словно у «Запорожца», колесах, груженная доверху кладью, могла здесь продвигаться. Просека, показавшаяся Вере Ивановне ровной и чистой, была столь же непролазна, как и нетронутый лес. Вероятно, в давние времена тут строили дорогу или узкоколейку, еще угадывались какие-то песчаные насыпи, оплывшие от дождей и затянутые хрустящей, как бы поджаренной корочкой мхов; подле насыпи вдруг появлялась канава, где в пенисто-желтой тине толчками плыли горбатые лягухи; потом канава неожиданно исчезала, нырнувши в глухие кусты. Исчезала и насыпь, обрывалась над свежим оврагом. И все это — буераки, овраги, канавы, холмы песка — было укрыто ровной молодой порослью, ольхой и елкой; непроезжие, непролазные простирались дебри… Не мудрено, что Вера Ивановна заблудилась.

А телега все-таки двигалась навстречу. Обломанные ветки застряли в ее вихляющих колесах, они ритмично поднимались и хлестали по траве. Покачивая головой, мотая челкой, равнодушно ступала грязно-седая лошадь с подвязанным хвостом. «Нет, это непостижимо, — подумала Вера Ивановна даже с каким-то удовлетворением. — Непостижимо, сверхъестественно. И все же реально».

— Егор из нашей деревни катит! — сказал Тимофей, присвистнув.

— Кто?

— Егор Косой. Личность такая.

На вместительной телеге, на каких-то узлах и ящиках, прикрытых фиолетовой мешковиной, полулежал гражданин средних лет. Он был черняв и дремуче волосат — даже на бритых щеках виднелась подземная щетина, и все одутловатое, пухлое лицо его казалось закопченно-сизым.

Егор заметил встречных и придержал, остановил лошадь.

— Кого я вижу! Вот это свиданьице!..

— Н-да-а… — протянул Тимофей, и Вере Ивановне почудилась в его голосе растерянность.

— Ну, как вы там поживаете, Копенкин? — заговорил Егор оживленно, проясняясь всем пухлым сизым лицом, улыбаясь и глядя только на Тимофея. — Как живете, а?

— Лучше всех, — сказал Тимофей. — Взаймы не просим.

Ах, как засмеялся Егор, с какой быстрой готовностью! Щеки его затряслись, задрожали; грудь и живот под черным бумажным свитером заколыхались волнами, и ноги в лакированных новеньких галошах тоже задвигались, явственно выражая удовольствие.

— Люблю веселых людей! — воскликнул Егор, толкая Тимофея в плечо. — Сам веселый и веселых люблю! Ты чего пропал? Не видать тебя? Давненько не видать! Домой к тебе захожу — нету!..

— Дела, — опустив голову, коротко ответил Тимофей.

— Дела, во-он что!.. А может, ты видеть меня не хочешь? Не желаешь встречаться?

— Я не девка. С тобой не гулял.

— Это верно! — захохотал Егор еще радостней. — Правильно, бродяга! Но ведь придется встретиться, еще не раз придется! Как думаешь? Ты иди-ка сюда, иди в сторонку, мы этот вопрос обмозгуем.

Тимофей оглянулся на Веру Ивановну.

— Некогда.

— Девушка подождет! — уверенно пообещал Егор и закивал Вере Ивановне. — Мы скорехонько, в два счета! Я и сам тороплюсь.

Он подхватил Тимофея под мышку пухлой темной рукой и повел за телегу, за криво уложенные фанерные ящики. Неожиданно Тимофей вырвался и сунул Вере Ивановне свою корзинку:

— Подержите-ка!..

— Зачем? Что такое?!

За ящиками начался быстрый негромкий разговор; Вера Ивановна не прислушивалась к нему. Она вновь посмотрела на часы. Половина одиннадцатого. Одному богу известно, успеем ли на почту к полудню… Этот странный мальчишка может сто раз передумать. Без причины отказывался, затем вдруг согласился, и тоже без причины. Пойди догадайся, как он дальше поступит…

Седая лошадь взмахнула челкой и потянулась к Вере Ивановне. Из выпуклых лошадиных глаз, как бы наполненных голубым дымом, текли вечные спокойные слезы. Мокрая шерсть была облеплена мухами. А от фанерных ящиков на телеге внезапно потянуло жутким помойным запахом — не то костью, не то гниющим тряпьем. Вера Ивановна поморщилась. Что же, на самом деле? Скоро они там? Она шагнула поближе и услышала яростный, с придыханиями шепот Егора:

— Я тебя, пащенка, изуродую, понял?! Мало я платил, да? Мало? Сунься еще раз в контору… Или вякни кому-нибудь! Я тебе покажу, почем кротовая шкурка! И конфеты почем!.. Да тебя ложками будут с земли соскребать!

Вера Ивановна бросилась за телегу: там, прижавшись спиной к ящикам, стоял Тимофей; правая рука его, судорожно сжатая, была сунута в карман. Егор наклонился над Тимофеем и близко, в упор смотрел ему в лицо.

— Что здесь происходит?

— А ничего, — сказал Егор уже без улыбки, отворачиваясь. — Поговорили малость. Ты все понял, милок?

— Ну, — произнес Тимофей сквозь зубы.

— То-то. Главное, запомни покрепче. И остальным передай. А я заверну на днях.

Отодвинув со своего пути Веру Ивановну, Егор поправил веревки на ящиках, подоткнул мешковину. Ступил ногой в лакированной галоше на оглоблю, и седая лошадь без понукания тронулась, плавно потянула телегу, и опять захлестали по земле ветки, застрявшие между спицами колес.

Тимофей взял корзину, и Вера Ивановна увидела, как вздрагивает его рука.

— Вы подрались? Он тебя ударил?!

— Еще чего! Пусть тронет!

— Но я же видела, как он угрожал! Что вы не поделили? Кто он такой?

— Дождется. Возьму «тозовку» — и не грусти.

— Что это значит?

— Да так. Ничего.

— Удивительно неприятный тип, — сказала Вера Ивановна. — А почему ты на помощь не позвал?

— Не требовалось.

— Все-таки я тебя не понимаю…

— Пойдемте.

Тимофей шел впереди, и Вера Ивановна, поглядывая на его стриженый затылок с ложбинкой на шее, на острые плечи и спину, обтянутую курточкой, вдруг поняла, какой он еще маленький. Она вспомнила себя в таком возрасте — десятилетней девчонкой в детском доме; трудные военные годы, эвакуация; что сохранилось в памяти о тех временах? Какие-то смутные отдельные картинки, расплывчатые образы других детдомовцев, учителей, воспитательниц… Сохранилось воспоминание о голоде… И о детской первой любви воспоминание… Больше, пожалуй, ничего. И не потому, что многое забылось, а потому, что смутным и зыбким виделся тогда мир. Ничего еще не понимала в нем Вера Ивановна… Неужели так же расплывчат сегодняшний мир для Тимофея и нету отчетливых представлений о нем, лишь неопределенные желания, смешные детские фантазии, перемешанные с реальностью, мимолетные радости и печали, не оставляющие следа? Нежность и жалость почувствовала Вера Ивановна к этому мальчишке, котенку слепому… Ей показалось, что он всхлипнул.

— Ты плачешь?

— Я конфеты сосу, — ответил Тимофей. — Хотите?

На грязной ладошке он протянул слипшиеся, бутылочно-зеленого цвета леденцы. Вера Ивановна присмотрелась.

— Откуда они у тебя?

— А это… Егор угостил, — сказал Тимофей и прищурился загадочно. — Угостил, и сам того не заметил.

— Да ты знаешь, что это за конфеты? Они с морской капустой, Тимоша!

— Ну? Вредные, что ли?

— Ими лечатся от склероза. И от… в общем, от плохого желудка.

— Живот заболит?

— Гм… В общем, может расстроиться. Если много съешь.

Тимофей извлек из кармана целый комок леденцов с приставшей к ним веревочкой. Взвесил на ладони. Леденцы ядовито и мутно заблестели, как подтаявший лед.

— Ну и ну, — сказал Тимофей. — Ну и жулик…

3

Просека вывела к обрывистому речному берегу, внизу лежал мокрый пойменный луг, местами серебристо-зеленый, местами жухлого навозного цвета; слюдяными чешуйками светились на нем лужи, крохотные озерца; росли плотные кусты ивняка, похожие на аккуратные шалашики. Человеческие фигуры бродили меж кустов, — наверное, сено косили…

А за рекой, на другом берегу, лежали штабеля бревен, громоздились циклопические поленницы дров, белые березовые поленницы, как меловые горы, и на их гребне виднелось несколько сереньких домиков.

— Починок?

— Он самый, — сказал Тимофей. — Приземляйтесь в заданном районе.

— Я… я там почту найду? Где почта?

— Да ладно, провожу. Все одно вы брода не знаете.

— А мы успеем, Тимоша?

— Эва, еще б не успеть! Одиннадцати нету.

— Тима, как ты время угадываешь? — спросила Вера Ивановна. — По солнышку? По цветам? Или у тебя другие приметы есть?

— Какие приметы? — Тимофей настороженно глянул на нее снизу вверх, будто ожидая подвоха.

— Ну народные приметы. Можно по солнышку время определять. В полдень предметы отбрасывают какую тень?

— Почем я знаю.

— Самую короткую. Ты что же, не слышал? Еще можно по цветочным часам узнавать время. Например, белая кувшинка распускается в десять утра. Тебе известно?

— Не знаю, — сказал Тимофей.

— Ну как же, Тимоша! В лесу растешь и не знаешь таких вещей! Ты меня просто обманываешь… Вот ты сказал, что нету одиннадцати. Значит, умеешь определять?

— Ну.

— По каким же приметам?

— В одиннадцать лесопилка гудит, — сообщил Тимофей и посмотрел на Веру Ивановну с сожалением, как на больную. — Обед у них.

Засмеявшись, Вера Ивановна побежала вниз по бугристой тропиночке, виляющей меж древесных стволов. «Нет, все-таки очень забавный парнишка, — подумала она. — Совершенно неожиданный. Не угадаешь, как он поступит. Не угадаешь, как он ответит. В его стриженой голове абсолютный ералаш: суеверия вперемешку с космонавтикой, деревенское «чаво» и городской жаргон».

— Знаешь ты кто? — сказала она. — Ты еще попугай, Тимка… Или нет, ты на радиоприемник похож. Со всех сторон хватаешь волны, всю кутерьму вокруг себя ловишь, а разбирать не научился. В мозгах — винегрет. Понятно тебе?

— Ну.

— Вот и «ну»… Книжки читать надо. Какая птица ходит пешком в Африку? А?

— Не знаю.

— Ай-яй! Стыдно. А сколько лапок у паука?

— Да не знаю я.

Наверное, Тимофей обиделся немножко, засопел, перекидывая корзинку с руки на руку. Потом что-то решил для себя, сказал независимо:

— Чего спрашивать, когда мы этого не проходили.

4

В деревне Починок было совершенно пусто и тихо — ни стариков со старухами, ни ребятишек, ни собак на дороге. Одни курицы купались в пыли, да бормотало где-то радио, передавая производственную гимнастику. Создавалось впечатление, что деревня покинута жителями, и даже что-то неправдоподобное было в пустынной, как бы замершей ее улице, в затаившихся безмолвных домах, глядящих слепыми закрытыми окнами…

Низким, шершавым, ноздреватым басом прокричал гудок под речным берегом, очевидно, у лесопилки. Ответило эхо, простонало, прокатилось в полях. Смолкло. А в деревне так и не отозвался никто. Жуть взяла Веру Ивановну; на миг показалось, что все это во сне происходит.

Но Тимофей спокойно шагал впереди; наверное, такая обстановка была ему привычна. Миновали несколько изб на высоких полуторных фундаментах, типичных северных изб с крыльцами, с резными полотенцами на окнах, с тесовыми воротами; избы редко стояли, просторно, и не было перед ними привычных палисадников, не росли под окнами кусты сирени или цветы. На голой земле стояли избы, на стелющейся низенькой траве, в которой, как одуванчики, запутался гусиный пух. Вера Ивановна знала, отчего такой вид у северных деревень. В этих лесных краях человек издавна воевал с природой, отнимал у деревьев скудную землю, вырубал кустарники, пни корчевал. И красивым, приятным для глаза считалось открытое место, расчищенное…

— Вон почта! — показал Тимофей.

Вера Ивановна увидела двухэтажный, темный, с прозеленью дом, в середине провисший, прогнувшийся от старости; крытая наружная лестница вела наверх. К перилам лестницы был подвешен гигантский почтовый ящик с гербом на массивной железной дверце.

Вероятно, всю годовую корреспонденцию Починка можно было поместить в этом ящике.

— Наверх идти?

— Ага.

Поднялись по рассохшимся ступеням; Вера Ивановна старалась не смотреть вниз — зияли меж досками широкие щели, ветерок поддувал, крутясь, летели в двухэтажную пропасть мусор и щепочки… Взбираешься, как матрос на мачту.

Отворили взъерошенную, с клочками войлока дверь. Внутри, в низенькой светелке, не было ни души. Сквознячок заворачивал на стене выцветшие предвыборные плакаты; поперек голого канцелярского стола лежал почтовый штемпель, похожий на законченную кочергу. У окна Вера Ивановна заметила телефон: старинный, на деревянном ящичке, со шнуром, пропущенным сквозь железную цепь.

— А где же люди-то?

Вера Ивановна повернулась, озирая светелку. И тут увидела девочку лет восьми. Невесть откуда возникла эта девочка посреди пустой комнаты — из-под стола вылезла, что ли?

— Ну, где мамка? — спросил у девочки Тимофей. — А Катерина где?

— За пивом побегли… — тоненько сказала девочка, смотря немигающими тревожными глазами в круглых роговых очках.

— Завезли? Пиво завезли?

— Да… — пискнула девочка.

— Ай, — сказал Тимофей с невыразимой досадой. — Паньки-то небось нету, и взять некому! Надо же!..

Вера Ивановна не поняла, при чем здесь пиво, она только догадалась, что снова происходит задержка, опять неурядицы… Вера Ивановна решительно подошла к телефону, сняла тяжелую, неуклюжую трубку. Архаический аппарат даже не тенькнул, глухая пустота была в трубке…

— Не работает телефон?

— И свету нет и телефону, — сказала девочка, оживляясь. — За сводками дядь Виктор на мотоцикле приезжал… Ругались очень. А радио играет, радио совсем не повредилося…

— Ты, четырехглазая, — сказал Тимофей, — беги к Паньке, скажи про пиво. Мне самому некогда.

— Не, я не буду.

— Ступай, говорят!

— Мамка наказывала не уходить. Нельзя мне, я тут караулю.

— И что за народ! — сказал Тимофей. — Что за народ такой несознательный! Мелкий народ, пузатый.

Вера Ивановна еще раз подула в трубку, потрясла бесчувственный аппарат вместе с его ящичком и железной цепью. Ну вот, опасения сбываются… Связь оборвана где-то дальше. Надо быстрей добираться до Шихина, здесь нечего ждать, надежды никакой. Впрочем, как добираться? Вряд ли попутный транспорт найдешь; этот злополучный автобус, теряющий ремни, ходит дважды в сутки: только утром и вечером. Значит, опять пешком…

Вера Ивановна выглянула из окна: деревенская улица, по-прежнему безлюдная, опускалась плавным поворотом под горку, к реке, к снежно-белым поленницам дров. Ни единой телеги не видать, ни машины. Взмахивая тряпичными розовыми ушами, бежит за курицей поросенок, дремлют линяющие гуси в траве. Патриархальный покой и тишина…

Нет, между прочим, тишина все-таки нарушается. У кирпичного здания, похожего на клуб или школу, не умолкает громкоговоритель. Слова то приближаются, то пропадают, относимые ветерком. Что-то знакомое почудилось Вере Ивановне в этих словах; она открыла пошире створки окна, прислушалась… С ума сойти — передавали «Лесные новости»!

«…Здравствуй, Лягушонок! Здравствуй, Ящерка! Как ты поживаешь?»

За сотни километров отсюда, в радиостудии, крутилась сейчас магнитная пленка, записанная полмесяца назад. Последняя работа Веры Ивановны перед отпуском… И теперь вот в деревне Починок, в фантастическом сонном царстве, Вера Ивановна слушала свой собственный голос.

«Лягушонок, а где же твой хвостик? Отвалился? Ага, ага!.. Отвалился! А у меня, у Ящерки, новый хвостик вырос!..»

Глава четвертая

1

Неисповедимы пути наследственности. Хитроумно сложились гены, образовали определенную комбинацию — и вот является на свет человек, похожий и не похожий на других. Индивидуальность.

Судьба (наследственность эта самая) Веру Ивановну почти не обидела, грех жаловаться: фигурка неплоха у Веры Ивановны, симпатичное и милое лицо, в общем, приятная внешность. И даже талантом наградили гены, актерским талантом, который, по утверждению умных людей, встречается редко. Актер не профессия, но человеческое особое свойство.

Вера Ивановна успешно училась в театральном институте, не подозревая, что за трагедия ждет впереди.

У Веры Ивановны оказался мальчишеский голос.

Пока была студенткой, голос еще не мешал, придавал своеобразное обаяние. Играла этаких сорванцов в юбке. А потом, когда подросла и, как говорится, окончательно сформировалась, играть с мальчишеским голосом сделалось невозможно. Не только тембр, не только звучание — все интонации в нем были мальчишеские. Вера Ивановна брала специальные уроки, сажала дыхание на диафрагму, опускала голос до мыслимых пределов. Окраска не исчезала. И дискант, и тенорок, и баритон оставались мальчишескими, словно бы Вера Ивановна нарочно передразнивала мальчишек.

Сцену пришлось бросить. Вера Ивановна устроилась работать на радио. Тогда еще не ценили как следует работников эфира; это в последние годы присваивают дикторам звание заслуженного артиста республики. А раньше и не считали актерами… Вера Ивановна чувствовала себя обделенной; вдобавок пошли семейные нелады. Первое замужество радости не принесло. И Вера Ивановна решила, что участь ее — быть неудачницей. Жизнь не задалась.

«Ну что ж, — думала Вера Ивановна, — расстанемся с мечтаниями и романтическими причудами. Будем смотреть на жизнь реалистически. Спокойно и мудро».

И Вера Ивановна втянулась, постепенно привыкла к новому своему житью. Помогло суровое детство, помогло спартанское воспитание. Не тяготилась Вера Ивановна одиночеством, не сокрушалась, что нет впереди блестящих перспектив. Зачем жалеть о несбыточном?

Распускаться себе она не позволяла, взяла, что называется, организм в ежовые рукавицы. Много работала, много читала, спортом занималась. Установила режим дня, стараясь фигуру сохранить и спортивную форму. Одевалась всегда аккуратно (редкое и ценное качество у актрис) и в комнате своей поддерживала идеальный порядок. Бывало, спать не ляжет, пока не вымоет всю посуду и не выгладит блузку на завтрашний день.

Четкой, размеренной стала жизнь: выработался у Веры Ивановны полезный автоматизм — порой она ловила себя на том, что любой поступок, любое действие рассчитывает заранее и стремится выполнить рационально. Чистит ли она картошку на кухне — лишнего движения не сделает, не потратит лишней минуты; катается ли на лыжах — максимум пользы извлечет из вкусного воздуха, морозца, методично пройденных километров; репетирует ли новую роль — сразу схватывает главное, профессионально запоминая свой текст и опуская, отбрасывая ненужный текст партнеров.

В Доме радио, где служила Вера Ивановна, много было молоденьких девчоночек — монтажниц, секретарш, машинисток, — они бегали по лестницам, одинаково грациозные и свеженькие, с одинаковыми прическами, одинаково похожие на веселеньких собачек. Вера Ивановна им не завидовала теперь.

И службу свою Вера Ивановна не променяла бы ни на какую другую, даже на столичной сцене.

Есть на радио скромная отрасль — вещание для детей. Маленькая редакция, бедный штат в несколько душ (обязательно женских). Детское вещание частенько затирают, режут фонды, для записи выделяют самую скверную студию и самую изношенную аппаратуру. На летучках эфир делят «взрослые» киты: общественно-политическое вещание, промышленное, литературно-драматическое, музыкальное; дамы из детского отдела боятся вставить словечко. А этот детский отдел, между прочим, совмещает в себе функции всех китов, всех «взрослых» отделов: юным слушателям нужна и политическая передача, и научно-популярная, и музыкальная, и литературная… Скромные дамы-редакторши, боящиеся слово сказать, на самом деле потрясающие эрудиты, обладатели энциклопедических знаний… Вера Ивановна, отнюдь не редактор, простой исполнитель, и то удивляется порой, какую громадную уйму вещей узнала, работая на радио. Детям рассказывают то же самое, что взрослым, но только интереснее, занимательней. Сегодня Вера Ивановна читает перед микрофоном сказку о волшебнице-химии, завтра — передача о сельском хозяйстве, послезавтра — беседа о музыкальных инструментах. Меняются образы, которые она создает, сотни, тысячи образов. Героический Васек Трубачев и Буратино, Лягушка-путешественница и негритенок Джим, собачка Гав-гавка и Двойка, отметка из школьного дневника… Где, в каком театре был бы такой диапазон?

Непосвященные думают, будто актер на радио не играет, сидит за столиком и бубнит в микрофон. Но актер играет, и как еще играет! Посмотрел бы кто-нибудь на Веру Ивановну, когда она записывает передачу в огромной пустой студии, особенно огромной и пустой оттого, что нет реквизита, мебели, декораций, а только микрофон стоит посреди пола, будто сказочный цветок, поднявшийся над нейлоновой травкой ковра… Затворилась чудовищно толстая, звуконепроницаемая дверь, наполнила студию тишина, полнейшая тишина, как в сурдокамере у космонавтов; за стеклянным окном кивнул головой оператор: «Начали!» Микрофон включен, зажглись предупредительные надписи в коридорах. Вера Ивановна произносит первое слово.

Режиссер ей не требуется. Не бывает у нее ошибок, неудачных сцен и переделок. Начисто пишет Вера Ивановна, филигранно ее мастерство. Она точно знает, где следует окрасить слово, а где затянуть паузу; она подбегает вплотную к микрофону и отдаляется; она кричит из дальнего угла студии, и в ответ слышится эхо, совершенно такое, как надо, — не тише и не громче. Образ, который она создает, полон движения, ритма, экспрессии.

Актеру на сцене помогает вся обстановка, театральный свет, реквизит, декорации; Вере Ивановне ничего не нужно. Из пустоты, из тишины она творит все действие, всю обстановку, создает любые миры — какую-нибудь лесную чащу или подводное царство… И, как господь бог, Вера Ивановна знает, что будет создано на третьей минуте, а что на седьмой; время записи распределено и отмерено, секунда в секунду звучит последнее слово…

Звукооператор и режиссер о чем-то переговариваются за пультом, кивают Вере Ивановне, машут руками; ничуть не уставшая, спокойная, аккуратная, как всегда, и уравновешенная, Вера Ивановна входит в аппаратную. «Ну-с, прогоним!» — говорит режиссер. Вертятся бобины с кофейного цвета пленкой, перематываются обратно, птичьим щебетом звучит голос Веры Ивановны, голос, уже отделившийся от нее, спрятанный в шелковистой пленке, которую деловито и быстро прогоняют сейчас задом наперед. Кончилась бобина, хвостик пленки защелкал, остановился. Его заправляют, укладывают на ролики. В аппаратную заходят дамы-редакторши, еще какие-то люди. «Начали, начали!» — торопит режиссер, и все усаживаются на стулья. Вновь закрутились бобины, пошла пленка. Ожил в углу громадный динамик, величиной с добрый шкаф, подмигивает зеленым глазком. Едва уловимый шорох, как бы дыхание легкое, — и вот с поразительной ясностью и чистотой звучит первое слово, произнесенное Верой Ивановной полчаса назад. Сдержанно улыбаясь, посматривает Вера Ивановна на режиссера, сцепившего руки на коленях и застывшего в позе Демона, посматривает на редакторш, держащих карандаши и блокнотики. Слушает собственный голос, заранее зная каждую интонацию и проверяя, верна ли она. Все верно… Там, в гулком шкафу динамика, живет теперь самостоятельное существо — какой-нибудь мальчишка, или зверек, или говорящая кукла из сказки, — живет совершенно отдельно, независимо от создателя. Ах, как бы удивились миллионы радиослушателей, если бы увидели этого создателя — скромную молодую женщину тридцати с небольшим лет!

«Здесь восклицание вырежем! — объявляет режиссер. — В финале рыдания хороши, но давайте сократим наполовину, будет современней. А в целом, Верунчик, по-моему, блистательно. Для «Золотого фонда» запись».

И умные, интеллигентные редакторши согласно кивают, захлопывая свои неиспользованные, чистые блокнотики.

…Так с благоразумной размеренностью, с четкой определенностью задач и планов, с привычными успехами протекает теперь жизнь Веры Ивановны. Год минует за годом. И, оглядываясь на них, Вера Ивановна ни о чем больше не сожалеет.

Только иногда, крайне редко, случаются у Веры Ивановны какие-то непонятные, необъяснимые срывы. Вдруг беспричинно, словно каприз апрельской погоды, когда туча набежит и протащат по земле, уже привыкшей к теплу, мотающиеся космы снега, и все странно, противоестественно побелеет окрест, — вот так же накатит на Веру Ивановну отчаянно скверное настроение.

И она, славящаяся аккуратностью, звонит поутру на студию, сказывается больной и не идет на работу, какие бы срочные дела там ни ждали ее; не прибирается она в комнате, не делает зарядку. Даже умываться ей не хочется. Больной она себя чувствует, совершенно разбитой, и еще на сердце у нее неспокойно, жутко, и она не может понять отчего. Ей кажется, что она опоздала куда-то, забыла сделать что-то важное, самое главное и необходимое. Но что? Она не может ответить, она только сознает всем существом, что перед этим главным и важным вся жизнь ее, все дела ее и хлопоты никчемны, пусты и бессмысленны, и нет никакой цены достижениям ее и удачам, и даже любые горести, что выпадали ей прежде, в сущности, незначительны и мелки. Все, что создавала она, что берегла и чем дорожила, вдруг начинает рушиться.

Не находя себе места, она бродит по комнате, по неприбранной комнате, где раскиданы вещи, где вчерашняя грязная посуда на столе и где ветер, залетающий в форточку, шевелит и сбрасывает на пол страницы очередной роли. Один только день — а уже ничего не осталось от педантично сберегаемого порядка; комната чем-то напоминает гостиничный номер или вагонное купе, словно человек тут не живет по-домашнему, а только едет сквозь жизнь, терпит дорожные неудобства и ждет свою станцию. Но будет ли когда-нибудь эта станция? Будет ли? Почти с отвращением озирает Вера Ивановна свое жилище, крошечное, замкнутое пространство, пустотелый кубик, абсолютно ненужный ей и чужой-чужой…

Подходит она к зеркалу, безжалостно, жестоко и пристально рассматривает себя, замечает прибавившиеся морщинки, отвисающие мешочками щеки, дряблую кожу на шее, похожую на помятую газетную бумагу. И непонятно Вере Ивановне, зачем изо дня в день с механическим упорством занималась она гимнастикой, на лыжах бегала, проделывала мерзкие косметические процедуры? Зачем? Кому это надо?

Подходит она к единственному окошку в комнате; с высоты шестого этажа виден двор и соседние дома, белые в мелкую клеточку, словно вырезанные из школьной тетради по арифметике; дома новые, одинаковые, состоящие из таких же кубиков, как ее комната; по занавескам мелькают силуэты людей, и много людей во дворе, на скамеечках, и бесчисленное множество детей, играющих в «классы», копающихся в песочном ящике, ездящих на велосипедах. Старухи на тесемочных вожжах таскают ползунков. Вытянулась очередь у молочной цистерны. А вдали, в промежутке белых домов, скользит пригородная электричка, вспыхивают вагонные стекла, длинная строчка стекол, как бегущая световая реклама… И Вера Ивановна сегодня с тоской и болью думает обо всех этих людях, которые сидят в комнатах-кубиках, нянчат детей, спешат куда-то в поездах… Но откуда тоска и боль, и почему Вера Ивановна, как себя, жалеет этих людей, завидует им, понять их старается и все-таки жалеет? Ей неизвестно это.

Ночью ей не спится, хотя приняты снотворные таблетки, припасенные в доме, и невыносимой делается тоска. «Почему, почему, — думает Вера Ивановна, — именно так сложилась моя жизнь? Ради чего прожиты три десятка лет? Зачем это все было?»

Она убеждает себя, что не могла иначе жить, и все складывалось, как необходимость, неизбежность; и детские годы ее, пришедшиеся на военную пору, и детский дом-интернат, куда она попала после смерти родителей, и все остальные годы. Она убеждает себя и не верит себе.

Длинная ночь, а за окном поезда гудят… Когда-то в молодости Вера Ивановна любила смотреть на ночные поезда. Специально бегала к железной дороге. И часто по-детски фантазировала: хорошо, если бы вагоны сделались прозрачными! Только представьте — гукнет вдали невидимый паровоз, подкатятся и побегут мимо прозрачные, совершенно невидимые вагоны. И только пассажиры видны: они лежат и сидят как бы на воздухе, словно бы невесомые; они спят или разговаривают, и не замечают ничего, и плывут вереницей в странных позах над поблескивающим полотном дороги…

Даже эту свою фантазию вспоминает Вера Ивановна, и с пугающей отчетливостью кажется ей, что сейчас, в эту ночь, она сама катится в прозрачном невидимом поезде, а кто-то стоит у полотна дороги и смотрит…

На другое утро Вера Ивановна поднимается с рассветом и, как бы ни было трудно, берет себя в руки. Зарядка. Открытый на полную катушку ледяной душ. Яростное растирание полотенцем. Включено радио, и под знакомые голоса дикторов (это Женечка наш, а это Иван Ипатыч. Доброе утро, дорогие!) Вера Ивановна до блеска вычищает комнату, наглаживает блузку и юбку. С особенной тщательностью причесывается, пудрится, красит ресницы. И точнехонько к девяти часам является на службу в полной норме. Она не вспоминает о вчерашнем дне. Его попросту не было.

2

Однажды прибежала в редакцию Сонечка Кушавер, внештатный корреспондент. Сонечка вернулась из командировки по колхозам, была переполнена впечатлениями, выложила массу путевых стихов и очерков. Но особенно горячо рассказывала Сонечка об одном сельском учителе — Дмитрии Алексеевиче Лыкове. Он по собственному желанию поехал на периферию, в самый отдаленный район, не побоялся трудностей; молодые специалисты покидают село, прослужив обязательные два-три года, но Лыков уезжать не думает. Ребятишки в нем души не чают, и он их любит беззаветно! А как он организовал внеклассную работу! Чудо, чудо! На пришкольном участке ставит удивительные опыты, создал живой уголок со зверюшками, недавно повел детей в поход за ценной дикорастущей травой… Сонечку слушали, чуть-чуть посмеиваясь: она была экспансивна и часто влюблялась в героев своих произведений. Но материал про учителя Лыкова все-таки дали, короткая информация называлась: «Высокоурожайные травы — родному колхозу!»

За эту информацию редакторша получила выговор. Повсюду велась борьба с травопольем, и высокоурожайные травы, найденные школьниками, совершенно не требовались. Фамилию Лыкова больше не упоминали. Сонечка Кушавер ходила смущенная. Однако спустя какое-то время обстановка переменилась: в центральной прессе вновь заговорили про луга и травы. Сельскохозяйственная «взрослая» редакция спешно разыскала ученого-луговода, который выступил с лекцией.

Нельзя было отставать от веяний времени; Сонечка Кушавер вторично помчалась к Лыкову, иных кандидатур пока не было. Дмитрия Алексеевича привезли в студию.

Вера Ивановна явственно помнит, как он вошел в редакционную комнату — длиннорукий, загорелый, немножко грубоватый, как таежный охотник; чувствовалась в нем внутренняя свобода, достоинство чувствовалось и еще какая-то спокойная ироничность. «У положительных героев западного фильма бывает такая ироничность, — подумала Вера Ивановна, — откуда она у сельского учителя? Забавно…»

Лыкову подготовили текст выступления.

— Верочка, — попросила главная редакторша, — помогите записаться товарищу.

Лыков и Вера Ивановна по запутанным коридорам, по лестницам и переходам спустились вниз, проследовали мимо нескольких студий и аппаратных, где слышались обрывки музыки, актерские голоса, крики, пение, где магнитофонную ленту резали, склеивали, монтировали, и Вера Ивановна с удовольствием заметила, как растерянно смотрит Лыков на всю эту кухню, как побаивается… От ироничности следа не осталось.

— Постарайтесь не шуршать листочками, — сказала Вера Ивановна, усадив Лыкова за столик с тремя микрофонами. — не волнуйтесь, мы сначала пробную запись сделаем. Главное — естественная интонация… Пусть не будет впечатления, что вы по бумажке читаете.

Лыков попробовал говорить, губы у него не слушались; у всех новичков губы не слушаются, вдруг становятся деревянными, и учитель Лыков, похожий на западного киногероя, не составил исключения.

— Прекрасно, — ободряюще сказала Вера Ивановна. — Только языком не надо цокать. Если оговорились, сделайте паузу и начните все предложение сначала… Про живую интонацию не забыли?

— Знаете, — сказал Дмитрий Алексеевич жалобно, — я или по бумажке зачитаю, или от себя скажу. А так все равно не получится.

В редакции был принят курс на живой репортаж, а унылое чтение по бумажкам искоренялось. Вера Ивановна подумала, что, если Лыков будет мямлить по тексту, передачу обругают. А если он заговорит от себя, пускай с ошибками, с оговорками, ленту можно почистить. На студии есть специалисты, которые способны вырезать фальшивую ноту из оркестровой записи. Они переставят слова, поменяют их местами, уберут всяческие заикания. Вдруг что-нибудь получится…

— Хорошо, — согласилась Вера Ивановна. — Давайте своими словами, но ближе к написанному тексту.

Лыков помолчал, очевидно собираясь с мыслями. Достал платок и трубно высморкался. Помотал головой, хмыкнул.

— Ребята, — сказал он неожиданно, — я вот сижу в студии, передо мной микрофоны стоят, целых три штуки. Комната пустая, голая, и я тут один как перст. И говорить мне не очень удобно, верней — совсем неудобно: я ваших лиц не вижу. А я бы хотел их видеть, и еще бы хотел, чтобы со мной были ученики нашей Жихаревской школы…

Вера Ивановна не знала, остановить пленку или нет. На памяти Веры Ивановны еще никто так не начинал выступления; обычно выступающий говорил: «Я, конечно, волнуюсь…» — и редакторы пропускали эту живую деталь, она даже нравилась. Но зачем обрисовывать обстановку студии, зачем объяснять, что тебе неловко и неудобно?

А Лыков между тем стал рассказывать о своих учениках. И опять это получилось не так, как нужно: Дмитрий Алексеевич не перечислял отличников, не приводил положительные примеры, он попросту набрасывал портреты мальчишек и девчонок — этот вот такой, а эта такая, вдруг обращался к неизвестному Павлику: «Сейчас я и про тебя расскажу!» — и действительно рассказывал, но совершенно постороннее: у Павлика большая семья, и корова у них сдохла от ящура, сам же Павлик бегает в школу за пять километров… Если откровенно признаться, все это было довольно-таки любопытно; Вера Ивановна перестала замечать, что Лыков прищелкивает языком и делает неправильные ударения; ей понравились незнакомые мальчишки и девчонки, и она почувствовала привязанность Лыкова к ним. И все же Вера Ивановна помнила, какая нужна передача, и сердилась немного, что Лыков не о том говорит…

— А где высокоурожайные травы? — спросила она, когда Дмитрий Алексеевич умолк и микрофон выключили.

— Да я подумал, что лишнее это… — Лыков сконфузился, но давешняя ирония все-таки промелькнула во взгляде. — Понимаете, об этом сейчас и говорят и пишут везде… Надо бы мне сразу отказаться, а я… Извините. Я подумал, что если вот так просто… по-человечески о ребятишках… может, это какие-то чувства вызовет. Не получилось, наверно?

— Не знаю, — честно призналась Вера Ивановна.

Выступление Лыкова зарезали на очередной летучке. По скромности своей Вера Ивановна возражать не могла, впрочем, она так и не решила, надо ли заступаться. Но ей сделалось жалко Дмитрия Алексеевича, она послала ему письмо в деревню Жихарево.

Так все нелепым образом началось — с переписки, будто у пограничника и школьницы, — и спустя несколько месяцев, на каникулы, Дмитрий Алексеевич снова приехал, но уже только за тем, чтобы повидаться с Верой Ивановной.

3

Конечно же, конечно, не был похож Дмитрий Алексеевич Лыков на западного киногероя — это лишь показалось вначале. Русский он был человек, и лицо у него было русское, доброе, простодушное, и характер был типично русский. Вот, пожалуйста: Дмитрий Алексеевич, не любивший притворства и неискренности, все-таки не отказался выступать по бумажке. Конфузился, внутренне сопротивлялся, но решительно возразить не смог. И, прояви Вера Ивановна настойчивость, прочел бы всю заметочку об урожайной траве. Потом, разумеется, очень бы переживал и клеймил себя бесконечно, терзался бы… А зачем, если поздно?

Когда Лыков, закончив институт, отправился преподавать в Жихаревскую школу, в самый глухой район, мать не поехала вместе с ним. И все эти годы Дмитрий Алексеевич страдает, что мать его, человек больной и старый, живет в городе одиноко.

— Ну забери ее к себе! — говорила Вера Ивановна.

— Ты же знаешь, — отвечал Лыков, — ей больница необходима, ей на уколы через день ходить. Как я заберу? Это невозможно.

— Тогда сам переезжай в город.

— И переехать не могу, тоже знаешь. В школе учителей не хватает, совмещаем уроки, тянем из последних сил… Пение преподает учитель физкультуры, ты представляешь, что это такое? Как я уеду?

— Но если положение безвыходное, — сердилась Вера Ивановна, — то зачем изводить себя? Что ты изменишь?

— Не могу я спокойно.

— Господи, как ты объясняешь ученикам жизнь, если сам в ней запутался? Возьми себя в руки, ты же сильный человек! У всех твоих сложностей очень простые решения!

— Никому в голову не придет, — морщась, быстро и нервно говорил Лыков, — никому в голову не придет, что современная физика, например, проста и бесхитростна. Тысячи людей мучаются, бьются… над крошечным решением бьются! А жизнь проста. Вот вся эта жизнь — вместе с физикой, химией, искусством, любовью, смертью, — она, видите ли, проста… И никто не мучается. И не было гигантов, гениев, которые с ума сходили, не зная, как дальше жить…

— Ответь мне, пожалуйста, — однажды попросила Вера Ивановна, — есть ли в твоих переживаниях смысл? Надо ли всю жизнь метаться, искать, мучить себя и других, сходить с ума, как ты выражаешься, — и все для того, чтобы в конце жизни понять: жил неправильно?..

Лыков помедлил.

— Наверное, — произнес он неопределенно.

Вот каким был Дмитрий Алексеевич Лыков. И таким он остался в отношениях с Верой Ивановной. Уже понятно было обоим, что любят они и любимы, что порознь существовать не могут; наконец оба поняли, что больше нельзя ждать, годы уходят. Скоро, совсем скоро уже нечего будет мечтать о настоящей семье, о детях, о полном счастье. И все равно Дмитрий Алексеевич на последний шаг не решался. То говорил, что необходимо довести учебный год до конца, то вдруг начинал уговаривать Веру Ивановну бросить работу, перебраться к нему в Жихарево…

— Тебе сложно сообразить, — но выдержав, кричала Вера Ивановна, — что я в деревне останусь без дела? Совершенно! А ты и здесь можешь работать, в любой школе?!

— Я все соображаю, Верка!

— Так что же?

— Ну не могу я. Самому будет противно, в душе будет противно, ты подожди немного, Вера.

И смотрит обиженно своими глазищами, прозрачными глазищами в темных обводах, несчастный человек.

— Был у Веры Ивановны давний приятель, тоже детдомовец, Слава Серебровский. Он еще в школе надежды подавал, умный мальчик: отличался веселостью, живостью, общительностью и, как Вера Ивановна помнит, никогда врагов не имел. Слава между делом, между разнообразными жизненными удовольствиями — охотой, туризмом, ранней женитьбой, — защитил с блеском диссертацию; между делом перебрался в Москву, неощутимо перебрался и безболезненно, словно из гостиницы в гостиницу; между делом занял ответственный пост в Министерстве просвещения и пошел вверх по служебной лестнице, быстро пошел и легко, наживая одних только друзей. Приезжая в командировки, Слава непременно звонил Вере Ивановне, впрочем, он всем приятелям и товарищам звонил, вокруг него всегда была кутерьма, веселье, многолюдность, разговоры за полночь и дружеские пирушки; он любил, чтобы много народу встречало его и провожало.

В последний его приезд, уже на вокзале, Вера Ивановна вдруг подумала, что Серебровский сумеет ей помочь. Торопясь, она рассказала ему всю историю, рассказала нескладно, сбивчиво: куцые минутки оставались до отхода поезда. А Серебровский договорить не дал, тотчас уловил суть.

— Старушка… — зашептал он, обнимая ее одной рукой и успевая одновременно прощаться с остальными провожавшими; суета была кругом, смех и крики. — Старушка, ради тебя чего не сделаешь! Я его силком переведу!

Проводник в белых нитяных перчатках опустил металлическую платформочку над подножкой.

— Граждане, прощу занять места! Серебровского подталкивали в спину, вот-вот вагон тронется.

— Телефон! — сказал Серебровский, смеясь. — Как — чей? Твоего барсука деревенского телефон!..

Вера Ивановна опомнилась, вырвала листок из записной книжки с адресом Лыкова; тронулся без гудка состав, поплыло запотевшее окно.

— Славка, сумасшедший!.. — кричали провожающие. Серебровский опять обнял Веру Ивановну, совершенно счастливый; ему нравилось, что за него волнуются, и нравилось вот так, в последние секунды, решать что-то важное, вершить человеческую судьбу.

— Старушка, все будет улажено! Приеду в конце июля. Позвоню. Пусть собирает чемодан!

Серебровский чмокнул Веру Ивановну в щеку, догнал вагон, спортивным красивым прыжком взбросил себя на ступеньку, обернулся и еще долго стоял в открытой двери, на ветру, сияя ослепительной улыбкой, словно бы заключенной в рамочку модной кудрявой бороды, лучась шальными, счастливыми глазами, белея крахмальной рубашкой с модным плетеным галстуком, сбившимся на сторону и как бы летящим в воздухе…

Вера Ивановна знала, что Серебровский не подведет. Все будет сделано, как он пообещал. И впервые за многие месяцы Вере Ивановне стало спокойно. Свалился с плеч камень, главные заботы кончились. Хорошо ли, худо ли она поступила, обратясь за помощью к Серебровскому, это неважно, разберемся потом. Важно, что решение принято.

4

В середине июля Вера Ивановна приехала к Лыкову.

Пожалуй, первая неделя была самой прекрасной в жизни Веры Ивановны. Они с Лыковым не ссорились, не вспоминали о переезде в город; Вера Ивановна не хотела сразу сообщать новости, Лыков тоже помалкивал. И будто все исчезло в мире — все дела и проблемы исчезли, все прошлое и будущее, — осталась крохотная тесовая деревенька в лесах да несколько летних, томительных, затопленных солнцем дней.

Лыков жил в пустой избе на краю деревни; старая, сумрачная изба сыровата была и прохладна; внутри на посмуглевших бревнах и потолочных балках поблескивали капли смолы, стеклянно-прозрачные, как роса; в затянутых фиолетовой тенью углах что-то поскрипывало, щелкало тихонечко, дребезжащим звоном отдавалось на чердаке. И пахло в избе деревенским — старой овчиной, печным дымом… А квадратные маленькие окна сияли нестерпимо, как бы дрожа, трепеща от яростного напора света и зноя. Прямо у окон, два шага ступить, начиналось ржаное поле, огороженное кривыми старыми жердями с отставшей корой; утром на жердях рядочком усаживались воробьи, наверно, молодые еще, вчерашние птенцы, они трещали, как десяток пишущих машинок. Вера Ивановна крошила им хлеб и выставляла тарелку с водой, чтоб купались. Когда птицы смолкали, был слышен ветер, текущий над полем. Редкая с проплешинками рожь пожелтеть не успела, она была цвета молочной пенки и временами еще дымилась под ветром, и шелест ее казался мягким, скользящим и вроде бы с тихим причмокиванием.

Давно не было у Веры Ивановны, а может, и никогда не было вот такой бездумной свободы, чтобы не вставать по часам, не торопиться куда-то по делу, не заботиться о режиме дня. Вера Ивановна просыпалась, когда хотела, и дремала днем, если хотелось, и обедать садилась вечером, не волнуясь о сохранении фигуры. А рядом был Дмитрий Алексеевич, Димка, подметавший пол и мывший посуду; Вера Ивановна нарочно все оставляла неприбранным, кидала на пол кофточки, носки, полотенца и смотрела, жмурясь, как Лыков подбирает. Она чувствовала, что глаза у нее сделались туманные, с поволокой.

— Димка, ты меня любишь? — спрашивала она.

— Ну! — отвечал Лыков, посмеиваясь и опускаясь перед ней на колени.

Вечерами ходили с Лыковым над рекой, обнявшись, будто совсем молоденькие; Вера Ивановна представляла себя деревенской девчонкой с горячим, стянутым от свежего загара лицом, с шершавыми руками, с цыпками на ногах и воображала, что побежит сейчас корову доить, а потом спать ляжет на сеновале, вместо с курицами. Ей не стыдно было дурачиться, но сквозь эту дурашливость, сквозь детские радости временами слышала Вера Ивановна какую-то звучащую в сердце неспокойную струну, томило ее что-то, возникали безотчетно-тревожные впечатления, странные, безнадежные, будто вспоминала она о чем-то давно отболевшем и невозвратимом. И вдруг слова являлись в сознании, глупые слова, над которыми она прежде бы смеялась: «Какие дни уходят… Какие дни уходят!..»

Наконец она рассказала Дмитрию Алексеевичу про Серебровского.

Лыков словно бы не обрадовался и не огорчился, только глаз прищурил иронически:

— Значит, без меня — меня женили?..

— Понимаешь, Дима, как-то внезапно вышло… Я и не собиралась ему говорить, а тут в последнюю минуту словно подтолкнул кто… И поезд уже отправляется, и раздумывать некогда. В общем, само собой все получилось…

Лыков мял пальцами крупный, с рыжеватой щетиной подбородок, щурился. От этой привычки — щуриться — в уголках глаз у него пропечатались морщинки, светлые на темном. И когда Лыков серьезен, все равно кажется, что он с усмешкой глядит.

— Само собой, значит.

— Разве это плохо, Дима? Будет официальный перевод. И объяснять никому не надо.

— Кроме самого себя.

— Ты опять?

— Да нет, просто так.

— Дима, ведь все равно пришлось бы. Если ты не передумал, если у нас с тобой серьезно…

— Серьезно.

— …то все равно пришлось бы. Разве нет?

— Пришлось бы.

— Так в чем дело?

— Я и не говорю.

— Нет, у тебя такой вид, словно я неправильно поступила. А всего-навсего будет меньше хлопот и возни.

— Да, конечно, — сказал Дмитрий Алексеевич.

Наверное, они устали немножко от первой недели совместного житья, от всей ошеломительной полноты ощущений, и была необходима разрядка, чтобы дух перевести. Разрядка наступила после этого разговора. Лыков стал наведываться в свою школу, какие-то дела появились на пришкольном участке; ребятишки деревенские начали к нему забегать. Вера Ивановна не противилась. Она понимала, каково сейчас Дмитрию Алексеевичу; лучшая поддержка заключалась в том, чтобы не надоедать ему, не травмировать. Пусть Дмитрий Алексеевич даже обидится, ему только легче станет… И Вера Ивановна покорно позволила Лыкову отправиться с ребятишками в лес на трое суток. В неведомых торфяных озерах задыхалась рыба, Дмитрий Алексеевич собирался там чего-то прокапывать, не то спускать воду, не то добавлять воду.

— Разумеется, Дима, я не против! — сказала Вера Ивановна.

— Мы к воскресенью вернемся. Ничего?

— Вот и хорошо. Идите спокойно.

Вера Ивановна проводила всю их ватагу, стараясь казаться веселой и непринужденной, шутила по дороге, передразнивала голоса мальчишек. Лыков, кажется, ушел довольный.

А через день принесли вызов на переговорный пункт. Давний приятель Серебровский не забыл-таки, сдержал обещание.

Глава пятая

1

Тимофей вышел из почтовой конторы на улицу и подождал, пока Вера Ивановна, в десятый раз спросивши про телефон, тоже спустилась вниз.

— Дак чего, в Шихино теперь пойдете?

— А что делать, Тимоша… Ужасно. Кошмар какой-то.

— Я тоже пойду. Вот домой забегу, и пойдемте.

— Домой? Как домой? Разве ты здесь живешь, в этой деревне?

Все-таки ненормальная женщина, честное слово. Только сейчас заметила, что Тимофей привел ее в свою деревню, в родную. Будь чужая деревня, так и знакомых на почте не нашлось бы. И горевать не надо, что пиво завезли.

Сестры Паньки, естественно, дома не оказалось. Дверь не заперта, в избе черт ногу сломит, все разбросано-раскидано. В окно заглядывают курицы, взлетели от голода на подоконник, что твои голуби сизые. Поросенок в хлеву орет. Злоба взяла Тимофея на сестру, зубами скрипнул. Мать с отцом на работе, так сестрица небось гулять побежала, тунеядка, духами напрыскалась. А хозяйничать за нее братец будет.

Тимофей вывалил месиво в поросячье корыто, куриную стаю шуганул пустым ведром: «Марш в капусту блох ловить!» Заскочил обратно в избу, начал быстренько снимать с дощечек сухие кротовые шкурки и укладывать их в корзину.

Исподтишка Тимофей наблюдал за Верой Ивановной, стоявшей возле дверей. Отчего-то Вера Ивановна присесть не захотела и все озиралась, как на выставке. Видать, понравилась ей изба, хоть и неприбранная. Изба в самом деле первый сорт. Батя у Тимофея — природный мастер-самородок: своими руками делает каменные, плотницкие и малярные работы. Двери в избе филенчатые, крашеные, и пол тоже крашеный, цвета луковой шелухи. Потолок по-городскому белый, обклеен газетами — годовой комплект районной газеты потрачен на потолок. На стенках фотографии висят и грамоты, которые мать наполучала. Еще рога лосиные между окнами — Тимофей в лесу нашел. Еще на подоконниках, в золотых банках от консервов, цветы растут, называются «ванька мокрый». Перед дождем «ванька» плачет; вот и сегодня поблескивают, слезятся листочки, и мелкие алые цветы съежились, потемнели, как затухающие угольки… Нет, стыдиться нечего — красиво в избе. Это все соседи утверждают, и бригадир тоже, и председатель колхоза. Если приезжает в деревню Починок лектор какой-нибудь или уполномоченный потребсоюза, поселяют непременно у Копенкиных. Вот так, Вера Ивановна! А то ли будет, когда встанет на ноги Тимофей, заимеет ружье, сделается промысловым охотником! Заживем, лучше некуда.

Тимофей умял похрустывающие, пергаментно-тонкие шкурки, прикрыл сверху тряпочкой. Опять покосился на Веру Ивановну: очень ей невтерпеж?

— Еще б за пивом успеть… — проговорил он раздумчиво.

— Что? За каким пивом?

— В сельпо.

— Зачем тебе сейчас пиво?

— Да завезли же! — объяснил Тимофей.

— Ну и что?

— Дак взять надо. Щас кончится.

— Я не понимаю, Тима, это что — дефицитный продукт?

Притворяется она, что ли? Вон деревня — как вымерла, все за пивом кинулись; очередь сейчас у сельповского крылечка, кто с кувшином стоит, кто с кастрюлей, а продавщица Валька Желтякова будто дрова рубит: сшибает об ступеньку жестяные пробки с бутылок и льет кипящее пиво в подставленные посудины… Не дефицит пиво — еще дороже. Завозят его раза три-четыре в году; однажды поздним вечером завезли, считай ночью, и все равно выстроилась очередь. Нельзя ждать было, вдруг скиснет пиво до утра.

— Значит, не успеть?..

— Тимоша, пойдем скорее. Бог с ним, с пивом.

— Да вам-то чего, — сказал Тимофей с укоризной. — Конечно…

— Я ведь опаздываю, Тима!

— Из города-то дурак будет звонить или умный? Нету связи — догадается, подождет. — Тимофей пропустил Веру Ивановну в двери и навесил замок. — А тут расхватают — и не грусти.

Как назло, попадались навстречу соседи, несущие пиво. Прошагал с четвертной бутылью моторист Косоногов — на реке служит, по всем речным пристаням на катере мотается, а все же таки ухватил пивко, и дома не прозевал. Бабка Трубка несет своему старику эмалированный бидон с крышкой, болтающейся на тесемочке; крышку нельзя прихлопнуть — над бидонным горлом пузырится шапка пены, плотной и желтой, как лягушачья икра.

Лучше б не видел Тимофей всего этого!

Подле столба, на котором повешен громкоговоритель, Вера Ивановна замедлила шаг.

— Тима, ты радио слушаешь? — спросила она и отчего-то покраснела.

— А что?

— Да нет, я просто интересуюсь.

— Ну.

— Тебе детские передачи нравятся?

— Нравятся.

— А какие именно? Что тебе запомнилось в последнее время?

— Не знаю, — сказал Тимофей.

Определенно эта Вера Ивановна не в себе. Теперь ее радио заинтересовало. Обратилась бы лучше к деду Трубке, он здесь речной склад сторожит, весь день сидит под репродуктором. Наверно, от этого и глохнуть стал. А Тимофею, чтобы это радио слушать, надо столб с громкоговорителем на себе таскать. По лесам к болотам.

— Если тебе понравится передача, — продолжала Вера Ивановна, — ты обязательно в редакцию напиши. Многие ребята шлют свои отзывы. И если хотят узнать что-нибудь, то спрашивают. Можешь и ты спросить.

— Сколько у паука лапок?

— И это, и вообще.

— А там все знают, в редакции?

— Во всяком случае, на твои вопросы ответят.

— Война будет или нет?

— Война? — Вера Ивановна опешила. — Ну, Тима… Для этого не надо писать в редакцию. Любой взрослый тебе объяснит.

— Народ интересуется, — сурово сказал Тимофей. — На собраниях спрашивают. А докладчик в том смысле отвечает, что неопределенно, мол. То ли будет, то ли нет… Куда такие ответы годятся? Так и я ответить могу.

— Тима, ты просто еще не понимаешь. Это сложная ситуация.

— Значит, не ответят в редакции? Чтобы точно?

— М-м-м… Видишь ли…

— А чего тогда писать, — сказал Тимофей. — Бумагу изводить. «И, эх, да я бумажку взял у Глашки, заявление строчу!»

— Ты что, Тима?

— «…Заберите меня в армию, жениться не хочу!» Песня такая.

2

Опять бродом перешли на правый берег реки.

— Тимоша, отвернись! — запищала Вера Ивановна, ступая в воду и с трудом задравши тесную, обтяжную юбку.

Во-во, больно интересно Тимофею глядеть! Он смотрел под ноги, на песчаное речное дно, блестевшее перламутровыми осколками раковин. Здесь можно счастливую ракушку найти, жемчужную. Одному человеку из тыщи попадается такая ракушка; створки разломишь, а внутри, в жилистом голубоватом мясе, вроде как пупырышек, как бородавка — это драгоценная ледяная горошинка, жемчужина. Не попадалась она еще Тимофею. Но попадется. Если бы знать, откуда счастливые ракушки появляются, из каких мест. Но этого даже старики не знают. Волною выносит ракушку на мелководье, на перекаты, а где родилась она, в каком ручье или притоке, остается тайной… Притоков — сотни. Ручьев — тыщи. Все они впадают в речку Лузу, а Луза впадает в Коротьву, а Коротьва, река большая и судоходная, тоже соединяется со своей старшей сестрой. И так без конца. Кинь щепочку в болотный крохотный ручеек, поплывет щепочка, побежит по синей тропинке и, глядишь, через год очутится в Ледовитом океане…

— Ай, Тима! Что это? — вскрикнула Вера Ивановна и запрыгала в воде, взбивая брызги.

А, что, подумаешь, на бычка наступила. Рыба такая мусорная есть, состоит из одной головы да хвоста. Рот до ушей — чистый головастик. Прячется под камнями, корягами; спугнешь — он под твою же ступню забиться норовит.

Между прочим, эта дрянь называется «баба-рыба».

— Меня укусил кто-то!

Ну, ну. Еще чего выдумаешь! Тут кусачие не водятся, крокодилов нету. А пойдем через Шихинское болото, вот там берегись, там кусачие ждут-поджидают. В прошлом году погибла у Тимофея собака, замечательная собака, спасительница жизни, от змей погибла. Так искусали, что не смогла вылечиться, сдохла.

Кстати, вот забота — надо новую собаку заводить…

Поплюхивая, сонно поворачиваясь, проплыл мимо Тимофея березовый кругляк. Тоже в Ледовитый океан потащился. Много этих кругляков плывет по реке, днем и ночью, вместе и порознь. А ведь больших денег, поди, стоят. Не для дров заготовлены — выжигают из них березовый звонкий уголь для нужд Большой химии. Странно, как не зачахнет Большая химия, ежели половина кругляков в Ледовитый океан скатывается, к моржам и тюленям?

Поднялись на берег; Вера Ивановна, прихрамывая, добралась до камня и присела.

— Извини, Тимоша… Ногам очень больно. Я сейчас туфли надену.

Стала вытирать маленькие мокрые ступни со сморщенной кожей. Не подолом юбки вытирает, а носовым платочком… Наверно, заметила насмешливый взгляд Тимофея, засмущалась.

— Не смотри так, Тима, я ведь не притворяюсь. Просто у меня ноги обмороженные. Я в войну в детском доме жила. Маленькая была совсем, меньше тебя. Голодно, холодно… Топлива не хватало, и нас водили в рощицу сучья собирать из-под снега. А обувь какая у нас, городская обувь. Ботики я носила красненькие, резиновые, в них снегу набьется, и не вытряхнешь никак. Да я и не понимала, что можно обморозиться. Только плачу, бывало, потому что щиплется… Другие детишки тоже плачут, а воспитательница говорит; «Дети, давайте песню споем, тогда веселей работа пойдет!» И вот мы песню поем. Была такая песня, до сих пор ее помню: «Здравствуй, гостья Зима! Просим милости к нам, песни севера петь, по полям и лугам!..» В сорок третьем году это было, Тимоша, в трудный военный период.

Обулась, выжала носовой платочек. Повесила его сбоку на свою клетчатую сумку, чтобы просох. Ручка у сумки веревочкой замотана, неловко и непрочно, по-бабьи.

Тимофей смотрел, и жалость его взяла почему-то.

— Ах, Тимоша, мое поколение много всего перенесло. Тебе и не представить. А я, между прочим, не горюю… В конце концов, это все на пользу, Тимоша, человек в трудностях приобретает характер. И я даже горжусь, что я не белоручка, что могу себя обслужить и нигде не пропаду.

Вот какие нелепости случаются, думал Тимофей, пока слушал ее. Сколько на свете баб и девок, тьма-тьмущая, но учителю Лыкову именно эта понадобилась, Вера Ивановна. Почему? Зачем Дмитрию Алексеевичу такая жена — старая и смешная? Эка, войну помнит!

3

Лыков ничего был учитель. Тимофею не нравилось только, что девчонки шибко в него влюбляются. Самые разные девчонки — старшеклассницы и помоложе. На переменке Лыков пройдет по коридору, девчонки вытаращиваются и ну вертеться, ну хихикать, будто их щекочут. А Санька Желтякова, дочка продавщицы, до того втюрилась, что начала печной известкой щеки белил. Однажды набелилась сверх меры, стала на снежную бабу похожа, Дмитрий Алексеевич заметил и спрашивает:

— Тебе нездоровится, Желтякова?

— Да, — говорит, — сердце.

— Иди домой, я отпускаю.

— Ой нет, Дмитрий Алексеевич! Зачем, Дмитрий Алексеевич!.. Я на вашем уроке досижу.

Когда шли домой после уроков, Тимофей эту Саньку головой в сугроб запихал, чтобы остыла маленько от любви.

Весной, перед каникулами, Тимофей принес в школу два патрона от сигнальных ракет. Настоящие были патроны, один с зеленой каемкой, другой — с красной. Тимофей их получил от Кольки Бубнова, который на аэродроме служит. Одну ракету, зеленую, Тимофей в уборной зажег. Здорово получилось: из картонной гильзы искры снопами летели, потом зеленое фырчащее пламя и дым винтом! Ребята, которые в уборную набились, как ошпаренные выскочили. Смеху было!.. А вторую ракету, красную, Тимофей решил в классе поджечь, чтобы всех девчонок настращать до смерти. Зажег потихонечку, а ракета, наверно, попалась бракованная — вдруг завизжала свиньей и стала вырываться из рук. Сразу раскалилась, ладонь жжет, не ухватишь никак! Хохот в классе, вопли, а Тимофей сам напугался — чувствует, не удержать. До последней секунды терпел — сиганула ракета в стенку, от нее в другую стенку и пошла кружить по полу… Бой в Крыму, все в дыму, ребята в окно прыгают…

Вбежал в класс Дмитрий Алексеевич, еще не понял, что это такое, но сразу ногами на ракету — затаптывать!

— Дверь настежь! Окна!!

Вынесло дым, Дмитрий Алексеевич стоит на остатках ракеты, и брюки у него тлеют.

— Кто сделал?!

— Я, — сказал Тимофей.

— Балбес! Вон отсюда! Хотя нет, приберешь в классе, потом выгоню.

Тимофей принес веник, начал подметать сажу и какие-то серые хлопья — непонятно, откуда эти хлопья взялись. Дмитрий Алексеевич волком глядит.

— Быстрей!!! — И вдруг подскочил, выбил веник: — Покажи руку!

А на руке у Тимофея уже волдыри вспухают, пальцы блестят, как насаленные.

Дмитрий Алексеевич притащил Тимофея в учительскую, достал из шкафа тюбик — вроде как с зубной пастой, только по-иностранному на тюбике напечатано, — стал обмазывать руку.

— Вандал, — шипит сквозь зубы, — еще лекарство на него тратить, я из города еле выписал… Не дергайся!! Что за штуковину поджег?

— Патрон… ракетный…

— Рукой зачем хватался?

— Удержать думал, а она…

— Глуп! Эту мазь не стирай. Пятерню не завязывай. Вечером ко мне домой придешь! Ар-р-р-тиллерист!

Будь на месте Лыкова какая-нибудь там учительница, вышибли бы Тимофея из школы. Хотя, понятное дело, такая история не повторится. Во-первых, ракет больше не достанешь, а во-вторых, Тимофей не настолько глуп, чтобы снова домашний салют устраивать. Хватит. Рука полмесяца допекала, и неизвестно, как бы зажила, если бы не Дмитрий Алексеевич. Весь заграничный тюбик на нее выдавил.

Нет, Лыков ничего был учитель… В общем, Тимофей его уважал. И когда эта самая Вера Ивановна сказала на просеке, что телефонный разговор касается Лыкова, Тимофей решил ее проводить. Несмотря на все дурные приметы.

Разумеется, хуже станет в школе без Дмитрия Алексеевича. Но если Лыков надумал уехать, он все равно уедет, ничего не попишешь. Так устроено в жизни, что людям нужны перемены, всяческие переезды и странствия по земле: уезжают из школы учительницы, уходит из деревни молодежь, кто в армию служить, кто учиться в город, кто на фабричную работу. Жизнь теперь такая.

Ладно, пусть едет Дмитрий Алексеевич. Тимофей напоследок подсобит ему, проводит Веру Ивановну до телефона. Чтобы не плутала в трех соснах…

Эх, конечно, другую бы жену Дмитрию Алексеевичу! Вот хотя бы сестру Паньку: через годик заматереет девка, ой-ой какая сделается. Мимо не пройдешь! Или такую б жену, как продавщицу Валя Желтякова. Продавщица своего мужа (если тот пьяненький) на руках носит. Руки у нее, как ноги. А плясать пойдет Валя Желтякова, дробить крутую полечку, сторонись, народ, как бы не зашибла сгоряча. Половицы играют волнами…

За такой женой не скиснешь, говорят мужики в деревне.

4

Тимофей провел Веру Ивановну низким берегом; перелезли через упавшие деревья, скользкие и бородатые от мутно-зеленой тины; перепрыгнули несколько ручейков, невидных в густой осоке и с такою холодной водой, что ступни ошпаривала. Здесь, в этом месте, ключи бьют; из неведомой глубины, из недр земных просачивается мертвая железная вода. Земля и трава окрашены ржавчиной, тускло-ржавая пена собирается в бочажках. Пахнет кисло, как в деревенской кузнице. А зимой, когда снега ложатся, весь этот низкий берег делается кроваво-красным и дымящимся, не замерзает железная вода, пропитывает снег, превращает его в кровяной студень.

Гиблое место. Но и тут люди приспособились работать — косят жесткие болотные травы. Сюда машину не затащишь, приходят с ручными косами; на косе грабельник приделан, такая деревянная плашка с зубьями. Срежет коса хрустящую перепутанную осоку — и сразу отгребет в сторону. Чтобы высохла трава, ее подымают над затопленной почвой. Из жердей вешала сколочены, а то елка сухая воткнута, и на ней, на древесном скелете, развешивают охапки травы… Окаянная работа, маетная, однако позарез необходима. Нету в колхозе богатых сенокосов, мало чистых лугов, а скотину все-таки надо кормить. Отец Тимофея, когда сенокос начинается, не всегда ночевать приходит домой: бригада его мотается по лесам да по болотам, что твоя геологическая партия. И каждый год снаряжают такие экспедиции за сеном.

Тимофей думал об этом потому, что надеялся здесь, на Ручьях, встретить отца. И верно — показался из-за елошника батя с охапкой мокрой осоки. Штаны засучены, гимнастерка распояской, смешно бугрится на спине: видать, шерстяным платком запеленал свой чирей.

Тимофей даже губы скривил, разглядев пропитанную водой, в ржавых разводах гимнастерку и штаны, намокшие до того, что шуршали и посвистывали, как брезентовые, и этот чудной горб на отцовской спине.

— Эва, — сказал он, — угваздался! Ты это что же? Ты зачем на работу пошел?!

Батя поздоровался с Верой Ивановной, опустил наземь траву и вытер белые, словно распаренные, руки.

— Ладно, не ругайся… Вы куда направились?

— Наше дело, — сказал Тимофей. — А ты — марш домой! Как иностранец, русских слов не понимаешь!

— Да ничего, — батя погладил горб на спине, — полегчало. Я от этой гимнастики расшевелился. Только вот курева нету. Подмокло у нас курево. А так ничего.

— Захвораешь, сковырнешься — кому за тобой ходить?

— Авось обойдется.

— Дак вчера в лежку лежал!

— Не шуми! — прикрикнул батя полушутливо, полусерьезно. — Лежал, да опять побежал. Я такой.

Батя у Тимофея действительно такой. Не от мира сего… Куда ни пошлют, какую работу ни дадут — согласен. Безответный человек, артачиться не умеет. При его специальностях, при его мастерстве можно гоголем держаться, а он покладистый, поперек слова не скажет. Вот и гоняют его — навоз возить, картошку рыть, траву по болотам окашивать. Хоть грязная работа, хоть женская, батя пойдет и сделает.

Бывало, мать смеется над ним, говорит:

«Сергеич, кто из нас корень в доме?»

«Ты», — батя отвечает.

«Кто из нас мужик?»

«Ты».

«Осознал все ж таки?»

«Осознал».

«И тебя совесть не грызет, дорогая моя Сергеевна?»

Мать имеет право насмешничать. Ушла из колхоза на торфоразработки, теперь трактор освоила. Главные деньги в дом приносит.

«Ну-к что ж… — бывало, отвечает батя, ничуть не смущаясь и не совестясь. — Я такой. Сама выбирала, теперь не хнычь».

Тимофей разговаривал с батей, а сам оглядывался: что-то голосов не слыхать на Ручьях, людей не видать. Две бабы развешивают осоку, да ковыляет в кустах инвалид Еремеев на деревянной ноге. А больше народу нет.

— Где же команда твоя?

— В том и дело, — объяснил батя, хмыкнув. — От команды три с половиной героя осталось… Молодежь-то празднует, все девчата в Шихино покатили.

— Почему? Что за праздник?

— А День космонавта.

— Ври!

— Знаешь, был такой в библии космонавт: Илья-пророк? По небу катался на колеснице.

— Ай, верно ведь — ильин день! Забыл я… В Шихине-то небось все конторы закрыты?

— Не знаю, сынок, про конторы. А вот моя команда загуляла, это уж точно. В полном составе, стервецы, двинули, я и ахнуть не успел.

— Валяй, надрывайся за них, — сказал Тимофей совершенно таким же тоном, каким эти слова произносила мать.

Батя глянул искоса.

— Авось, — ответил он, как всегда отвечал матери, — авось не пропадет мой скорбный труд, — и засмеялся вместе с Тимофеем.

Это у них вроде игры было: Тимофей в разговоре копирует кого-нибудь, повторяет любимые выражения матери, сестры Паньки, других знакомых людей, а батя должен угадать, чьи это слова, и должен ответить впопад. Нравилась им такая игра. И еще нравилось, что никто про нее не знает, только они двое.

— И вы на гулянку в Шихино?

— Да вот, — Тимофей кивнул на Веру Ивановну, — надо проводить к телефону. Шкурки заодно хотел сдать.

— Ты ж не собирался?

— А тут собрался.

— Есть причина?

— Есть.

— Ну-ну.

— Батя, правда, иди домой, а?

— Курева бы, — сказал батя. — Закурить бы нам с Еремеевым, сразу бы дали шороху… Докосить-то немного, всего ничего.

Батя, конечно, не знал, что Тимофей балуется куревом. И нельзя было Тимофею отдавать махорку, лежащую в кармане: заподозрит батя, присматриваться начнет. Больше не покуришь. Но таким усталым и осунувшимся было отцовское лицо и так понимал Тимофей всю отцовскую боль от распухшей, обвязанной платком поясницы и холод от мокрой одежды, от ледяной воды под ногами, что не выдержал.

— На, — сказал Тимофей, — есть у меня. Случайно захватил из дому. — И высыпал пригоршню крупной колючей махры в подставленную ладонь.

— Вот это здорово, — сказал батя. — Это сила! И бумажка найдется?

— И бумажка.

— Ну ты гляди! Повезло.

Они посмотрели друг на друга, усмехаясь, и что-то сообразили невысказанное и остались довольны безмолвным своим разговором. Конечно, батя догадался обо всем, прочитал мысли Тимофея и оценил жертву, на какую идет Тимофей. Батю не проведешь…

— А я случайно ремень забыл, — сказал батя. — Дома оставил.

— Тебя самого, — ответил Тимофей, — поперек спины ремнем… И не грусти.

Глава шестая

1

Унылые болота простирались окрест, пустынные кочковатые болота под цвет шинельного сукна. Кое-где торчали жёсткие космы багульника со сморщенными, будто поджаренными листочками; темнели окошки густой воды, похожей на кофейную гущу. Иногда попадалась кривая сосенка у дороги, вся в странных лох мотьях — фантастическое существо, какая-то лесная шишига… Да и сама дорога была фантастической, сплошь устилали ее белые кости. Вера Ивановна поразилась вначале и не сразу поняла, что это не кости, а полусгнившие березовые жерди белеют в торфяной колее.

Маленький вездеход, именуемый обычно «козлом», довольно бойко пробирался через топи, кренясь и качаясь, хлопая брезентовым тентом, и белые кости хрустели под его колесами. Вера Ивановна с Тимофеем пристроились на заднем сиденье. Впереди за баранкой грузно и прочно сидел старик в военной фуражке, в грубом толстом свитере, смахивавшем на кольчугу. Как узнала Вера Ивановна, это был председатель колхоза, некто Федор Федорович. Рядом с ним, повернувшись вполоборота, неустойчиво прилепился другой старик в интеллигентных очках без оправы, в плаще болонья и с расстегнутым портфелем. Кто это, Вера Ивановна еще не знала.

Председательский «козел» подвернулся неожиданно. Вера Ивановна и Тимофей стояли на лугу возле речки, Тимофей разговаривал с отцом, а Вера Ивановна томилась, не видя конца разговору. Ей неудобно было, холодно, босоножки промокли насквозь. Она не представляла, как пойдет дальше. Английские босоножки на кожаной подошве тотчас развалятся, они не рассчитаны на такие испытания. А без обуви и нескольких шагов не пройти. Напрасно давеча бодрилась, напрасно шла босиком — только пальцы ободрала, насажала синяков и ссадин. Теперь от холодной воды нестерпимо заболели ноги, каждая ссадинка ноет…

И вот, когда пребывала Вера Ивановна в этом угнетенном состояний, первый раз ей улыбнулась удача. Наверху, на береговом обрыве, засигналил бодрый автомобильный гудок, затрещали кусты, и высунулась тупая морда «козла» с вытаращенными, игриво блеснувшими фарами. Председатель колхоза, как выяснилось попутно завернул сюда — поглядеть на сенокос.

— Подите садитесь! — внезапно предложил Тимофей, указывая на машину. Он так предложил, будто машина была его собственностью, а внушительный старик за баранкой — личным шофером.

— А они… туда же поедут? В Шихино?

— Да садитесь, — повторил Тимофей. — Тама договоримся.

Неизвестно, как они договаривались. Вера Ивановна не слышала. Она сидела в машине, боясь, что «козел» в другую сторону поедет… Вернулся председатель, следом независимо шел Тимофей. Разместились в машине. Тронулись. И никаких расспросов, никакого любопытства, словно бы каждый день председатель подбирает в лесу незнакомых женщин с мальчишками.

А может, думала Вера Ивановна, Тимофей знал, что появится машина, и маршрут знал заранее? У этого ребенка ничего не поймешь… То упрямится, то скрытничает, то хитрит. Вдруг сам вызвался провожать до Шихина… На лугу встретили какого-то горбатого мужчину в гимнастерке, Тимофей стал кричать на него и грубить. Выяснилось: родного отца ругает. Накричал, а затем поделился махоркой с родителем. Милая семейная сцена…

«Козла» внезапно дернуло, все повалились набок. Брезентовый низкий потолок, щелкнув, пустил облачко пыли в глаза Веры Ивановны. Заревел мотор, председатель судорожно выворачивал баранку.

— Не газуй! Не газуй, тебе говорят! — нервно кричал старик с расстегнутым портфелем, открывая дверцу и собираясь выпрыгивать. А машина все кренилась, под ее днищем плюхало, со свистом летела грязь из-под колес.

— Амба, — выдохнул председатель, глуша мотор. — Толкнуть придется.

— Я предупреждал: не газуй! — вскрикнул старик с портфелем. — Кто газует на пробуксовке?

— Может, сядешь за руль? — спросил председатель. — Покажешь?

— За руль не сяду, официальных прав не имею, но в технике вождения разбираюсь! Всю жизнь на машинах проездил!

— А не сядешь, так молчи, — сказал председатель.

Они всю дорогу препирались, эти два старика. То ли сварливые характеры у обоих, то ли давнишняя неприязнь. Старик с портфелем, нервный и суматошный, все наскакивал на председателя, поддразнивал его, а председатель отругивался угрюмо, односложно и тем не менее ехидно.

Вылезли из машины. На задней стенке «козла» были привинчены железные ручки (видимо, специально для вытаскивания). Увязая в грязи, дыша едкой автомобильной копотью, схватились за эта ручки; Вера Ивановна тоже схватилась, и никто из попутчиков не удивился, восприняли как должное.

— Берем на себя! — скомандовал председатель.

— Нет, подаем влево! — закричал старик с портфелем.

— Не очень, не очень… — рассудительно проговорил Тимофей, — пупок развяжется!

«Господи, — вдруг подумала Вера Ивановна, — неужели все это со мной происходит? Что я делаю? Почему я здесь? Это ведь сон какой-то…»

Она впервые как бы очнулась от сегодняшней спешки и кутерьмы, посмотрела на себя трезво. И удивилась всей нелепости происходящего. Зачем ей понадобилось разыскивать телефон, бросаться из деревни в деревню, ловить машины, кого-то упрашивать, умолять, унижаться? Зачем? Если не сегодня исправят линию, так завтра исправят, и Серебровский позвонит вторично. Отчего же Вере Ивановне показалось, что нельзя медлить, что разговор должен сегодня состояться, что другой возможности не будет? Неужели все это путешествие она затеяла потому, что боялась предстоящего разговора, боялась, что Дмитрий Алексеевич опять заупрямится и откажет Серебровскому? Лыкова сегодня нет дома, волей-неволей Вера Ивановна должна говорить вместо него, дать Серебровскому ответ… Неужели подсознательно Вера Ивановна и ощущала это как последнюю возможность что-то спасти? «Да нет же, — сказала она себе, — это абсолютная чепуха, я не думала об этом, я не хотела решать за Лыкова. И то, что я кинулась разыскивать телефон, — просто безрассудство, наваждение какое-то, дикая нелепость, мне совершенно несвойственная…»

Но она уже знала, что вновь станет думать об этом, вновь оправдывать себя. И оправдать не сможет. Бывают случаи, когда правоту ничем не подтвердишь, любые факты и доказательства бессильны. Просто нужна внутренняя уверенность в правоте.

А у Веры Ивановны почему-то уверенности не было.

2

Вытащили «козла». Старик с расстегнутым портфелем рухнул на кочку, вздрагивающими пальцами достал коробочку с валидолом, пихнул таблетку под язык. Впалые щеки старика округлились, будто он воздушный шарик надувал.

— С вами… в больницу… угодишь… — произнес он картаво. — Без пересадки.

— Пора бы привыкнуть, — сказал председатель. — Если всю жизнь на машинах…

Вера Ивановна щепочкой соскабливала с ног налипшую маслянистую грязь. А Тимофей, привстав на подножку «козла», вглядывался куда-то в даль — в фиолетовую, как бы струящуюся полоску, отделявшую серо-зеленые пространства болот и холмов от блеклого неба. Тимофей что-то заметил там, и Вера Ивановна поразилась откровенному восторгу, с каким Тимофей вдруг прошептал:

— Глядите-ка!

На краю горизонта, на фоне прерывистой, дрожащей черты леса двигались какие-то серые громадные существа. Вере Ивановне показалось, что идет медленная цепочка мамонтов. Нечто древнее, доисторическое было во всей этой картине; и вдруг страшно сделалось, будто глухой осенней ночью, когда смотришь на звезды и ощущаешь себя пылинкой в бесчисленных мирах…

— Тракторы, что ли? — спросил старик с портфелем.

— «Кировцы»… — шепнул Тимофей восхищенно.

Чудовища двигались мерно, безостановочно, на одинаковом расстоянии друг от друга; им безразличны были препятствия, вот так же мерно пройдут они сквозь лесную чащобу, подминая деревья, пройдут по болоту, вздымая торфяные пузырящиеся волны, пройдут по нагромождениям валунов, дробящихся вод их ступнями…

— Это на карьере, — определил старик с портфелем. — Новую технику получили. Семенюк небось выбил.

— Как же, — сказал председатель, — держи карман.

— А что? Не Семенюк?

— Нет.

— А кто же?

— Я выбил.

— Ты-ы?

Председатель повел рукой, будто занавеску на окне отодвинул:

— Знакомься, называется: «ме-ли-ора-ция»… Поди, не знаешь, что это такое… Привык травополку искоренять.

— Почему это не знаю? Побольше твоего знаю! Грамотный!

— Ишь ты!

— А травополка ни при чем. Теперь взяли другой курс, только и всего.

— Накурсировал. Не знаем, как расхлебать.

— Эх, Федор Федорович, — сказал старик с портфелем, — зачем же так, а? Несолидно. Нехорошо. И ты выполнял указания, и я выполнял. Ты председатель, я уполномоченный. Вся была разница!

— Ан нет. Ты старался. Кто луга-то у нас ликвидировал?

— Все старались.

— Нет, ты особо старался. Всех переплюнуть хотел. В указании гектар, а тебе два подавай… Ты старательный!

Вера Ивановна краем уха прислушивалась к очередной перепалке стариков и неожиданно уловила что-то знакомое. Какой-то был уже разговор о травополке… Но где? Когда? И вдруг она вспомнила Сонечку Кушавер, информацию о высокоурожайной траве, первый приезд Лыкова на студию, запись… Вот, оказывается, откуда тянется ниточка! «Странные связи бывают в жизни, — подумалось Вере Ивановне. — Я бы раньше никогда не поверила, что моя работа на студии, Дмитрий Алексеевич, вот эти два старика и те чудовищные тракторы, идущие на горизонте, — все это связано и сплетено вместе… Может быть, я иначе относилась бы ко всему, если бы знала? До чего снисходительно мы говорили на стадии про эту информацию: какие-то ребятишки нашли какую-то траву, — что ж, заурядный дежурный факт; потом информацию обругали, и мы тотчас забыли о ней, как о случайной обмолвке, и никому в голову не пришло заинтересоваться, что за всем этим стоит… А ведь здесь, на этих полях и болотах, что-то важное совершалось, чьи-то судьбы ломались и человеческие жизни перекраивались… Я ведь так и не спросила Дмитрия Алексеевича, что это была за трава и куда ее подевали. А для него, вероятно, это был серьезный вопрос. Как и для многих других…»

И она как бы заново увидела горбатого человека в гимнастерке, в мокрых, шлепающих по ногам брюках, с охапкой осоки на плече. Две женщины точно так же таскали осоку, третий, инвалид, помогал им, скособочась, неловко подпрыгивая на костыле-толкушке… По всему берегу воткнуты были сухие елки, обвешанные травой; Вера Ивановна издали приняла их за кусты ивняка; помнится, она мельком удивилась, до чего плотны и аккуратны кустики, будто подстриженные садовником. А это траву сушили…

«Подожди, — сказала себе Вера Ивановна, — подожди, у тебя опять нелепые мысли. Что толку, если бы я знала все это, задумывалась об этом и переживала? Я помочь не могла и сейчас не могу тоже, и все переживания были бы пустыми, совершенно как у Дмитрия Алексеевича, который любит мучиться понапрасну…

Но почему понапрасну? Ты убеждена, что понапрасну?.. Не знаю», — сказала Вера Ивановна, сердясь на себя, и оглянулась, как будто испугавшись, что кто-то прочтет ее мысли.

…Сидя на подножке машины, Тимофей чем-то непонятным занимался: двигал пальцами, словно гадал на ромашке, отрывая за лепестком лепесток. В пальцах что-то шевелилось, крохотное.

Вера Ивановна приблизилась да так и ахнула:

— Тима! Что ты делаешь?! Брось!!!

— Щас, — сказал Тимофей, сосредоточенно трудясь. — Пять… шесть…

— Немедленно брось паука!

— Щас.

— Брось! Гадость какая!..

Тимофей поднял на нее бесхитростные глаза.

— Ну и чего? Обыкновенно, восемь ног. Я-то думал…

Он смотрел простодушно, и Вера Ивановна опять не разобрала, притворяется он или говорит серьезно.

— Как тебе!.. Ох, Тима, ты несносный человек! Зачем ты?..

— Дак сами спрашивали, сколько ног у пауков.

— А что, иначе нельзя сосчитать?

— Как сосчитаешь? Это невозможно, — сказал Тимофей, прищурился, и Вера Ивановна вздрогнула: возникла перед нею знакомая, характерная усмешка Дмитрия Алексеевича Лыкова, и голос был тоже знаком, лыковский голос, и вся фраза с этим бесподобным «невозможно!» принадлежала одному Лыкову, никому другому…

С ума сойти, что же это такое? Знакомым, лыковским жестом Тимофей потер ладонью подбородок. Вновь прищурился иронически. И Вера Ивановна поняла наконец, догадалась…

— Тимка!.. Ты где учишься? В Жихареве?

— Ну.

— У Дмитрия Алексеевича?

— Ну.

— Что же ты сразу не сказал, Тимка? Обезьяна ты несчастная, как не совестно?!

Тимофей отвернулся и нахально запел:

— «На корабле при-ехал! К себе домой мат-рос! Малютку-обезьянку из Африки привез!.. Сидит она, скучает!..»

— Тима!..

— Ну чего? Это стишки. «С-сидит она, ску-чает»…

— Да перестань орать! Ты зачем передразниваешь Лыкова? Где научился? Ах ты клоун!.. И потом, подожди-ка, ведь ты в Починке живешь? Сколько же километров до школы?

— «Я ч-четыре километра!.. Сзади поезда бежал!!..» — затянул Тимофей новую частушку.

Последние строчки у нее были такими, что Вера Ивановна поскорее уши заткнула.

3

Позднее, когда она возвращалась обратно в Жихарево, сидела в автобусе, а за фанерными стенками его дробил, полоскался и кипел слюдяной в сумерках ливень и хорошо думалось под этот ливень, она вспоминала Тимофея и поняла, кажется, что он такое.

Он никого не передразнивал, вернее, передразнивал всех на свете; собственных слов и собственных мыслей у него еще не было, он копировал все происходящее вокруг, и, словно в чистом зеркальце, отражались в нем чьи-то характеры, чьи-то поступки, чьи-то переживания… В общем, так ведут себя все дети. Мы просто не замечаем, что они — отражение сегодняшнего мира. Вера Ивановна тоже как-то не замечала, не отдавала себе в этом отчета, хотя каждый день встречалась на работе с ребятишками, умела обращаться с ними и полагала, что достаточно изучила их. Но простая эта мысль не возникала у нее.

А теперь она представила себе, как Тимофей идет по земле, оплетенной голосами, криками, песнями, плачем, маленький человек в грохочущем мире; идет мимо разных людей, отражая их всех, бессознательно откликаясь, впитывая жесты, улыбки, гримасы, взгляды, ощущая пронзительно все мысли, душевные порывы и страсти людские, идет сквозь бесконечный человеческий лес, еще ничего не зная о нем, все выбирая дороги.

Над болотами откуда-то понесло, потянуло гарью; дыма не видать было, стеклянно морщился воздух, подымавшийся над холмами; все так же явственно виднелась фиолетовая черта леса, кривые одинокие сосенки, на которых птицы сидели — не то вороны, не то сороки, нахохленные и неподвижные; все так же четко в низинах, в густой воде печатались опрокинутые облака и белесое небо. Но запах гари делался ощутимей. Вера Ивановна различала его даже в кабине «козла», где трудно было дышать от бензина и махорки.

— Что это? Лес горит? — спросила она у Тимофея.

— Торф. По болоту горит, далеко.

— И что же… давно горит? Потушить не могут?

— Второй год, — равнодушно сказал Тимофей.

— Как второй год? Почему же не потушат?

— А попробуйте. Он внутри горит, в глубине. Сверху ничего не заметно. Только вода в бочагах греется да рыба дохнет. Вороны сидят, видите?

— Вижу.

— Вареной рыбой обожрались. Эва, неподъемные стали… Щас бы мне «тозовку», я бы им устроил компот.

— Тима!

— А чего? Они же поганые.

— Вредных птиц не бывает, — машинально сказала Вера Ивановна. — Любая птица в природе нужна и полезна. Тима, этот торф в одном месте горит?

— Почему в одном? Где хошь.

— Нет, я спрашиваю — только на этом болоте? Или еще где-нибудь? За Жихаревым, например? Где озера?

— Ну.

— Может там гореть?

— А он и горит.

— Так я и думала, — сказала Вера Ивановна.

— На озера Дмитрий Алексеевич пошел с пацанами. Рыбу спасать.

— Да, да. Я как раз вспомнила.

— Меня звали, а я не могу. Сезон потому что.

— Какой сезон?

— Охотничий, какой еще… А этих ворон все одно постреляю! — непреклонно сказал Тимофей. — Мало что невредные. Они цыплят таскают, паразитки, спасу нет.

— Тима… а там, на озерах, опасно?

— Опасно.

— Ты серьезно говоришь?

— Ну.

— А в каком смысле опасно?

— Живьем зажариться можно, — сказал Тимофей, щурясь. — Чуть зазеваешься — и все. Спекся. В прошлом годе училка спеклась.

— Одни туфельки с каблучками остались?

— Ага.

— Сейчас, Тима, я тебе уши надеру. И не грусти.

— Небось сами передразниваете! — упрекнул Тимофей и посмотрел на Веру Ивановну заинтересованно. — А вы где научились?

— От тебя, — усмехнулась Вера Ивановна. — Скажи, Дмитрий Алексеевич хороший учитель?

— Хороший.

— Он тебе нравится?

— Нравится.

— А чем нравится?

— Не знаю.

— Ну все ж таки? Что в нем особенного?

— Дак он мужчина, — поразмыслив, сообщил Тимофей. — А остальные — все училки, Международный женский день.

4

Вдалеке, у фиолетовых лесов, медлительно и мягко зарокотало, будто картошку сыпали в гулкий фанерный ящик. Очевидно, гигантские тракторы приближалась, и сделался слышным их нескончаемый рев. Откликнулись болотные пространства, дрогнул воздух, и что-то невидимое прокатилось над топями, холмами и зарослями багульника. Встрепенулись вороны на кривых сосенках, закричали насморочными голосами.

— Гром гремит! — Тимофей поднял палец. — Вот он, Илья-пророк-то. Шурует на ракете.

— Надо же, — отозвался спереди Федор Федорович. — Подгадал дождь на праздничек, ах незадача!

Старик с расстегнутым портфелем возразил:

— Как раз удачно. Работать нельзя, пусть народ погуляет в ненастный день.

— Гляжу, добрый ты стал… кабы знать, кто этот чертов календарь составляет, — отступного бы не пожалел! Только чтоб не в моих деревнях гуляли.

— Традиция… — вздохнул старик с портфелем.

— Безобразие это, — сказал председатель. — На троицу сговорили меня новый праздник устроить: «Встреча колхозного лета». Чтоб не с пережитками, значит, а по-современному и культурно. Хорошо, стали готовиться. Оркестр я привез, настоящий оркестр из пожарного депо, — мастера, понимаешь, на всех похоронах в районе играют… Договор с ними заключил: дудеть до победы. А весь мой народ взял да и попер в деревню Маслюки, потому что троицу, видите ли, назначено в Маслюках справлять. А кто назначил, почему назначил — не добьешься!

Наверно, председателя разбередили воспоминания о неудавшемся празднике. Федор Федорович произносил свой монолог, все более кипятясь; в патетических местах он невольно нажимал на педаль газа, и пропыленный «козел» взревывал, как бы поддерживая хозяйский гнев.

— Ты руководитель. Должен учитывать обстановку! — назидательно произнес старик с портфелем.

— Курс, что ли, менять?

— И курс менять. Гибкость нужна руководителю, трезвость нужна, постоянное… Обожди-ка. Что это впереди?

— Комбайн, — сказал председатель неохотно.

— Твой? Ты что же технику гробишь? Бросил в болоте.

— Не бросил. Позавчера из Жихарева гнали, да паренек неопытный, завязил.

— Ай-яй! — Старик с портфелем нацелился своими очками на облупленный, голубой в крапинку агрегат, преградивший дорогу. — Позавчера, говоришь?

— Угу.

— Н-да… Он тут месяц валяется. Его птицы обсидели.

— А ты разбираешься! (Председательский «козел» опять начал взревывать.) Разбираешься в птичьем добре. Отличаешь лесное от деревенского!

— Меня не проведешь! Нет, брат! Очки не втирай!

— Ты кто? — сказал председатель. — Уполномоченный? Твое дело теперь продавцами командовать.

— А ты не искажай факты! Не обманывай!

— Была нужда.

— По привычке небось. Все вы, председатели, одинаковы.

— Иди ты… — сказал сквозь зубы Федор Федорович, а остальных слов Вера Ивановна, к счастью, не расслышала, потому что уж очень нервно рявкнул председательский «козел».

С трудом объехали комбайн, а когда перевалились обратно в мягкую колею, Вера Ивановна заметила на дороге людей. Далеко впереди, меж причудливо искривленных сосенок, сияли, светились яркие платья и косынки, особенно праздничные на фоне темной дороги и кофейно-коричневой воды. Все это напоминало палехскую миниатюру с папиросной коробки «Баян».

— Вот, — сказал председатель, наддавая «козлу» скорость. — Вот кому почитай мораль. Плывут, родимые. И оркестра им не надо.

— Жихаревские, что ли?

— Не… — Тимофей присмотрелся. — Наши. Сестрица позади волочится. Дядь Федь, скажи ей пару ласковых. У-у, тунеядка!

Подъехали поближе, и Вера Ивановна различила женские, вернее, девические фигурки с неестественно белыми длинными ногами; это девушки, оказывается, поддернули свои платья, подоткнули подолы, чтоб не запачкать в грязи. Шли босиком, а туфли кто в руках нес, кто на палочке за плечами.

— Школьницы… — протянул Федор Федорович, словно бы сожалея.

— Дядь Федь! Скажи ей!

— Эти мне неподотчетные. Пускай их педагоги ругают.

— Тормозни, я тогда сам! — Тимофей свесился через борт и заорал: — Панька!.. Панька, стой!

Девушки обернулись, отбежали с дороги, начали спешно одергивать платья. А та, которая шла последней, приложила ко лбу ладонь козыречком, разглядывая едущих в машине. Она была совсем юная, лет семнадцати, и женское еще только угадывалось в ней, только намечалось, разве что ноги были коренастые, с широкими, развитыми ступнями, уже в буграх и венах. Красовалось на ней модное клетчатое платьице в талию, посверкивали часики на загорелой руке, и прическа была модная, вытянутым куполом, как восточный минарет. Под этим куполом, тщательно состроенным, прикрытым и увязанным косыночкой, полудетское лицо казалось совсем маленьким, размером с яблочко. И лишь глаза, такие же светлые и прозрачные, как у Тимофея, дерзко смотрели и независимо.

— Нате вам! — ядовито произнес Тимофей, когда машина остановилась напротив сестры. — Любуйтесь. Хороша я, хороша, вся в кредит одета.

— Тебе чего надо? — зардевшись, спросила Панька. Наверное, ничего приятного не ожидала она от брата и заранее стеснялась пассажиров, смотревших из машины, и своих подруг, уже прыскавших в кулачки.

— Взбила волосенки-то? — продолжал Тимофей. — Консервную банку под них запихала, да? Или чего там?

— Тебе какое дело?

— А такое дело, что весь дом нараспашку! Скотина некормленная! Пиво в сельпо завезли, а взять некому! Ты чем думаешь, окромя консервной банки?..

Тимофей постепенно входил во вкус; было видно, что в запасе у него предостаточно ядовитых словечек; нотация продолжалась бы… Но внезапно Тимофей умолк. Пробормотал что-то, и умолк, и стал заливаться горячей краской; прямо-таки багровыми сделались его щеки, и лоб, и шея, и даже уши… У такого-то головореза! Вера Ивановна меньше бы поразилась, если бы покраснел председатель или ехидный старик с портфелем…

А секрет был прост. Среди этих деревенских школьниц стояло существо лет десяти, самое незаметное и скромное, в ситцевой юбке, в кофте со спущенными болтающимися рукавами (вероятно, материнской кофте), с волосами, небрежно заплетенными в тощую жесткую косичку, перевязанную чем-то вроде сапожного шнурка… Наверное, девочка сознавала, что пока нет смысла наряжаться, все впереди еще — и модные шикарные платья, и прически, и туфли, и часики на руке. Но власть свою, могущественную женскую власть, эта Золушка тоже сознавала, до конца сознавала, и к Тимофею был обращен пронзающий взор, в котором все было уже — от нахального вызова и до нежнейшей поволоки…

— А ты безрукий, что ли? — спросила между тем сестра Панька. — Надо будет — сам сделаешь. Не велик барин!

И повернулась и пошла, не обращая больше внимания на Тимофея, и все школьницы тоже двинулись, и засеменила рядом девочка в материнской обвисшей кофте, болтая рукавами, гордо подняв белобрысую голову с косичкой, задравшейся, как щенячий хвостик.

5

Надолго Тимофей затих, переживая эту встречу. Председательский «козел» бежал, бежал по вязкой черной дороге, по хрустевшим березовым костям; подскакивали и отшатывались назад старухи сосенки в фантастических лохмотьях, исчез тревожный запах гари; наконец болото кончилось. А Тимофей все сидел молчком, забившись в угол. Вера Ивановна и удивлялась, и посмеивалась, и даже посочувствовала Тимофею. Мысли у нее опять возникли странные, смешные. Никогда прежде не завидовала она молоденьким девчонкам, работавшим на студии; пусть они счастливей ее, беззаботней, удачливей, но в жизни любые плюсы уравновешиваются минусами. У Веры Ивановны есть что-то другое, пока недоступное этим девочкам. Жизнь Веры Ивановны наполнена, равновесие обретено. Завидовать нечему. А тут Вера Ивановна посматривала на Тимофея и думала с неожиданной грустью, что многое в ее жизни уже прошло, исчезло и никогда не вернется. Глупо жалеть об этом, а она жалеет. Надеется на свое счастье, верит в него, ждет радостей, и, наверное, все сбудется, все радости придут, какие ей отпущены. Только все равно грустно, почему-то.

— Тимофей, — вдруг спросил председатель, — ты про какое пиво говорил?

— Да к нам завезли, — буркнул Тимофей.

— Двенадцать ящиков, — сказал старик с портфелем. — Ерунда. Выпросили ради праздника. — А в Шихино не завезешь?

— Сейчас катер придет, — сказал старик с портфелем. — Буду встречать на пристани. Есть болгарские яички, консервы, колбаса полукопченая трех сортов. Столичный ассортимент!

— Был бы человеком, — ласково и как-то очень задушевно сказал председатель, — хорошей водочки подкинул бы. Кубанской там. Или калгановой. Гонишь один сучок…

— «Российская» будет! — пообещал старик с портфелем. — Рекомендую — новый продукт. Вкус, цвет, запах — первоклассные! И не какого-нибудь местного розлива!

— Поди, не достанется… — горько посетовал председатель. — Расхватают.

— Достанется. Полтораста ящиков!

— Ай, удружил, — проникновенно сказал председатель. — Вот это молодец!

— Работаем. Не сидим сложа руки!

— Во-во. По-прежнему ты старательный. Ладно, раз такое дело — и я тебе удружу. — Председатель нажал на тормоз и тихонечко остановил «козла». — Идем, я тебе одну штуковину открою… Не хотел показывать, да уж так и быть… Идем, идем!

Старик положил портфель на дырявое сиденье и сошел на дорогу, покряхтывая, разминая затекшие колени. Он недоуменно осматривался: кругом лопотал под ветром пугливый осинник, глухое было место.

— Елочки видишь? — спросил председатель.

— Где?

— Вон, где мы ехали.

Старик дунул на запыленные стекла очков, надел их и вытянул шею, отыскивая елочки. Председатель моментально юркнул на сиденье, «козел» страшно рявкнул, прыгнул вперед и понесся какими-то толчками, вихляя из стороны в сторону.

— Я те покажу!.. — кричал председатель, оглядываясь. — Я те покажу трезвое руководство!.. Все твои ящики сейчас — под замок!.. — Он схватил портфель старика и швырнул на дорогу. — У меня двух планов не выполнишь! Дудки!..

Вплоть до самого Шихина не мог успокоиться Федор Федорович. Клеймил беспринципного снабженца и все товары его, клеймил несуразные праздники деревенские с непременным пьянством и драками, клеймил погоду вообще и близкий дождь в частности, ибо гулянье, прерванное дождем, грозило растянуться и на второй день, а то и на третий…

Тимофей неожиданно расхохотался:

— А ты его здорово, дядь Федь!.. Только бумажки закувыркались!

— Да что, — сказал председатель, — все равно продаст, окаянный, все полтораста ящиков. Я только душу отвел.

Глава седьмая

1

А Шихино готовилось к празднику. Чем ближе подъезжали к деревне, тем чаще попадались на дороге девчата и парни; у шихинского моста, на пологом бережку, гости привал делали: умывались, чистились, обували туфельки и ботинки. Чтобы в деревню по всей форме войти.

Шихино не чета какому-нибудь Починку или Жихареву, это большой населенный пункт. Растянулась деревня вдоль мощеного большака, стоят дома деревянные и каменные, как в городе; есть клуб с кинотеатром, есть удивительное новое здание кафе-столовой: все стеклянное, как теплица овощная, но с длинным козырьком. Есть тут комсомольско-молодежный магазин «Репка» и еще два магазина, ведомственных; есть приемный пункт «Заготпушнины», где шкуры принимают и выдают порох и дробь охотникам; есть комбинат потребсоюза, в котором осенью грибы варят, солят и запечатывают в банки. И есть, наконец, аэродром в Шихине — ровное, всегда выкошенное поле на краю деревни; издалека видать мачты и полосатую матерчатую колбасу, надутую ветром; трижды в день выскакивают из-за леса лакированные красно-желтые самолетики, воздушные такси, трепещут пропеллерами, скользят и плюхаются на причесанную дернину.

В общем, есть где в Шихине разгуляться.

Тимофей довел Веру Ивановну до почты, но ждать не стал, заторопился по своим делам. Надо было успеть на приемный пункт: не ровен час, закроется по случаю праздника…

Однако пункт действовал, и был на месте знакомый приемщик. Как охотничий бог, восседал он за прилавком, покуривая трубочку, а вокруг, по стенам, висели звериные шкуры, самые разные — пятнистые рысьи с длинными, в трубочку свернувшимися лапами, и невесомые, пушистые волчьи с морозной искрой, и медвежья шкура висела, каштановая, как бы смазанная репейным маслом, отличная шкура, но только с проплешиной на заду, возле коротенького медвежьего хвоста. Под стеклом прилавка тускло мерцала дробь; выбирай, охотник, какую угодно: вот крупная, как черника, страшная волчья дробь, а вот помельче, помельче и совершенно мелкий бекасинник, похожий на маковые зернышки…

— А-а, Копенкин! — тотчас узнал приемщик. — Заходи, дорогой товарищ, давай! Без тебя план рушится.

— Приветствую, — солидно сказал Тимофей.

— Как, до тысячи еще далеко?

— Бери сколько есть. — Тимофей пододвинул ему корзинку, сдернул тряпицу. И пока приемщик считал и проверял шкурки, потирая их пальцами, разглядывая на просвет, прикидывая размер, Тимофей потихонечку озирался, с наслаждением вдыхая запах звериных шкур, сырой кожи, ружейного масла, прекрасный охотничий запах, от которого щекотало в носу и даже слюнки текли. «Погодите, — думал Тимофей, — будет у меня «тозовка», а после и дробовик заимею. Стану сюда заходить как хозяин, покупать стану чего захочу — и порох, и дробь, и городские картонные пыжи, и барклаи всякие… И ты, дорогой-товарищ, начнешь меня по имени-отчеству величать. Вот так-то!»

— Семь рублей ноль-ноль копеек! — подбил сумму приемщик, стреляя на счетах. — Солидно. И все ж таки далеко до Красной доски… Нажимай, товарищ Копенкин!

Тимофей взглянул на доску, на роскошные знамена ее и морщинистое золото, и его будто ударили вдруг: там, среда множества лиц на фотокарточках, он увидел пухлое, темное, самодовольное лицо Косого Егора! В прошлый раз этой фотокарточки не было, а может, Тимофей проглядел ее, не заметил. Но все равно, была она прежде или нет, не имеет она права висеть на Доске почета! Егор Косой не охотник, никакой не передовик — прохиндей он и жулик. Зачем его вывесили? Тимофей собрался уже ругаться, кричать на приемщика, но тут осенило его… Косой Егор не случайно попал на Доску. Он чужие шкурки сдавал. Чужие! Наверно, во всех деревнях, по которым шляется Егор, он забирает у пацанов шкурки, а потом выдает за свои… Недаром в телеге у него целый ящик этих слабительных леденцов с капустой! Скольких же дурачков он обманывает, а?

Тимофей лихорадочно соображал, говорить об этом приемщику или нет. Пожалуй, говорить бесполезно. Приемщику все едино, кто шкурки сдает. С Косым Егором даже удобней, он вроде агента… Нет, говорить нельзя. Но справедливость существует на свете, и Тимофей ее добьется. Надо к Жеребцову зайти, вот куда!

Тимофей выскочил из пункта и уж на ступенях опамятовался: деньги-то не спрятал, так и несет в кулаке… Эва до чего взвинтился! Тимофей зашел за угол, расстегнул куртку. В поле ее была прореха незаметная, Тимофей вывернул подкладку, там хранились все ценности его: воткнутые рыболовные крючки, жилка для поводков, зажигательное стекло и три рубля денег, зашпиленные булавкой. Тимофей подколол новые семь рублей, сунул подкладку на место. Так оно лучше, подальше положишь — поближе найдешь.

2

Старшина милиции Жеребцов тоже готовился к празднику. Но если для всех прочих людей праздник означал веселье, то для Жеребцова он означал самую тяжкую, самую неблагодарную работу. И старшина, разложив на лавочке перед избой всю форменную одежду и амуницию, готовился к празднику, будто к суровому походу. Он долго не замечал Тимофея — ощупывал старенький, потертый на обшлагах китель, проверял, крепко ли держатся крючки и пуговицы, нет ли чего лишнего в карманах. Потом сапоги взял и тоже тщательно обследовал. И портянки прощупал, прежде чем наворачивать.

— Здравствуй, дядь Тимоша! — окликнул его Тимофей.

— Здравствуй, тезка, — сказал Жеребцов.

Старшину все знали в округе, и он знал всех. Потому что присутствовал он на каждом празднике, на каждой свадьбе или проводах в армию. Да еще тверезым оставался.

Прежде всегда так бывало, что деревенского милиционера первым сажают за стол, наливают стаканчик. А когда напоят и спать положат, веселье продолжается безо всякого надзора. И милиционеру спокойней, и гуляющим людям тоже. Но старшина Жеребцов спиртного не употреблял, была у него какая-то залеченная язва; старшина садился за накрытый стол, не пил, не кушал, катал пальцами хлебные шарики и глядел на всех печальными, тверезыми глазами. Конечно же, если нарушался порядок, Жеребцову приходилось вмешиваться. В разные передряги он попадал из-за этого, ходил после праздников побитый. Но люди на него все-таки не обижались, а скорее сочувствовали трудной его судьбе и рисковой должности.

— Как там, — спросил старшина, — очередь у «Репки» стоит?

— Нету.

— Знать, катер запаздывает… Ты по делу или так?

— По делу.

— «Тозовку» никому не продам, — сказал Жеребцов. — Не волнуйся. Раз обещал твоему папаше, мое слово твердое.

— Дак я не об этом.

И Тимофей, присев на лавочку, подробно выложил старшине всю историю с Косым Егором. Как Егор обманывал самого Тимофея, и как соседей-приятелей обманывал, и как увидел сегодня Тимофей фотокарточку на Доске почета и сообразил, что много других пацанов обмануто. Раскрылось громадное жульничество…

Лишь об одном Тимофей умолчал. О том, что грозился Егор изуродовать Тимофея и теперь, наверное, озлобится еще больше… Но говорить про такое не следовало. Не мужской разговор. Вот ведь старшина Жеребцов не жалуется, что рисковая у него служба. И Тимофей никогда жаловаться не станет.

Печально и мудро слушал Жеребцов Тимофея. А после, надевши китель, продумал все и посулил:

— Разберемся. Кончится праздник, жив-здоров останусь — приеду к тебе в деревню… А ты покуда защити маленьких-то, в обиду не давай. Сделаешь?

— Ну, — сказал Тимофей.

3

Мало-помалу собирался народ на просторной улице Шихина; кучками стояли там и сям, и у кого-то заголосил транзистор, и балалайка затенькала по-синичьи. По обочинам рассаживались пришлые старухи торговки, устанавливали на земле мешки с подсолнушками, с прошлогодними орехами.

Еще чуток поднакопится народа — и двинет гулянка по Шихину.

Тимофей знал, как это будет. Вдруг, словно по чьей-то команде, людские кучки сорганизуются в ряды, человек по пять-шесть, а ряды выстроятся в колонну. И эта колонна потечет по деревне, до самой околицы, а там завернет обратно и потечет вспять, и в конце концов получится как бы вытянутый человеческий круг, непрерывный хоровод по всей улице…

Это умно придумано. Ты идешь в своем ряду, со своими деревенскими, играешь музыку, песни поешь или семечки лузгаешь, а навстречу тебе, по левой руке, движется ряд за рядом народ, и ты всех видишь, кто пришел на гулянку. Ты можешь выбирать, и тебя могут выбрать. Допустим, приглянулась тебе какая-нибудь модница из чужой деревни — ты к ней подсылаешь сестренку там или братишку. Течет людской хоровод, ряды навстречу, ряды, и вот опять подплывает твоя модница и уж именно тебя разглядывает: хорош или негодящ? Говорит сестренке: «Зови, я согласная!» — и ты перескакиваешь в чужой ряд, под бочок этой самой моднице…

Правда, прежде чем перескочишь, могут и тебя выбрать. Позарится на тебя кикимора, страшней войны, а отказаться права не имеешь. Обычай такой — девкам не отказывать…

Впрочем, Тимофею это не грозит, у пацанов и девчонок помоложе свои обычаи. У них проще. Бегай из ряда в ряд сколько захочется, а приглянулась малолетка, так дерни ее за косицу или вытяни прутом по ногам. А еще лучше крапиву взять, старую крапивину с граненым мохнатым стеблем…

Тимофей нынче возьмет в руки крапивину. Есть на кого внимание обратить. Санька Желтякова, дочка продавщицы, приплелась на гулянье, приплелась, не сообщив об этом Тимофею. Можно сказать, тайком от него. А Тимофей, наверное, с полгода за ней ухаживает. С того самого дня, как пихнул ее головой в сугроб. Любая девчонка давно бы сдалась, давно бы согласилась водиться. Но Санька, излечившись от любви к Дмитрию Алексеевичу, перестала краситься известкой, перестала наряжаться, ходит затрапезная, в каких-то бабкиных кофтах. И на мальчишек внимания не обращает. Фу-ты ну-ты! Как есть неприступная!

Ничего, Тимофей сегодня выломает крапивину потолще.

4

Магазин «Репка» по-прежнему пустовал, и буднично, спокойно было в двух ведомственных магазинах. Вероятно, снабженец с портфелем не сгрузил пока свои ящики, а может, Федор Федорович действительно взял их под замок. Народ кинулся к последнему прибежищу — стеклянной кафе-столовой; Тимофей издали увидел, какая там бурлящая очередь; перед зеркальной дверью стоял старшина милиции Жеребцов, пропуская граждан поодиночке, будто в кино.

А за толстым стеклом, в уголке, Тимофей обнаружил Веру Ивановну. Сжавшись, то и дело подталкиваемая в спину, Вера Ивановна держала в руках тарелочку и ела гречневую кашу. Судя по грустной позе, по ложке, которая застывала у рта, не дозвонилась никуда Вера Ивановна…

— Дядь Тимоша, телефон не работает? — спросил Тимофей у старшины.

— Пока нет.

— А во Всполье?

— Работает.

Он все на свете знал, старшина Жеребцов.

— Дядь Тимош, вон ту женщину городскую не упускай, ладно? Скажи, чтоб меня дождалась. Я скоро!

Тимофей кивнул Жеребцову и быстро побежал на край деревни, к аэродрому. Он там уже бывал, известны ему ходы-выходы. Только бы рейсы не отменили из-за погоды, остальное неважно. Тимофей посадит Веру Ивановну в самолет. Через десять минут очутится она во Всполье. И дело кончено…

Колька Бубнов, главный человек на аэродроме, встречал прибывающий самолет. В фуражке с голубым кантом, в комбинезоне, в хромовых сапожках, он лениво шел по полю и помахивал жестяным зеленым кружком на палочке. А сзади Кольки послушно рулил пестренький самолет, стреляя мотором, пуская дымные струящиеся вихри, от которых трава пригибалась вплотную к земле.

Самолет затрещал оглушительно, качнулся и затих. Колька Бубнов приставил лесенку. Стали выходить пассажиры: какой-то солдат с чемоданом, наверное на побывку приехавший, две старухи с мешками. В мешках не иначе как семечки. Старухи перекрестились на аэродромную флюгарку, подхватили мешки и затрусили в деревню.

— «ТУ-104», — сказал Тимофей. — Самый лучший самолет. Теща хохотала, когда улетала… Не выгнали тебя еще, Коляха?

— Гуляй, гуляй отсюда! — зашипел Колька. — Нельзя.

— Чего?

— Ничего. По зоне ползать.

— Ну, — сказал Тимофей. — Свои люди.

— Серьезно говорю, иди отсюда.

— Коляха, ракеты высушил? Не стреляют подмокшие-то, гляди, аварию сделаешь…

— Фигу от меня дождешься теперь! Иди, пока не схлопотал!

— А мне билет нужен, — сказал Тимофей. — Один, до Всполья.

— Может, тебе вертолет подать?

— Не. Покамест не надо.

— А по шее хочешь?

— Билетик, — сказал Тимофей. — Один. До Всполья.

— Хватит! Некогда мне трепаться.

— Ну, Коль…

— Катился бы ты домой, а? — с затаенной болью предложил Колька. — Чтобы тобой здесь не пахло, а?

— Не могу, — сказал Тимофей. — Батя поручил за Панькой следить. Вчерась она в летней избе с кем-то запиралась. Не знаешь, случаем, как это было?

— Нет билетов. Распроданы.

— Вот батя и приказал: следи, мол, за ней хорошенько…

— Нет билетов! — дернувшись, закричал Колька. — Что я тебе — рожу? Рейс укомплектован давно!

— «…Глаз с нее не спускай!» — батя говорит…

— На кой тебе сдался билет? Самому лететь, что ли?!

— Да нет, — сказал Тимофей. — Ладно… Если рейс укомплектованный, какой разговор. Я и не прошу. Щас Паньку найду, погоню домой, чего, в самом деле, тут околачиваться…

Колька смерил Тимофея взглядом, задвигал скулами, будто жесткое прожевал.

— Сыпь три целковых.

— Зачем?

— Даром, что ли, билеты дают?

— Дак нету билетов, Коля.

— У меня терпение, — сказал Колька. — Но ты не играй на нервах. И учти — это в последний раз… В самый последний!

— Может, не надо, Коля?

— Давай монету!..

Колька Бубнов ушел в дежурку, а Тимофей, удовлетворенный и довольный, остался на аэродромном поле, чтобы беспрепятственно полюбоваться самолетом. При Кольке не хотелось выказывать интерес. А сейчас он медленно обогнул самолет, потрогал рукой зализанное крыло, коснулся заклепочек на обшивке. Разглядел пропеллер с железными наконечниками, светло и чисто блестевшими, будто они натерлись об воздух…

Летчик сидел на перекладине лестницы, свесив ноги.

— Прокатиться желаешь? — спросил летчик.

— Не, — сказал Тимофей.

Он боялся думать об этом. Мечта у него была, самая сокровенная, отдаленная, почти недостижимая мечта… Родилась она зимою, в феврале; Тимофей бежал из школы Губиловским лесом; стылая оторопь дарила окрест, замерло все. И вдруг раскололась, рассыпалась тишина — над маковками деревьев низко тянул самолет, неторопливо качаясь, как на ухабах; и Тимофей увидел в кабине летчика с громадными очками, занимавшими пол-лица; позади летчика горбился второй человек, тоже в громадных плоских очках, он держал на ремне ружье, обхватив его кожаной рукавицей… С воздуха шла охота на волков.

Тимофей знавал настоящих охотников, старых и опытных, и добычу настоящую встречал, зверя, птицу и рыбу. И, случалось, Тимофей завидовал знакомым охотникам. А тут, глядя на тянущий самолет, Тимофей не почувствовал зависти, да и нечему было завидовать: не стрелял охотник, не бросалась в глаза добыча. Но так это было прекрасно, так могущественно — спокойный охотник, озирающий всю землю из поднебесья, — и так недостижимо было, что едва Тимофей не заплакал.

Проплыл самолет, серый на голубом; потекли с ветвей космы сухого снега, и развеялась пыль, и звук мотора погас. Только не забыть этого Тимофею. Родилась мечта, которую он боится высказать, втайне хранит ото всех, да и сам-то считает призрачной.

А она живет, бередит душу.

Глава восьмая

1

Телефон в Шихине, разумеется, тоже не работал. Вера Ивановна вышла из кирпичного здания почты, остановилась, вздохнула… Ну вот и завершилось ее нескладное путешествие. Еще в машине, в председательском «козле», Вера Ивановна пообещала себе, что дальше Шихина не поедет. Если связь восстановлена, Вера Ивановна поговорит с Серебровским, а если нет связи… что ж, значит, не судьба.

После утомительной дороги по болотам, когда надышалась Вера Ивановна запахом багульника, бензинным чадом и гарью, у нее голова болела и во всем теле покалывали неприятные зябкие иголочки. Так бывает, когда слишком перегреешься на пляже, обгоришь под солнцем.

А может, голова кружилась оттого, что Вера Ивановна была голодна, ничего не ела с утра.

Наискосок от почты зеленовато светилось, как аквариум, ультрасовременное сооружение под вывеской «Кафе-столовая». Мода и сюда просочилась, за тридевять земель, — нависал над входом бетонный козырек, пол из цветного пластика был выложен в шахматную клетку. И болтались рядами железные светильники, похожие на перевернутые ведерки. И железные стулья были оплетены чем-то вроде провода.

Весь прилавок был залит льдисто-голубым, феерическим мерцанием, как театральная сцена, действие на которой происходит в зимнюю ночь. Это испускали свет бутылки с ликером «Арктика». Впрочем, его раскупали охотно, и позднее, когда Вера Ивановна покидала кафе, арктическое мерцание наполовину померкло…

Вера Ивановна попробовала съесть гречневую кашу, но нет, аппетита не было. И она задумалась, стоя в углу, держа в руках липкую теплую тарелку.

На первом курсе театрального института Вера Ивановна, тогда еще просто Верочка, Верка, познакомилась на катке с военно-морским курсантом.

Курсант был ужасно большой, широкий, весь прямоугольный, как платяной шкаф. А Верочку не всегда пускали в кино на вечерние сеансы — такая она была субтильная, такая кнопка еще…

Не подходили они друг другу, Верочка и курсант. Совершенно ясно, что не подходили. Уж не говоря о характерах.

И все-таки они встречались каждую субботу или воскресенье (если курсант получал драгоценную увольнительную), бегали на каток, на танцы в Мраморный зал; и абсолютно наплевать им было, когда над ними смеялись, когда другие танцующие подавались в стороны, чтобы не заслонять их, чтобы выставить напоказ несуразную парочку…

Им хорошо было. Несмотря на взгляды насмешливые, на поддразнивания, несмотря на бедность курсанта и казарменное житье от увольнительной до увольнительной, несмотря на Верочкину нищету, полную нищету — единственный костюм был у Верочки (тогда костюмы носили с накладными плечиками) и единственные туфли, кожимитовые, под замшу, невероятно маркие туфли, которые дважды в день чистила Верочка карандашной резинкой, — хорошо было. Удивительно счастливые сидели они в какой-нибудь захудалой киношке, в тридцать последнем ряду; маленькая Верочка и экрана-то не видела, забиралась с ногами на стул, а то подкладывала под себя курсантскую шинель, жесткую и колючую, как власяница. Зрители шумели, отпускали реплики, бывало, драка начиналась в углу. А Верочке ничто не мешало. Курсант доставал из кармана пакетик с халвой, жуткое послевоенное лакомство, на олифе сваренное, и они весело угощались, отковыривая халву пальцами, как сырую замазку.

Верочка не загадывала, как сложатся отношения с курсантом, ничего не отмеривала, не рассчитывала. И однажды наивный роман кончился, кончился просто и естественно, как летний шалый дождик. Иначе и быть не могло. Но у Верочки тогда не возникло соображений, что роман этот нелепый, бессмысленный и ненужный. Он был, потому что был. И что-то после него осталось.

Один умный человек, кажется детский поэт, высказал мысль: стихотворение не заканчивается последней строчкой. Еще долго звучит в душе эхо, вызванное строчками, и рождает новые отзвуки, пускай слабеющие, слабые, но все равно не исчезающие… Наверное, так и в жизни.

Наверное, так. Но если бы можно было сохранить в жизни, надолго сберечь эту младенческую свободу и вольность, естественность поступков и помыслов! Чтобы мелочно не отмеривать, не рассчитывать, не бояться потерь и не удерживать то, что уходит от тебя! Если бы можно…

2

При выходе из дверей Веру Ивановну остановил милиционер. Очередь теснилась под бетонным козырьком кафе, милиционер сдерживал ее своей неприступной официальной фигурой, но глаза у него были скорбные, словно жалел он и эту бестолковую очередь, и готовое рассыпаться в осколки, непрочное стеклянное зданьице, и саму Веру Ивановну, еле протиснувшуюся в двери.

— Гражданочка, погодите.

— В чем дело?

— Вас просили обождать.

— Кто просил?

— Да мальчик, Тимофей Копенкин. Знаете его?

Вот новости… Что он еще придумал, этот Тимофей Копенкин? Ухитрился найти Веру Ивановну, поспел милиционера предупредить… Зачем? Ах, да, очевидно, из-за денег. Забыла Вера Ивановна рассчитаться со своим проводником, а ведь договаривались… Сколько там стоят его десять непойманных кротов?

Очень скоро явился Тимофей, будто из-под земли вынырнул, как гриб. Разгоряченный, взбудораженный, на всей мордахе сияет нахальное озорство.

— Вот!! — протянул розовую бумажку.

— Что это?

— Билет до Всполья!

— Тима… — сорвавшимся и оттого совершенно мальчишеским голосом протянула Вера Ивановна. — Спасибо, Тимка… Но ты напрасно старался, чудак. Я никуда не поеду…

— Это не ехать, это лететь!

— Как — лететь? А впрочем, все равно, я раздумала, Тимка…

— Ведь самолетом! Через десять минут там будете!

— Уже не надо, милый.

— Опоздали?

— Нет, просто раздумала.

— Ну вот, — сказал Тимофей. — Всю дорогу говорила — телефон ей нужен. Позарез требуется телефон. Помру, если не поговорю. А теперь раздумала! Поворот наоборот.

— Не сердись, Тимошка, спасибо тебе за все, но так будет лучше, честное слово… Я деньги за билет отдам, но поеду сейчас домой…

— А телефон действует, — вдруг произнес милиционер за спиной Веры Ивановны. — Заработал телефон.

— Где?

— На почте.

— Я же там недавно была!

— А он недавно и заработал. Вон телефонистка окно затворила, в наушниках сидит.

Вера Ивановна поднялась на цыпочки, взглянула поверх очереди — действительно, сидела за окном телефонистка, нажимала рычажки коммутатора… И, растерявшись, Вера Ивановна затопталась на месте, поворачиваясь то к милиционеру, то к Тимофею; известие было слишком внезапным, не подготовилась Вера Ивановна к такому повороту событий…

Милиционер смотрел на нее, сочувствуя.

— И здесь не станете говорить? — спросил Тимофей.

Вера Ивановна порылась в сумке, отыскала бланк телефонного вызова. Повертела в руках.

— Что ж… — ответила она с запинкой. — Тогда… пойдем?

И, расталкивая людей в очереди, пошла, а затем побежала к почте, торопливо побежала, словно боясь, что ее остановят.

3

Тимофей, кажется, ничего не понял, что произошло на почте. Или ему все равно было?

Провожая Веру Ивановну к автобусу, Тимофей от всех забот отрешился, проникся праздничной атмосферой и во все горло распевал частушки. Впрочем, не одни частушки — были тут обрывки песен, и современных и допотопных, были какие-то неведомые стишки на манер «малютки-обезьянки» и бог весть что еще…

— «…А петух на подоконнике! Ей играет на гармонике!..» — выводил Тимофей.

— Тимка! — вскрикивала Вера Ивановна, заранее зажимая уши.

— А чего? — невозмутимо говорил Тимофей. — Это «Терем-теремок», сказка такая, в школе показывали…

Первый раз наблюдала Вера Ивановна картины деревенского гулянья, интересно ей было, и она, удивляясь самой себе, вдруг пожалела, что не увидит все до конца. Как на демонстрации, двигалась по дороге колонна людей, в основном молодежи, мальчишек и девчонок (очевидно, взрослые попозже вольются, может, они еще на работе, как отец Тимошки); у кого-то висел на шее транзистор, включенный на полную мощность, кто-то на гитаре играл, на треснувшей и как бы вспухшей гитаре, но перевязанной атласным бантом; ослепляя, заставляя жмуриться, выплыл аккордеон, весь раззолоченный, будто иконостас; владельца почти не видать было за аккордеоном, только ножки снизу, да кепочка сверху, да еще старательно-напряженная рука, пальчиком нажимающая на три клавиши: «Что стоишь, качаясь, то-о-онкая рябина…» И девчоночьи лица с непередаваемым выражением отчаянной лихости и смущения одновременно, тем выражением, что бывает у поющего на людях человека… Вдобавок все это оттенялось поразительным по красоте и необычности небом — половина его была чиста и слегка розовела яблочным румянцем, а вторая половина была низко завешена тучей, грифельно-мерцающей тучей в каких-то стремительных полосах, будто ее исчеркали жирным карандашом. Даже старые избы казались на ее фоне белесыми и зелень деревьев отливала цыплячьей желтизной, будто светилась изнутри… Затрещал, пролетел над деревней раскрашенный маленький самолетик, вспыхнул и засверкал на краю тучи, как елочная игрушка.

Наверняка не так все было радостно, как почудилось Вере Ивановне, и в другой раз она снисходительно посмеялась бы над подобным праздником. Но сейчас он затронул ее чем-то — непосредственностью своей, искренностью, что ли? Молодостью?

Давным-давно так бывало в городе, Вера Ивановна помнила, — в послевоенные годы устраивались на площадях народные гулянья. Ничего особенного, никаких пышных торжеств, просто качался в небе клубящийся луч прожектора, гремело радио, где-нибудь в углу площади показывали на полотняном экране старое, всеми виденное кино. И все ж таки это был праздник истинный, с атмосферой всеобщего веселья, вся площадь кружилась и танцевала под музыку, и верилось: среди тысячной толпы нет незнакомого человека, все родные, все близкие… В ноябрьскую годовщину, бывало, шел снег вперемежку с дождем, а никто не убегал с площадей, и зонтиков не раскрывали. Да и сама Вера Ивановна, Верочка, с обмороженными своими конечностями, в единственном промокшем костюмчике, плясала до полуночи или смотрела кинохронику в толпе, в плотной толпе, перекатывавшейся волнами. И так же, как здесь, все лица казались ей молодыми, озаренными, прекрасными, объединенными родственной близостью…

Потом что-то случилось с праздником. То ли время изменилось, то ли Вера Ивановна повзрослела и все воспринимала иначе. Но уже не захватывало ее всеобщее веселье, не было прежней заразительности в нем, и когда незнакомый человек приглашал танцевать, стеснялась Вера Ивановна, стыдилась. Порой она хотела проверить себя, пойти в белую ночь на площадь и посмотреть, как гуляет нынешняя молодежь, например школьные выпускники. Говорят, у них чудесные праздники — песни, пляски до зари… Да так и не собралась Вера Ивановна, всегда что-то мешало.

А тут, в деревне Шихино, в абсолютно чуждой обстановке, Вера Ивановна вдруг почувствовала праздничность того, что творилось кругом. И она, привыкшая к аккуратности и чистоте, совершенно не стыдилась сейчас запыленной и грязной своей одежды, английских босоножек, превратившихся в кошмарные опорки. Ей, ценившей и понимавшей искусство, почему-то нравились эти самодеятельные песенки и нравился даже аккордеонист, одним пальцем наигрывающий «Рябинушку»… Все, все нелепо было, невероятно, и прежде всего она сама была невероятна и нелепа, чумазая, искусанная комарами, уставшая до изнеможения, но бодро шагавшая в праздничной деревенской толпе…

Уж такой это был сумасшедший день.

Подле магазина «Репка» (по холщовой, надутой ветром вывеске бегут лиловые буквы: «Комсомольско-молодежный магазин «Репка»!..) дожидался кургузый автобус с помятой крышей, и молоденький шофер, в той же шапочке из газеты «Советский спорт», неторопливо ковырялся в моторе. И сидели невозмутимые пассажиры внутри.

— Тимка, — сказала Вера Ивановна трагическим голосом Лыкова, — до свиданья, Тимошка… Как же я расстанусь с тобой? Это невозможно!

Тимошка понял игру.

— Авось, — сказал он покорно, и только глаза блеснули нахальные, — авось не пропадет мой скорбный труд!

И небрежно, двумя пальцами, взял протянутые Верой Ивановной деньги — трешку за билет.

Шофер в бумажной шапочке узнал Веру Ивановну, закивал ей и распрямился, вытирая замасленные руки о штаны.

— Как, нашли телефон?

— Нашла!

— Успели?

— Не-а! Не успела!

— А чего же вы улыбаетесь-то? — удивился шофер, не поверил ей и рассмеялся: — Небось все в порядке!

Не только шофер — никто бы не поверил, что она сама не знает, хороши или плохи ее дела…

4

— Подождите минутку, — сказала ей телефонистка, сидевшая за коммутатором. — Линия занята!

Одной рукой телефонистка придерживала развинченные старенькие наушники, а другой втыкала провода с наконечниками («штеккеры», вспомнила Вера Ивановна); десятки проводов торчали перед телефонисткой, и сотня дырочек-гнезд была на приборной доске; ткнется провод в какое-то гнездо, неотличимое от соседних, соединится линия, растянувшаяся от края до края света, оживут провода на телефонных столбах, шагающих через леса и холмы, из деревни в деревню… И состоится разговор. Очень просто.

Немноголюдно было в почтовом отделении; пожилая женщина неумело заколачивала посылку и долго искала оброненный гвоздик; в переговорной кабине бушевал какой-то субъект в плаще, наверно, это он занимал сейчас линию. «…Я прокурору буду жаловаться! — кричал субъект. — Я в райком сигнализирую!» Наконец субъект выпятился задом из кабины, повернулся, и Вера Ивановна увидела знакомого старика с портфелем, снабженца; тряся на ходу щеками, снабженец промчался мимо, и портфель его, расстегнутый, колотился по ногам, а потом застрял, прищемленный дверью. Снабженец лягнул дверь, портфель исчез… А телефонистка все не подзывала Веру Ивановну, — видимо, не снабженец линию занимал, а кто-то другой…

— «Самолетик мой крылатый… — мурлыкал Тимофей, — сделал петлю в облаках…»

— Давайте, — сказала телефонистка. — Где ваш талончик?

— Вот, пожалуйста… Вызов на имя Лыкова, Дмитрия Алексеича Лыкова из деревни Жихареве. Там не работал телефон… А Лыков не может прийти, его нет сейчас на месте… Поэтому я буду разговаривать.

Телефонистка взяла талончик. Прочитала фамилию. Внимательно прочитала.

И Вера Ивановна заметила, что телефонистка подозрительно как-то усмехнулась, будто не поверив объяснениям.

— В сущности… это меня вызывают, понимаете…

— Нет, — поджав губы, сухо сказала телефонистка и сняла с головы наушники.

— Что «нет»?

— Не вас вызывали.

— Да уверяю вас!..

— И не надо уверять. Лыков сам разговаривал.

— Когда?

— Только что.

— Вы… вы ошибаетесь, этого быть не может. Я приехала, потому что Лыкова нет в деревне, а разговор важный, срочный… Уведомление-то у меня в руках, его же мне принесли!

— Я сама соединялась с Жихаревым! — отчеканила телефонистка, и в ее голосе удивительно смешалась казенная интонация с деревенским певучим произношением. — Ваш Лыков преспокойно в школе сидит. И преспокойно ответил на вызов. Не знаю, гражданка, чего вы тут добиваетесь.

— Как же… как же так?

— Очень даже просто.

— Значит… это Лыков сейчас разговаривал?

— Я же объяснила!

— Девушка… а что он… сказал? — запинаясь, спросила Вера Ивановна и, еще не договорив, смутилась и поняла, что не стоило спрашивать.

— Мы не подслушиваем.

— Нет, нет… Простите… Просто мне важно, чем… кончился разговор.

— Если касается вас, дак узнаете! — несколько миролюбивей сказала телефонистка, возвращая Вере Ивановне талончик. — А то позвонить можно. Связь действует.

— «Моя милка заболела! — беспечно заливался Тимофей, сидя на подоконнике. — Из постели не встает! Дайте ножик повострее, а то шкура пропадет!»

Он, кажется, не разобрался, что произошло. Впрочем, и Вера Ивановна не сразу разобралась.

Только потом она сообразила, что все нормально и естественно. Лыков ушел с ребятишками на три дня. Сегодня как раз третий день. Не обязательно к вечеру должен был вернуться Дмитрий Алексеевич. Он вернулся к полудню. А тут восстановили связь, позвонил Серебровский, и Дмитрий Алексеевич ответил. Долгожданный разговор состоялся. Все нормально и естественно…

Опять Вера Ивановна представила себе ниточку провода, бегущую от деревни к деревне, через холмы, поля и реки. Да дальнем конце провода она увидела Славу Серебровского, — как небрежно он держит трубку, может быть даже прижимая ее плечом, а в руке карандаш, и Слава что-то записывает одновременно. И говорит он тоже небрежно, чуть снисходительно. А на другом конце провода, ближнем, Вера Ивановна увидела Лыкова. Заметно усталого, пропыленного, пахнущего смолой и табаком, заросшего рыжевато-пегой щетиной. Дмитрий Алексеевич держит трубку осторожно, как стеклянную, а отвечает хрипловато, быстро и все потирает коричневыми пальцами подбородок. И порой усмехается иронически.

Да, напрасно Вера Ивановна спрашивала телефонистку. Зря беспокоилась. Лыков не станет упорствовать… Точно так же, как раньше бывало, Дмитрий Алексеевич пойдет на уступку. Из великодушия… Он чувствует себя сильнее Веры Ивановне. То, что казалось ей слабостью в его характере, на самом деле ощущение силы и убежденности. И мягкость его от силы и убежденности…

Задержавшись в дверях почты, она думала об этом… А затем вдруг поняла, как все смешно… Вот спешила к телефону. Волновалась. Просто сходила с ума. А теперь, когда добилась наконец результата, ей совсем не дорог этот результат.

Господи, смешно до чего!

— А знаешь такую частушку, — громко спросила Вера Ивановна Тимофея, — «Шибче топайте, ботинки, разговаривай, язык»?.. Ага, не знаешь! То-то, брат!

Кажется, те же самые утренние пассажиры находились в автобусе: сосредоточенные старухи в шерстяных платках, в мятых жакетках и резиновых сапогах, мужики в военных фуражках, спокойно подремывающие, привалясь к стенкам, девчата с подчерненными губами, лузгающие семечки… Так же загромождали проход мешки, лубяные корзины и ведра, обвязанные холстинками. Те же самые громадные слепни с прозрачными желтыми крыльями ползали на потолке, вдруг срывались и с пистолетным щелканьем ударялись об оконное стекло. Ничего не изменилось тут, и Вера Ивановна поднялась и села на свое место у кабины водителя.

Грозно трубя, двинулся автобус сквозь праздничную толпу, которая неохотно расступалась перед ним. Проплыл за окном магазин «Репка» и скрылся; повернулось зеленой бутылочной гранью и отошло назад модерное кафе, где стоял милиционер с печальными глазами и бурлила очередь.

Последним Вера Ивановна увидела Тимофея. Вынырнув из толпы, бежала по деревенской улице девочка в обвислой материнской кофте, взмахивала руками, отчаянно косичкой трясла. А сзади за любовью своей поспешал Тимофей Копенкин, сжимая в кулаке мохнатый и длинный стебель крапивы.

1966–1967

Content

Эдуард Юрьевич Шим
Мальчик в лесу

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая