Гипно Некро Спам

Олег Гладов

© Олег Гладов, 2014

© Екатерина Александрова, обложка, 2014

Редактор Анастасия Контарева

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Глава Первая. Маленький белый конверт из бумаги

– Щёлк!

И ещё один раз:

– Щёлк! – выдал сложный и хитрый механизм замка, открываясь.

Сыро там, снаружи. Здесь (внутри) – тепло нагретого за летний долгий день дерева.

Сутки стояло душное марево, какое бывает перед дождём.

Преддождье.

Минуту спустя – тучи и дождь. Быстро, агрессивно, с близкими молниями и закладывающими уши залпами грома. С визгом автомобильных сигнализаций после небесных звуковых ударов. Словно тучи с их неровными краями и неоднородной структурой, грубо выделанная кожа (неба?), натянутая на нереальный барабан, по которому лупит со всей силы чем-то огромным кто-то огромный.

Дождь рухнул сверху в одну секунду.

Тучи (будто в них хлором капнули) растворились с почти той же скоростью: раз – и снова чистое вечернее небо. Огромное (как обычно в этих местах) Солнце коснулось горизонта. Отразилось в тысячах окон с этой стороны планеты. Именно в этот момент. Пустило предпоследние лучи свои, похожие на плавленое золото, над самой поверхностью земли. Окрасились в него колосья на бугру. Крест и маковка деревенской церкви вдалеке.

– Щёлк! – последний поворот ключа в замке. Дверь открылась.

Предпоследние лучи рванулись с улицы во всё расширяющуюся щель. Заплясали в ведре с водой прямо у входа. Превратили солнечных зайчиков в отлитые из червонного золота крупные искры. Вспыхнули на полированной дверной ручке. Взорвались в волосах вошедшего в дом. Запылало красным на голове. Так бывает иногда летом на закате.

Человек, открывший дверь, вытащил ключ и зажал его в кулаке.

Сделал шаг в дом.

Не глядя, протянул руку и слегка толкнул дверь. Она щёлкнула замком у него за спиной: захлопнулась. Отрезая последние солнечные лучи.

Убирая золото из ведра с водой.

Стирая с латунной ручки.

Везде.

Кроме мокрых волос вошедшего.

Его волосы – пожар.

В его волосах огонь поселился навсегда.

Вошедший бледный молодой мужчина, в солнцезащитных очках и насквозь промокших чёрном костюме и чёрных ботинках, был рыжим. Огненно рыжим.

Он стоял в метре от двери, глядя перед собой.

Редкие капли падали на деревянный пол.

В большом зеркале прямо напротив входа он видел себя.

Он не спеша подошёл к зеркалу ближе и, сняв тёмные стёкла с глаз, внимательно всмотрелся в свои белки. Потом перевёл взгляд ниже.

Надавив носком правого ботинка на пятку левого, высвободил левую ногу. Левая нога помогла правой избавится от мокрой обуви окончательно. Человек пнул оба ботинка в угол. Очки и ключ полетели туда же. Он босиком, не спеша, оставляя влажные следы, пошёл в сторону холодильника. Потянул за большую пластиковую ручку. Глубоко вздохнул, невидяще глядя перед собой, и сунул руку внутрь. Из светящего арктического нутра в душную полутьму комнаты явились полбутылки ледяной водки. Бросив дверцу открытой, молодой человек шагнул к полке и взял стакан. Налил треть. Выпил залпом. Втянул сильно воздух носом. Сжал губы. Стоял минут десять, прислонившись к какому-то элементу кухонной мебели, достающему до поясницы. Стоял, освещаемый с одной стороны постепенно меркнущим окном, с другой – равномерным холодным светом немецких ламп, встроенных внутрь машины, вырабатывающей холод.

Он стоял, смотря в одну точку, сжимая в левой руке бутылку, а в правой – стакан.

Холодильник все десять минут тихонько попискивал, предупреждая: я открыт.

Человек выпил ещё полстакана водки.

Через минуту он входит в большую ванную комнату, совмещённую с туалетом.

В одной руке – лёгкий табурет из кухни. В другой…

Ещё через минуту петля из разноцветных синтетических волокон неплотно прилегает к его шее. Он чувствует колкость и химическую сухость гибкого пластика, из которого сплетена эта искусственная верёвка. Он даже чувствует её запах – запах шарика для пинг-понга. Запах школьной пластмассовой линейки.

Он стоит на стуле. Под самым потолком. Его рыжие волосы слегка касаются белого пластика, имитирующего идеальную побелку. Его глаза находятся на высоте трёх метров, когда, судорожно царапнув кадыком пересохшее горло, он опускает взгляд вниз.

Он видит люстру, снятую с крюка и лежащую в ванне. Он видит зубную пасту – ещё полтюбика осталось. Он видит две зубных щётки на смешных присосках прямо у зеркала. Одна синяя. Другая оранжевая. Апельсиновая. Рыжая. Кадык ещё несколько раз дёргается. Он судорожно тянет воздух носом. И смотрит вниз. Напоследок.

Он смотрит вниз.

Он видит.

Видит с высоты трёх метров.

Из-под почти самого потолка.

На самом краешке белоснежного унитаза.

Маленький.

Чёрный.

Волосок.

Маленький чёрный волосок.

Витой.

Чёрный курчавый волосок.

Маленькая непокорная спиралька.

Он не заметил, как слез со стула.

Когда и куда дел верёвку.

Он как-то из-под самого потолка, одним движением переместился к унитазу.

Он, не дыша, приблизился к жёсткой чёрной проволочке на белом краешке.

Осторожно протянул руку и

отдёрнул.

Потом провёл указательным пальцем по языку и

аккуратно,

осторожно-осторожно приложил первую фалангу к волоску.

Маленький чёрный волосок.

На подушечке его указательного пальца.

Он поднёс его к самому-самому глазу.

Волосок из Её паха.

Она.

Ещё месяц назад она была любовницей декана. Она шла по длинному и унылому университетскому коридору. Коридору с одинаково безликими дверями аудиторий и лабораторий. А унылый коридор во все глаза смотрел на неё. Оборачивался и ещё раз смотрел.

Невероятная брюнетка с матовой смуглой кожей.

С длинными, крупно вьющимися волосами.

С неподдающимися пониманию глазами, вокруг которых клубился полумрак.

Женщина с запредельной красоты ногами. Ногами, которые невозможно было скрыть и которые никто не скрывал.

Знали, что она замужем за сыном известного в прошлом театрального режиссёра.

И почти весь преподавательский состав университета был в курсе, что их декан – её любовник.

Она шла по коридору к кабинету главного человека в университете и увидела Василия.

Васю Борща. Фамилия его была Борщ.

Вася Борщ знал о себе всё.

Он знал, что он Рыжий.

Он почему-то думал, что из-за цвета своих волос не имел шансов понравиться большей части женского населения планеты. Никаких.

А тут Борщ.

То есть один шанс из миллиарда.

Даже двух.

Она увидела его глаза.

Он закрывал лабораторию 205. Поворачивал ключ с неудобной биркой на колечке в замке.

Поднял глаза на цоканье каблуков.

Глаза, сеющие сумерки вокруг, и глаза, под огнём волос, увидели друг друга.

Пётр Борщ был изобретателем. Самородком из глухой деревни, где даже кузницы не было. Он изобрёл ту самую систему, на которой строится принцип действия любого современного комбайна. Изобретатель Борщ изобретал всю жизнь какие-то невероятно простые, но полезные вещи, получил две государственные премии, а патент, проданный японцам (что-то автомобильное, связанное с исчезновением карбюраторов), приносил каждые полгода сумму, во много раз превышающую пенсию. Борщ получил учёную степень, построил огромную профессорскую дачу на берегу водохранилища в глубинке, а в ближайшем областном центре преподавал. Сын Василий, просто чтобы не гневить отца, пошёл по его стопам. Стал работать там же. Сам не заметил, как втянулся. Работал пока из-за возраста и образования лаборантом.

Он закрывал свою лабораторию. И увидел Её глаза.

А потом, четыре месяца и три дня спустя, в самом начале жаркого лета, университет праздновал своё пятидесятилетие.

Пару тысяч студентов и ещё полгорода прыгали на площади перед вузовским спорткомплексом, на грохочущем концерте, где (если верить афишам) выступали сами «Пи$$тоны». А потом – для преподавателей, персонала и их семей в большом университетском актовом зале – концерт артистов областной филармонии.

Потом начался банкет.

Декан с женой и дочерью сидели на почётных местах. Концерт был скучный. Вася Борщ выскользнул с балкона, на котором специально устроился так, чтобы незаметно выходить покурить.

Он не спеша спустился на этаж ниже.

Прошёл мимо своей лаборатории и, отодвинув засов, вышел на улицу. Прикрыл дверь. Прикурил приготовленную по дороге сигарету. Осмотрелся.

Он находился на заднем дворе главного корпуса. В многоэтажном колодце с сотнями глаз-окон. Слепых сейчас. Никого в аудиториях. Лабораториях. Кабинетах. Кладовках и библиотеке. Небо быстро затягивало тучами, весь день стояло душное марево, какое обычно бывает перед дождём.

Василий называл это Преддождье.

Небо темнело.

Быстро наступали сумерки.

Василий прикурил приготовленную и аккуратно размятую по пути сигарету.

Поднял глаза и увидел Её.

Она стояла метрах в десяти от него. У двери соседнего чёрного хода, на бетонном козырьке которого вырос небольшой куст акации.

Она стояла у двери чёрного хода и, зажав в губах сто двадцати миллиметровый ментоловый «мальборо», безуспешно чиркала похожей на футляр губной помады зажигалкой. Удивляясь своему спокойствию, Василий дошёл до неё и, щёлкнув кремнием, поднёс огонь к сигарете. В ту же секунду с неба закапало. Ещё сильнее. Она, втягивая в сигарету огонь его зажигалки, сделала шаг назад, под козырёк. Он, удерживая пламя и прикрыв его рукой, шагнул за ней.

Дождь рухнул с неба в одну секунду.

В эту секунду газ в его зажигалке закончился.

И она, наконец-то (!), подняла глаза на него.

Через минуту они захлопнули за собой дверь 205-й.

И сломали ключ в замочной скважине. Они не слышали, как закончился концерт. Как прекратился в час пополуночи банкет. Как сторожа закрыли входные двери и сделали небрежный обход территории.

Они провели в 205-й всю ночь. Только перед рассветом открыли одно из огромных окон и перепрыгнули с широкого подоконника на близкую крышу спортзала. В неверном утреннем свете они спустились по пожарной лестнице и, взявшись за руки, побежали к ближайшей автостоянке.

Они сели на её маленький быстрый автомобиль и умчались за сорок километров от города на водохранилище. На большую профессорскую дачу Борща-старшего.

Время остановилось. Время мчалось.

Он не думал о работе. Ни о чём не спрашивал её.

– Меня зовут Любовь, – сказала она ему ночью в лаборатории 205.

– Я знаю, – ответил он, глядя туда, где у обычных людей глаза.

– Какие у тебя Глаза… – сказал он.

– Глупенький… Глаза у тебя…

Они живут у воды.

Бродят по лесополосе.

Сидят у костра вечером.

Они не читают газет, не включают телевизор и не слушают радио.

Они смотрят друг другу в глаза и улыбаются.

И

трахаются,

трахаются,

трахаются.

В любое время и в любом месте.

Она голая бродит по дому и участку: дача стоит в уединённом месте.

Он с изумлением рассматривает её лицо и тело.

В его доме пахнет Ей.

На верёвочке в ванной висят её трусики.

Трусики, от одного вида которых у него встаёт и они снова

трахаются,

трахаются,

трахаются.

Края чашек вымазаны помадой.

В его расчёске путаются длинные не рыжие волосы.

А иногда

на краешке унитаза

оставались

маленькие чёрные волоски.

Один, редко – два.

Маленький чёрный волосок.

Витой.

Чёрный курчавый волосок.

Маленькая непокорная спиралька.

Волосок Её паха.

Волосяное покрытие её тела в районе лобка.

Лобка, от соприкосновения с которым он получает такой приход, будто первые секунды передоза шави – чёрной грузинской опиатной широй.

Они открывают истинный смысл слов:

«не чуя земли под ногами»,

«слёзы счастья»,

«тону в глазах»,

«сердце сладко замерло».

ЛЮБОВЬ…

– Я кончаю от одного твоего запаха.

– Я кончаю от твоего запаха…

– Никогда не думала, что рыжий может быть таким красивым.

– Никогда не думал, что такая женщина, как ты, может быть со мной.

– Дурачок…

– А ты Моё Солнце.

– Говорю же, дурачок!.. Посмотри в зеркало… Ты – Солнце. Моё. Мой Солнечный Человек. Сын Солнца!..

– Брат…

Они хотят отпраздновать месяц.

Месяц?

Время летит… Время замерло…

Свой месяц.

Тридцать один день Рая.

Она едет на машине в город.

За ящиком шампанского и четырьмя порциями роллов из «Суши-бара».

Они долго целовались у уже заведённого авто.

Потом она умчалась, просигналив на повороте.

Он достал из огромного немецкого холодильника большую тарелку клубники. Своровали её у соседа, через два участка вниз по улице. Прошлой ночью хихикая и убегая быстро в темноте с крупными ягодами в глубокой сковороде с антипригарным покрытием.

Он мыл клубнику в ведре у колодца.

Она лежала мёртвая в кювете у трассы Донецк-Луганск.

Её сиреневая «Мазда» вошла под «Камаз» почти целиком.

Он забеспокоился через три часа. Вылез на большой холм и стал звонить.

«Телефон выключен или находится вне зоны».

На похоронах все смотрели на него и не могли понять: кто этот рыжий парень со слезами на щеках.

Её муж, убитый горем, не замечал ничего вокруг.

Она исчезла за месяц до того, как её нашли за городом в изуродованном автомобиле.

Муж давал объявления. Писал заявления. Менты побывали у декана. Подняли на уши три прилегающие области, зарядили план перехват. Ноль. Две недели все точки, где номера перебивают, прессовали. Ноль.

И вдруг – эта «Мазда» сиреневая в «Камазе». Пассажирка – насмерть.

Она получила какую-то небольшую, но несовместимую с жизнью травму. Что удивило патологоанатома, так это то, что из покорёженного куска металла тело Любови Смирновой было извлечено практически неповреждённым. Её прекрасное лицо оставалось прекрасным и после смерти.

Декан уехал с семьёй на море.

Похороны.

Душное марево, какое бывает перед дождём.

Преддождье.

Много родственников в трауре, соседей и сослуживцев. Все любили Её. Или хотя бы делали вид.

Недалеко бродит серьёзный и немолодой человек с большим фотоаппаратом на шее и белой надписью «@chtung (!)» на чёрной футболке.

Говорят, что это фотограф из Москвы. Из толстого цветного журнала. Он попросил разрешения у мужа и фотографирует усопшую через дорогую фотооптику. Он, выпятив нижнюю губу, смотрит на экспонометр и положение солнца. Большинство присутствующих смотрит на него. Поэтому не все и не сразу заметили этого непонятного парня. Примерно минуту на него смотрит только один человек.

На него смотрит муж.

На рыжего в чёрном костюме и чёрных очках.

Из-под чёрных очков текло.

Щёки его были мокрыми.

Никто не мог понять, кто это?

Неизвестный стоял у могилы долго.

До того момента, когда Преддождье перестало быть «Пред».

Дождь рухнул сверху в одну секунду.

Он враз вымок с ног до головы.

Медленно повернулся и пошёл к выходу с кладбища, скользя и перемазав ботинки в рыжую глину, – туда, где стояло жёлтое такси с большим белым рекламным гребнем на крыше. Таксист терпеливо ждал, пока он вымоет обувь в глубокой луже. Потом долго вёз его, молчащего, за сорок километров от города.

Он входит в дом.

И через пятнадцать минут.

Он видит.

Видит с высоты трёх метров.

Из-под почти самого потолка.

На самом краешке белого унитаза.

Маленький.

Чёрный.

Волосок.

И вот. Маленькая непокорная спиралька приклеилась к подушечке указательного пальца правой руки.

Он поднёс его к самому-самому глазу.

Он смотрел на него с минуту.

Он хранил его в маленьком белом бумажном конвертике.

В шкатулке на телевизоре.

Потом он подумал: а вдруг – пожар?

Вдруг вор залезет сюда и сгребёт не глядя конвертик с собой, а потом выкинет???

Он стал носить конвертик с собой.

В его гардеробе появились рубашки, у которых были нагрудные, застёгивающиеся на пуговицу или на молнию, карманы.

Каждые полчаса он трогает карман рукой и, почувствовав хруст бумаги сквозь ткань, кивает сам себе.

Он выходит на работу, никак не объяснив своего полуторамесячного отсутствия.

Его берут обратно без вопросов: он незаменимый и опытный сотрудник. Оформили задним числом отпуск за свой счёт. Он работал, как робот, – много и качественно. Только иногда мог остановиться на полуслове и смотреть какое-то время в окно.

На крышу спортзала.

Однажды такси, в котором он едет с работы домой, попадает в лёгкую аварию. Лёгкую – сам таксист не особо переживал – так, слегка стукнулись. Даже синяков не было.

«Что, если со мной что-нибудь случится?» – думает он.

Неделю ворочается по ночам. Лёжа в постели смотрит в потолок.

Он срочно продаёт квартиру.

Он срочно продаёт дачу.

Он звонит по телефону, по которому никогда бы и ни за что бы раньше не позвонил. Он с кем-то встречается ночью на окраине города.

Он снимает номер в гостинице и всю ночь тихо сидит в кресле перед выключенным телевизором, и аккуратно держит маленький белый конвертик в руках.

Утром, прямо к открытию, он приходит в филиал Крупного Надёжного Банка и проводит там час.

Потом он вызывает такси и едет за город.

Он влезает на скалу, с которой открывается почти всё водохранилище. Он даже видит вдалеке крышу своей бывшей дачи. Он трогает карман своей рубахи и вдруг улыбается.

Он достаёт два пистолета, приставляет их к обоим вискам и нажимает на курки.

На оба.

У него это получается.

Его хоронят в другом конце кладбища.

За оградой.

Серьёзный и немолодой человек с большим фотоаппаратом на шее и белой надписью «@chtung (!)» на чёрной футболке не присутствует на этих похоронах. В этот самый момент в Берлине он подписывает контракт в присутствии своего немецкого агента. А спустя ещё три месяца сначала «limited edition», а потом несколькими дополнительными тиражами выходит толстый и глянцевый альбом с именем этого человека на обложке. «Альбом с провокационным названием и не менее провокационным содержанием», – так напишет французский «Rolling Stone».

На 205-й, последней странице этого альбома, будет напечатано Её лицо. Человек, чья фамилия написана на обложке крупным шрифтом, фотографировал её через дорогую фотооптику именно для этого. С разрешения ближайшего родственника. Мужа.

Но мужчина, когда-то бывший мужем Любви, об этом никогда не узнал.

Он даже (презирая себя за это) с некоторым облегчением воспринял сообщение о её смерти. Она была в его жизни чем-то вроде «Калашникова» в руках первоклассника. Восхищающая и пугающая одновременно.

Он хотел спокойствия.

Через полгода после похорон он женился на коллеге по работе и уехал в деревню.

Муж так и не узнал о том фото на 205-й странице.

А ещё он не знал, что хранение маленького белого конверта из бумаги в одном из сейфов Крупного Надёжного Банка проплачено на 500 лет вперёд.

Глава Вторая. Раста, Свят и все остальные

– Короче, папа от них толи ушёл, толи умер.

Ну, в общем, жила она с младшей сестрой и мамой. Ну тут дальше жесть…

Короче, Мама сошла с ума. Вообще, напрочь, хана кукушке…

Задымилась… Перебила всю посуду в доме. Реально: брала тарелку и – Х*ЯК!!! об стену.

Настя ей: «Мама, что ты делаешь?» А та: «На счастье!» и – Х*ЯК!!! стакан или там вазу…

Просыпается как-то Настя однажды оттого, что мама теребит её за плечо.

– Что случилось? – спрашивает она маму. Ну или типа того что-то.

– Пошли со мной,– говорит мама.

Вот берёт её мама за руку и ведёт в зал. А в зале окно открыто. Подводит её мама к этому окну:

– Иди туда,– говорит.

– Куда? – спрашивает Настя.

– В окно,– говорит Мама.

– Ты что, мам?

– Иди! – говорит Мама. – Быстрей!

– Мама!

– Иди! Пока не поздно! – Мама её стала в окно выталкивать. Настя стала отбиваться. Тогда Мама схватила нож и перерезала ей горло. А сама выпрыгнула. С восьмого этажа, прикинь?

– Вот откуда у Насти шрам на шее, – сказала Раста и кивнула на сигарету Дэна,– пепел сбей…

Тот моргнул два раза, посмотрела на почти истлевший «Dunhill» в своей правой руке. Выкинул его в урну, почесал нос.

– Вот это жесть… – произнёс наконец он, – а сестра младшая тоже там была?

– Не знаю, – Раста пожала плечами, – она сейчас ВИЧ-инфицированная и принимающая оплаты внутривенно красавица двадцати лет от роду…

– Жесть… – повторил Дэн.

– Ты поэтому будь с Настей, пожалуйста, корректней и нежней. Потому что, если я узнаю, что ты её обижаешь, я тебе вместо «здрасьте» буду по яйцам с носаря всекать, ты понял?

Дэн кивнул помедлив.

– Не спрашивай её больше о шраме… Если она его прячет от людей, это же не просто так. Раста выкинула дымящийся окурок:

– До свидания… Дениска…

И быстро пошла ко входу в метро. Дэн смотрел на её задницу, пока та не исчезла под землёй.

Расте двадцать три года. Невысокая смуглая брюнетка с толстенными дредами до пояса.

На бегущей строке прямо в вагоне метро, на перегоне где-то между Марьино и Крестьянской Заставой, она видит объявление о наборе сотрудников в печатное издание. Она записывает адрес в мобилу. Через двадцать минут после этого она входит в здоровенное, размером с ангар для дирижабля, помещение.

– Драсти! – говорит она, засовывая в рот полпачки жвачки.

– Здравствуйте! – отвечает ей ровесник в чёрной футболке и торчащей во все стороны копной тёмных волос.

В огромном офисе с высоченными потоками пахнет новым ковровым покрытием, недавно выкуренной сигаретой и растворимым кофе. На единственном в помещении столе стоит лэптоп. На единственном стуле сидит поприветствовавший Расту.

– Как вам рифма «полпачки – жвачки»? – спросила она. Звук её голоса долетел до самой дальней стены и отрикошетил куда-то в потолок.

– Ништ, – он показал большой палец. – Чё надо?

– По объявлению.

– Принята.

– Куда?

– В редакцию русской версии журнала @chtung (!).

– Блин! – сказала Раста. – Это же уже было!

– Вряд ли… – сидящий достал из кармана пачку «Житан».

– А ты кто? – спросила Раста.

– Адольф Кейль. Главный редактор.

Ади Кейль носил только чёрные носки, только джинсы 501-й модели Lewis и курил только синий «Житан». Ади Кейль любил кофе, но не пил его. Через месяц Раста, вспомнив свой первый разговор с Ади, вдруг сказала вслух:

«Пффф!» – и улыбнулась.

– А ты кто?– спросила Раста.

– Адольф Кейль. Главный редактор. Есть хочешь?

Ещё через десять минут они сидели в пиццерии напротив и ели здоровенную пиццу с грибами.

Перед Aди – полкружки пива.

Перед Растой – стакан овощного сока с каплей табаско.

Пиццерия с псевдо-итальянским названием располагалась на первом этаже громадного московского здания. Здание напротив было ещё выше. Раста попыталась, выгнув шею и прислонившись щекой к стеклу, увидеть небо – безрезультатно.

Зато она видела двух чуваков в синих комбинезонах, которые устанавливали табличку над входом: большой чёрно-красный биллборд с надписью «@chtung (!) ЗДЕСЬ!»

– А что я буду делать? – спросила Раста.

– Писать умеешь?

Раста отрицательно покачала головой.

– Значит, будешь критиком, – Aди взялся за ручку пивной кружки. – Критиковать умеешь?

– А ты немец? – спросила Раста.

– Я немец, – сказал Ади.

– Я не могу быть критиком, – Раста взяла огромный кусок пиццы, сунула в рот, подтолкнула его двумя пальцами поглубже и произнесла невнятно:

– Я не умею.

– A что ты умеешь? – спросил Aди и сделал большой глоток из кружки.

– Ничего не умею, – также невнятно сквозь грибы, соусы и тесто прошамкала Раста.

– Спасибо Тебе, Господи,– сказал Aди, посмотрел в потолок и уставился на Расту.

– Тебя как зовут? – спросил он неожиданно.

– Раста, – сказала Раста.

– Раста, – Aди смотрел на её нос. Сказал:

– Это уже было.

– Что было? – так же невнятно сквозь грибы, соус и тесто пошамкала Раста.

– Неважно, – Aди сунул сигарету в рот. Прикурил. Выпустил дым через нос. Сказал:

– Так ты, значит, ничего не умеешь?

Раста перестала жевать. Произнесла чуть внятнее:

– А ты откуда знаешь?

– Хе-хе, – сказал Aди и затушил окурок в пепельнице с лого пиццерии.

На следующее утро они, поёживаясь, сунув руки чуть не по локоть в карманы джинсов, наблюдали, как из грузовика выгружали неопределённую конструкцию с золотым @chtung (!) по чёрному.

– Это что? – спросила Раста.

– Это на входе будет, – сказал Aди, – ты за этим будешь сидеть и говорить «Здрасьте!» всем, кто придёт. За восемь сотен в месяц.

– Только «Здрасьте»?

– Плюс-минус десять слов.

– Замётано, Лондон, – сказала Раста.

Из грузовика стали выгружать клонированные столы с сарделькообразными столешницами.

Полчаса спустя Раста и Ади расставляли эти столы по офису.

– Блин…– сказала Раста, чувствуя влагу на лбу и в подмышках, – у нас в школе спортзал был меньше…

Aди достал сигарету из пачки:

– Устала?

– Ну… Да.

Они стояли в центре этого гигантского помещения почти правильного квадрата.

Расте показалось, что Длина, Ширина и Высота русской редакции @chtung (!) были одинаковы.

Это был последний этаж одного из двадцати самых высоких зданий Евразии.

Пять столов располагались полукругом в нескольких метрах от Aди и Расты.

Остальные ждали в разнокалиберной куче мебели у входа.

– Здрастьте! – сказал кто-то.

Aди и Раста обернулись.

За неопределённой конструкцией с золотым @chtung (!) по чёрному стоял человек в синих джинсах, классических superstar с синими полосками и противогазной сумкой через плечо.

– Это моя работа, – сказала Раста.

– Какая? – спросил человек.

– Плюс одно, – сказала Раста.

– Что «одно»? – спросил Aди.

– Слово. Я так понял, – сказал человек.

– Меня зовут Aди, – сказал Aди.

– Меня зовут Раста, – сказала Раста.

– Меня зовут Свят, – сказал Свят.

– Звонок, – говорит Свят.

– Смерть, – говорит Раста.

– Звонок, – говорит Aди.

Свят и Раста смотрят на него, подняв брови.

– Звонок, – Aди кивает и повторяет. – Звонок.

Камень. Ножницы. Бумага.

Сегодня Aди.

– Нууууу… – говорит он.

Закуривает. Молчит секунд тридцать, глядя на автомат по продаже газировки в далёком углу.

Да. Теперь у них есть автоматы по продаже газировки, эспрессо и презервативов. Вчера привезли и подключили.

У них двадцать четыре одинаковых сарделькообразных стола.

Тихо гудящий сервер в самом дальнем от входа углу.

Неопределённая конструкция с золотым @chtung (!) по чёрному.

Алюминиевое ведро в геометрическом центре пола.

– Звонок, – говорит Свят.

– Смерть, – говорит Раста.

– Звонок, – говорит Aди.

Сегодня его очередь.

– Нуууу… – говорит он, – жил, короче, слепой чувак, и был он сыном чемпиона мира по плаванию. И его отец был уже тренером. Ну и тренировал этого слепого чувака с детства. И, короче, этот чувак ни фига не видел. С детства. Но зато он офигенно плавал… вот…

– Звонок,– напомнила Раста.

Aди поморщился. Но голос его остался прежним.

– И, короче, отец тренировал своего слепого сына по своей системе. Он брал будильник и лодку. Заводил будильник на пять минут и потом плыл от берега, пока будильник не зазвонит. Вот. Это было сигналом сыну. Сын, короче, после этого должен был доплыть за те же пять минут до лодки. Типа с той же скоростью. Вооот. Потом за десять минут. Потом за пятнадцать. А потом отец умер… А сын уже такой типа чемпион на Пара Олимпийских Играх. Погоревал там… Потом решил тренироваться опять… Ну а отца, короче… нет же…

Aди затянулся. Затушил окурок в ведре. Ведро звякнуло ручкой.

– Воот… Он, короче, по-своему придумал. Заводит будильник на пять минут, ставит на берегу и плывёт. Потом будильник звонит, он слышит и плывёт обратно. И жил себе, короче, такой повар…

Раста и Свят посмотрели на Aди.

Aди пожал плечами. Но голос его остался прежним.

– Повар… Этот повар много где работал… Даже делал еду для космонавтов… На Байконуре… В тюбиках… Но, короче, спился потом… Жил в деревне… Потом работал трактористом там… Или комбайнёром… Вот. А потом ехал мимо деревни капитан дальнего плавания. И, короче, задавил зайца своим джипом. А тут комбайнёр. На здоровенном красном комбайне. Тормозит. Спускается из-под самых небес из золотой кабины и готовит этого зайца. На костре…

Раста и Свят посмотрели друг на друга.

– А капитан поел этого зайца, и такой: «У! Вкусно! Хочешь быть коком на огромном океанском лайнере?» Ну комбайнёр – повар, типа: «Хочу»… Вот… Едут они в порт. Садятся на корабль. Отплывают. А скоро, короче, команду кормить. Воот… А повар же бухал годами… Ну и его, короче, трусит всего… Он думает: «Надо не пропустить обед же».

И, короче, ставит будильник себе, чтоб не пропустить, когда обед… Ну и типа тусуется по кораблю… Вооот… А тут типа слепой пловец пришёл на пляж тренироваться, завёл свой будильник и поплыл. Плывёт себе. Слышит через время:

– Дзиииинь!!!!!!!!

Ну и плывёт на звонок.

А это корабль. С тем поваром. Он, короче, плывёт за кораблём. Устаёт, тонет. И тут звонит будильник на берегу. И, короче, получается:

Звонок.

Смерть.

Звонок.

Раста и Свят смотрят друг на друга. Кивают. Одобрительно.

Камень. Ножницы. Бумага.

Через месяц их шестеро.

Aди.

Раста.

Свят 777.

Спирохета.

[Ф] Ольга.

FFБокоFF.

Они стоят возле ведра в геометрическом центре пола Русской Редакции @chtung (!) и курят синий «Житан».

До первого номера с откровенным интервью дочерей позапрошлого президента внутри и «Пи$$тонами» на обложке – ещё полтора месяца.

– Автомобиль, – говорит Спирохета.

– Смерть, – говорит Раста.

– Бешенство, – говорит БокоFF.

Камень. Ножницы. Бумага.

Сегодня очередь Свята.

Он берётся обеими руками за голову, сминая «афро».

Произносит после продолжительной паузы:

– Один чувак всю жизнь копил бабки. Всю жизнь. Сначала на марки (ну он типа собирал марки… В школе…), потом на пластинки музыкальные… потом очень долго копил на электрогитару. А потом в три раза дольше на зарубежный спортивный автомобиль. За это время успел закончить институт. Жениться. Развестись. Жениться. Развестись. Но вот наконец-то жениться по любви. В третий раз. И тут как раз накопил на машину. Покупает зарубежный спортивный автомобиль своего любимого цвета, сажает в него любимую жену и едет по дороге. Вдоль областной тюрьмы. А потом опасный поворот. И влетает он на огромной скорости в «КАМАЗ». Всмятку. Жена сразу насмерть. Но он не знает об этом. Он переживает своё. Сильный удар. Боль, впившуюся ржавыми крючьями во все тело. Он чувствует её ВСЕМ телом. Он может только чувствовать. Потому что не может ни увидеть ничего, ни сказать. Он чувствует сначала сильную боль. Потом тупое ватное онемение. Потом белые облака Бессознания. Потом он чувствует осторожные прикосновения. Чувствует тысячами обнажённых нервов на поверхности своего тела. Прикосновения.

Он ничего не видит.

Только чувствует.

Он чувствует, что проваливается в сон.

И что просыпается.

Он чувствует, что его кормят.

Он ничего не видит.

И снова засыпает. И просыпается. Ничего не может произнести своим непослушным языком.

И однажды понимает, что он слышит.

Слышит.

Заботливые голоса. Успокаивающие нотки в них. Нежность и ласка.

Он слышит это и чувствует: Ласку, Нежность, Заботу.

И однажды

Видит.

Он открывает вдруг глаза и видит мужчину. Мужчина говорит что-то, улыбаясь. Но сквозь шум в ушах слова различать не получается.

[вперёд]

Через время он начинает понимать пятую часть того, что ему говорят. Интуитивно улавливать (ухватывать) смысл интонаций этого неизвестного, но такого знакомого Языка… Но у самого никак не получается произнести и слова: его Язык – словно верёвка во рту. Не слушается его. И он спит, ест, благодарно принимает заботливые прикосновения.

[вперёд]

Он может передвигаться. Не тем способом, который он считал нормальным ранее. Но у него ничего не болит. У него хороший, здоровый сон. Правда, ни одного из снов он, как ни силится, вспомнить не может. Но это не беспокоит его почему-то. И он даже не задумывается, почему именно. До того момента, пока не видит подошедшую к нему женщину с металлической штуковиной на длинном тросе.

Пока не понимает, что в руках у женщины ошейник, а сам он

СОБАКА.

– Тут мы видим картину в стиле чёрно-белого изображения, снятого на американскую телекамеру 60х годов двадцатого века, – говорит Свят. Продолжает:

– Он понимает, что он собака. Пёс. Представитель кинологической расы. Рейнкарнация? Следующее воплощение его разума? Точка, в которую он переместился прямо из точки смерти в автокатастрофе? Его не волнует это. Он не думает об этом. Он в полном шоке от этой визуально-сенсорной уверенности. А когда рука пытается прикоснуться к его загривку, он кусает эту руку. Он кусает руки и ноги. Откусывает палец соседу своих хозяев. И непрерывно орёт от ужаса.

Стоящий в чёрно-белом экране черно-белый человек говорит хорошо поставленным голосом:

«Взбесившаяся собака. Что происходило в её черепной коробке за минуту до того, как она бросилась на вас или на вашего ребёнка? Этот случай закончился более-менее удачно. Пса усыпили сверхдозой успокоительного и закопали за домом. Но где мина замедленного действия, заложенная в каждого питбулля, сработает в другой раз?»

– Вот… – сказал Свят, – что-то типа того.

Свят был в синих джинсах, классических super star с синими полосами и противогазной сумкой через плечо. Он сидел в длинном и узком интернет-кафе со стеклянными стенами и читал чужую электронную почту. В одном из писем, адресованных не ему, он прочёл следующий текст:

Ещё не нашёл работу, Бестолочь?

Кликни сюда

[@chtung (!)]

Свят кликнул.

Очень скоро он поднимался в большом зеркальном лифте на последний этаж одного из самых высоких зданий Евразии.

Он вышел и увидел, что прямо у лифта лежат обрывки обёрточной плотной бумаги.

Он сделал несколько шагов и вошёл в распахнутые двери широченного и высоченного, как заводской цех, офиса.

Слева – прямо у порога – громоздились один на другой столы странной формы и расцветки. Справа стояла стойка с золотым @chtung (!) по чёрному. Дизайн от [[[x]]]. Это Свят определил сразу.

Посреди помещения, примерно метрах в тридцати от него, стояли две особи противоположного друг другу пола и молчали.

«Здрасьте!» – сказал Свят.

Так появился он.

Спирохета и [Ф] Ольга пришли вместе.

– И почему я должен взять вас на работу? – спросил Aди.

– Потому что мы две самые злые пи*ды, пишущие на русском, – сказала Спирохета.

– Это абсолютно точно, – сказала [Ф] Ольга.

[Ф] Ольга в миру была Ольгой Алексеевной Фёдоровой двадцати двух лет от роду.

Спирохета – плодом любви еврейской мамы, папы корейца, и звали её Сашей Пак.

А лет ей было сколько, она никому не говорила. Даже [Ф] Ольге.

– О чём вы напишете в @chtung (!)?– спросил Aди.

– Я хочу потратить кучу денег, чтобы приобрести себе ещё один комплекс, – сказала [Ф] Ольга.

– Какой? – спросил Aди.

– По поводу слишком большой груди.

Спирохета кивнула. Aди посмотрел на её грудь. Потом перевёл взгляд на грудь [Ф] Ольги.

– В смысле? – спросил он.

– Пришить себе сиськи большие, а потом стесняться их хочу, – сказала [Ф] Ольга.

– А я об этом напишу.

– Приняты, – сказал Aди.

– Только меня произносить нужно как «фольга», а писать как [Ф] Ольга.

– Принято.

– А ты немец?

– Я немец.

– Кого ты видишь на обложке?

– Первого номера?

– Да.

– Тёлку. В латексе.

– На обложке @chtung (!)?

– Да.

– Понятно… Ты?

– А я бы сделала её пустой. Без фото. Серый фон и только текст: лого, заголовки там… Анонсы…

– Хм… А ты?

– Я бы на чёрном поле мелкий красный @chtung (!)… по центру… Да. А на всё оставшееся пространство «#1». Белым цветом. И всё.

– Вот это мне уже как-то…

– Может, тёлку?

– Нет. Никаких тёлок.

– Aди?

– Да?

– У тебя что в чейнджере заряжено? В тачке?

– У меня? «Пи$$тоны». Последний альбом.

– И я «Пи$$тонов» слушаю постоянно…

– И я!

– По-моему, все уже поняли, кто будет на обложке первого номера.

– Слушайте все!

– Да.

– Мы слушаем тебя, Aди.

– С этого дня за просмотр телевизора вводится смертная казнь.

Через день пришёл Фёдор Фёдорович БокоFF. Раста как раз просматривала третий по счёту сайт, торгующий кальянами, когда он вошёл в открытую с 10^00 (кроме воскресенья) дверь русской редакции @chtung (!).

– Здравствуйте, – сказал он.

– Добрый день, – улыбнулась Раста.

– Где главный?

– Там, – Раста кивнула куда-то в центр помещения. В большое облако табачного дыма, выпускающее рваные сизые щупальца в углы. В центре зала, усевшись прямо на столах, беседовали Ади Кейль, Спирохета, Свят и [Ф] Ольга. Они курили трубки.

FFБокоFF пошёл к ним.

– А кто это? – спросила Раста вечером.

– Лучший фотограф Восточной Европы, – ответили ей хором.

Спустя год, их двадцать два человека.

Спустя ещё год, они занимают весь этаж плюс пентхаус.

@chtung (!)

300-страничная ежемесячная бомба. Последние десять лет главный конкурент «Rolling Stone» в Европе.

Москва – последний город, где открылись сначала коррпункт, а потом и Русская Редакция @chtung (!).

Автономно действующая media-единица, заполняющая свои 50% номера качественными текстами и фото.

Гордящаяся своим главредом Ади.

Российскую поп-звезду похитили, три недели держали в заложниках, избили и изнасиловали. В интервью звезда призналась, что все три недели думала, что участвует в новом реалити-шоу.

– Вот они. Плоды, – говорит Ади после этого случая, – человека лишают пищи, бьют, трахают в течение суток по разу пятеро мужиков, а он думает, что это хорошо для его пиара.

Интервью он вырезал и прикрепил скотчем к стене позaди себя.

Там же висел флаг ФРГ и обложка первого русского @chtung (!). С «Пи$$тонами».

– Вот они. Плоды. Мы не сеем Разумное, Доброе, Вечное. Мы сеем Тупое, Злое, Сиюминутное. Я хочу, чтобы у всех у них был разрыв мозга.

– У кого? – спросил какой-то стажёр.

Через час его уволили.

В @chtung (!) работает много странных людей.

И тех, кто хочет казаться странным.

Здесь мог сидеть за столом, судорожно рожая нервный текст, длинный худой парень в чёрной чалме. Или курьер мог внести семь огромных пицц в этот огромный офис, где-то во второй половине дня, и увидеть возле автомата, продающего горячий «эспрессо», двух бритых наголо абсолютно одинаковых тёлок в белых гольфах, клетчатых юбках, чёрных одинаковых футболках с надписью «ТОРПЕДА П. Р.О.».

Здесь могли устроить перекур ровно в полдень. Собраться в центре офиса – прямо под большим пенопластовым @chtung (!), висящим на прочной невидимой леске. Поставить под ноги – ровнёхонько под толстое пенопластовое «t» – железное ведро. Дымить синим «Житаном». Играть в «камень-ножницы-бумага».

Здесь работали, сменяя друг друга и задерживаясь надолго, люди с красными волосами и люди с тридцатью проколами собственного тела.

Здесь как-то вёл рубрику сын министра финансов. А секретаршей целый год была бывшая порно-звезда.

Официальный и Освящённый Спам Церкви Adidas.

В вашем смехе сквозит отчаянье?

Холодная цветовая гамма является отныне предпочтительной. Никакого тепла. Отныне только тёмно-синие серпы заката в никелированных шарах у входа в Небо.

Три перста – три полоски Adidas.

Зло, пропущенное через фильтры. Отсеяна радиация похоти.

Нет имён. Нет лиц.

Игнор индивидуальности.

Нет логотипам новых сект.

Нет пророкам пороков: Чревоугодия, Лжесвидетельства, Праздности в Роскоши и Сладострастии.

НЕТ.

Бесплатная стильная ряса из последней коллекции весна/лето с усыпанным [[[х]]] стразами логотипом сделает Вас ещё более убедительным во время проповедей.

Ряса поставляется в двух вариантах:

а) белая; logo чёрное; капюшон отстёгивается;

Б) тёмно-синяя; logo белое; подкладка – синтипон.

Дисконт – На – Автозаводской:

чётки и другие аксессуары из прошлогодних коллекций с 50% скидкой.

Нажми СЮДА и скачай бесплатно новый каталог.

Отправь короткое sms на номер 0000 и получи Официальную Освящённую заставку на свой мобильный.

* * *

А потом Ади Кейль повстречал на своём жизненном пути человека по имени Икс.

Икс взял себе это имя незадолго до встречи с Ади. Предыдущее имя Икса всплыло позже при совершенно неожиданных для него обстоятельствах.

22 ноября прошлого года Икс проснулся в 9 утра. Он тщательно побрился. Принял душ. Надел джинсы, свежую рубашку, пальто и начищенные ботинки. Он вышел на улицу, поймал такси.

Доехал до высокого здания с дюжиной брэндовых вывесок и красным @chtung (!) на чёрном овальном поле прямо над главным входом.

Он поднялся в просторном зеркальном лифте на последний этаж.

Вошёл в Русскую Редакцию @chtung (!).

– Здравствуйте! – сказала Раста, вежливо улыбаясь. – Чем могу Вам помочь?

– Здравствуйте, – Икс улыбнулся в ответ, – мне нужен Ади Кейль.

– Я Вас провожу, – Раста отодвинула от себя мышку и легко выпорхнула из-за своей @chtung (!) стойки. Она ещё раз улыбнулась:

– Идите за мной…

Они двинулись сквозь лабиринт расставленных по всему помещению столов странной формы и расцветки. Иксу они напоминали сардельки.

Икс шёл за Растой.

Шаг в шаг.

В метре за ней.

Икс в тот момент своей жизни был двухметровым обугленным в соляриях блондином со стероидной мускулатурой и бритой мошонкой. Он возвышался над Растой айсбергом в своём белом пальто.

Свят, говорящий по телефону, видел, как пара приблизилась к нему. Как поравнялась с ним. И как Раста в конце концов исчезла, скрывшись полностью за телом-глыбой.

Свят даже не осознавая, что он делает, набросал карандашом маленький креативчик, с намерением позже показать его Ади.

Свят как раз раздумывал над тем, как изобразить сияющее великолепие и белизну одежд Икса, когда узнал о том, что креативчик Ади он показать сможет не скоро.

Икс подошёл к группе столов прямо в центре помещения. На одном из столов стояла табличка с золотым «Ади» по чёрному. Сам Ади стоял чуть в стороне и говорил что-то в телефонную трубку громко, но неразборчиво.

Все вокруг говорили громко.

Друг с другом. По телефонам.

Стучали по клавиатуре. Пили кофе, чай, газировку. Ели пиццу или какое-то китайское дерьмо, разогретое в картонной коробке.

Почти незаметно покачивался толстый пенопластовый @chtung (!), висящий на невидимой леске ровно посередине между полом и стеклянным потолком.

Ади, стоящий прямо между «h» и «t», сказал в трубку:

– Ну ясно… Да… Пока… – и обернулся.

– Ади, – Раста сделала шаг в сторону и указала рукой на большого человека в белом, – к тебе.

Aдольф Кейль открыл рот, собираясь что-то сказать и замер, словно кто-то нажал «PAUSE».

Эту секунду он запомнил совершенно отчётливо.

Он помнил это в подробностях. Так, словно одновременно находился в нескольких точках помещения и смотрел точно в центр. В точку прямо под пенопластовыми «h» и «t».

Икс плавно и одновременно быстро достал из-под своего плаща двухствольный обрез и выстрелил в Ади Кейля.

Ади взялся за свой живот: мокрое.

Он подумал, что лишился слуха. Что оглох. И вдруг услышал, что Раста пукнула.

Он понял, что в помещении стоит абсолютная тишина, и сразу же открыл глаза.

Позже, из письма, которое написал сам Икс, узнали его настоящее имя, которое никому ничего не говорило. Из письма узнали, что Икс был элитной гей-проституткой и начинающим порно-актёром двадцати лет от роду.

В письме он утверждал, что однажды в офисе @chtung (!) в три часа ночи он обслуживал клиента. Минет плюс два анала. Клиент был в чёрной маске. Но Икс абсолютно уверен, что это был Aдольф Кейль. Против клиента Икс ничего не имел. Тот заплатил по таксе и дал большие чаевые. Икс имел претензии к Ади. По его словам, Ади не использовал второй раз презерватив и заразил Икса СПИДом.

Эта новость пришла вдогонку за первой и поразила весь @chtung (!) почти так же, как и первая.

А та заключалась в следующем:

В Ади КЕЙЛЯ СТРЕЛЯЛИ!!!

Ади услышал, как Раста пукнула. Он понял, что в помещении стоит абсолютная тишина, сразу же открыл глаза и тут же заорал от боли. Это было в реанимации двое суток спустя.

Он завопил.

Ему вкололи слоновую дозу морфина.

Время стало измеряться в Морфинах, а единицей измерения стал «один морфин».

Он приходил в себя и сразу же визжал, осипший от боли. Доктор, дежуривший с заряженным шприцем, тут же вкалывал ему на полкубика больше.

Ади уходил.

Он чувствовал это всем ужасом, который не помещался в его Разум, почти освобождённый от тела. И Ади разозлился на себя. По-настоящему. Так, что Злость завладела Им Всем. Он вцепился в Жизнь зубами, вцепился крючьями в тонкие нити-волоски, соединяющие Его с Ней. Он, очнувшись, обнаруживал стонущего рядом с ним человека. Он сквозь отпускающий холод наркоза пытался понять, что говорит ему этот человек. И понимал. Понимал, что того подрезали. Что рана-то пустяковая.

– Ты на меня посмотри! – говорил Ади. – Мне ещё год через трубку в животе будут говно откачивать! Х*ли ты ноешь? У тебя царапина!!!

Тут обычно наркоз отпускал окончательно. И пока доктор со шприцем спешил из кабинета, прямо за стеной Ади успевал прорычать сквозь боль:

– Живи! Мудак!

Тут боль превращалась в БОЛЬ.

Он открывал глаза и видел, что каталка рядом пуста. Ади делал несколько неаккуратных глотков из специального сосуда.

– Где этот? – усевал спросить.

– Умер, – успевал услышать. И примерно здесь же БОЛЬ.

Ади видел американского актёра Вуди Харельсона. Тот подошёл к кровати и сказал, разведя руки в стороны:

– Mля, чувак! Ты как грёбаный Ларри Флинт!

Причём голос был именно того актёра, который обычно Харельсона дублирует.

Ади видел на соседней кушетке пожилую женщину. Её сбила машина. И она тоже умерла.

Ади вцепился в Жизнь. Вцепился обеими руками и зубами.

Он видел вокалиста астраханских «Поху&деть» Ильдара.

Тот сидел на стуле у изголовья кровати и рассказывал неспешно:

– Короче, такую татуху хочу себе сделать… На всю спину. Короче, прикинь, две огромные руки. В одной руке – всемирный торговый центр. Типа, как косяк. А во второй руке, в ладони – люди там, обломки самолёта… Рассыпавшаяся башня-близнец… Вот. И забивает. Кто-то.

Ади видел каждую веснушку на лице Ильдара. Ильдар улыбался.

Спросил вдруг:

– Не надоело тут в красную икру играть?

И захохотал.

Пока Ади лежал в реанимации, на соседней койке, сменяя друг друга, умерло пятнадцать человек. С ранами куда менее тяжёлыми, чем у Ади.

Ади вырезали часть кишков и половину желудка.

Он вцепился в Жизнь.

И, действительно, очень долго ходил с трубкой, торчащей из живота, по которой выходили фекалии.

В тот день, когда сняли последние швы, у него было отличное настроение.

Он неделю провёл на даче в глубоком Подмосковье, прежде чем спросил Спирохету, лежащую в соседнем шезлонге:

– Кто он?

– Он назвал себя Икс, – после короткой паузы произнесла Спирохета. В эту секунду она зауважала его на десять делений в красное. Так она сказала [Ф] Ольге несколько лет спустя.

– Я его итак всегда хотела, а теперь стала хотеть его ПОСТОЯННО.

[Ф] Ольга кивнула.

Ади, казалось, не изменился.

Его не было в Русской Редакции больше года.

Он просто как-то пришёл на час раньше всех и сел за свой стол. И каждый, кто в тот день входил в дверь офиса, первым делом видел Ади.

Не заметить его в тот день было сложно. Он сидел в огромном прозрачном кубе, установленном прямо посредине просторного @chtung (!) цеха.

Стеклянный куб диагональю пять метров.

С толстыми прозрачными стенами.

Видимым с любой точки редакторскими столом, креслом и монитором.

Кабинет, с низким чёрным кожаным и очень удобным диваном в прозрачном углу.

По слухам, внутри была установлена особая система кондиционирования воздуха. Настолько особая, что вторая такая же, только чуть похуже, – на орбитальной станции «Мир».

По слухам, стекло было пуленепробиваемым.

По слухам, ни один разговор в этом кабинете нельзя было подслушать даже с помощью лазера.

По слухам, слухи эти распускал сам Ади.

В его прозрачном кабинете всегда было прохладно. И ничем не пахло.

Стекло не пропускало сюда и запахи тоже.

По ту сторону витали въевшиеся в синтетические поверхности молекулы благовоний дорогого, но растворимого кофе, перегревшихся «лэптоповских» аккумуляторов.

Пахло бумагой, недавно привезённой из типографии, и полиграфией вообще. Пахло «Житаном» и микроволновкой.

Там. За стеклом.

Здесь не пахло ничем.

Ади сидел, сцепив руки на столе перед собой, и смотрел на приближающегося к нему через всё помещение @chtung (!) РОССИЯ Свята.

Потом неожиданно нажал хромированную кнопку внутренней связи справа от себя.

– Да, – сказал голос Расты из скрытого динамика.

– Тебя как зовут? – спросил Ади.

– Я только вчера думала о том, что всё моё прошлое ушло безвозвратно. Что я (слава Богу!) потеряла все контакты с одноклассниками и бывшей туснёй. О том, что я приобрела в @chtung (!). Я приобрела здесь семью.

– Не заговаривай мне зубы, – Ади видел, что Свят остановился и говорит с кем-то из стажёров.

– Я?

– Имя, – сказал Ади.

Динамик молчал.

– Так! – сказал Ади.

– Анна.

Ади нажал на хромированную кнопку справа от себя ещё раз. Увидел – через двадцать примерно метров от той точки, где находится сам, – Расту. Стояла за своей чёрной конторкой с золотым @chtung (!). Смотрела (еле различимая сквозь сигаретный туман, четыре десятка людей и расстояние) в сторону Ади.

Свят777 сидел на низком и очень удобном кожаном диване. Ади находился в другом конце своего прозрачного кабинета. За своим редакторским столом. Сидел в своём редакторском кресле. Смотрел в свой редакторский многодюймовый монитор. Молчал. Свят тоже не издавал ни звука.

Ади взял монитор обеими руками и развернул его так, что Свят увидел изображение на экране.

– Ну вот не мудак, а? – спросил Ади с непонятной интонацией.

Свят видел крупный план человеческого лица. Таким запечатлели Икса камеры охраны в вестибюле первого этажа.

Ади и Свят смотрели на застывшего чёрно-белого Икса с крупными пикселями по лицу.

Икс смотрел куда-то мимо камеры.

Затем Ади нажал что-то на клавиатуре, и картинка задвигалась. Икс ожил и сделал первый шаг.

Свят видел этот короткий занимательный фильм раз двести. Он знал, что Икс сейчас пересечёт холл и подойдёт к лифтам. Свят знал, сколько времени проходит с того момента, как рука Икса касается кнопки вызова, до момента, когда двери подъехавшей кабины открываются. Двадцать четыре с половиной секунды.

В лифте камеры тоже были.

Видно было, что Икс просто смотрит на себя в абсолютно пустой кабине.

Одна из камер установлена прямо за зеркалом, в которое смотрит Икс. На уровне его глаз.

Ади нажимает перемотку.

Икс быстро, как герои мультфильмов, ковыляя приближается прямо к Расте.

Ади ускоряет перемотку в два раза.

Раста и Икс, снятые сверху, двумя точками движутся между @chtung (!) столами.

Ади нажимает PLAY.

В нормальной скорости там, в мониторе, Икс достаёт обрез и стреляет в Адольфа Кейля.

Свят 777 видел эту запись раз двести. И хорошо знал, что будет дальше. Но всё равно смотрел. Молча.

На экране Икс стоит какое-то время, глядя на лежащего у его ног Главного Редактора @chtung (!) РОССИЯ. Потом Икс приставляет обрез куда-то под свой подбородок и разряжает второй ствол.

Свят смотрит в экран. Ади тоже.

– Вот мудак, – говорит он.

И вот здесь, переместившись на полторы тысячи км севернее, в этот самый момент мы видим кусок стены с обоями самого дешёвого цвета.

На этой стене, прикреплённый четырьмя тонкими булавками, висит большой мега-постер из [π!DOORS] – боевого листка Профсоюза Гомосексуалистов Города – Героя Москвы. На этом постере из июньского номера изображён одетый в тигровые стринги Икс.

На груди его чётко читается официальная брэндовая [[[x]]] татуировка.

В трёх метрах от стены, находясь по отношению к плакату под углом 45 градусов, лежит на своей просторной кровати пятнадцатилетний подросток Тима Мальцев.

Тима Мальцев смотрит на постер Икса и держит себя за член.

Из больших наушников мяукает маленький тролль Bjork.

Тима улыбается.

Он чувствует, как начинает подсыхать сперма на его животе.

Тима – Некрасивый Мальчик.

Он сын Богатых Родителей.

Икс – его Идол.

[[[x]]] Идол.

Был.

Тима резал вены.

Потом рассказывал об этом в местном чате. Под ником Малина.

В те ночи, когда не дрочил на Икса, – плакал.

Потом в его жизни было много всего.

Выпускной.

И последнее лето перед университетом.

Потом семестры и курсовые.

Распределение. Практика.

Тима мечтал попасть стажёром в Питерский боевой листок [M+M].

Через сутки он сидел за сарделькообразным столом и сквозь толстое стекло в пяти метрах от себя видел Aдольфа Кейля.

Тима смотрел на Ади.

Как?

Восторженно.

Так казалось Спирохете.

Она сидела задницей к Югу.

Тима к Западу.

То есть столы их были перпендикулярны.

И Спирохета очень хорошо видела профиль Тимы Мальцева. Стажёра. Смотрящего на Ади восторженно.

Если бы Тиме сказали, что он смотрит на Ади восторженно, он бы ОЧЕНЬ удивился.

Он смотрел на Ади изумлённо.

Ибо Тима был изумлён.

Изумляло его то, что он никак не может заставить себя убить это существо.

Ади.

Который по умолчанию не имеет права даже родиться.

А он живёт.

И Тима ничего не может с этим поделать.

Поэтому ненавидит за это ещё и себя.

То есть двух людей: Ади и Тиму.

А кого он любит?

Теперь никого.

Тима сидит и смотрит на Ади.

Как кажется Спирохете, восторженно.

На самом деле Тима смотрит на Ади изумлённо.

Спирохета слышит разговор двух стажёров позaди неё. Они называют друг друга «Чувак».

Она различает их по голосам. Она знает, что они оба пялятся на её трусы, выглядывающие из юбки в районе поясницы.

1й. Убрал семь водок в «Пирогах» вчера и cвалил не заплатив…

2й. На фуя?

1й. Да пох!.. Всё равно это место не нравилось… Будет причина не ходить…

Спирохета улыбается.

Она абсолютно уверена, что дома (отдельно друг от друга) оба персонажа часами кривляются перед зеркалом, изображая какой-нибудь KORN или что там они сейчас слушают.

«Долбаные панки», – думает про себя Спирохета. Она старше их на два года. У неё пирсинг в клиторе. Но она думает о них: «долбаные панки».

В Ади Кубе сам Ади и плотный тип в спортивном костюме. Явный гоп.

Все знают, что это Макар.

Что он из Самары.

Что Ади познакомился с ним в больнице.

– У нас аналогичные ранения, – лаконично сообщил он Святу и [Ф] Ольге.

Сейчас Спирохета и ещё как минимум полсотни человек видят, как Макар и Ади, о чём-то неспешно беседуя, едят маленькими серебряными ложечками маленькие стаканчики йогурта с кусочками фруктов.

From: 988v@zand.ru

To: rashpeel@smail.com

Привет:) Пасибки за поздравления:) Взаимна цем 3 раза)) Соскучилась по вам всем УЖАСНА просто. Как там Ксю и Юка? Пишут? А то мне Вик говорил, что они удолбались в хлам и порвали свои паспорта прям на пляже. И что теперь они из Гоа выехать не могут. Врёт? Или чё? Потому что эти сучки ни на одно письмо не ответили. А смски до них не доходят уже месяц.

У меня всё по старому.

То есть ОК:))))

До сих пор в шоке: Я РАБОТАЮ В @chtung (!) РОССИЯ!!!!

:)))))))))))))))))))))))))!!!!!!!!!!!!! Я конечно только стажёр, но в @chtung (!) же, правда:) Потому буду говорить «работаю», ок?:)

Ади вобще не такой, как я его представляла. Он гораздо клёвее:) и симпатичнее:)

А Свят777 в жизни гораздо моложе, чем на той фотке, которая на @chtung (!) сайте висит.

Он на всю голову просто ибoнутый:) В хорошем смысле этого слова:)

Они тут все по-хорошему ибoнутые. И Ади, и Свят 777, и Спирохета с [Ф] Ольгой.

Им даже курить не надо.

Свят недавно стоял на столе, подняв руки к небу, и орал:

– Кто гений Креатива Земного и Копирайта Подземного?

А Раста в ответ орёт:

– Семьсот Семьдесят Седьмой!

Раста тоже персонаж – нихт мозгам.

Я ей говорю в понедельник:

– Ади, он какой вне работы?

А она:

– Самый офигезный из тех, кто был допущен к этому телу:)

И улыбается, вот именно:)))))))

А Тимочку помнишь? Мальцева? Марька его «Леди Заза» называла, помнишь?

Он со мной на стажировку в @chtung (!) попал. Марька с ним в одной школе училась. Говорила, что по школе слух ходил, что толи он у физрука отсасывал, толи физрук у него… Короче, вот такая перда:)

Во вторник приносит Тимочка все альбомы «Жанн Мишеля Жарра». Он это слушает, прикинь??? Воооот… Вставляет диск. А компьютер вдруг просит у юзера разрешения все лишние приложения отключить. Типа на диске зазипован мультимедиа плейер, и типа «кликни сюда» – и всё само установится, и ещё иконка на рабочем столе автоматически высветится.

Ну чё, Тима берёт и всё отключает. Тогда комп просит его антивирус отключить. Ну этот болван берёт и отключает!

Через минуту 54 Макинтоша во всём @chtung (!) БАЦ! И виснут! Прикинь???

Конечно же, это был вирус. Писец! Весь номер пришлось переделывать с начала!

Тиму чуть не убили и выгнали. Я потому так долго не писала. Некогда было. Реально – шиздос просто был. За неделю весь номер с нуля!!!

Просто ЖЕСТЬ!!!!

Ну лана:) Пока:)

Цём 3 раза!:)

ЗЫ: О! В атачменте фотку смотри:) Я себе татушку сделала на попе:)

Цём:)

Сисадмин @chtung (!) РОССИЯ – Юрий Николаевич Хименец. Ему шестьдесят лет, и ходит он в джинсах, кедах и чёрной футболке @chtung (!). Он не вынимает из ушей свой древний iPOD, в котором по кругу гоняется последний альбом «Пи$$тонов».

В чехле на его ремне висит обжимник. В левом ухе блестит тускло платиновое колечко.

Волосы свои он собирает в тронутый сединой хвост до поясa. На работу ездит в списанной где-то во Влaдимирской области «скорой». При знакомстве сразу предлагает быть на «ты». Просит звать себя Юрой.

Всё это Ади знает. Он сидит за своим столом и смотрит на Юрия. Юрий стоит в метре от стола, держит руки в задних карманах джинсов и говорит:

– Ади, тебе на самом деле нужны эти @chtung (!) стажёры? Или ты их набираешь каждый год, чтобы тёлочек молоденьких потрахать?

– Что именно из всего этого вопрос? – после длинной паузы подаёт голос Ади. Юрий ничего не может понять по выражению его лица. Продолжает:

– Они же ни х*я не знают! Пардон за мой французский. Зато все злые, мля. А злость-то откуда? Откуда она взялась, злость эта? Такое ощущение, что все окончили ускоренные трехдневные курсы. Ничем не мотивированная, противоречащая сама себе Абсурдная Злость. Пишут все какую-то х*йню ни о чём. Зато зло. И с ошибками. Ладно бы только орфографическими. Но стилистические! А тавтологии? Одна на одной!.. Я (Я!) их ошибки вижу. А они сами – нет! А я не журналист, между прочим. Я инженер компьютерных сетей.

– ИКС, – сказал Ади.

– Что? – Юрий моргнул.

– Аббревиатура: Инженер Компьютерных Сетей. ИКС.

Юрий с минуту молча смотрит на Ади.

Ади с минуту молча смотрит на Юрия.

Юрий. Есть у тебя на примете кто-нибудь с образованием, кто-нибудь с дипломом, кто-нибудь с журфаком за спиной, а не только с *баными амбициями?

Ади (после паузы). Есть.

С субботы на воскресенье [Ф] Ольга и Свят ночевали у Радуги.

Свят Радугу трахал. [Ф] Ольга с ней дружила. Посреди ночи, когда все уже спали, завалился пьяный в жопень Дэн.

[Ф] Ольга вышла на кухню, увидела, как Дэн сел за стол и в ту же секунду уснул.

Радуга хлебнула вискаря прямо из бутылки, протянула [Ф] Ольге:

– Будешь?

– Буду.

Они молча допили 0,5.

– Курить есть? – спросила Радуга.

[Ф] Ольга похлопала себя по карманам. Достала из джинсов сложенный вчетверо кусок плотной бумаги с множеством «Kodak» по всей поверхности. Уставилась на него, подняв брови. Развернула. Брови поднялись ещё выше.

– Чё там? – спросила Радуга, выискивая в пепельнице окурок.

[Ф] Ольга положила перед ней мятую цветную фотографию: Она, Свят и Ади, обнявшись, улыбаются в объектив.

– Это кто? – Радуга ткнула в Ади мизинцем.

– Aдольф Кейль, главный редактор @chtung (!) РОССИЯ.

– Оберфюрер? – Радуга хмыкнула.

– Ага, – [Ф] Ольга свернула снимок точно по следам сгибов и сунула его обратно. В карман. Дэн, уронивший голову прямо на стол, хрюкнул во сне.

– Кейль? – спросила Радуга, затянулась и протянула хороший большой окурок [Ф] Ольге. Та взяла осторожно двумя пальцами левой руки:

– Да, а что?

– Я ещё одного Кейля знаю… Вернее, знала…

Радуга вздохнула:

– Вернее, была на выступлении…

– Он что, музыкант?

– Неа… – Радуга забрала окурок обратно. Выпустила дым в потомок, – он волшебник…

[Ф] Ольге вдруг захотелось спросить у Радуги, большой ли член у Свята. Какой член у сопящего рядом на стуле Дэна, [Ф] Ольга знала. А у Свята? Именно об этом хотела спросить она у Радуги. А спросила:

– Волшебник?

– Ну да… – Радуга сидела на подоконнике и смотрела на своё отражение в окне. – Так на афишах было написано… Я у него интервью брала… В газете «ОГНИ» работала… В Алчевске. Есть такая жопа в Донбассе. Вот там он со мной после выступления в гримёрке и пообщался. На сцене он вообще другой. Такой… блин, демонический какой-то… По-другому и не скажешь…

Радуга затянулась. Выпустила клуб дыма:

– Вооот… На афишах было написано «Невероятный Артур Кейль». И он сам нарисован. Не фотка, а именно нарисован. В таком… комиксовском стиле. Вот… И у него типа изо рта вырываются слова: «Я презираю законы гравитации». Прикольная такая афиша была. Ну на сцене он жжет, просто отвал башки. В гипноз типов вгонял. И бабулька какая-то пела мужским басом и говорила, что она усопший в прошлом веке известный оперный певец. И кольца цветного дыма по залу летали. Ну, мля, мне реально понравилось… Он ещё такую музыку под это гениальную подобрал… Короче, понравилось мне, я попёрлась за сцену. Вот… Прикольный такой дядька оказался. Лет сорока пяти, но очень хорошо выглядит. Гораздо моложе. Как Свят.

– Короче, ты б ему дала? – спросила [Ф] Ольга.

– Дала бы, – сразу сказала Радуга и кивнула. – Дала бы, да.

– Всё, больше ничо можешь не говорить… И чё он?

– Ну он такой сидел в кресле в мантии своей, а я напротив, на диване. Диктофон включила и чай пью. Ну и…

– В мантии? – перебила [Ф] Ольга, – как чувак в «Престиже»?

– Неа… – Радуга покачала головой, – как Нортон в «Иллюзионисте».

– Прикольно… – сказала [Ф] Ольга и, потянувшись за лежащей на столе косметичкой, выудила из её недр малюсенькую бутылочку чёрного лака. – Ну и чё он?

– Ну прикольное такое интервью мне дал. Вот… Ну я его спрашиваю в конце: Ну и чё, а если без всей этой пурги про волшебство, то что такое фокус по профессиональному мнению, на самом деле? А он мне: «Я фокусами не занимаюсь. Я волшебник». Я, короче, засмеялась. А он такой говорит: «Вы что же, Анастасия, не верите в волшебство?»

Я ему говорю:

– Отчего же? Я видела Волшебство. Мой двоюродный брат Альберт хотел быть моделью. Прошёл кастинг и попал в рекламу шоколада. Там он, улыбаясь, откусывал кусок от батончика с карамелью и орехами перед 35-милиметровой кинокамерой, за которой стоял оператор, снимавший «9-ю роту». То есть всё серьёзно типа…

Его переозвучили.

Подправили.

Сделали цветокоррекцию.

Потому в ролике он стал блондином, говорящим неестественно низким и в то же время хриплым голосом. Ему очень долго не верили в его родном городе, что это именно он снимался в той рекламе. Это, по-вашему, не Волшебство? – спросила я. А он мне, улыбаясь:

– Понятно. Не верите.

– Ну а чем докажете? – говорю. – Где ваше Волшебство применимо в быту? Чё? Можно заставить прекратиться дождь? Или узнать, где самая вкусная пицца?

– В Охотном Ряду. В Подземном Городе. Там на самом нижнем этаже есть маленькая пиццерия. Там – самая вкусная пицца, дорогая Анастасия…

Я ему:

– В мире?

Он:

– В Евразии.

Ну я засмеялась. А он, такой, поулыбался и говорит:

– Ну тогда я дарю Вам, Настя, одноразовое заклинание. Как-нибудь пожелаете чего-нибудь, и это исполнится. Один разок. Вот. Ну и тут место на диктофоне закончилось. И я ушла…

Радуга полезла в пепельницу и вынула из неё ещё один здоровенный окурок. Прикурила. Пустила дым ноздрями.

– И чё? – спросила [Ф] Ольга.

– В смысле?

– Ну сбылось желание?

– Неа…

– Тьфу! – [Ф] Ольга стала отвинчивать колпачок с кисточкой. Флакон с чёрным лаком она крепко сжимала в левом кулаке. – А я её тут слушаю!..

– Так, а я и не загадывала! – возмутилась Радуга.

– Так загадай!!! Давно это было?

– Что?

– Ну когда желание дарил?

– А!.. Семь лет назад.

– А чё там надо делать?

– Где?

– Ну чтобы исполнилось! Чё там? Сим – салябим? Или Эни – бени – раба?

– Ну… Неа… – Радуга снова затянулась, – там надо сказать «желаю то или это» и рукой сделать штуку одну.

– Ну так давай сделаем?

– Ну, давай…

– Ну делай!

– Что?

– Ну желай чё-нить!

– Эм… А мне чё-то ничего в голову не приходит… – Радуга перестала наконец глядеть в потолок и перевела глаза на [Ф] Ольгу, – мож, ты чё придумаешь?

[Ф] Ольга нахмурилась:

– Эммм…

Она посмотрела на флакон лака в своей руке:

– Вот! Желаю, чтобы этот лак никогда не смывался! Делай!

Радуга изогнула пальцы правой руки особым образом и громко хлопнула в ладоши.

– Ну и чё? – спросила [Ф] Ольга через время.

– Давай проверим?

– Я свои ногти красить не буду!

– Ха-ха-ха! Чё, в волшебство веришь?

– Не, ну я хотела сказать… давай, Дэну ногти накрасим???

– Давай!

Дэн хрюкнул не просыпаясь.

Тихий женский смех на ночной кухне и резкий химически сладкий запах свежего лака для ногтей завершают эту главу.

Воскресенье!

Канал «Культура»!

Ровно в полдень!

Программа «Другие»!

Гость в студии Главный Редактор @chtung (!) РОССИЯ Адольф Кейль!

Воскресенье. Полдень. Канал «Культура».

Ведущий. Ну вот! Теперь вы сами опровергаете сами себя!

Ади. А я о чём…

Ведущий (смотрит куда-то мимо объектива). У нас есть звонок от зрителя.

Ади. Типа «давайте пообщаемся»? Ничего, что я вашу реплику прочёл с суфлёра?

Ведущий. Отлично… (несколько громче кому-то невидимому) Здравствуйте!

Зритель. Здравствуйте, Влaдислав!

Ведущий. Добрый день!

Зритель. Здравствуйте, Ади!

Ади. Здравствуйте.

Зритель. У меня вопрос к Ади!

Ади. Валяйте.

Зритель. Можно?

Ади. Можно.

Зритель. Говорят, в следующем месяце achtung (!) объявит конкурс креатива, в котором сможет принять участие любой желающий. Что будет достаточно увесистый призовой фонд… И вообще – куча бонусов, респектов и уважух всем вышедшим в финал?

Ади (после продолжительной паузы). Вы говорите неестественно правильно для рядового безмозглого телезрителя. Вы, наверное, какой-нибудь развесёлый редактор канала, который решил таким вот образом сделать то, что он и сделал. А пока безмозглый рядовой телезомби думает, что всё это ему послышалось, я вас спрашиваю: откуда у вас такие сведения, уважаемый?

Зритель. Не скажу.

Ведущий (улыбается). Так это что? Правда?

Ади. Ну да.

Ведущий. Расскажите!

Ади. Идея родилась случайно. Хотя я не считаю, что случайности, как явление, вообще могут происходить. Это моё личное мнение. Так вот Свят777 говорит мне как-то: «Ади! Ты давно проверял наше мыло? Туда же фрики всякие шлют нам всякий черепно-мозговой кал: фото, рифмы, тексты. Всякое шизо-гипно-урбан-педо-некро». И показал мне некоторые распечатанные письма… У меня, кстати, одно из них до сих пор в телефоне валяется…

Ади (берётся за чехол на поясе, смотрит на ведущего). Время позволяет? Совсем короткий крео…

Ведущий. Да-да! Конечно!

Ади (читает с экрана).

Автор: Физрук.

Файл: Пыль Эфира.

Рельсами.

Старыми ржавыми ветками, вдоль потухших заводов, мы уходили на Захид.

Так сказал Орест. Он сказал:

– Мы йдемо на Захид.

Дожди пахли мазутом.

Мы шли на Захид.

Я боялся даже думать о том, где это.

Ночевали в попадавшихся по пути поездах. Запирались в бронированных банковских вагонах и всю ночь слушали Это. Обычно после Этого можно было видеть погнутые изжёванные рельсы с чёткими следами мелких зубов. Металл свеже блестел в местах укусов.

На третьи сутки после случая с Ангелочком мы встретили Кролика. Ангелочек стояла в корзине за спиной у Ореста и держалась за его волосы. Кролик сидел на взломанном ящике с морковью и грыз пожухшие длинные оранжевые корни.

– Мы йдемо на Захид, – сказал Орест.

– Я теж! – сказал Кролик.

И пошёл с нами.

Потом его убили. Через две недели. А было это так: узнали, что он ночью (пока все спят) целует мужчин между ног. Его долго били палками. Плевали на него и мазали лицо ему испражнениями. А потом Орест ударил его как-то особенно сильно и Кролик умер. А ночью по рaдиоприёмнику с почти севшими батарейками поймали странную станцию. На ней ведущими те, кто умер, работают. И Кролик там тоже передачу ведёт. «Пыль Эфира» называется. Он там рассказывал, что эфир осыпается время от времени рaдиоактивной пылью. И что пыль эта передаётся на расстоянии через рaдиоволны в рaдиоприёмники. Из них – в уши. А из ушей – в мозг. И что после этого все умирают. Не знаю, правду ли он говорил. Или врал? Во всяком случае, все, с кем я шёл на Захид, мертвы. Даже Орест и Ангелочек. Я выковырял глаза у всех. Получилось пятнадцать штук. Я скормил глаза двум огромным псам. Их звали Снег и Уголь. Они съели глаза и не тронули меня. Теперь я иду на Захид один. Ангелочек с самого начала звала меня не иначе как «долбаный зомби».

Вот так вот. Долбаный зомби…

Ведущий. Хо-хо-хо!!!

Ади. И таких писем как минимум три-четыре в день… Поэтому с первого числа следующего месяца @chtung (!) РОССИЯ объявляет конкурс ультра-короткого крео.

Ведущий. Хо-хо!!!

Ади. Смешного, по-моему, в моих словах мало. Хотя представляю, что после этого эфира со мной сделает наш PR-менеджер Джаз и в какой, ха-ха, позе…

Ведущий. Ха-ха-ха!!!

Ади долго смотрит на смеющегося ведущего. Потом:

– Смейтесь. Я посмеюсь позже. Последним.

Ведущий замолкает.

Ади. Это будет самый мощный креативный проект года. В него будут втянуты тысячи людей. Каждый. Каждый, кто просто прикоснётся к страницам @chtung (!), кто вступит с нашей полиграфией в сенсорный или визуальный контакт, – наш. Каждый из тех, кто получает по подписке, посещает сайт и форум @chtung (!), и вообще любой, кто просто услышал о конкурсе, может принять в нём участие.

Ведущий. У него есть какое-нибудь официальное @chtung (!) название? У этого @chtung (!) конкурса?

Ади. Да. Экс Спермо Ментальный [ф] ашизм. ЭСМ [ф].

Ведущий. Вот так, да?

Ади. Именно.

Ведущий. Суть? Смысл?

Ади. В следующем: пиши. Рифмуй. Не рифмуй. Главное – всё созданное тобой должно быть текстом и не превышать объёмом лист А-4, заполненный с двух сторон 12-м шрифтом. Шлёшь всё это на @chtung (!) специальный ящик. com.

Все полученные файлы, все до единого, выставляются на всеобщий суд на специальном сайте ЭСМ [ф]. Лучшие крео вывешиваются на электронной доске почёта, а Самые Лучшие печатаются в бумажной ориджинал версии журнала. Ну а САМЫЕ ТОПОВЫЕ крео будут озвучены профессиональными актёрами на «Мосфильме» в стиле рaдиоспектаклей шестидесятых годов двадцатого века. Эти записи будут изданы отдельными виниловыми дисками в специальном оформлении лимитированным тиражом. К спецвыпуску журнала. Продюсеры обещали на озвучку Сухорукова, Мамонова и Гафта…

Ведущий. Мне кажется, должно быть, как говорит сейчас молодёжь, «круто».

Ади. Молодёжь сейчас так не говорит.

Ведущий. Скажите, Ади, кто ваша аудитория? Кто вас читает?

Ади. По нашим данным нас покупают на территории всего СНГ и получают по подписке в Хайфе и Тель-Авиве. @chtung (!) листают студенточки, лежа на своих кроватях в комнатах своих общежитий. Они выбирают один вечер. Вечер, когда ничего не хочется делать и даже ничего не запланировано. Они запираются на ключ или щеколду изнутри, тушат верхний свет и включают ночники. Внимательно рассматривают все фото, трогая понравившиеся места мягкими подушечками своих девичьих тоненьких пальчиков. Ноготками, крашенными модным лаком. Они медленно читают каждую статью. Впитывают каждую букву. И они – наша аудитория. @chtung (!) покупают астраханские подонки на BMX без единого клочка чистой кожи от количества татуировок. И они – наша целевая аудитория. @chtung (!) просматривают половина всех столичных геев, некоторые инфра-розовые, все оставшиеся еще готы, поголовно все киберрастаманы и выборочно ультрасекшуал. Номер с «ПиSSтонами» на обложке раскупили за четыре дня. Новогодний – с Nadin Klimoff и Leо Pink в костюмах Снегурочек на календаре внутри – за два… Думаю, спецномер с рассказом-победителем уйдет двойным тиражом в течение суток.

Ведущий. Всё-таки коммерческий интерес присутствует!..

Ади. Я Главный Редактор @chtung (!) РОССИЯ, а не болван с ТВ. «Конечно». Последнее – это ответ…

Глава Третья. Телефония

– Да?

– Привет, Володя!

– Здравствуйте, Лариса Николаевна.

– Эммм… Это не Володя?

– Нет, Лариса Николаевна. Не Володя.

– А кто это?

– А это важно?

– С кем я говорю?

– То есть важно, да?

– Где Володя? Могу я с ним поговорить?

– Вы? Можете. Он даже Вас услышит.

– Молодой человек, перестаньте паясничать и передайте трубку Володе, пожалуйста.

– «Молодой человек»? Это по голосу, да, слышно? Что я молодой?.. Вы знаете, я тут сокрушённо качаю головой. Здесь, по свою сторону трубки. Вы не слышите этих ноток в моём молодом голосе – сокрушённости? Да? Лариса Николаевна?

– А откуда Вы знаете?..

(пауза)

– Знаю, как Вас зовут? Ну вот. По тому, как Вы замолчали, я понял, что Вы догадались, даже не договорив фразу до конца.

– Что с Володей?

– Наконец – то. Первый правильный вопрос за сегодняшний вечер. Итак: «Что с Володей?». Предложение с Большим Вопросительным Знаком в Конце. Мне, знаете, Лариса Николаевна, больше нравится знак Восклицательный. Он похож на эрегированный член старшеклассника. На бодрый юный болт. Который может десять раз подряд. Куда до него Вопросительному? Этот похож на треснувшую лампочку. Или стоящего раком человека. Вы в курсе, Лариса Николаевна, что Ваш сын любил молодые бодрые болты? Что он совал их себе в рот при случае? Вот они вопросительные предложения, сразу два.

(Пауза. Только шорох каких-то помех в трубках.

Чёткое ощущение того, что на линии сейчас больше, чем двое).

– Что с Володей?

– Он, знаете, жив… Да.

– Что с ним?

– Вы меня так и будете перебивать?

– Послушай, щенок!

– Ой-ёй-ёй-ёй! Лариса Николаевна!..

[БАХ!]

– Что это за звук?

– Это выстрел, Лариса Николаевна.

– Что?.. Что там происходит? Кто там стонет?

– Ну зачем Вы задаёте все эти дурацкие вопросы? Ну кто ещё тут может стонать?

– Володя!!! Володя!!!

– Лариса Николаевна! Вы что, думаете Володя Вас сейчас слышит? Вот я, может быть, оглохну на одно ухо. А Володя Вас не слышит, нет. А хотите, что бы слышал? Хотите, я громкую связь включу? Только, мне кажется, ему сейчас не до этого. Да. Я ему тут рот залепил и член отрезал. Да, а минуту назад вон ногу прострелил. Да. Колено. Хотел привлечь ваше внимание. А то вы меня, кажется, не слушали. Вы привыкли командовать, да, Лариса Николаевна? А теперь Вы меня послушайте. Да?

Пауза. В два раза дольше предыдущей. Потом:

– Я вас слушаю.

– Вот и хорошо. Подождите. Я себе коньяка налью. У вашего сына замечательная коллекция крепких напитков. Да.

[Пауза]

– Да. Хороший коньяк, но! Бывает и лучше. Так. Значит, Володя… Володя ваш делает офигенный минет. Просто чума… Я знаю, что говорю. Он мне его целый год делал. По вторникам и четвергам. Вы спросите, что за странная хронология, и будете правы.

[Пауза]

– Да. Хороший. Коньяк в смысле. Да. По вторникам и четвергам. Тут, вы знаете, нужно сделать отступление. Совсем небольшое. Семья моя в то время как раз переехала в этот город. В тот, где вы сейчас, Лариса Николаевна, живёте. Вот Вы сказали мне в начале нашей беседы «Молодой человек». А в то время я был ещё моложе. Папа получил хорошую работу, и мы переехали в Тюмень. И в девятый класс я пошёл уже в другой школе, за тысячи километров от своей родины и друзей. Но ребята в новом классе оказались нормальные, и я очень быстро влился в новый коллектив. Вы вот слушаете меня, Лариса Николаевна, и не улавливаете никакой связи. Это я так специально. Интригу сохраняю. Я тут целых пять лет учился, как рассказывать истории интересно. Даже диплом есть. И по профессии я работал. Недолго, правда. Пытался рассказывать интересные истории в глянце и за деньги. А там – в моей истории – я переехал в новый город, пошёл в новую школу и обрёл новых друзей. Уроки Начальной Военной подготовки у нас вёл рыжий капитан Тарасов, раненый в Афгане. Он однажды повёл нас в городской стрелковый тир – отстрелять положенное по учебной программе количество часов. Мы стреляли из мелкокалиберных винтовок. Потом нам разрешили сделать по паре настоящих выстрелов из пистолета. Я стрелял вторым. И попал в десятку. Три раза подряд. Тренер по стрельбе, который выдавал оружие и патроны, спросил у нашего военрука, как меня зовут. Подошёл ко мне. Спросил, не занимался ли я стендовой стрельбой. Я сказал, что нет. Тогда он спросил, не хочу ли я походить в секцию стрельбы. Прямо здесь в городском тире. Я посмотрел на завидующих одноклассников и сказал: «Хочу». Тогда тренер протянул мне руку и сообщил:

– Зовут меня Владимир Иванович. Занятия у нас по вторникам и четвергам.

[Пауза]

– Здорово я, да? Согласитесь, сохранял интригу до самого последнего момента, да? Мне самому понравилось. Вы знаете, моя мама считает, что я умею хорошо рассказывать. Вот она сама рассказывать совершенно не умеет. Не получается у неё сохранять интригу. Взяла как-то напилась и вывалила мне, что когда ей было семь лет, её трахал её же старший брат. Которому было тринадцать. И вот теперь я знаю, что дядя Боря – грязный у*бок, который насиловал мою маму. А знаете, как моя мама с моим отцом познакомилась? Маму мою, кстати, Анной зовут. Её девичья фамилия Богданова. Она когда-то в Барнауле жила. Журналисткой работала. Вот тут, я думаю, мама или врёт, или была ненастоящей журналисткой. Хотя вот вспомнил, говорила, что участвовала в предвыборной кампании Михаила Евдокимова – был такой артист – губернатор. Как Шварц в штатах. Умер уже лет двадцать назад. Не Шварц. Этот, по-моему, после четвёртого Терминатора нихт мозгам. Так моя знакомая одна говорит. Ну а мама моя, короче, по – моему, была плохой журналисткой. Потому что Настоящая Журналистка – это Самая Злая Пи*да на этой планете. Я знаю, о чём говорю. Вы никогда не слышали о Спирохете из @chtung (!)?, [Ф] Ольге? Я их видел. И рукой даже мог потрогать при желании. Желания не было. Журналистки – Самые Злые Пи*ды на планете. Они никому не верят, вообще не боятся мужчин и пьют водку. Причём по своей собственной причине: от пива толстеют быстрее. Развести таких тёлок практически невозможно. Но моя пьяная мамочка рассказала вот такую вот историю. Я, Лариса Николаевна, всё очень вкратце, потому что речь сегодня не о моей маме – даже не обо мне. Но расскажу всё-таки. Действительно, вкратце. Сидит себе девушка Аня Богданова на работе, в редакции барнаульского какого-то там телевидения-газеты (я не знаю, честно. Не помню), а так как журналистка она плохая и хорошей темы найти может, а реализовать нет – сидит она себе за рабочим компьютером, в рабочее время по чатам разным общается. И нравится ей в одном из чатов какой-то человек. Такой себе инкогнито. Без фото. Но то, КАК пишет, ей ОЧЕНЬ нравится. Короче, тип этот, назовём его Геннaдий, прочухивает что-то Ане, что та собирает вещи, покупает на все деньги билет на самолёт и летит в Москву. И уже через несколько часов встречает этого Геннaдия. И оказывается этот Геннaдий совсем не таким, каким она себе его представляла. Геннaдий высокий, с огромной плешью, плохими зубами и в отвратительной рыночной одежде. Но он что-то говорит Ане, и та, открыв рот, слушает его теперь в реале. ЧТО, Лариса Николаевна, вы мне объясните, ЧТО??? должен протереть молодой симпатичной чиксе длинный, плешивый хрен, чтобы она его, открыв рот, слушала? А? Села с ним в Электричку до Влaдимира. В электричке он рассказывает ей, что он наёмный убийца. Что он работает на правительство. И что он не хочет, чтобы её видели с Ним рядом. А Аня всё это слушает. И (ВНИМАНИЕ!) верит. Я вообще… Я в шоке… Ну ладно. Дальше. Геннaдий оказывается никаким любовником: он тащит Аню в воняющий ссаниной и говном туалет электрички, где быстро, нетерпеливо сопя и плямкая ртом, пытается потыкать в неё своим вялым членом. А она, испытывая странную изумительную слабость и тошноту, стоит, упираясь ладонями в стену, и подмахивает Геннaдию. И после этого она его ещё полгода ждала. Одна. Знаете, почему? Потому что приехали они во Влaдимир, взялись за руки и пошли по улице. Курили одну сигарету на двоих, стоя на смотровой площадке возле какого-то монастыря и видя с огромной высоты немеряный кусок Влaдимирской области, за который заваливалось Солнце. Вечер. Геннaдий вдруг говорит, что ему пора. Что пусть выходит в этот же чат почаще. Что у него новое дело и что если он не выйдет на связь в течение двух недель, его больше нет. И уходит.

Аня Богданова ночует две ночи в гостинице. Потом у неё заканчиваются деньги. Вот что должно в голове происходить, а, Лариса Николаевна? Чтобы так делать, а? Вы же, вроде как, женщина… Может, вам понятнее? Потом Аня спит две ночи на улице. Потом едет в первое попавшееся агентство по недвижимости и говорит: «Я молодой специалист из Барнаула. Меня взяли на работу на местное рaдио. Редактором. Место – офигенное. Я не могу потерять эту работу. Но я потратила на дорогу сюда все деньги. А зарплата – только через три недели. Вы можете сдать мне квартиру в долг? Вот мой паспорт. Вот билет. Я, честное слово, не вру. Помогите, а?» И вот что там за кал в башке у этих местных риэлторов?.. Они ведь берут и сдают моей матери квартиру. Понимаете? Мама видит в этом знак. Типа огромные буквы в небе «Ничего Невозможного НЕТ!!!!» – и радуга в придачу. Идёт она на рaдио. И её берут редактором. Вот так, да… Тут у мамы вообще башню срывает. Она ждёт его в чате неделю. Две. Три. Месяц. Месяц и один день. Месяц и два дня. Тут моя мама – дура творогом набитая – думает, что Геннaдий погиб. Что его убили при исполнении, а она беременна. Тут я маме: «ЧТО???» А она: «Успокойся. Не тобой»… Это я так рассказываю. С интригой. Мама моя, конечно… хе-хе. Ей вообще пить нельзя. А ещё она рассказывать не умеет, помните? В общем, едет однажды она беременная из Владимира своего в Москву, идёт по своим делам и вдруг видит в отражении витрины, что по другой стороне улицы идёт Геннaдий и снимает её на маленькую видеокамеру. Нормально, да? В общем, чё-то он там с кем—то играл в такие игры, или чё-то они там спорили с кем-то, но вот так вот они с людьми поступали. Вернее, вся та на голову больная компания пыталась как-то там разводить людей, эмоциональный терроризм такой. И самое интересное – никто не вёлся. Один человек повёлся. Один. Моя мама. Это он ей потом, что ли, рассказал. Короче, родила мама девочку, назвала её Настей и продала какой-то тётке. А та тётка потом с ума сошла, порезала Настю ножом, а сама из окна выпрыгнула. Такая вот история. А уже потом мама встретила моего отца, родила меня, я вырос, переехал в Тюмень, военрук повёл нас в тир, и вот тут я встретил Володю. Володя тренировал чемпионов. Из его секции выходили чемпионы страны и Европы. Он заставлял нас часами держать в вытянутой руке гантель, превышающую вес пистолета в три раза. Зато потом оружие ложилось в руку, как в точно отлитую форму. Рукоять была продолжением руки, а ствол – глаз. Володя обещал мне профессиональный немецкий пистолет. Позвал как-то к себе в подсобку. В оружейную. Сделал мне первый минет. Мне только-только исполнилось четырнадцать. Мне понравилось. Ваш сын делал просто чумовые минеты. Он так, знаете, вовремя поглаживал анус в процессе, проводил языком с обеих сторон мошонки, а потом ненадолго брал её в рот целиком. Вот, пожалуйста. У меня даже встал, пока рассказывал… Офигенный… Талантливый был у вас сын, Лариса Николаевна. Был ведь. Потому что пока я с вами тут трепался, он, кажется, умер.

– Володя! Володя! ВОЛОДЯ!!!!!!

***

– Мам…

– Алло… Тима, ты?..

– Я… Мам… Я это…

– Тима, ты что пьяный?

– Мам… Ага… Я тут…

– Тима, давай проспись, а завтра перезвони. Ложись спать, сынок. Угля активированного выпей и ложись.

– Мам… Я тут ужасных вещей натворил… Я – сволочь, мама…

– Тимочка!.. Ты что, плачешь?

– Нет…

– Я же слышу – плачешь!..

– Да, мам…

– Ну что случилось, сынок?

– Всё так страшно… И не исправишь… Уже… Ничего не исправишь…

– Сынок. Ложись, поспи. Зайчик… Утро вечера мудренее… Сынок… Давай, утром вместе подумаем…

– Мама…

– Да, Тима?

– Прощай, мама…

Гудки отбоя и три часа ночи, горящие зелёным на электронном циферблате, завершают эту главу.

Глава Четвёртая. Звукозапись и Мыло

Диктофон 2. 14 апреля. Кафе на Дмитровке.

«…мне стесняться… Я вырос (а сначала родился!) в городе. Здесь. Я – Горожанин. Я дитя urban. Я не люблю копать картошку и не умею (и, наоборот). Я её жру в Маке в «фри» виде. И мне это нравится. Мне нравится пользоваться лифтом, мобильником, метро. Мне нравится бродить по заброшенным заводам и стройкам. Поэтому недостроенный завод может подарить мне неделю нереального ништа. Я буду дышать этим воняющим переработанными нефтепродуктами воздухом. Я хочу стирать свои трусы в стиральной машине с функцией «деликатная стирка» и двойным отжимом. Я хочу и буду есть из микроволновки. Сидеть в инете до рассвета и не высыпаться, и потому в 7 утра выпивать у метро банку энергетика пополам с сигаретой. Мне это не нравится. Ни х*я… Это не так называется… Я от этого кончаю от всего. Вот. Вот… Это правильнее всего звучит… И вот на меня смотрят, да… вот такие вот… Которые сигареты мне в ларьке продают… Или сдают мне комнату в Судаке летом… Ну, млин, или там в Ялте… Смотрят они на меня. На меня 35-летнего, в кедах, с крашеными волосами, в дырявых штанах, чё вот они думают, а?.. Они (максимум!) женились сразу после армии… Прикинь меня женатым? Да? А в армии? У них к моему возрасту дети уже взрослые. В институты поступают. Едут сюда. А я этих детей трахаю. И мне (Господи, прости меня грешника) – это нравится. И вот они смотрят на меня, такого вот довольного своим отражением в зеркале по утрам, и думают:

[Пауза. Слышен приглушённый разговор за соседними столиками]

…Вот чё они думают, а?.. По-настоящему? Они же сморят на меня и думают, что нация вырождается. Ещё всякие у*бки, х*ёво одетые, в телике…

Не знаю, как им это удалось, но все уверены теперь, что в деревнях в простых, но чистых и удобных домах живут румяные, здоровенные ребята с ясными глазами, прекрасными телами, в кожу которых летом въедается неаккуратный загар… Да х*й там! Щас… Подожди секунду… Девушка! Девушка!.. Да… Здравствуйте. Две «сибирки» светлых по 0,5, омлет с беконом. И… Всё… Да…

[Пауза]

– О чём я говорил?..

– О деревне…

– О деревне? А! Да. Я в деревне последний раз пять лет назад был. Там ничего не изменилось. Попробуй там найти румяного и ясноглазого. Давай. Я тебе за каждого штуку евро дам. Они там уже все от водки обуглились…

А я думаю, что я нормальный… Я реальное дитя urban. Да ты сам такой. Мы все тут такие. У нас свой уклад жизни. Достаёшь, например, пачку жвачки – нужно предложить сначала собеседнику. Или финальная песня в КВН. Как только она начинается, несколько миллионов человек встают и идут курить. У нас реально свои ритуалы и обычаи. Не думал, никогда?

– Неа…

– Ну смотри, хотя бы… Вот эти… «счастливые билетики» в автобусе… или в кино… сложи три первых цифры, потом три последних. Совпало? Загадай желание и съешь… Не надо улыбаться… Знаешь, сколько я их съел… Да. Сработали. Все до единого. А последняя сигарета? Закури её. И тут же твоя маршрутка из-за угла. Помыл машину – дождь. По urban этикету, если трубку не берут, можно выждать минимум 6 гудков…

Я-то ладно. Я-то чё… Из нас какие-то недо-яппи, мля, получились… А наши дети? Я имею в виду не поколение прямо уж… Ну а, например, конкретно мои. Сперматозоиды, оплодотворившие яйцеклетку, надеюсь, офигенной телочки… Вот ведь вырастут, шиздец, кто!.. Будут ведь думать, что жвачка лечит зубы, а йогурт просто вместо бензина заливаешь в себя и живёшь, сука, мля, вечно… Даже не знаю, хочу ли я детей, если они будут такими… Может, лучше стерилизоваться?

– Лучше яйца отрежь… Только сначала нам позвони… У нас работает лучший фотограф Восточной Европы.

– Хе-хе-хе! Ладно, я пойду уже… Давай… Удачи…

[Пауза. Слышны звуки веника, сметающего в зелёный пластиковый совок зелёное битое стекло. Звук мобильного телефона, лежащего на столе и поставленного на вибро].

– Эммм…

– Да.

– Этот человек хотел у нас работать?

– Он у нас работает.

– С когда?

– С этой минуты, Мир. Ясно?

– Ясно…

***

From: 1988@zand. ru

To: rashpeel@smail. com

Привеет! =)))

Ну ты чего так долго мне не пишешь? = (

Я скучаю жо=///

У меня всё по-старому.

То есть ок.

Живу теперь в Марьино. Но, зато недалеко от метро. Возле моста. Окно – прямо напротив якоря.

Работаю в @chtung (!)

Только что подумала: УЖЕ ПОЛГОДА!!! Прикинь??

Даже не задумывалась! А, вот ещё, только вот прям щас поняла – некогда было потому что. Задумываться. Мне здесь ОЧЕНЬ!!! ПРАВДА-ПРАВДА!!!

Ади недавно раздал всем стажёрам диктофоны с маленькой памятью – на час записи ровно. Сказал, что через неделю соберёт их обратно. А ещё через день скажет, кто останется работать официальным @chtung (!) Репортёром.

Я, честно, боюсь.

Но когда я в Москву ехала, я решила: назад больше не вернусь. Иначе тупо убью себя потом. Я больше не смогу жить в этой жопе, с вечно дымящимися трубами, ржавыми троллейбусами и отсутствием горячей воды круглый год. Я ела однажды несколько дней китайскую лапшу. Один пакет. Распределяла на неделю. И я сказала, что париться по жизни больше не буду. Никогда. Что всё в моей жизни пойдёт вперёд по маслу. Я не буду нервничать и недосыпать. Я буду есть, что хочу и когда хочу. Буду трахаться с тем, с кем хочу. Если надо, буду сама предлагать секс мужчине.

Я буду работать @chtung (!) Репортёром.

А париться НЕ буду.

Цём

Зы: Хочу тебя))

ЗЗЫ: Дурак))

***

«Диктофон 13. 22 апреля. Место записи неизвестно»

Слышны звуки большого скопления народа. Иногда неразборчивые объявления. По громкоговорителю? Парк? Вокзал? Аэропорт? Площадь? Пляж?

– Музыка – это такая штука, да?.. Она же… Иногда я чувствую себя толстым человеком…

– Хм…

– Знаешь, почему? Потому что она меня переполняет. Мне даже двигаться тяжело. Не даёт… Располняет меня. О, видишь вооон то пятно на полотне? Вооон то – серое. Видишь? Вот оно меня ВСЕГДА раздражало. А последние три дня оно мне нравится. Потому что Она меня переполняет.

– Чувак… Под этот твой текст Sigur Ros положить, и, шиздос, какой креатив получится…

– Мне так хочется сказать ей, что я Люблю Её.

– Чувак! Ни в коем случае!.. Не надо, а?..

– Чувак, а правда, что Любовь с Первого Взгляда… ну…

(пауза)

– Настоящая Любовь…

(пауза)

– Что?

– Ну… Это…

– Что?.. В чём вопрос?..

– Ну я думал…

– Что?

– Ты поймёшь… Я думал…

– Правда ли, что Любовь с первого взгляда Существует и что Она Самая Настоящая и Долгая, и Счастливая? Ты это хотел спросить?

– Ну я думал, ты об этом догадаешься.

– Ну что ты, бл*дь, делаешь, а?.. (Пауза) Тебе бы в фильме «Гандоны-2» сниматься…

– Пошёл ты…

– Да пошёл ты сам!

– Ты сам пошёл, да?!!

– Сам ты, да, пошёл!

– Ты, да, пошёл сам!!!

– Вот ты осёл, а! Тебе ж даже ничего принимать не надо… У тебя же мозга даже нет… реально… Вот чё ты ко мне пристал, а? Чё тебе надо?..

– А чё, нельзя?

– Вот видно, что ты не пьяный… Что ты притворяешься.

– Я? Не пьяный?

– Это сразу видно…

– Я притворяюсь? Зачем?

– Значит, ты Е*АНУТЫЙ У*БОК!!! ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ!!! МЕНЯ ЗОВУТ СВЕТЛАНА И Я ТЕБЕ – НИКАКОЙ НЕ ЧУВАК!!! ТЫ! ПОНЯЛ!!! МЕНЯ??? ВСТАЛ С МОЕЙ ЛАВКИ И ПОШЁЛ ОТСЮДА НА Х*Й!!! ТЫ ПОНЯЛ??? А ТО ЩАС, БЛ*ДЬ, МЕНТЫ ТЕБЯ СПАСАТЬ ПРИБЕГУТ!!!

(Звук бьющегося об асфальт стекла)

– ХА-ХА-ХА!!!

(Звук сильного удара. Щелчок. Конец)

Глава Пятая. Экс Спермо Ментальный [ф]ашизм

– Ади тупой? – Мирослав Мотузный, сидя за эксклюзивным (хром, чёрное дерево) столом Главного @chtung (!) Редактора, тяжело смотрел на стоящего перед ним человека с большим фотоаппаратом на шее. Человек с фотоаппаратом демонстрировал сейчас сидящему в большом эксклюзивном кресле (хром, чёрное дерево, чёрный авиационный текстиль) тоже отнюдь не самый лёгкий из своих взглядов.

Человека с фотоаппаратом зовут FFБокоFF. В миру – Федор Федорович.

Один из лучших фотографов Европы. 25 лет в ИТАР ТАСС.

Три международных премии.

FF пришёл в @chtung (!), чтобы сделать фото для обложки первого «русского номера». Это была шестичасовая сессия с «Пи$$тонами», к концу которой всё огромное помещение @chtung (!) Редакции прогрелось из-за мощных софитов до температуры металлургического цеха в июльский полдень. В конце того дня Главный Редактор @chtung (!) РОССИЯ предложил Федору Бокову работу. FF согласился. И ни дня не жалел об этом. Но Главного Редактора русской версии @chtung (!) зовут не Мирослав Мотузный.

Главного Редактора зовут Aдольф Кейль.

А Мирослав Мотузный, сидя сейчас в его кресле, спрашивает FF:

– Ади тупой?

На большом столе – пачка фотографий.

Крупные планы женских лиц.

В большом помещении редакции пахнет благовониями, двойным эспрессо, ароматическими маслами, перегревшимися лэптоповскими аккумуляторами, «Житаном».

Его курит Ади.

Его курят все остальные.

Только Мир Мотузный не курит «Житан». Он курит американские сигареты.

Буквально три часа назад, в полпятого утра, Мир сидел на унитазе, зажав фильтр в зубах в квартире на Шаболовке, и думал, что даже этот воняющий прокуренным дерьмом туалет – не его. О том, что есть ещё один хозяин этого унитаза – женщина-милиционер Ирина из Самары. Там, в полпятого утра, он думает о том, что, скорчившись от рези в животе, от перекрученных в его чреве кишок, – он, словно беременный болью. Пытающийся её родить.

Боль выдавилась из заднего прохода двумя разными по цвету и консистенции какашками. Может, они и пахли по-разному – нос Мира этого не различал. Мир всегда считал, что лучше бы в туалетах честно пахло дерьмом. То есть испражнениями и всё. Его всегда бесило, когда в туалетах пользовались освежителем воздуха. Его всегда тянуло блевать от тошнотворного сочетания кала и полупарфюмерной отдушки.

Мир Мотузный мучился животом.

Так всегда было в ночь с воскресенья на понедельник.

Мир понимал, что водка + спиды + полграмма твёрдого всегда вызывали у него дикий жор к вечеру. И что после паштета на гренках + килька + маринованный чеснок + мороженое + яичница будет рожать Боль снова.

«Я старый, толстый, мерзкий болван с больными почками, печенью и желудком», – думал он о себе.

А ещё он отчётливо понимал, что ему можно было смело родиться на 20 лет раньше и быть себе ведущим рубрики «Письма наших читателей» в журнале «Техника молодёжи».

Мирославу Мотузному в следующем году исполнится 32 года. Уже вторую неделю он – и. о. Главного Редактора @chtung (!) РОССИЯ.

На стенах редакции – самые разные примеры современной полиграфии. В одном месте, на гнутом из стальных прутьев industrial – тотеме от [[[x]]]-des! gn, развешана гигантская коллекция бейджей со всех «ресепшн», которые проходили корры @chtung (!).

На самом видном месте в одинаковых никелированных рамках формата А3:

Обложка #1 @chtung (!) РОССИЯ;

Изречение, написанное рукой Ади: «Жёстче. Ещё жёстче. А теперь не слизывать».

Мирослав Мотузный, сидя сейчас в прозрачном кубе за столом и в кресле Ади, ненавидит всё это.

Свою работу.

Своего обер-босса.

Своих сотрудников.

Всех этих Из-Кожи-Вон-Лишь-Бы-Не-Как-Все.

Этих, рождающих заоблачные КРЕАТИВЫ, псевдобогемных и антигламурных Копирайтеров.

Говорящих на нечеловеческом языке Фрилансеров.

Весь этот @chtung (!) и людей его делающих.

Ненавидит.

Своё упитанное тело. Физическую свою оболочку. С желеобразным пузом.

С серьгой в левом ухе и высветленными прядями жидких волос невнятного цвета.

Он сменил пять лет назад очки на линзы. И выбрал голубой цвет этих искусственных накладок на глаза.

Он сидит с кружкой кофе и тонкой сигаретой за столом, видит своё уменьшенное, уродливое отражение в хромированной пепельнице и просматривает (двигая одной лишь левой рукой) пачку фотографий.

Пачки цветных качественных снимков, напечатанных в домашней лаборатории человека, стоящего сейчас перед ним.

Человеку, с седой небритостью на щеках.

Человеку, со всегда заряженным запасным Nikon FM 2. Ему – одному из лучших фотографов Европы. Мирослав Мотузный говорит тяжело, глядя не в глаза – в подбородок:

– Ади тупой?

Около полусотни сотрудников и посетителей видят сквозь толстое стекло Ади Куба, как неуловимо, но всё-таки меняется лицо FF.

За десять минут до этого он доставал из своей потёртой сумки пачки фотографий и протягивал их Миру. Он говорил:

– Это бомба, Мир! Это не выстрелит! Это реально порвёт!

Проект, над которым FF работал последние пять лет. Кропотливо. Аккуратно. Качественно. Безумно красиво. Так, как всегда работал FF.

– Представляешь, – говорил он Миру, – @chtung (!) календарь на следующий год? В спецвыпуске? Где на каждый месяц – Одна Из.

«Невесты смерти»

Он фотографировал их в гробах.

В моргах и на кладбищах.

Он спрашивал разрешения у родственников и фотографировал прекрасных (даже после смерти) молодых женщин. С нанесённым для последнего дефиле макияжем.

Некоторые родственники сами хотели иметь фотографии с похорон. Таких он считал не совсем нормальными людьми. Ему была непонятна склонность иметь в семейном фотоальбоме изображения с мероприятий подобного рода.

Остальные – считали ненормальным самого FF. И потому разрешения на съёмку не давали. Но Бокова не зря называли фото-hard-кором. Он шёл в морг, платил санитарам и устраивал сессию там – выставив компактный профессиональный свет, вспышки и штативы. Никуда не спеша, он делал сотни две снимков в поисках идеального кадра. И всегда находил его.

Он собирал «Невест смерти» пять лет.

Последнее фото – невероятное (!) – он сделал на похоронах под Луганском. Девочка врезалась на своей машине в грузовик и погибла.

Очень красивая девочка.

Её спокойное лицо с закрытыми глазами – первое в пачке фотографий.

Мотузный равнодушно просматривает с десяток снимков. Делает шумный глоток из фирменной @chtung (!) Кружки и сообщает:

– Отстой. @chtung (!) РОССИЯ это не интересует.

FF без комментариев выслушивает ещё 2—3 предложения. Дожидается окончания, слегка склонив голову набок и внимательно глядя в губы сидящего в кресле.

За столом. Перед ним. Потом говорит негромко:

– Ок. А где Ади? Я хочу услышать, что скажет Ади.

FFБокоFF за свою интересную жизнь и профессиональную карьеру встречал множество людей. И в основном относился к человечеству более-менее спокойно. Они делились на тех, кто ему нравился, и на тех, кто чуть-чуть не нравился. Самым симпатичным человеком из тех, кого встречал FF, был новозеландец Фредерик Тинн, изобретатель знаменитого горячего коктейля «Тинн». Самыми несимпатичными людьми, по мнению Бокова, были лидер красных кхмеров Пол Пот и Мирослав Мотузный. А ещё Бокову очень нравился Ади Кейль. Ади Кейль не скрывал своих дружеских чувств к Бокову. Они друзья с двадцатилетней разницей в возрасте. Все это знают. А Мотузный – лучше всех. И когда FF говорит: «А где Ади? Я хочу услышать, что скажет Ади», он получает в ответ:

– Ади тупой? Он принимает глупые решения? Нет. Так вот, он принял решение, что в его отсутствие и. о. Главного редактора – я. Поэтому неважно, где Ади. Я принимаю решения, ясно? И я говорю тебе – НЕТ. Ясно?

– Ясно… – сказал БокоFF, засунув пачку фотографий в сумку. – Ясно, что ты и. о. мудака.

«О да… – думает Мотузный, – это точно…»

Мир Мотузный каждый день стоял в своей ванной раздетый донага и видел всего себя целиком.

Пухлого, высокого человека. С синяками и одновременно – мешками под глазами. Рыхлой кожей. Колыхающимся пузом. Mirror Слав.

Несмотря на то, что он работал в @chtung (!), тёлки давали ему редко и неохотно. А когда давали, то бёдра у них были несколько толще, чем Мирославу хотелось. И небодрая грудь. Было большинство баб его унылыми.

Примерно половина секса в его жизни не приносила ему удовольствия.

«Половина – это слишком много», – думал Мотузный. И был прав. Ему нравились невысокие стройные девочки с торчащими бодрыми сосками, аккуратными носиками и невероятной длины и цвета волосами. Таковые находились перед его глазами почти ежедневно.

Самые Злые Пи*ды в Галактике.

Спирохета, [Ф] Ольга и Фрау Z.

Фрау Z делала лучший минет по эту сторону земного шара. Она была личным секретарём Ади Кейля. В её резюме, в графе «предыдущее место работы и должность», было скромно вписано «актриса».

– Представляю, сколько в эту самую минуту при просмотре фильмов с твоим участием исторгается спермы, – сказал ей Ади на первом собеседовании. Фрау Z даже не улыбнулась.

Сейчас её не было.

Равно как и Спирохеты с [Ф] Ольгой.

Как и Ади.

Уже вторую неделю Сам отсутствовал.

Он не звонил. Не появлялся лично. Не вывешивал приказов на @chtung (!) Доске при входе слева от Расты.

Просто в прошлый понедельник все зашли ровно в 10 утра в редакцию, сели за свои рабочие места и прочли на мониторах:

Я на совещании.

За меня – Мир Мотузный.

Ади.

Мир Мотузный прочёл это вместе с остальными.

Он посидел перед ж/к экраном минут десять и прошёл (из угла, где стоял его стол, по диагонали) прямо в центр помещения. В Ади Куб.

Все видели, как он взял со стола белый конверт. Прочёл вложенный в него текст. Затем сел в Ади Кресло, нажал кнопку и сказал Расте:

– Кофе.

– Ок, – ответила она. Мир видел, как Раста вышла из-за своей стойки, взяла чистую @chtung (!) Kружку и пошла к ближайшему от неё автомату по продаже эспрессо. Заметив, что Мир смотрит, Раста, не останавливаясь, присела в глубоком реверансе, разведя руки в стороны и показав зубы. Потом продолжила свой путь далее. Через пару минут она вошла в Ади Куб, распространяя запах дорогих благовоний и дешёвого кофеина. Аккуратно припарковала небольшой круглый поднос на Ади Стол. Перед Миром последовательно появились кружка, коробка с ж/д рафинадом (по два куска в пачке) и ложка со свастикой.

– Это всё, – сказал Мир. Раста смотрела на вскрытый узкий длинный конверт.

Перевела взгляд на человека, сидящего в кресле Главного @chtung (!) Редактора. Развернулась. Ушла.

В конверте лежал лист, вырванный из какого-то ежедневника. Следующий текст был стопроцентно написан рукой Ади Кейля:

НЕОЖИДАННО, ДА?

И ТАК БЫВАЕТ, ПРАВДА?

КОГДА БУДУ, НЕ ЗНАЮ.

МОЖЕТ, ЗАВТРА.

МОЖЕТ, ЧЕРЕЗ МЕСЯЦ.

ОРБАЙТЕН. ЗА ЭТО НИКОМУ НЕ СКАЖУ,

ЧТО ТЫ БЫЛ СВИДЕТЕЛЕМ ГЕРБAЛАЙФА.

ШУТКА:)

Ади.

Мирослав Мотузный, действительно, однажды занимался распространением ёмкостей разного объёма с Лого «Herbalife» на боку. Там он приобрёл несколько мимических клише, а также способность не отвечать на прямо поставленный вопрос твёрдым «ДА» или «НЕТ». Единственный, кто смог добиться от него твёрдого «ДА», был Ади. И он был единственным в @chtung (!), кто знал о прошлом Мира.

Мир тоже знал о прошлом Ади достаточно много. Больше об Ади знал сам Ади. Они вместе учились на журфаке. Ади восхищал Мира. Мир ненавидел Ади.

За его белозубость и удачу.

За его простые и правильные решения.

За то, что считал Мира своим другом.

И как с другом делился подробностями своей личной жизни. И это было последнее по хронологии и первое по значению ТО, За что он ненавидел Ади.

Мир хотел Спирохету.

Мир хотел [Ф] Ольгу.

Перед Новым Годом Ади летал с обеими на Ибицу. Мирослав мрачно и бесперебойно трое суток подряд представлял себе ТО, что они вытворяли в трёхместном люксе.

А неделю назад Мир трахнул шлюху, похожую на Наташу Королёву.

Гонорею лечили тремя дорогими и болючими уколами в жопу. Позавчера Сан Саныч из анонимного кабинета порекомендовал выпить пару кружек пива «для провокации». Через полтора часа после этого Мир был невменяемым. Прежде чем полностью уйти в астральную каталепсию, он вдруг подумал: «Я – скот».

Он сидел на заднем сидении ненового «Форда» между Готье и Джованни. Жу устроилась на коленях Готье и, удолбаная в хлам, улыбалась кому-то в своём мозгу. Кому-то по ту сторону сетчатки.

Зрачки Готье и Джованни были размером с Марс: мозг Джованни энергично вырабатывал куски текста, и тут же мышцы горла и язык выдавали их в окружающее пространство. Перекрывая негромко вещающую из автомобильных динамиков FM-станцию. Станция непрерывно транслировала мудацкую музыку – продукт четырёх московских продюсеров и одного киевского.

Единственный, кто её слушал – водитель. Он одиноко сидел там, на одном из передних сидений. Джованни говорил, почти не делая пауз между словами и предложениями:

– Стартанули мы в четверг после работы с граммом твёрдого и двумя «Е»-шками в «ПирОги». Маман звонит в полдесятого: «Где сынуля?» А сынуля в объебосе. В «ОГАХ» Карась с Жаром отстрелились. У меня на кармане ствол рубасов, пять ноль твёрдого, полбокала пива и два пятьдесят на трубе. Я уже думал: х*ли делать? Домой баиньки надо – и тут Радугу встретил. Смотрю, Она ваще без глаз: зрак с рубль железный. Она вообще с быстрой тусни. Под феном, это для неё обычняк.

– Ну чё, – говорю, – Ра, фрик-энд устроим?

А Ра, она всегда мне нравится. Такая – мне по пояс, сиськи с ладошку и соски через футболку. Смотрю: её дубасит, аж дрэды на башке, ну это – трясутся такие, как колбаски. Ну я её цепляю и везу в «ШАНТИ». Там до трёх ебашит электро и техно, а потом на Кантиму на моторе. Ну я её на заднем сидении за пилотку затрогал. Смотрю: Радуга мокрая вся. Ну потом мою «Е» на двоих кинули и до утра трахались, как заведённые под диск «Рычагов», который в Киеве на Петровке подрезал. В обед одуплились, она на мне ещё децл попрыгала. Хватит, короче, говорю – всё равно не кончу. Она в душ. Потом – по биг-магу с колой и разбежались. Чувствую, батарейки садятся. Думаю, либо спать (а чё спать – уже два), либо афтерпати. Е*ашу три банки красного DEVIL’a c алко и через час уже в центре с Чаппой долблю полторы папиросы на двоих. У Чаппы всегда квалити, поэтому перехихикал один под плеер, потом, когда на хавку пробило, перебил свинтуса в обжорке на Братиславской, плюс – пиво, смотрю – выключает. Я две банки красного DEVIL’a – глаза из орбит уже лезут. Сердце х*ячит: думал, мобила на вибро в нагрудном кармане, а то, прикинь, – сердце. Это так было тогда, помнишь? В августе, помнишь? На даче у Непоганого? Где грибы с феном и «Е»-шками, помнишь? Там ещё был этот, который…

Мирослав Мотузный слушал это с тоской и омерзением, думал: «Я скот».

Мне 31 год. Я толст. Некрасив. Не богат. Я люблю выпить и пью. Я не люблю СПИДы и не врубаюсь в траву, но ем, нюхаю и курю. Моя печень чудом не разлагается. Мои почки больны. Я весь болен. Насквозь. У меня уже плохо с эрекцией. А через год будет ещё хуже. У меня запор сменяет диарею. Мне нравится «площадка», как у Гаана в конце восьмидесятых, и волосы мои коричневые от природы. Но на голове моей чёрные и белые пряди ниже ушей. Я сам убеждаю себя, что мне это идёт, и хуже всего, что мне ЭТО нравится.

Я люблю a-ha.

А слушаю, который год JUXTAPOSE, долбанного параноида TRICKY и пишу, что последний альбом Диаманды Галлас – бомба. Хотя не понимаю TRICKY и ненавижу Галлас.

Психопатичную Д. Галлас любит Ади.

Ади восхищает Мира.

Мир ненавидит Ади.

Давно. С первого месяца знакомства.

Год назад Aдольф Кейль, крепко сжав кисть Мирослава Мотузного, увлёк его за собой из зеркального лифта. Быстро прошли мимо тёлки с дредами за стойкой у входа. На ходу выхватил из какой-то тумбочки – РАЗ!!! – мегафон в руке. Держа мегафон в левой, а Мирослава в правой, остановился в центре гулкого помещения. Поднёс громкоговоритель ко рту и произнёс в пространство. В 124 досягаемых уха. В том числе в уши двух ФСБшников, которые в эту минуту прослушивали @chtung (!) Офис.

Ади произнёс:

– Этот человек имеет женщин, образование, диплом и опыт работы. А не только долбаные амбиции. Он не умеет рисовать. Вообще. Зато умеет писать. Я знаю этого человека достаточно давно. Его зовут Мирослав Мотузный. С сегодня он мой @chtung (!) Заместитель. Прошу любить. И всё такое.

Мегафон зафонил и сам отключился.

– Батарейки сели, – сообщил Ади.

Так Мир появился в @chtung (!).

А сейчас он сидел в кресле и смотрел на то, как FF сгребает со стола пачки фотографий. Снимки рассыпаются. FF медленно, но нервно хватает их по 3—4 за раз. Он говорит:

– Ясно. Ясно, что ты и. о. Мудака.

И уходит.

– О, да… – думает Мир, – это точно….

Он знает, что сейчас на него смотрит около пятидесяти человек.

Ади, наверняка, в отпуске. С отключенным телефоном и двумя тёлками, которых Мир хочет. Ади купается с ними в тёплом далёком море и жрёт нереально вкусную еду. Пьёт вкусные напитки. Нетрудно понять, как именно ненавидит Мир за это Ади. За это и за то, что повесил на него июньский номер. За то, что повесил на него Экс Спермо Ментальный [ф] ашизм – конкурс ультракороткого urban романа и кибер-поэзии, объявленный @chtung (!) РОССИЯ.

Эта офигенная идея, как и все офигенные идеи, принадлежала Ади:

Каждый присланный рассказ Безымянного ранее Автора будет напечатан на суд читателей журнала и жюри.

В жюри входили сам Ади, Мир, Киндер СС, Крэк и Болт из «Пи$$тонов», независимые креативщики ЯR и Юла, двое из Московского Гей-Клуба – Владя и Пианистка.

Мир сунул мизинец в правую ноздрю. Потом проинспектировал его. Особо осмотрел ноготь.

За день до исчезновения Ади внёс последние коррективы в рекламный разворот и текст для сайта: не все подряд, а один (выборочно) рассказ от каждого автора @chtung (!) напечатает на своих страницах. Рассказы и стихи-победители будут выпущены аудиокнигой. Диском-приложением к спецвыпуску @chtung (!). Последнему в этом году.

Такая вот идея родилась у Ади.

Позавчера вышел июньский номер с объявлением о конкурсе.

Вчера на @chtung (!) специальныйящик. com царила почти идеальная пустота: две-три ласточки бесполезной инфы, просочившиеся через анти-спам и всё.

Позавчера, опережая события, некий нетерпеливый Автор Максим Мотоцикл прислал текст «Глаза». Креатив понравился всей @chtung (!) Редакции (Раста даже назвала его «милым»), но единогласно был признан фальстартом, о чём Автора уведомили цифровым письмом.

Сегодня утром Мир вынырнул из мутного неглубокого сна и сразу понял, что лучше бы он не просыпался. Он спал в лучшем случае часа три. Он с удовольствием бы проснулся с болью в голове и остатками блевотины между верхними зубами и верхней десной. Можно даже в обоссаной постели. Но ночью Боль ворочалась в его кишках раскалённым гвоздём. А утром вогнала этот гвоздь прямо в уретру. Прямо в его член: «провокация» показала, что гонорею залечили не до конца. И теперь с конца Мирослава свисала крупная капля желтовато-белёсого гноя, а когда он попытался помочиться в прокуренном туалете, то слёзы покатились по его щекам. И он вдруг понял, что плачет. Стоя со спущенными штанами на холодном кафеле. Скулит, глядя сквозь мутный целлофан слёз на сливной бачок. Больно было очень. У него было ощущение, что триппер проник в его сердце, загноил хрупкие краешки души его. Миру было ужасно жалко себя.

Он плакал под горячим душем. Потом под холодным.

Он пришёл на работу, сделал сам себе нереальную дозу кофеина и, сев в кресло Ади, открыл @chtung (!) специальныйящик. cоm.

В нём лежало 357 писем с пометкой ЭСМ [Ф].

306 стихов и 51 ультракороткий урбанроман.

И Мир понял, что всё это ему нужно читать. Хотя бы пробежать глазами. И что каждый день таких писем будет приходить не меньше. Что ему придётся читать эту х*йню, написанную сотнями провинциальных и столичных псевдобогемных укурышей. Тексты людей, одевающихся так, как выглядят персонажи на фотографиях в @chtung (!). Всех этих бывших рейверов, бывших альтернативщиков, бывших рэпперов, би-боев и хиппи. Нынешних киберрастаманов, индастриалготов, неотрипхоперов и инфракидс. Он уже заочно ненавидел их всех одной пачкой, когда отхлебнул кофе и открыл первое письмо.

From: alexgnoi@чегототам. ru

To: @chtung (!) специальныйящик. com

Авторы Александр Гной и Владимир А?

Файл: Трёхколёсный велосипедик.

Жил-был М. Он был толстый, и в школе его часто дразнили и обижали. Однажды он зашёл в класс за минуту до урока, подошёл к своей парте и увидел шапку, лежащую на стуле. Меховую ушанку из какого-то рыжего и живого ранее животного. М. взял шапку в руки и хотел спросить, чья шапка, но узнал о том, чья она, гораздо быстрее. К нему подошёл второгодник из параллельного 5-ого «Б» и сильно ударил в грудь. А через месяц его била по голове дневником одноклассница, а М. стоял и не знал, что делать. Он не мог ударить девочку.

Он рано женился.

Жена его не толстая и не худая.

Рыхлая такая тётка с лицом, как блин. Такие тётки очень быстро начинают болеть «давлением» и «сердцем». И у них из карманов постоянно воняет лекарствами. Тётки эти практически с подросткового возраста асексуальны, и зовут их обычно Тоня.

М. был забытым и забитым студентом. Глупым и необязательным. С чёрными точками на крыльях блестящего круглый год носа и кругами соли под мышками.

Тоня ходила в походы и любила говнорок, где блеющие вокалисты пели длинные, часто бесприпевные и бессмысленные тексты. Но М. был добрым. Но М. никогда не давал волю своим чувствам и желаниям. Но М. думал, что со стороны выглядит, как Александр Ширвиндт. И хотел курить трубку. М. считал, что со стороны он будет похож на Александра Ширвиндта, курящего трубку.

Однажды они с Тоней бродили по большому маркету, где жена выбирала всякую хрень, а М. гнусил, что новые туфли натёрли пятки и что он устал, и хочет есть. Жена раздражённо бурчала, а потом оставила его на втором этаже этого областного торгового центра. Гипермаркета-города.

Тоня ушла.

М. огляделся. Вдалеке были прозрачные колбы лифтов. Чуть ближе несколько стоящих подряд магазинов, торгующих музыкальными инструментами. Справа витрины, уставленные манекенами в нижнем белье. Форма грудей манекенов-самок вызвала у М. неожиданную эрекцию. Он повернулся к витринам спиной.

«Товары для садовода» было написано чуть ниже. Он подошёл к стеклянным дверям.

«Повелеваю вам открыться», – мысленно произнёс он. Двери при его приближении разъехались в стороны. М., улыбаясь, зашёл в бутик. Внутри были тяпки, грабли, лопаты, вилы, совочки, лейки, секаторы, бечевка, поливочные шланги, полиэтилен, удобрения, семена, рассада, топоры, мотыги, бензо-плуги, тачки и ОН.

Трёхколёсный большой велосипед с большой треугольной ёмкостью, похожей на кузов самосвала. М. остановился около этого агрегата. Двухскоростной трёхколёсный велосипед с кузовом. Для огромных плантаций, где фермер экономит на технике и топливе или где возможно применение только человеческих ресурсов. Так пояснил М. молодой продавец – консультант. М. от нечего делать осмотрел две разнокалиберных звёздочки, на которых крепилась тёмная от солидола велосипедная цепь. Потрогал сидение. Затем от нечего делать присел на него. Взялся за две резиновые рукояти хромированного изогнутого руля. И так ему понравился этот велик, что он даже проехался на нём аккуратно между рядами вил и лопат, уставивших свои острые пики и лезвия в подвесной потолок.

«Ну просто вещь под меня, – подумал М., – как бывают клинки и гитары под руку заточены!»

Он попросил разрешения проехать по этажу. Разрешили. Он, ловя недоумённые взгляды, проехал мимо отделов «Джинсы», «Цветы» и маленького кафе. Девчонки за столиком улыбнулись, глядя в его сторону. М. был окрылён. Ему никогда ТАК не улыбались ТАКИЕ красивые девчонки. Никогда. Он почувствовал невероятную внутреннюю свободу. Он проехал по всему этажу и вернулся в магазин.

– Берёте?

– Беру!!! – сказал М. и побежал к жене. За деньгами. А она сказала:

– ТЫ ЧТО, ДУРАК???

И увела его домой. А ночью он ездил на велосипеде. Во сне. И был счастлив. А утром проснулся. И ему стало горько так, что он чуть не заплакал. Семь прекрасных ночей. Семь ужасных, полных разочарования утр. Через неделю он, приближаясь к стеклянным дверям, произнёс мысленно: «повелеваю, чтобы вы открылись». И двери разъехались в стороны. «Товары для садовода» было написано перед входом.

М. попросил дать ему ещё прокатиться.

Ему отказали.

М. предложил денег. Продавцы переглянулись.

Ему стали разрешать кататься. Он ездил и думал, что ему пох, что о нём думают люди. Он надевал лучшую одежду, специально купленную для ежедневных «рейсов». Так он это называл. Его уже знали все продавцы на этаже и махали ему, когда он проезжал мимо. Он думал: здорово, что эти люди понимают его. Ему даже льстило то, что его считают Человеком С Сумасшедшинкой. С эдакой изюминкой. Он даже стал надевать ярко-красные гетры, колпак и зелёные шорты с лямками крест-накрест, чтобы утвердить всех в этом мнении. А потом понял, что его считают просто Сумасшедшим. Без изюминки. Сумасшедшим. Психом. Больным на голову. И тогда он стал ездить по своему этажу и уверять всех, что он не Сумасшедший. Но слов подходящих не находилось. Он волновался, краснел. Заикался. Слюна вместе со звуковыми версиями букв летела из его рта на собеседника. Он злился и становился всё агрессивнее. Он уже не мог переубедить людей в том, что он НЕ психопат. Схватил девушку за руку и сделал ей больно. Его прогнали. Он укрылся в одной из кабинок мужского туалета на третьем этаже торгового комплекса, дождался, когда все уйдут. Ночью вскрыл «Товары для Садовода» и украл велосипедик. Поймали его на трассе «Бла-бла-бла – Симферополь» в 6 утра гаишники соседней области.

Сейчас он наблюдается в Специальной Психиатрической Лечебнице.

Конец.

Мирослав Мотузный тяжело смотрел в экран здоровенного Ади монитора. На несколько секунд прикрыл глаза. А когда открыл, перед столом стоял FFБокоFF с фотоаппаратом на шее. FF лез в сумку за фотографиями и одновременно говорил Мотузному:

– Это бомба, Мир! Это не выстрелит! Это реально порвёт!

Через десять минут БокоFF, сплюнув, вышел из редакции. Мир видел, как полсотни человек проводили фото-hard-кора глазами и почти одновременно обернулись в его (Мотузного) сторону. Мир видел глаза @chtung (!) Дизайнера Макса и Свята, они выехали на своих креслах с колёсиками из-за перегородки и смотрели в Ади Куб. В центр прозрачного квадратного ящика из толстого стекла. Мир показал им средний палец. Перевёл взгляд на монитор перед собой.

– За*бись! – сказал он зло, – сейчас, бл*дь!

Он кликнул мышкой: «Ответить».

Через минуту на alexgnoi@чегототам. ru полетел следующий текст:

ЗАЧОТ!!! ЖЖОТЕ!!!

Реально жжоте, черти) На самом деле)))

А кто и что Гной? А кто и что А?

Чем, в смысле, занимаетесь, друзья?

Очень понравилось.

Потому интересно: откуда вы, парни? Или девчонки:)?

Есть ещё что почитать? На фоне всего присланного ваш «Трёхколёсный велосипедик» ярким пятном просто, парни. Потому что, если честно, шлют кал какой-то. Блин, парни, не теряйтесь. Если есть ещё что, шлите. У вас реальные шансы. Сами знаете на что.

Мир нажал на клавишу «точка с запятой», а потом трижды на «закрыть скобки».

Он вдруг недобро усмехнулся и набрал в самом низу текста:

«С уважением, Ади Кейль».

Точка. Клик мышкой.

Ещё один.

Недобрая ухмылка погасла.

«Письмо отправлено».

Мирослав Мотузный вдруг вспомнил свою первую, некрасивую и нелюбимую жену Антонину. Тоню. Отказавшуюся взять его фамилию и тихонько повизгивающую во время секса. У неё были огромные груди-груши с огромными сосками. Она отказалась взять его фамилию, а также всю их семейную жизнь отказывалась брать в рот. Попросить её об этом у Мирослава даже и мысли не возникло.

Он ненавидел Александра Гноя.

Он ненавидел Влaдимира А?

Он ненавидел Ади.

Ади сказал бы, что Александр Гной и Влaдимир А? придумали Мирослава Мотузного. Ибо некоторые факты из жизни выдуманного «М. на велосипедике», рожденные фантазией Гноя и А?, пугающе имели место быть в жизни Мотузного настоящего.

– О, да… – мрачно подумал Мир, – настоящего.

И вдруг ядом в мозгу: Сам Ади и написал!!!

Потом сразу же: нет…

– О, да… – мрачно повторил про себя Мир, – настоящего…

Он тяжело и ненавидяще смотрел в монитор. Минуту. Две. Пять.

Потом шевельнул правой рукой.

Клик мышкой. Ещё клик.

Он открыл второе письмо.

Прежде чем начать читать текст, Мир подумал: будь ты проклят, Ади!

Автор: Око Оно.

Файл: Сахар.

– Это наш новый сахар?

– О, да! Это наш новый сахар!

– Он сладкий, этот новый сахар?

– О, да! Очень сладкий! Не то, что предыдущий!

– У нас был предыдущий сахар?

– Ну да. Тот. Старый сахар.

– У нас был Предыдущий, Старый Сахар???

– Не знаю.

– А кто знает?

– Знает что?

– Сахар.

– Сахар?

– Сахар.

–!!!… (???).

– Так в этом-то всё и дело.

– Ты берёшь мешок картофеля и?

– И выставляешь его на балкон… Далее?

– Далее – используешь его.

– Картофель?

– Да.

– В морозы тоже?

– Тем более.

– И?

– Пусть стоит.

– Тааак…

– Если картофель, стоявший в морозы на балконе, отварить и начать есть – он какой?

– Какой?

– Сладкий.

– Сладковатый.

– Но сладкий?

– Да, пожалуй, сладкий.

– Вывод?

– Какой?

– В морозе содержится сахар.

– Сахар?

– Сахар.

–!!!… (???)…!!!

– Да?

– ДА.

– Удивительно.

– Что именно?

– Всё.

– Даже то, что есть Предыдущий Старый Сахар?

– Даже это.

– А то, что есть Новый Очень Сладкий Сахар?

– Сахар?

– Сахар.

– Сахар. сахар сахар сахар сахар

сахар сахар сахар сахар

сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар

сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар

сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар сахар

сахар

Раста, издавая громкое химическое шуршание, прорвала и вытащила из картонного ящика пачку белоснежной финской бумаги формата А-4. Раста вдохнула этот запах, запах тонко выделанной недешёвой офисной целлюлозы, и сунула пачку в принтер. Нажала «печать». Принтер заурчал. Начал с равными промежутками выплёвывать из себя покрытые чёрным текстом листы.

Экс Спермо Ментальный [Ф]ашизм.

Не в звуке. В бумаге. Обретающий хотя бы такую, но форму. Попадающий оттуда из мозга Автора в цифровое пространство, а из него сюда – в @chtung (!) Россия с помощью хитроумного прибора.

Говорят, Ади прислал письмо, в котором приказывал распечатывать все пришедшие на конкурс тексты. Вчера прислал письмо? Или позавчера? Ади? Или кто-то ещё?

Раста не могла сказать точно. Последние трое суток она не спала. Что-то поменялось в расписании её тонкого, хрупкого и загадочного даже для неё самой женского организма. Ей всегда было нехорошо перед месячными. Но в этот раз – совсем невыносимо. Болело внутри. Помогавшие последние пять лет двойные дозы «Солпадеина» вызывали обратный эффект. Её рвало уже четыре раза. Месячные не начинались.

Она пыталась отвлечься, смотря телевизор. Через полчаса решила, что всю следующую зарплату потратит на ингредиенты для изготовления «пластида», обмотается им вперемешку с гвоздями и войдёт в агентство, придумывающее рекламу прокладок.

Мышцы челюстей опухли и не давали зубам соприкоснуться: так остервенело, Раста жевала ментоловые фторсодержащие жвачки.

Говорят, Ади прислал письмо.

Кто его видел? Письмо, в смысле?

Говорят, Мирослав Мотузный.

«Говорят». Раста вдруг с удивлением поняла, что она единственный человек в редакции, кто работает в @chtung (!) с первого номера. Что Ади, Свят777, Спирохета, [Ф] Ольга, FF и ещё пара человек как-то незаметно растворились в разной последовательности.

Раста приготовила своё самое любимое: заморозила пол литровую бутылку с колой в морозилке, а потом грызла грязно-коричневый лёд, лёжа в горячей ванне и слушая Massive Attack. Не помогло. Не отвлекло. В шестичасовых новостях сообщили, что Церковь Adidas причислила Aдольфа Кейля к лику Демонов. Приписала ему Вредоносные Свойства и произвела обряд Демонизации. Один из сотен безликих и безымянных проповедников Adidas в этом измерении, проводивший обряд, дал интервью CNN. Раста посмотрела сюжет с тупым безразличием.

Принтер замолчал: бумага закончилась.

Раста переложила стопку горячих листов на соседний стол.

Вытащила из коробки новую пачку бумаги. Нажала «печать».

Говорят, Ади прислал письмо. Кто говорит? Говорят, что Мотузный – И. о. @chtung (!) Редактора.

Последние трое суток ей было пох на всё вокруг. Она курила один «Житан» за другим и сегодня утром долго туберкулёзно кашляла, содрогаясь всем телом. Чувствуя Молнии Боли, бьющие из яичников в живот.

На сдвинутых возле большого редакционного принтера столах стояли бумажные шаткие башни с текстами, пришедшими на конкурс. Раста прикурила сигарету, сунула зажигалку в карман, выдохнула дым и взяла верхний лист из ближайшей пачки. Прежде чем начать читать текст, Раста подумала, что если она всё правильно поняла из многочисленных объяснений представителей противоположного пола, то примерно так чувствует себя получивший по яйцам мужчина. Так, как она чувствует себя сейчас.

From: ale [x] gnoi@чтототам. ru

To: @chtung (!) специальныйящик. com

Здравствуйте, Ади.

Нам очень приятно, что Вы обратили внимание на наш креатив. Зовут нас, действительно, Саша и Вова, а псевдонимы – это наши прозвища в школе. Мы уже лет 5 пишем прозу. Раздельно и вместе. Сами мы из Донбасса. Из города Стаханова. И мы не девчонки

Думаете, у нас есть шанс? Будем только рады. «Трёхколёсный велосипедик» сами считаем не лучшим своим крео. В присоединённых файлах смотрите новые рассказы.

Спасибо.

С уважением, Александр Гной и Влaдимир А?

From: @chtung (!) специальныйящик. com

To: ale [x] gnoi@чтототам. ru

Привет, Саша и Вова!

Это Ади again

Приятно познакомиться и всё такое.

Есть ли у вас шанс? Парни, да вы просто везунчики! Во-первых, весь @chtung (!) РОССИЯ перечитывает ваши последние тексты уже по шестому, если не ошибаюсь, разу. Во-вторых, на днях я показал «Трёхколёсный велосипедик» человеку, называющему себя ЯR. Слышали, надеюсь, о таком? Он сказал, что если переработать это произведение в сценарий и дополнить, его реально можно экранизировать. По слухам, недавно один персонаж решил заняться кинобизнесом и занял под это дело у «Норильского Никеля» пятьдесят миллионов нерусских денег. Сейчас этот персонаж ищет удачные сценарии. Вы понимаете, о чём я? Да, парни?

Сможете переработать? А дополнить?

В любом случае, ЯR считает, что можно говорить о передаче авторских прав. Будете в Москве, обязательно звоните…

Мирослав Мотузный пробежал весь текст глазами, выбросил пару запятых, вписал номер своего мобильника и усмехнулся.

«С уважением, Ади Кейль», – подписался он.

– Припрутся меньше чем через неделю, – сказал Мир вслух. И добавил:

– Писатели х*евы.

Клик мышкой.

«Письмо отправлено».

Мир выдвинул верхний ящик стола, взял сигарету из мятой пачки, чиркнул спичкой и прикурил. Дождался, пока спичка не догорела до середины. Бросил в пепельницу. Он видел в изогнутом хромированном боку её своё уродливое, раздутое изображение. Он знал, что в реале выглядит не лучше.

Он бухал уже неделю.

Начиная каждый день, примерно с обеда.

Но до обеда ещё час.

Мир стряхнул пепел на спичечный труп.

– Писатели х*евы, – повторил он и протянул руку к мышке.

Он влез на сайт «гугловского» спутника, нашёл Евразию, навёл на Восточную Европу. Нашёл Львов. Сместился к Киеву. Восточнее. Стоп.

Донецк. Так. Луганск. Алчевск. Тааак.

Вот он.

Стаханов.

Бывшая Кадиевка.

Полузаросшая бурьяном кузница шахтёрских рекордов. Половина жителей в Москве. Грузчиками. Продавцами. Строителями. Проститутками.

Мирослав дал максимальное увеличение.

Увидел ж/д станцию «Алмазное». Два движения колёсиком мыши.

Мирослав видел застывший на центральной улице автобус.

Изображения на сайте обновлялись раз в сутки. Фото этого автобуса было сделано вчера. Мирослав видел крыши нескольких зданий. Видел прямоугольник автобусной остановки.

– Остановка «Дворец культуры имени Ленина», – сказал он вслух.

Никто в @chtung (!) РОССИЯ не знал, что Мирослав Мотузный был родом из Стаханова. Никто, кроме Ади. Но и Мотузный знал об Ади то, о чём не только в @chtung (!), во всей стране никто не догадывался. Об одном из самых влиятельных людей масс-медиа Мирослав Мотузный знал почти всё. Мирослав Мотузный недобро усмехнулся.

– Писатели, – сказал он. – Х*евы.

Налаженный так, словно находится на пожизненной гарантии, механизм @chtung (!) РОССИЯ продолжает работать, готовя очередной, седьмой по счёту, номер.

В @chtung (!) Июль будет большое интервью с Боч, первой женщиной – режиссером гей-порно, рецензии на последние альбомы «Пи$$тонов» и ВИЛЫ project, новую книгу Киндер СС и новым фильмом от NoiseDirector. В номере: фотосессия из Африки с процедуры групповой дефлорации десятилетней девочки партизанами; бухая в жопу ведущая телевизионных новостей, сфотаная на мобилу; плюс зарубежный контент от @chtung (!) ВЕНГРИЯ, @chtung (!) ЯПОНИЯ и @chtung (!) ИСПАНИЯ.

Главный разворот – два из десяти лучших крео ЭСМ [Ф] за прошедший месяц. Возможно, максимально честный подсчёт голосов за последние 100 лет существования человеческой цивилизации.

Номер в работе.

Шуршат пять десятков клавиатур. Сигаретный дым, запахи сандала, фаст фуда и горячего пластика всасываются мощными кондиционерами. Снаружи – +45о в тени.

Не лето, а пиcец какой-то.

Так думает Раста.

Она вставляет в большой редакционный принтер пачку белоснежной финской бумаги. Она вдыхает этот запах, запах тонко выделанной офисной целлюлозы. Она нажимает «печатать».

Ещё 250 текстов, участвующих в проекте Экс Спермо Ментальный [Ф] ашизм.

Десять минут назад в туалете она дунула две плюхи марокканского дубаса.

Говорят, Ади прислал письмо с приказом распечатывать все крео, пришедшие на конкурс.

Распечатывают. В среднем по 300 текстов в день.

Растут на сдвинутых вокруг принтера четырёх столах башни из бумаги. Раста вдыхает её запах. Ей нравится. Этот и ещё один – аромат дорогой современной глянцевой полиграфии. В рюкзаке Расты лежит толстая тетрадь с прикреплённой к обложке шариковой ручкой. Внутри множество страниц. Большая часть из них исписана рукой Расты. Остальные страницы пусты или вырваны. Где-то в середине красный каллиграфически округлый текст с наклоном вправо:

Я испытываю невыносимую (почти) ПЕЧАЛЬ,

когда нюхаю СТАРЫЕ-ПРЕСТАРЫЕ КНИГИ.

Не те – из библиотек в Столицах,

где за ними следят, холят, поддерживают нужную температуру,

влажность и охраняют с огнестрельным оружием.

Не те. А простые. Простые старые-престарые книги.

Я их нюхаю. Не «слышу запах». Не «чувствую запах» -

НЮХАЮ. ДЫШУ ими.

Иногда.

И мне от этого печально.

Или это просто химия?

Ну, просто пахнет старая бумага так?

А понюхал старую бумагу – взгрустнул…

А там, тупо, – процесс старения, фотосинтез там…

не знаю, там фигня химическая какая-то…

Старение. Износ. Старость. Ветхость.

Я думаю, сам процесс Старения ВООБЩЕ -

сам по себе – никакой особой радости по умолчанию

вызвать не должен. Ну чего тут весёлого?

Поэтому «старое» и «пахнущее старым» -

это, по определению, Грустно и Печально.

А тот, кому смешно и весело, – тот больной.

Это я точно говорю. Больной.

Принтер замолкает. Раста выхватывает с поддона ощутимо горячую пачку бумаги и делает пару шагов, ставит её на последний свободный участок последнего стола. Она осматривается: некоторые бумажные башни доходят ей до переносицы.

Раста достаёт из кармана маленькую бутылку минералки. Делает глоток. Прячет её обратно. Берёт верхний лист из бумажной пачки.

Автор: Око Оно

Файл: Глаз Нет Вообще

– Ты где?

– Я в шапке. И мне холодно.

– Вставай. Иди в корзину, на рабочий стол. Там под псевдонимом Щуп1 лежит зазипованый Иван Правда. Приведи его сюда. Говорить будем. Пошелестим усиками, потрём лапками. Расфокусируемся. Наверное.

– В каком ухе звенит?

– В правом. Потому что у меня там же пищалка.

– Да. Такая невидимая, инопланетная, кайфовая жужжалка.

– Звонилка.

– Сто процентов.

– Слушай. А что это тут за папка на рабочем столе www. chleny. info? Это что? «Информация о членах, что ли?»

– Это chelny. info. Челны. Набережные. Я там однажды развёл полгорода на деньги.

– Ты что, тупой, что ли?

– Да нет, это ты тупой.

– Не, я Настоящий Боевой Грузинский Робот. А вот кто ты?

– А я Настоящий Разведывательный Вирус Троян с Марса. Пыльцу наших предков разнесла по Вселенной Большая Пчела Времени. И вот я здесь.

– Что будем делать?

– Будем пытать Ивана Правду. Зазипованого. Так ему больнее будет.

– Нести «концентрированная боль в таблетках»?

– Не надо.

– Надо.

– Забудь о том, что было прошлой ночью.

– Забыл уже. А прицепом – весь последний год. Ты – дрянь.

– А у тебя глаз нет. Вообще.

From: alexgnoi@чегототам. ru

To: @chtung (!) специальныйящик. com

Здравствуйте, Ади!

Мы в шоке просто!!!

Что, сам ЯR так и сказал?

Супер! СУПЕР!!!:))) Мы скоро будем в Москве.

Мы понимаем, что Вы занятой человек, но можно ли рассчитывать на личную беседу с Вами? Отнимем у Вас не больше получаса. Возможно ли это?

С уважением, Александр Гной и Влaдимир А?

From: @chtung (!) специальныйящик. com

To: alexgnoi@чегототам. ru

Привет:)

Пообщаться? Легко!:)

Вы когда будете? Как бы там ни было, на встречу и беседу можете рассчитывать.

Даже на 2 раза по полчаса:)

Если вдруг не застанете меня, смело просите соединить вас с Мирославом Мотузным. Он мой заместитель. И близкий друг:) Я его предупрежу. Слушайте его и слушайтесь:) Не шалите:) Если что, он ответит на все ваши вопросы, ибо владеет той же информацией, что и я. Ну, до скорой встречи!:)

С уважением, Aдольф Кейль.

В пятницу вечером Раста выключила свой комп за своей квази-футуристической стойкой у входа в @chtung (!) РОССИЯ и решила поехать к Радуге. На все выходные. На весь фрик-энд.

В лифте, с последнего до второго этажа, она путешествовала с Мирославом Мотузным. Мотузный молчал. Раста тоже. От него пахло свежевыпитым коньяком. От неё [[[x]]] woman ltd edition. На втором этаже два человека в штатском ввели в кабину ещё одного, пятого по счёту пассажира. В этот короткий рейс он отправлялся в блестящих наручниках, сковавших его кисти за спиной. Чувак был в «пятьсотпервых» левайсах, кедах и серой футболке с длинными чёрными рукавами. Двое в штатском, придерживая его за локти, развернули спиной к Расте и Миру. Чувак в наручниках видел в зеркальных дверцах лифта лица стоящих позaди него, Видел Расту. Подмигнул ей. Она улыбнулась.

Уже на улице она заметила, как Двое в Штатском сунули его головой вперёд в заднюю дверцу большого чёрного автомобиля. Она посмотрела вправо. Там, шатаясь, ловил такси Мотузный. Раста быстро пошла в сторону метро.

Часа два спустя Раста сидит в каком-то незнакомом клубе прямо на ковре. Где-то за стенами лупит ломаный «драм».

Раста ощущает ягодицами мягкость маленькой подушки. Слушает, о чём говорят сидящие, как и она босиком, прямо на полу люди. Сейчас принесут третий за этот вечер кальян. Вовила, Непоганый, Компот, Настя Радуга, Джаз, DJ Ди-Джей из «Пи$$тонов». Расте нравятся «Пи$$тоны». Расте нравится DJ Ди-Джей.

«Интересно, – думает она, – у него гондоны с собой?»

На левом запястье DJ Ди-Джея хромированный браслет от [[[x]]] des! gn. В точности копирующий половину наручников. Левую половину соответственно. Говорят все по очереди:

– Знаешь аппарат? Ну этот… для тех, кто плохо слышит?

– Слуховой?

– Да! Слуховой! У меня у соседки дед, короче, на одно ухо глухой… Ну у него такой аппарат, короче… Я его вчера в руки взял… Прикинь, встроить в него FM приёмник??? Хе-хе!

– Ага! И диктофон!

– ХА-ХА-ХА!!!

– Mля!!!.. И кнопку SOS!!! Чтоб такой ты потерялся, нажал на кнопку – и давай на спутник фуярить!!! Со слухового аппарата!

Принесли кальян. Пока чернокожий кальянщик в латексе раскуривает хитроумный аппарат из хромированной стали, стекла и силикона, все молчат. Как только он выходит, первым открывает рот Компот.

– Mля… – говорит он обречённо, – мне завтра утром фигачить в Подольск, чтобы накормить долбаную собаку моей сестры, а потом домой на Подбельского. Шиздос.

– А чё сестра? – спрашивает Непоганый. – Завела собаку, а кормить не хочет?

– Да не… – Компот зевает, – Ленка поехала к мамуле в Брянск. Получать психологическую поддержку. Причём сначала логическую, а уж потом психо.

– А почему? – Вовила подал голос.

– Потому что мама у меня такой человек. Психо-Логистик. Тетра Патетик. Председатель совета подъезда. Прикиньте? Вот если бы…

– Да я про сестру! – перебил Вовила. – Зачем ей психологическая поддержка?..

– А-а-а!.. – Компот покивал. – У сестры там супружеская измена. С мужем разводиться хочет… Всё такое…

Компот делает невнятный жест рукой.

– Всё такое… – повторяет он.

– Я вот знаю, как прекратить супружеские измены! – с нажимом произносит Радуга. – Нужно всех пойманных с поличным изменщиков долбить в анал по всем телеканалам в прямом эфире. Час. Час – в анал. В полдень. Вот тогда мужики перестанут изменять. Стопроцентно.

– Вообще-то это моя сестра с другом своего мужа трахнулась. В его машине.

– ХА-ХА-ХА!!! – это Раста.

Компот, глядя на свои руки:

– А я теперь её собаку три дня кормить буду. В Подольске, мля!

– Так а чё ты? Остался бы на хате её и пожил бы там три дня, – Непоганый достаёт сигарету, – в Подольске ништ. Лес. Трава.

– Так у неё там муж живёт, – Компот рассматривает свой бокал с коньяком.

– Так, а чё он её не кормит?

– Дык, мля, не хочет. Он эту собаку вообще всегда ненавидел. Рaди сеструхи терпел. Любовь у них, короче.

– Была, – это Непоганый.

Компот кивает:

– Была. Вооот… А теперь вся эта перда, сеструха, к маман, а муж в квартире. Это же Их квартира… Значит, и Его тоже. И по документам тоже. Вот он и говорит, что собаку эту он всегда ненавидел и терпел потому, что Ленку очень любил. А теперь Ленка – бл*дь, и он её не любит. Он её ненавидит. И собаку он от этого ненавидит в два раза сильнее. Но он не зверь. Поэтому ни выгонять, ни уж тем более убивать животное он не будет. Но и кормить эту суку суки тоже не собирается. Кто ближайший по крови и географически? Я. Кто будет кормить собаку? Я.

Компот опрокидывает в себя коньяк. Наливает ещё.

– Не люблю собак, – говорит вдруг Джаз, – собаки слишком преданные. Преданные – шиздос. Человечество их вывело для того, чтобы они такими были. Человечество с опасностью для жизни ловило волков, тысячелетиями дрессировало и воспитывало их, подавляло их волю, в общем, делало собак… И вот они преданы человеку, просто шиздос. За это их, собственно, и не люблю… Очень неприятно быть таким, как я, подонком, неверным мужем, алкоголиком – и видеть свою собаку… Которая предана всей душой, каждой своей молекулой такому Говну, как Ты. Так осознаёшь, что ты Говно, конкретное. И вот собаки человеку преданы. А Они человеком преданы.

– Я знаю, какое наказание нужно применять к неверным мужьям, – говорит Непоганый, – нужно посaдить такого мужа в поезд «Москва-Влaдивосток» в одно купе с Мирославом Мотузным и запереть на семь суток.

– НЕЕЕЕЕЕЕТ! – в один голос сказали все присутствующие. – ФУУУУУ!!!

Все знали Мирослава Мотузного. И у каждого было своё представление об этом человеке. Раста знала Мотузного как неопрятного мужчину. Даже в надетом минуту назад новейшем костюме Мир выглядел как-то никак. От него пахло едой.

Непоганый знал его как толстого чувака с почти коричневыми мешками под глазами. Да!.. И глазами этими своими он никогда в глаза собеседника не смотрел.

Вовила говорил всем, что Мотузный – мутант. Мало того, Вовила так думал. Если бы Мотузный подошёл к Вовиле и спросил: «Эй, Вовила! А что ты обо мне думаешь?», – Вовила бы ответил, что тот Мутант. Но Мотузный не спрашивал.

Джаз думал, что Мир – это Брайан Молко в старости. И сразу как об этом думал, Джаз смеялся. Поэтому в глазах других людей, смотрящих на него со стороны, Джаз выглядел человеком иногда беспричинно смеющимся. Ещё одна штука веселила его точно так же. Анекдот про «обнаруженное тело со следами изнасилования». Очевидно, изнасилование было заказным, так как при более тщательном осмотре выявлены следы контрольного изнасилования в голову. Обычно Джаз вспоминал Мира, вспоминал Молко и тут же начинал давиться смехом. Стажёры в такие моменты смотрели на главное @chtung (!) PR-существо с благоговейным ужасом.

Радуга знала Мотузного как… Э-э-э…

– А кто такой Мотузный? – это Радуга.

– Тьфу! – говорит после короткой паузы Радуга. – С этим Славиком Нудным? Семь суток??? В одном купе???? Да я лучше насру в свой холодильник!

– ХА-ХА-ХА!!! – Это Раста хлопает в ладоши.

– ХА-ХА-ХА!!! – все остальные валятся на ковёр, молотя ногами в воздухе, задыхаясь от смеха.

Раста вдруг вспоминает, где и при каких обстоятельствах познакомилась с Радугой.

Радуга в тот период своей жизни ненавидела ванны с покрытием каким-то кроме белого, когда кто-нибудь оставлял у неё в кухне пустые пачки от сигарет, когда мужчину называют «Олежка».

Радуга, которая в тот период её жизни ещё отзывалась на лаконичное «Настя», села как-то на последний, почти полуночный, троллейбус, следующий по маршруту «Семёрка». Через минуту в него врезался бензовоз, сошедший за десять лет до этого с конвейера Минского Авто Завода. Бензовоз был пустой. Но всё равно тяжёлый и достаточно быстрый. Он влетел прямо в центр салона, со стороны «средней» двери и смял в пюре пятерых человек. Радугу откинуло на поручень, и она очень больно ударилась головой. Шишка сходила две недели. Но врач в «травме» так примерно и обещал. Там же, в «травме», получали помощь оставшиеся в живых семеро пассажиров и водитель. Кондуктор был в числе погибших.

Радуга сидела на кушетке у стены рядом со своей ровесницей по правую и с какой-то тёткой по левую руки. Тётка прижимала лоскут кожи ко лбу. Своей кожи, к своему лбу, своей рукой. Она повернулась и спросила:

– Как это выглядит? – явно имея в виду рану на своей голове.

– Отлично, – сказала девушка, сидящая справа от Радуги, – ничего страшного.

Радуга видела, что ни фига не отлично и как раз таки страшно. Во всяком случае, с виду – точно.

– Правда? – спросила тётка невероятно облегчённо.

– Самый бесполезный вопрос в мире, – сказала девушка, сидящая справа. Это была Раста.

Сейчас Раста ощущает ягодицами мягкость маленькой подушки. Слушает, о чём говорят сидящие, как и она босиком, прямо на полу люди. Уже глубокая ночь. Вовила и Непоганый отстрелились первыми. За ними – Компот. Появились Джованни и Анечка – Хозяйка Аэродрома. Если бы Раста не видела двух последних лично, она бы никогда не поверила бы в этих двух Персонажей. Джованни – худой человек старше двадцати пяти, но явно младше тридцати пяти лет с огромными, вечно сухими губами, рыжим «афро» на голове и выгоревшим (от количества выкуренного и съеденого) первоначальным цветом глаз. Джованни всё время улыбался и носил с собой красиво потёртый кожаный саквояж. Внутри были расфасованные по пакетикам грибы, фен, спиды, твёрдый, мягкий, чёрный и белый. И аптечные весы с малюсенькими гирьками.

Джованни торгует. Причём не парясь. Что у него за крыша, не знает никто: Джованни вообще никого не боится. Сейчас он рассказывает негромко и улыбается:

– Должники в Казани… Одному позвонил – пропал. Второму звоню, чтоб нашёл первого, и тот исчез. Такое ощущение, что когда звонишь в Казань кому-нибудь, он там, в Казани, исчезает. Растворяется в воздухе. Переходит в другое измерение. И появляется где-нибудь на Марсе…

– Хе-хе… – говорит Джаз, – «Звонок -5», смотрите в кинотеатрах…

Раста смотрит на DJ Ди-Джея. Тот шепчет что-то Радуге на ухо. Радуга улыбается. Расте впервые неприятно видеть улыбку на лице Радуги.

– А где Компот? – спрашивает Джованни.

– Он кормит собаку, – отвечает Джаз.

– Что? Ночью??? – брови Джованни ползут вверх.

– Нет. Завтра.

– Фуяссе. Он что, на машине времени в будущее улетел?

– Чего?

– Ну я так понял, его здесь нет, потому что он в Завтра кормит собаку.

Раста. Ха-ха-ха!!

Джаз. А у тебя собака есть, Джованни?

Джованни (удивлённо). Я?

Анечка (Хозяйка Аэродрома). Джовани хочет маленького такого поросёнка… Ну знаешь, маленькие такие (невнятный овал рукой в воздухе)… Ну не вырастают больше…

Джовани (улыбаясь). О! Мини – пигги! Да!

Джаз. Блин, а слыхали? Щас выяснили, что человеку можно пересаживать сердце свиньи. Смело причём…

Джовани. И чё? Нафуя?

Джаз. Ну дешевле операция получается… Сердце свиньи подходит типа там… по параметрам, мля, не знаю, как это там называется!

Джовани. Ага… Свиные сердца оптом? Типа того?..

Джаз. ХА-ХА! А прикинь, свиной пятак пересaдить?!!!

Все. ХА-ХА-ХА!!!

Джовани. На спину!!!!

Все. ХА-ХА-ХА!!!

Раста опрокидывает в себя рюмку горящего абсента.

Следующее, что видит Раста, открыв глаза, это то, что её трахают. Что трахает DJ Ди-Джей. В её собственной спальне. Что за окном серое утро и чётко видны чёрно-белые татуировки на его плечах. Раста гладит левой ладошкой его плоский живот, а в правую мягко берёт его мошонку.

И тут он изо всех сил орёт ей в лицо и сразу же сильно кусает за ухо. Раста неожиданно и бурно кончает. Только спустя время понимает, что он кончил за секунду до неё. Таким вот способом. Она поглаживает его плечи, улыбаясь потолку, и вдруг чувствует, что DJ Ди-Джей спит.

Раста с усилием переворачивает его на бок. Всхлипывает, когда его член выскальзывает из неё. Вытирает одеялом между ног. Улыбаясь, трогает его задницу. Мягко целует одну из ягодиц. Идёт в ванную, неверно переставляя ноги. Не спеша моется в душе. Потом, закутанная в полотенце, входит в свою кухню.

Радуга сидит на подоконнике с сигаретой в руке. Раста видит большие чёткие буквы «ПОХМЕЛЬЕ» у Радуги на лбу. Точно такую же надпись она наблюдала в зеркале меньше минуты назад. Сидящая на открытом в раннее-раннее утро окне смотрит на вошедшую в кухню. Снова отворачивается.

Пятый этаж. Виден неясный лес. Вдалеке и в утреннем тумане. Одновременно. Прохладно. Радуга в закатанных по щиколотку тёмно-синих джинсах. Босиком. Джинсы – единственная одежда Радуги сейчас. Раста видит, как торчат красивые аккуратные соски. Видит тонкий, но отчётливо читающийся с пяти шагов шрам на тонкой красивой шее. Раста понимает, что впервые за последние несколько месяцев видит Радугу без платка/бархотки/кожаного ошейника. Радуга выпускает клуб дыма. Часть его медленно вплывает с улицы в помещение.

– Блин, у меня внутри вакуум… – говорит вдруг Радуга. – Такой, знаешь, просочился сквозь пальчики рук и пальчики ног, сука… (и без перехода). А прикинь, поезд такой, пятиэтажный… Сидишь такой… (Смотрит вниз через плечо) ты-тых, ты-тых… ты-тых, ты-тых… (задумчиво) ты-тых, ты-тых…

Расте захотелось подойти, обнять её. Она сделала шаг по направлению к окну.

– Скинхеды в Питере забили ногами пятилетнюю таджичку, – говорит Радуга, сидя к Расте в профиль. Она смотрит прямо перед собой, – их оправдали. Отпустили из зала суда. А джанки, которые убивают сами себя герычем, сажают на двадцать лет. Шиздос. Люди убивают сами себя, а их за это сажают. А тех ублюдков отпустили из зала суда.

Радуга выкинула окурок. Стала смотреть ему в след.

– Я только сейчас поняла, что не могло быть по-другому.

– Да, – говорит Раста, – от этого реально страшно. Я офигенно рада, что @chtung (!) вне политики.

– А где ваш Ади? – Радуга смотрит на неё. Раста пожимает плечами:

– Я его уже месяц не видела…

Раста вдруг понимает, что на самом деле что-то уж чересчур давно не видела @chtung (!) фюрера.

«Блин», – думает она, – «надо позвонить».

Раста пытается придумать, кому бы позвонить, но тут похмелье вступает в новую свою не самую приятную фазу. Через пять минут она, запив две таблетки рюмкой коньяка, мостится попой к спящему DJ Ди-Джею. Почувствовав его вставший во сне член, Раста улыбается и тут же засыпает. Радуга, сидящая на подоконнике, прикуривает новую сигарету.

* * *

Проснулась Раста где-то после шести часов вечера. Обнаружила, что лежит в постели одна. Сидела, зевая и видя своё отражение в экране выключенного из розетки телевизора. Трогала своё лицо руками. Потом пошла босиком по коридору в кухню. Уже протянув руку к дверной ручке, взявшись за неё и собравшись повернуть, вдруг поняла, что в кухне трахаются. Она поняла, кто кого трахает и как обоим это нравится.

– Чооорт, – шепотом сказала она и прикусила нижнюю губу. Развернулась и на цыпочках ушла по тёмному прохладному коридору обратно. В свою спальню. Воткнула телик в розетку. Села с пультом прямо посередине своей двухспалки. Щёлкала каналами.

– ЧОООРТ! – сказала она громко и отчётливо. Аккуратно постучала себя пультом по лбу и выбросила его куда-то в свой необъятный траходром. Дотянулась до телефона.

– Аллё, – в трубку через полминуты.

Спирохета и [Ф] Ольга тупо прогуливали работу. Они валялись до вечера перед своим огромным телевизором на своей огромной кровати. Потом обжорка в Марьино. Потом быстрый шоппинг. И в клуб на всю ночь. И так – две недели.

Они утром звонили знакомому охраннику на проходную, узнавали о том, что Ади не пришёл, и всё. Нечего, значит, там на работе делать. Вот. Так что ничего мистического в их исчезновении нет.

– Это ты всё напридумывала, – говорят они Расте.

– Да, что-то я себе напридумывала. Тьфу! – говорит невидимая им сейчас Раста с другого конца Москвы. – Но, с другой стороны, не может же сам Ади звонить каждый день охране, спрашивать, на работе ли он, узнавать, что «нет», и не выходить тоже.

У Спирохеты и [Ф] Ольги в доме две телефонных трубки. Чёрная и Чёрная. Чёрная сейчас у Спирохеты. Мыло пахнет какао. Спирохета держит трубку аккуратно двумя мокрыми пальцами. Ухо её, как и волосы, сухо. [Ф] Ольга в спальне. На коричневой шёлковой простыне, чувствуя холодок пепельницы на животе, прижимает левым плечом трубку к левому уху. Наблюдает за дымом тлеющей в её пальцах сигареты. Дым поднимается к потолку. [Ф] Ольга говорит в трубку:

– Это ты всё напридумывала.

– Да? – спрашивает Раста.

– Да, – говорит Спирохета. Её голос пахнет кофе. – Лучше расскажи, что там с Экс Спермо Ментальным [Ф] ашизмом.

– Ади прислал письмо. Приказал всё распечатывать на бумагу. Там уже гора.

– Ну вот… – [Ф] Ольга аккуратно сбила пепел а стеклянную шайбу на своём животе. Потрогала той же рукой серьгу в пупке. – Письма шлёт. Значит, где-то дистанционно и автономно существует. Значит, всё ОК.

– Свят где? А Фрау Z? A FF?

– Значит, и с ними всё ок, – сказала Спирохета. Кофе со сливками.

– А вы на работу когда собираетесь? – нерешительно спросила Раста.

– Завтра, – сказала [Ф] Ольга.

– Завтра Воскресенье, – невидимая Раста зевнула.

– Значит, послезавтра, – Спирохета тоже зевнула.

– Ну, до понедельника… – сказала [Ф] Ольга, с трудом подавляя зевоту. Нажала «отбой». Потом «интерком».

– Блин, а правда, где Ади? – спросила у Спирохеты. Уже две недели нас там нет, а его же ещё раньше не было.

– Недели три получается.

– Ну да… Где-то так…

Спирохета послушала тишину в трубке и уже собиралась что-то сказать, как дверь в ванную открылась. Улыбающаяся [Ф] Ольга положила телефон на стиральную машину.

– Сейчас будем делать друг другу ХОРОШО, – сказала она.

From: maxibike@smail. ru

To: @chtung (!) @чтототам. com

Автор: Максим Мотоцикл

Файл: Глаза.

Один мальчик получил в подарок набор конструктора «Lego». Раскрыл коробку, а «Lego» чёрного цвета. Он стал собирать из него маленький домик и вдруг понял, что в коробке деталей меньше не становится. Сколько их не возьми – их всегда тридцать. Стал мальчик приставлять детальку к детальке, не думая. И сделал маленький чёрный гроб из Чёрного «Lego». И в тот же момент детальки в коробке закончились. Лёг мальчик в гроб и точь-в-точь в него поместился. А мама его пришла с работы. А мальчика нет. И гроба тоже нет. Только на всех фотографиях, которые в доме были, мальчик с тех пор с закрытыми глазами.

Мир открыл глаза.

И сразу понял, что лучше бы он этого не делал.

Он издал долгий и тихий стон, закончившийся сказанным совсем уж шёпотом «мляааа».

У Мирослава Мотузного ещё никогда ТАК не болела голова.

А Мир был знатоком похмелья.

Каждое утро из его рта воняло. И он сам это чувствовал. Перегар просто поселился между его зубов. Под языком. За дёснами.

Мирослав Мотузный бухал вторую неделю. Отжигал по-чёрному. Но вчера, похоже, переплюнул себя. Вчера он сидел неизвестно где, прихлёбывая из горлышка и говоря неизвестно кому:

– Я мчусь в ад экспрессом. С билетами на лучшие места. В вагоне-ресторане, тебе ясно, детка?.. Я мчусь в пекло. И мне это нравится…

Мир издал ещё один долгий и тихий стон.

Он огромной горой мяса в трусах топает на кухню. Там женщина-милиционер Алина из Самары, закутанная в халат, кусает аккуратно курицу-гриль. У нее розовый халат, чай с лепестками роз в кружке и розовое настроение. Под низкие контрабасы оркестра в кухню, где-то на Шаболовке, вплывает Чёрный Айсберг Мир.

У Алины лицо с глазами – носом пуговками. Волосы её от природы светлы, а ноги ровные. Алина производит впечатление приятной и по-своему красивой женщины. Она из своего розового утреннего стакана наблюдает, как Чёрный Айсберг приближается к белому и большому, геометрически правильному, сталагмиту холодильника. Как открывается дверца. Как появляется 0,33 «Хайнекен». Ещё одна.

Мир вливает в себя литр пива. В один заход. Третью 0,33 он допивает уже почти с удовольствием. Его немного отпускает.

– Фууууух… – говорит он и оборачивается.

Женщина-милиционер смотрит на его огромный живот.

Мирослав Мотузный топает обратно.

«Как хорошо, что сегодня воскресенье…», – думает он.

– Дрыыыынь!!

– Дрыыыынь!!

– Дрыыыынь!!

Его будит мерзкий сейчас звонок телефона.

– Дрыыыынь!!

Плотные шторы задёрнуты. Полумрак. Запах месторождения нестираных носков из-под кровати. Жирная тарелка с засохшим кетчупом. Мир протягивает руку, нашаривает телефон.

– Да…

– Мирослав?

– Да…

– Здравствуйте.

– Кто это? – хмуро говорит Мотузный.

– Это… Это Александр Гной.

Пауза.

– И что? – также хмуро спрашивает он.

– Мы с Вами договорились вчера встретиться на Новокузнецкой…

– Во сколько? – Мотузный смотрит на время.

– В два часа…

На часах пять вечера. Мотузный говорит.

– А сейчас сколько?

– А сейчас пять… Вы про нас случайно не забыли?

– Я? – говорит Мир с нажимом. – Я? Я помню всё отлично. У меня прекрасная память. Но извините, в отличие от вас, я работаю. И вы, кстати, знаете где. У меня очень напряжённый график.

– Извините… – говорит тихо голос в трубке.

– Извините! – повторяет Мотузный раздражённо. Мотузный хамит. Нет. Это они хамят. А он их ставит на место. Грёбаных Гноя и А? с их грёбаным «Велосипедиком». Грёбаных стахановских мудаков. Мотузный хорошо, очень хорошо помнит этот грязный городишко. Эту дыру посреди Донбасса. Мотузный ни фига не помнит, когда это он успел назначить встречу. Мотузный бухает вторую неделю.

– Извините… – ещё тише говорят в трубке. Голос тоже не знаком ни капли. Мир раздражён этим. Этими своими пост-алкогольными провалами в памяти. Недоволен. Раздражён. Тошнотворен.

– Извините! – ядовито повторяет он. И чувствует Охеренное удовольствие. От их смущения. От своего хамства. Мир улыбается. Улыбка гаснет.

– Где вы?

– На Новокузнецкой.

– Это я понял. Где именно.

– Прямо на Новокузнецкой… У входа в Метро…

– Так, – Миру нравится, как уверенно звучит его голос, – найдите «Гляссе» на углу и ждите меня там. Я буду, как только смогу.

– Хорошо…– поспешно говорят в трубке. – «Гляссе»?

Мир кладёт трубку. Улыбается. Видит, что у него встал член.

Через полтора часа он приезжает на Новокузнецкую. Пьёт кофе с Александром Гноем и Влaдимиром А? Строго смотрит на них. Они ему не нравятся.

Гной – коротко стриженый брюнет.

Влaдимир А? – блондин с копной светлых волос на голове.

Они молоды и симпатичны.

Одеты вне времени стильно. В классику урбан.

Простые тёмные футболки с круглым воротом. Простые тёмные джинсы. «Рuma» и «Converse» на ногах. Они слегка виновато смотрят на Мира, но ведут себя достойно. Слишком достойно, по мнению Мира. Он почти не слушает их. Он их рассматривает, тяжело глядя исподлобья. Смотри-ка: зубы белые, плечи широкие. Кулаки сбитые. Улыбки искренние. Не те искренние, хиппанские улыбки или улыбки кришнаитов. Нет. Хорошие, простые улыбки.

Мир никогда не умел так улыбаться.

Из-за этого они ему тоже не нравились.

Мало того, он чувствует, что начинает их ненавидеть.

Они спрашивают его о возможной экранизации.

– Есть только один способ проверить, – говорит он. Заказывает коньяку. Без него кофе не лезет. Они спрашивают его об Ади.

– О, да… – говорит он, – у Ади нет друзей. Я просто самый близкий ему человек.

Гной достает маркер и пишет на салфетке номера их украинских телефонов. Мир складывает салфетку вчетверо и сует в карман. Диктует имя и номер выдуманного на ходу литературного агента. Мир заказывает еще коньяка и порезанный лимон. К этому моменту он сидящих за столом ненавидит стопроцентно. Он хочет сделать так, чтобы они почувствовали себя униженными. Оскорбленными. Перестали улыбаться. Чтобы обломались. Перестали блестеть глазами.

Мир идет в туалет и вываливает в унитаз гору дерьма. Достает из кармана салфетку с цифрами и буквами. Подтирает ей свой зад. Бросает в унитаз. Моет руки и возвращается на место. Залпом допивает коньяк.

Вдруг улыбается.

– В принципе, можно поехать к продюсеру сейчас, – говорит он и делает глоток из кружки с логотипом «Хайнекен».

– Серьёзно, – говорит он, улыбаясь ещё шире, – там, по-моему, и режиссёр будет. А Ади стопудово уже там.

– Где? – опять хором спрашивают сидящие через стол от Мотузного.

– На вечерине. Частный перфоманс, – Мотузный чувствует себя великолепно. Он смотрит на часы:

– О! Через полчаса уже начало. Едем?

Александр Гной и Влaдимир А? смотрят друг на друга.

– Едем, – говорит Гной.

Лёшик надевал розовую рубашку, пудрил лицо и носил напомаженную причёску в стиле пятидесятых из чёрно-белого французского кино. Лёшик любил танцевать до утра disco & disco. Его пялил вот уже полгода Генеральный Продюсер Дворца Съездов. Лёшику нравились члены. С детства и по—честному. Родители как-то вовремя вывезли сына из провинции. У себя на родине, в маленьком шахтёрском городке, Лёшик ходил в школу в розовых «бананах», говорил о себе не иначе как «я пошла туда-то» или «я ела то-то», и на каждом пальце рук носил колечко с камешком. Мама решила, что ещё месяц, и её сына убьют. У отца зрела мысль о том, что Лёшика потрахивает какой-нибудь живущий по соседству недавно освободившийся Толя Сахар или какой-нибудь Паша Дытя.

Родители вовремя вывезли сына в Киев. Там он очень быстро нашёл друзей в сквере на станции метро недалеко от центра. Где-то рядом с «Палацом Спорту».

Первым серьёзным другом Лёшика стал Министр Культуры. Он был симпатичным и взрослым. Когда-то Министр был простым музыкантом, и даже как-то признался Лёшику, что пел в юности на свадьбах. Он иногда играл Лёшику на рояле. В большом зале своей большой квартиры на Хрещатике. Он любил держать Лёшика за уши иногда, когда тот делала ему долгий восхитительный орал. Министр кончал в рот и запрещал выплёвывать. Лёшик глотал. Ему нравилось это. С детства и по-настоящему. Пять лет назад он перебрался в Москву. Он был строен, юн и опытен. Он улыбался одной половиной своего красивого рта, когда сошёл со скорого «Киев-Москва» солнечным утром. Спустя пять лет, он один из самых известных гомосексуалистов Города-Героя Москвы. Геи Владя и Пианистка, хорошие знакомые Ади, называли Лёшика не иначе, как «педераст». Они презрительно кривились при упоминании о нём и называли его квартиру педовней.

Педовня.

В которой постоянно какие-то полузаспанные, полупьяные мальчики, глядящие влажно, как девочки. Какие-то большие бутылки с дорогим алкоголем. Генеральный Продюсер этот в растянутой, подозрительно длинной для мужской, футболке с пальмами. Маленький, в очках с комично круглым животом. С первого взгляда было ясно, что сам он считает себя чем-то вроде Элтона Джона. Но, не смотря на пузо, деньги и очки, продюсер Элтоном Джоном и близко не выглядел. Выглядел старым некрасивым мужчиной с диагнозом «педерастия» на лбу и толстыми влажными губами.

Туда, к этим губам, к этим напомаженным волосам – в педовню – вёз сейчас на таксо Мирослав Мотузный Александра Гноя и Влaдимира А?

«В конкретную педовню», – с удовольствием думал он.

Он расплатился с водителем.

FWD

Вызывает лифт.

FWD

Тянет руку к кнопке звонка.

PAUSE

Дверь в квартиру Лёшика обита белой синтетической кожей. Номер его жилища – осыпанные стразами круглые цифры «6» и «9». Размером с компакт-диск каждая. Весь дверной косяк утопает в синтетическом длинном мехе цвета высокогорного снега.

Глазок – большой и круглый объектив, укрытый сапфировым стеклом.

Кнопка звонка – белая крупная пуговица в мехе. Палец Мотузного в сантиметре от неё. В последнюю секунду у него проскакивает желание передумать.

PLAY

Он жмёт звонок.

И дверь, спустя мгновение, распахивается.

– Привет! – жеманно улыбаясь, говорит Лёшик и тянет свою наманикюренную лапку. – Лёшик!..

– Саша.

– Лёшик, – лапка с розовыми ноготками пожала руку Влaдимира А?

– Вова.

Лёшик всплескивает руками.

– Миииииир!

Он целует Мотузного в щёку:

– Привееет!!!

У Лёшика действительно вечерина. Мир не ошибся. С другой стороны, ошибиться было трудно: у Лёшика вечерины были каждый день. Можно сказать, круглосуточно. В этот раз были пятеро малолетних педовок-шлюх. Генеральный Продюсер, которого Лёшик звал Олежеком. Какой-то похожий на грузчика кокетливый краснодарский пидор, два стриптизёра из «911», одетые морячками, и Любомир. Любомир был похож на киноактёра, носил красивую причёску из тронутых сединой волос и признался как-то, что больше всего его заводят при мастурбации видения, в которых несколько мальчиков в суворовской форме с алыми погонами ласкаются, сунув руки друг другу в ширинки. Они медленно раздеваются и, когда остаются совсем голенькими, начинают целовать, поглаживать, покусывать и полизывать всего Любомира большой шевелящейся кучей. Даже половины этого было бы достаточно, чтобы с первой минуты знакомства понять: Любомир – отпетейший махровый педераст.

Его присутствие радует Мотузного неимоверно. С ним – полный комплект.

Лучше и быть не могло: заряженная до упора обойма.

Педовня высшего качества, с большой буквы «П».

Мир направляется к Любомиру, зная, что Александр Гной и Влaдимир А? следуют за ним, поглядывая друг на друга. Только что в прихожей был комичный момент: Гной хотел снять кроссовки и даже начал расшнуровывать первый, когда Лёшик прыснул в ладошку и сказал:

– Сашка! Прекрати немедленно! Только ботва из села не асфальтированного носки друг у друга смотрит и нюхает!

Мир оскалился, как зверь. Он и чувствовал себя соответственно: зло и весело. Весь вечер он вливал в себя алкоголь слоновьими дозами. Весь вечер не пьянел дальше невидимой ограничительной отметки. Мир направляется к Любомиру. В левой руке Любомир держит длинный чёрный мундштук от [[[x]]] des! gn с дымящейся [[[x]]] папиросой, правую протягивает для рукопожатия.

– Привет, Мир, – говорит он, улыбаясь.

– Привет, – говорит Мирослав Мотузный, наливает себе стакан водки и залпом выпивает. Это он запомнил абсолютно точно.

Дальше всё как-то путается.

Потом как ни силился вспомнить, так и не смог понять, куда делся кусок минут примерно в двадцать пять. Этот временной промежуток не восстановился в его памяти никогда. Но, очевидно, что-то в то время произошло не очень важное. Потому что всё остальное – то, что запомнилось Мирославу, – явно было чем-то важным. Теми кусками, без которых паззл-мозаика не складывается.

Так помнит Мир.

Он помнит, что видит растерянные улыбки на лицах этих стахановских ублюдков. Возомнивших о себе, не Бог весть что, ничтожеств. Мир, злорадно ухмыляясь, вливает в себя очередной стакан водки.

Гной и А (?) тоже видят это?

Целующихся Лёшика и Олежека?

«Потом» или «сначала» они подходят к нему?

Так.

Или сначала они подошли, а потом Лёшик и Олежек стали целоваться? Или нет?

Или сначала Влaдимир А? спросил:

– Где продюсер?

Мир кивнул на Олежека:

– Вон. Генеральный…

– Понятно, – медленно сказал А (?), смотря куда-то в сторону.

Да. Кажется, потом эти педы начали целоваться. Или до?

Он отчётливо, внятно и вполне связно помнит, как Гной спрашивает, озираясь:

– А где Ади? Он обещал, что ты, если чё, всё расскажешь… Если его не будет…

– Расскажу? – Мир наливает себе водку в мартини.

– Ну объяснишь всё, чё тут, как…

– Объясню? – Мир опрокидывает стакан в себя. Потом улыбается. Кивает:

– Объясню…

Так. Правильно. Это по-любому было до того, как Мир стоит среди притихших Лёшика, морячков и малолетних педовок. И громко, очень недобро говорит в изменившиеся так, как ему хотелось, лица Александра Гноя и Влaдимира (А?):

– А как вы думали? Да! ДА!!! Именно так! И ваш грёбаный любимый Ади тоже делал именно так! А как вы думали? Как он мог стать Тем, Кем стал? Именно так! Он, выбирая этот путь, знал, что придётся сосать и долбиться в жопу. Он позволял вставлять себе в анал и брал в рот с заглотом. Поэтому он первый сейчас придёт и будет тебя вафлить! Ясно? А потом Любик. Потом Лёшик. Здесь все через это прошли! И все добились, чего хотели! А вы себе чего напридумывали? Что вы талантливые? Нет, бл*дь! Нет никаких талантливых Александра Гноя и Влaдимира (А?). Есть люди, у которых кредитка с пятью нулями в безнале. И эти люди могут позволить себе такую прихоть, как услуги лучших литагентов, креативной группы, выпуск книги или фильм с тупой красивой женой в главной роли. Или альбом песен этой же тупой красивой жены с её фото и именем на обложке. Потому что жена сосёт и подмахивает. Есть люди, которые могут себе позволить такие траты. Остальные, как красивые жёны, сосут. Ясно?

Да. Точно. Это, по-любому, было до того, КАК.

А значит, ещё раньше он говорил:

– Есть те, кто может платить и может сосать. Денег, как я понимаю, у вас нет…

Да. Он говорит, что нужно сосать и долбиться в жопу. Они оторопело смотрят на него. Он чувствует, что они очень расстроены. Он доводит ситуацию до точки: берёт и медленно расстегивает ширинку.

Улыбки на их лицах погасли давно. Они смотрят в Глаза Мирославу Мотузному долгие, почти пустые и беззвучные десять секунд.

«Почти», потому что саундтрэком к этой паузе служил стоящий в соседней комнате заевший на английском слове «форэва» виниловый проигрыватель Лёшика.

– Эва…/ Эва…/ Эва… – каждые полсекунды. Двадцать в общей сложности раз.

На последнем «Эва» Александр Гной и Влaдимир (А?) развернулись и вышли из квартиры. Он смотрит им в след и вдруг с ужасом понимает, что не испытывает никакого удовольствия. Что ещё минуту назад оно зрело где-то внизу живота. А сейчас ему так Плохо, что его неожиданно тошнит прямо на Лёшика. Лёшик визжит и начинает возмущаться, но вдруг как-то резко, словно его выключили, замолкает. И потом как-то неописуемо истерически молчит. Не издаёт ни звука. Причина – смех Мирослава Мотузного. Мирослав Мотузный словно не смеётся – рычит. И слюна пополам с желудочным соком капает с его подбородка на ковёр. Этот смех заставляет замолчать хихикающих педовок-тинейджеров. Морячки тоже как-то перестали улыбаться. Только Любомир, сидящий прямой как палка на диване в углу, держит уголки своих губ приподнятыми. [[[x]]] папироса в [[[x]]] мундштуке исходит к потолку запатентованным [[[x]]] дымом.

– Х*ли ты лыбишься? — спрашивает Мир, скаля зубы. И последняя улыбка в этом помещении гаснет. Мир выпивает стакан брэнди, ломает дорогущее стерео и бьёт краснодарского педика в живот. Тот в ответ одним точным движением ломает Мирославу нос. Мир орёт как зверь и сбивает грузчика-кокетку с ног. А потом бьёт его своими облёваными туфлями. В живот. Кажется, и в голову. Потом, вроде, загнал визжащего Лёшика на стол, держа в одной руке битую об угол бутылку с длинными рваными острыми краями, а в другой – рамку с фотографией родителей Лёшика. Вроде бы он разбил окно. Или телевизор? Абсолютно точно, он вытащил у вырубившегося краснодарца ключи с брелоком автосигнализации, нашёл его «Ситроен» на стоянке, а потом в три часа ночи купил на заправке канистру бензина. И ему, пьяному в жопу, её продали. Да, кажется, в такой последовательности.

А потом он поехал в @chtung (!) РОССИЯ. Это он запомнил абсолютно точно.

Авторы: Гиена и Гигиена

Файл: Цыганов карман

Шли как-то гороховым полем из деревни Жуткино в деревню Подопригоры четыре соседа: Иван Горчица, Пётр Черешня, Олег Шлюпка и Ежиха, которая, засранка такая, бросила ежат новорождённых.

– Они же слепые ещё! – говорил Горчица осуждающе, сбивая сапогами поспевшие стручки цвета хаки.

– А иголочки мяяяяяяягонькие… – улыбалась Ежиха.

– А мы их с пипетками кормили, – Пётр Черешня говорил, не выпуская папиросы изо рта, – а они всё одно – подохли. Один за другим. По очереди.

– Усопли, – поправила Ежиха.

– Мы их под черешней похоронили, – сказал Олег Шлюпка, – в спичечных коробках.

– Подо мной? – спросил Петр Черешня. – Как?

– Потому что ты дерево, – сказала Ежиха, и Пётр заорал от ужаса. Он покрылся древесиной и стал деревом. Он мгновенно высох и скрючился, беззвучно вопя ртом – дуплом. Он сразу остался где-то далеко позaди. И стало понятно, что движутся остальные с угрожающе опасной скоростью. Они обогнали электричку. Потом чуть замедлили ход, поравнялись с третьим от тепловоза вагоном и впрыгнули в тамбур. Покурить. Шлюпка и Горчица свернули по козьей ножке, а Ежиха клубком свернулась.

– Как-то автоматически, – сказала она.

В тамбур вошла на задних ногах коза.

– Отдайте передние, бесстыдники! – сказала она.

Иван и Олег сконфуженно затушили и прикрутили козьи ножки на место.

Ноги у козы были разного размера и толщины. Все четыре. Но коза явно была довольна.

– Мария, – сказала она, – можно Маша.

– Олег, – сказал Иван.

– Иван, – сказал Олег.

– Ёж женского пола, – сказали с пола.

Коза Маша прислонилась к стенке тамбура и осмотрела всех присутствующих.

– Я непростая коза, – сказала она, – и я не одна.

– Да, – сказал кто-то, – с ней я.

– Кто? – хором Горчица и Шлюпка.

– Цыганская Игла!

И все, действительно, увидели большую цыганскую иглу, торчащую из козьего глаза.

– Фуууууу!!!!! – сказали все, – фууууууууууууууууууу!!!

– Вам показалось! – сказала Игла. И все увидели, что им, действительно, показалось.

Спирохета, сжимая в своей прохладной ладошке левый мизинец [Ф] Ольги и цокая каблуками новых сапог, стремительно спускалась под землю. В переход под Люблинской улицей. Обе прошли уже больше половины пешеходного тоннеля, когда [Ф] Ольга вдруг развернулась и почти побежала назад. Спирохета последовала за ней.

Прямо посреди перехода, на затоптанном кафеле, лежала в разных позах группа панков.

Крайним справа в клетчатых кедах, клетчатых штанах, в клетчатом пиджаке был Ади. Он лежал на спине, сунув руки в карманы пиджака и глядя куда-то в космос сквозь четырёхметровый слой почвы и асфальта.

– Фуяссе! – сказала подошедшая Спирохета.

Ади перевёл взгляд из космоса на неё.

– Вот именно, – подала голос [Ф] Ольга.

Ади перевёл взгляд на неё.

– Ты чего здесь лежишь? – спросила [Ф] Ольга.

– Это не я лежу. Это они тут лежат, – Ади мотнул головой в сторону панков. Его волосы зацепили окурок и переместили его на пару сантиметров севернее. [Ф] Ольга смотрела на этот окурок. Спирохета на губы Ади.

– Они тут лежат? – спросила [Ф] Ольга. – А ты?

– Я к ним присоединился, – Ади достал руки из карманов и в них оказались сигареты и зажигалка. Ади прикурил, сунул пачку и зажигалку обратно в карман, взял сигарету пальцами правой руки. Сжал левой кистью правый локоть. Спирохета и [Ф] Ольга молча наблюдали за этой процедурой.

– Ты зачем тут лежишь? – спросила, наконец, Спирохета.

– «Зачем» не совсем правильная формулировка, – Ади выдохнул в космос клуб дыма. Закончил:

– Вопросы?

[Ф] Ольга кивнула. Спросила сразу же:

– Почему ты тут лежишь, Ади?

Ади пожал плечами:

– Не знаю. Много чего не знаю в этом мире. Как выяснилось. Например, не знаю, зачем мужики в Калмыкии берут два лезвия, ставят крест-накрест и вгоняют в головку члена. Она раскрывается. Заживает так. Называется «розочка». Или, мля… «ромашка».

Ади замолчал. Затянулся. Выдохнул дым вверх.

Пауза. Шорох десятков подошв о кафель пола. Невнятная музыка из ларька где-то на поверхности. Где-то недалеко от ступенек, ведущих в переход.

Запах пирожков с ливером. Молчанье панков.

– Зачем? – спросила [Ф] Ольга изумлённо.

– Бабам нравится, – Ади щелчком отправил окурок в сторону урны.

– Каким бабам? – ещё более изумлённо спросила [Ф] Ольга.

– Калмыцким, мля! – зло сказал Ади.

– На кого-то ты похожа, – так же зло произнёс он, глядя на Спирохету.

– Ты всегда говорил, что я похожа на молодую Ротару. Если гипотетически, конечно, предположить, что София Ротару моложе и что она кореянка, – ответила Спирохета спокойно.

– Ты был в Калмыкии? – подала голос [Ф] Ольга после непродолжительной паузы, во время которой рассматривала жвачку, прилипшую к подошве клетчатых кед.

– Нет. Это мне один калмык в поезде рассказал. И показал.

– Ты куда-то ездил? – спросила [Ф] Ольга.

– Нет.

– Блин, Ади, – Спирохета склонила голову набок, – мне кажется, ты болен.

– Болен, – покивал Ади, – ещё как болен. Я болею бессонницей. Давно. Лет за пятнадцать до того, как это стало модно, заболел. Я не сплю уже много лет. Не сплю НОРМАЛЬНО, в смысле. Я не сплю с лета тысяча девятьсот девяносто третьего года. И вы, стоящие сейчас передо мной и пытающиеся вычислить, как долго я не сплю, знайте: время-то идёт. А я не сплю с 1993 года. До сих пор. И хочу сказать, что никакого кайфа от этого не испытываю.

Спирохета и [Ф] Ольга взирали на него сверху вниз.

– Это привело к тому, – продолжал Ади, – что примерно последние восемь лет в моём алфавите отсутствует Мягкий Знак. В Моём Мире отсутствует само понятие «мягкий». Я ТВЁРД КАК ТВЕРДЬ. ТВЕРДЬ и есть я. И Я – ТВЕРДЬ. Крепче меня НЕТ НИЧЕГО. Я – Самая Твёрдая Субстанция во Вселенной.

Спирохета и [Ф] Ольга молчали.

– Так я думал. Ещё совсем недавно. А оказывается, я ничего не знаю. Вообще ничего не знаю. Всё-то, оказывается, совсем по-другому. Вообще.

– Ты курил шалфей, – сказала Спирохета.

– Да, – сказал Ади, – я думал, что это шалфей. Но шалфей не может так долго… И вообще ТАК переть. Думаю, это был не шалфей. Думаю, что я вообще не курил. Думаю?

– Так! – сказала Спирохета. – Кофе. Душ. Бульон. Плюха. Трахаться. Спать.

– Вообще не курил, – уверенно сказал Ади, – в реале точно не курил. Мне во сне предложили покурить. Я подумал, что это шалфей. Взял и покурил.

– Во сне? – спросила Спирохета.

– Кто? – спросила [Ф] Ольга.

– Мальчик и две собаки. Огромных пса. Один чёрный, – сказал Ади. Потом закончил задумчиво: другой белый…

– Как-то это всё странно, – [Ф] Ольга глянула на Спирохету, – даже для меня.

– Не то слово, – подал голос Ади, – какие новости вообще?

– Джаз хочет издать все произведения, пришедшие на конкурс, трёхтомником и устроить презентацию на НОН-ФИКШН в ноябре, – сказала Спирохета.

– Хотел издать, – вставила [Ф] Ольга.

– А я был как-то на НОН-ФИКШН №8, – сказал Ади.

– Кого видел? – Спирохета достала сигарету.

– Видел, как у Капицы интервью брали. Болваны.

– Почему болваны? – [Ф] Ольга извлекла двумя пальцами зажигалку из кармана, дала прикурить Спирохете, прикурила сама. Ади проследил за тем, как она спрятала зажигалку в карман.

– У него не интервью, а ДНК брать надо. Чтобы потом спасать человечество, – сказал вдруг серьёзно и резко сел.

– Почему вы в рабочее время находитесь здесь? – спросил он, глядя на них снизу вверх.

– Тот же вопрос алаверды, – [Ф] Ольга выбросила сигарету и протянула ему руку:

– Вставай.

Полчаса спустя большой зеркальный лифт остановился на последнем этаже одного из самых высоких зданий в мире. Двери его, которые с внутренней, обращённой к пассажирам стороны тоже были зеркальными, плавно и почти бесшумно разъехались. Пассажиры всю поездку лицезрели свои отражения в полный рост. У [Ф] Ольги в i-POD гонялись на random все альбомы Jamiroquai. Поэтому двери лифта у неё разъехались под Deeper Underground.

Ади первым вышел из кабины.

Он сделал два шага и остановился. Спирохета и [Ф] Ольга замерли за его спиной.

Ади посмотрел себе под ноги.

Сделал шаг назад, склонив голову к левому плечу. Понял, что не послышалось: серое ковровое покрытие стало чёрным от воды. Оно было насквозь мокрое.

Помедлив, всё так же держа одно ухо чуть ли не параллельно полу, Ади двинулся дальше. Он увидел чёрно-золотую @chtung (!) стойку, обычно стоящую у самого входа.

Обычно за ней сидела Раста.

Сейчас Раста стояла тремя метрами севернее. А чёрно-золотая стойка была на месте. Только не стояла, а лежала, погнутая под хитроумным углом.

Раста, прикрыв рот и нос обеими ладошками, смотрела на приближающегося Ади. На [Ф] Ольгу и Спирохету, держащих дистанцию в метр за его спиной.

Ади, Спирохета и [Ф] Ольга входят в редакцию русской версии @chtung (!). Они слышат чавканье мокрых ковровых покрытий под своими подошвами. Они останавливаются прямо перед Растой.

– Ади, – говорит та глухо, не отнимая рук от лица.

– Да, – говорит Ади и смотрит направо, – Ади, это я. Ади, это про меня. Я – Ади, это точно. Абсолютно просто. Стопроцентно.

Раста вдруг замечает под волосами Ади небольшое пятно зелёнки. Над левым виском.

Он, [Ф] Ольга и Спирохета смотрят влево. Раста видит пятнышко зелёнки в волосах над правым виском Ади. В огромном, размером с добротное зернохранилище помещении @chtung (!) РОССИЯ, пахнет горелым. А это запах, изначально не вызывающий оптимизма. Это не запах костра в лесу. Это запах оплавившегося пластика и горелой, быстро потушенной мокрой бумаги с чёрными краями.

Спирохета и [Ф] Ольга видят огромное выгоревшее пятно, тоже влажное. Возле него, черкая что-то в блокнотах, стоят чуваки из страховой компании, два мента и ещё какой-то мудак в кофейном костюме с бакенбардами и лысиной. Наверное, один из владельцев недвижимости. Один из обладателей этого небоскрёба. Ади смотрит вверх. На тонкую паутину термо и дымо-датчиков. На широкие распылители противопожарной оросительной системы. И его губы начинают разъезжаться.

Через секунду на его лице оскал. Сильно сжатые белые зубы. Уголки рта подняты вверх. Ади улыбается. От его улыбки у Расты мороз по коже. Крупная капля падает прямо Ади в темя. Он даже не моргает. Зато Раста отшатнулась и заморгала: мелкие-мелкие брызги попали в лоб и глаза. Ади ещё раз смотрит в потолок. Потом он идёт в сторону чувака в кофейном костюме.

Ади видит, что все бумаги на столах его сотрудников мокрые. Что вода залила все до единого компьютеры, мониторы, сканеры. Залила сервер, стоящий в углу.

Ади видит, что внутри Ади Куба, прямо на эксклюзивном столе, огромная куча человеческого дерьма. Судя по цвету, именно этим дерьмом выписаны большие буквы на прозрачной восточной стене Ади Куба:

«Пошёл ты на х*й, Д. П.»

Ади, словно не замечая всего этого, подходит к представителю владельцев здания и что-то тихо спрашивает. Абсолютно не шевелясь, даже не моргая, Ади выслушивает длинный и сбивчивый местами ответ. Потом он молча разворачивается, подходит к зеркалу, в человеческий рост размером, и смотрит на себя удивлённо.

– Объясните мне, уважаемый, – говорит вдруг Ади громко, и все, вздрогнув, и поэтому слегка испуганно, оборачиваются и смотрят на него.

– Объясните мне, уважаемый, – говорит Ади. И вдруг орёт:

– Да нет, бл*дь! Ни х*я не уважаемый! Как могло так получиться, что ты взял на работу этого претендента на звание Мудак Тысячелетия??? Этого обладателя трёх Золотых Мудаков зрительских симпатий??? Этого Мирослава, бл*дь, Мотузного?

– А теперь полюбуйтесь! – прокричал Ади так свирепо, что пара стажёров присели в ужасе, а Раста прикрыла глаза.

– Полюбуйтесь!!! Этот мудак пьяный завалился сюда посреди ночи, а другие мудаки на входе его сюда среди ночи впускают!!! – говорит Ади почти весело и вдруг визжит, брызгая слюной:

– А потому что другие мудаки тех мудаков на работу приняли!!! Да Ты Же Сам МУДАК!!! – вопит Ади. Расте кажется, что ещё один такой раз – она точно уписается.

– Ты – МУДАК!!! – уже воет Ади. – Что ты смотришь??? Ты взял Мирослава Мотузного на работу!!! Сам его привёл!!! Нех*й теперь тут на меня смотреть такими глазами, ЯСНО??? Ты сам, мудак долбаный, привёл сюда другого мудака. А тот сегодня ночью знаешь, что сделал???

Мир приехал сюда в начале четвёртого утра. Он вошёл в лифт пьяным, обблёванным, злым. С 10 литровой канистрой бензина в руке. Он рвал на части рассказы из бумажных распечатанных башен. Он швырял их в костёр, разведённый прямо посреди абстрактного холла @chtung (!) редакции, на площадке между Ади Кубом и стойкой «ресепшн». Он жёг рассказы Александра Гноя, Влaдимира А? и других ублюдков недоразвитых. Он брызнул бензином на большой принтер и бумагу вокруг него. Он метался по огромному помещению @chtung (!), как зверь, больной бешенством. Он стирал все файлы с пометкой «Экс Спермо Ментальный Фашизм» из редакционных компьютеров. Потом сработала пожарная сигнализация и сразу за ней – система тушения. Затем прибежала охрана здания.

В ту минуту, когда Ади беснуется перед зеркалом, на другом конце Москвы адвокат Мотузного перечисляет ему все пункты, по которым он впух стопудово. В эту как раз минуту Мотузный узнаёт, что, для того чтобы расплатиться только за повреждённое ковровое покрытие, он продаст всю мебель из своей коммуналки. А для того чтобы удовлетворить весь иск @chtung (!) РОССИЯ, Мирославу придётся продать свою комнату и где-то занять примерно столько же. Иначе @chtung (!) юристы – команда из самой дорогой конторы – жопу порвут на фашистский крест. Мирослав с тоскливым ужасом понимает, что его юрист – полное дерьмо. И что за свои деньги он на большее рассчитывать не может. И всё-таки ему повезло. Он просто не предполагает, насколько. Потому что, когда Ади узнал о том, как Мир прогнал FF с «Невестами смерти», в этот момент он взбесился по-настоящему. Он схватил монитор с ближайшего стола и швырнул им в ментов. Он затопал ногами, завизжал и вонзил ногти в своё лицо.

– ЧТО????? – вопил он, – ЧТОООООООО???!!!!

Мир даже не предполагал, чего стоило его ангелам-хранителям устроить Мира под охраной вооружённой милиции в нескольких километрах от Адольфа Кейля.

Десять минут спустя Aдольф Кейль стоит с расцарапанным лицом, тяжело дыша и глядя себе под ногти. Пара десятков человек молча стоят вокруг него и смотрят. На него.

– Простите! – говорит вдруг тихий женский голос. – А кто такой Д. П.?

Все оборачиваются и видят дежурную уборщицу. Она стоит перед большой стеклянной стеной Ади Куба. На руках её малиновые резиновые перчатки по локоть. В правой – большая губка. В левой – ведро с мыльной водой.

– Это он мне, – говорит Ади.

Больше в тот день он не издаёт ни звука.

Было бы преступным и неправильным совсем не упомянуть про то, что Спирохета была Коллекционером. Самым настоящим: страстным и профессиональным. То есть жадным. Так она сама оценивала себя, отключив все предохранители с маркировками «Стереотип №», «Комплекс №», «Суеверие №», «Страх №».

То есть если по-честному.

Так вот.

Спирохета была жадной до зажигалок.

Так говорила её бабушка.

Бабушку звали Лида Розенталь.

Мама Спирохеты в девичестве была Роза Розенталь.

И была Спирохета аКа Александра Николаевна Пак, поэтому 100%ой иудейкой.

Бабушка Лида уже десять лет жила в Хайфе со своей старшей дочерью Наташей и её мужем Моисеем.

Корейцем в отчестве Спирохеты был её папа Коля. Его сперматозоид, оплодотворивший яйцеклетку мамы Розы, в какой-то поза-роза прошлой своей сущности был атомом, отколовшимся от листочка, который отломился от веточки на большом стволе Великого Генеалогического Древа Легендарных Корейских Воинов.

Иначе чем объяснить, что родившееся дитя, получившее имя Александра, отчество Николаевна, а фамилию Пак – визуально была стопроцентно раскосой, смуглокожей кореянкой. Плюс стопроцентной еврейкой.

«Ты страшный человек. В будущем», – говорила по телефону из Хайфы баба Лида.

Спирохета была жадной до зажигалок.

Она коллекционировала их с 14 лет.

Первую подрезала у хахаля своей сестры.

Венцом коллекции спустя несколько лет был золотой Dunhill Sport Turbo, выпущенный серией 100 штук специально для участников и судей какой-то регаты, проходившей в Средиземном море.

Спирохета, стоя в подземном переходе под Люблинской улицей, смотрит сверху вниз на лежащего прямо на затоптанном полу, одетого в клетчатый пиджак, клетчатые брюки и клетчатые кеды Главного Редактора @chtung (!) РОССИЯ.

Шорох десятков подошв о кафель пола. Невнятная музыка у ларька, где-то на поверхности. Где-то недалеко от ступеней, ведущих в переход: буц-буц-буц.

Запах пирожков. Молчание Панков.

– А я к ним присоединился, – говорит Ади и достаёт руки из карманов пиджака. В левой руке пачка синего «Житана». А в правой?

Зажигалка.

Ади прикурил и сунул пачку и зажигалку обратно в карманы. Это всё, что видела [Ф] Ольга. Спирохета очень подробно, в деталях рассмотрела [[[х]]] [[[+]]] зажигалку (цвет – белое золото, вставка: космический алюминий с алмазной крошкой, logo: крест из изумруда, законно вывезенного из Буркина-Фасо, количество экземпляров: 10). И всё это – в правом кармане Ади.

Спирохете показалось, что Ади быстро и внимательно заглянул в её зрачки.

Она не спала трое суток.

У неё сердце обмирало каждый раз, когда Ади закуривал.

Всего 10 штук.

Выпущено в 1986 году.

По заказу анонима из штата Иллинойс.

Говорят, что это был личный секретарь одного из католических епископов этого штата. И уж совсем мало кому известно, что епископ этот – один из самых страстных коллекционеров зажигалок в мире. Таким образом, он,, очевидно, хотел войти в историю такого вида человеческой деятельности, как коллекционирование зажигалок.

Короче, зажигалка была очень дорогой и редкой. По мнению Спирохеты, такую зажигалку невозможно было увидеть в руках рождённого человеческой самкой. С другой стороны, у неё иногда закрадывалось сомнение: а человек ли Ади? Когда она увидела [[[х]]] [[[+]]] зажигалку в его руках, она отчётливо поняла, что НЕТ.

Она не спала три ночи.

Три дня видела, как прикуривая каждый раз, Ади Кейль смотрит прямо ей в глаза.

Потом она подошла к нему.

– Послушай, Ади, – говорит она.

– Нет, – говорит он.

И Спирохета вдруг плачет. Секунда – и слёзы покатились из глаз. Крупные.

Спирохета стала такой красивой, что Ади показалось, будто вокруг потемнело.

– Фуяссе, – говорит он, – неожиданно и по-настоящему круто, но всё равно: НЕТ.

Ади видит: [Ф] Ольга с интересом смотрит в их сторону.

– Писюн! – как-то искренне восклицает Спирохета.

– Именно, – говорит Ади, – сделай мне кофе.

И [Ф] Ольге, стоящей в отдалении, уже громче:

– Иди сюда.

– Писюн, – повторяет Спирохета.

– Но заметь, «Чей» и «Где», – говорит он, глядя ей за спину. На приближающуюся к ним [Ф] Ольгу.

– Как-то это всё странно, – говорит Спирохета вечером, – даже для меня.

Как бы в отместку самому себе, Ади приходит на работу к 6 утра. Вместе с ним на работу выходит половина сотрудников @chtung (!) РОССИЯ. Вторая половина появится здесь же в 6 вечера.

Ади пугает всех. Даже Свят – самая близкая особь мужского пола в @chtung (!) – и тот стал смотреть на своего босса-друга слегка настороженно. Рассказывали, что вчера Ади, беснуясь, метался по своему Кубу и хлестал себя по спине короткой, плетёной из кожи нагайкой. Он всегда был немного не в себе, но сейчас его просто разрывало. Он разбил всех сотрудников ровно пополам. Две группы людей, опухших, осипших, с лезущими из орбит от кофеина, энергетиков и никотина глазами, работают двенадцатичасовыми сменами. Без выходных.

Они делают Боевой листок «ЛЖИ. NET (!) »

– Он будет выходить раз в неделю, – сообщает всем Ади. Так же он поставил всех в известность, что «ЛЖИ. NET (!)» #1 должен быть у него в руках в следующий понедельник.

– Но это уже через шесть дней! – воскликнул кто-то из стажёров.

– Как тебя зовут? – спросил Ади.

– Нина… Казарина…

– Уволить, – сказал Ади.

Увольняют в течение часа за слова «зачем?», «почему?», «повторите, пожалуйста, ещё раз».

У всех стойкое ощущение, что Ади 24 часа в сутки находится в своём Кубе. Находится и говорит по телефону. Когда не посмотри – он там. Говорит по телефону.

Спустя неделю после его появления в редакции, ранним утром возле каждого выхода из метро появляются мальчики, похожие друг на друга.

– Я! Хочу! – говорит Ади, – мальчика, одетого в чёрные галифе с красным тонким кантом. Мальчика, одетого в чёрный сюртук, с круглым воротом и чёрную пилотку. Мальчика, обутого в хромированные кожаные кеды по колено. Я хочу, чтобы по два таких мальчика стояли возле каждого выхода из метро.

«ЛЖИ. NET (!)» вышито золотом на груди и спине. В руках у каждого:

а) пачка глянцевой бумаги с текстами и фото;

б) большой «школьный» колокольчик. Такими обычно 1 сентября обозначают «первый», а где-то в мае «последний» звонки. Ставят точки «входа» и «выхода Из».

Мальчики мерзко тарахтели фирменным ЛЖИ. NET (!) звонком. Перекрывая иногда шум подмосковных электричек, кричали громко, но чётко:

– [ЛЖИ. NET [!]!!! Абсолютная. Бесплатная. И Беспощадная. Стопроцентная. ПРАВДА. [ЛЖИ. NET [!]!!! Абсолютная. Бесплатная. И Беспощадная. Стопроцентная. ПРАВДА.

[ЛЖИ. NET [!]!!! Абсолютная. Бесплатная. И

Боевой листок [ЛЖИ. NET [!]

Ади придумывает его, и он Происходит.

Случается.

Возникает.

[ЛЖИ. NET [!] – первое, что читают москвичи в бумаге каждое утро.

[ЛЖИ. NET [!] – первое, что обнаруживают в корзине «антиспам» люди, решившие проверить своё «мыло».

Самая Настоящая Правда.

В ежедневном Боевом Листке [ЛЖИ. NET [!]

К 7 утра у Мальчиков В Чёрных Галифе не остаётся ни одного экземпляра.

[ЛЖИ. NET [!] не выбрасывают.

Его коллекционируют.

Склaдируют в ящиках письменного стола.

Хранят на жёстких дисках.

[ЛЖИ. NET [!] – за месяц – самая читаемая единица СМИ.

Впереди только «Комсомолка» и АИФ.

– Просто у них тираж больше, – говорит Ади в интервью CNN. С удовольствием смотрит на себя в вечернем выпуске, в утреннем и в повторе по «Второму Каналу».

– Это должны быть особые пацаны! – говорит Ади в кадровом агентстве, – они должны быть Особенными! Они должны быть как грёбаный «югендфюрер»!

Ади подошёл однажды к такому Мальчику в Галифе, стоящему у выхода из метро «Бауманская». Не то чтобы специально, нет. Просто шёл мимо и вдруг тормознул возле тарахтящего в фирменный [ЛЖИ. NET [!] колокольчик.

– Что ты можешь рассказать мне о [[[x]]] des! gn, белое отребье? – спросил Ади.

Пацан перестал колошматить в жестянку.

– Сообщество анонимных дизайнеров, – сказал он, – синтетически создающее Абсолютно Новые Геометрические Формы, не виданные ранее. Абсолютно Новые Запахи не существовавших никогда «букетов».

[[[x]]] des! gn CREW – люди, объединившиеся, чтобы создавать [[[x]]] продукцию – противовес всему классическому. Это сектанты от Эстетики, создающие новое [[[x]]] пространство. Ключевые слова «новое» и «[[[x]]] пространство».

Самый известный продукт – женский аромат [[[x]]] woman.

Единственный известный лицом человек из [[[x]]] des! gn CREW – это ЯR, самый мощный и злой креативщик из говорящих на русском языке, – сказал пацан и замолчал.

– Да, – кивнул Ади, – я его звал в @chtung (!), а он отморозился. Причём тупо. В [[[x]]] больше денег ему предложили…

Ади развёл руками:

– Вот и всё…

Пацан молча смотрел на Ади снизу вверх.

– Что в номере? – спросил Ади.

– Сплошной регресс, – ответил пацан тут же. – Министр Обороны нелегально покупает органы для своего больного сына.

Именно это – про «органы», «нелегально» и «министр» – кричат Мальчики в Галифе у метро как-то в понедельник.

– А потому что это правда, – говорит Ади кому-то в трубку. Это слышат Спирохета и Раста.

Министр встречается с Ади.

Просто к ГлавРеду @chtung (!) РОССИЯ подошли на парковке двое в костюмах. И через полчаса он вполне мило общался с Министром Обороны. Они беседовали часа три. Министр удачно шутил. И вообще понравился Ади. Лично Ади он был очень симпатичен.

– Напишете опровержение? – спросил вдруг Министр, дружелюбно улыбаясь.

– С чего бы? – улыбаясь, удивился Ади. – Это же правда.

– Мой сын – воспитанный хороший мальчик. Ему срочно нужны поджелудочная железа и почка. Вам не жалко восьмилетнего ребёнка? Вы понимаете, что учитывая моё положение, я вполне мог устроить ВСЁ и даже не покраснеть. И все остальные сделают вид, что ничего не видели. Не слышали. Не знали.

Ади молча взирал на Министра, закинув ногу на ногу и держа себя обеими руками за колено. Министр продолжал:

– Но после вашей статьи Они обязаны будут проверить меня. Просто отреагировать на звон. А там только копни. Я прошу вас, во имя моего сына, напечатайте опровержение.

– Нет, – говорит Ади, – это – Правда. А я отныне просто обязан говорить Правду круглосуточно.

– Вы сектант? – спрашивает Министр.

«Излишне сухо», – подумает он минуту спустя.

– Нет, – говорит Ади, – я дал обет.

– Какой обет? – спрашивает Министр недовольно.

– Пффф!!! – говорит Ади, посмотрев в потолок. И продолжает, покачав головой, – «какой», поверьте мне, здесь не первостепенно важно. Важно, скорее, «Кому».

– «Кому?» И кому же?

– Кому и где.

– Да.

– Что «да»? «Кому»? И «Где»?

Ади поднял палец:

– А вот об этом чуть позже.

Министр следит за тем, как ГлавРед @chtung (!) РОССИЯ прикуривает «Житан». Выпускает клуб дыма. Продолжает:

– Просыпаюсь я как-то утром. Кофе можно?

Министр смотрит и молчит.

– Кофе можно? – повторяет Ади.

– Это вы мне?

– Вам.

Министр поднимает брови.

Скоро перед Ади появляется кружка горячего кофе. Ади делает глоток. Говорит:

– Просыпаюсь я как-то утром. Выходной. Суббота. Всё отлично. Только голова чешется. Очень. Причём в двух местах одновременно. Я купил два ящика пива, хороших сигарет, заперся в квартире. Как чувак из «Transpoiting». Я давно собирался написать большую статью и вот решил выходные этому посвятить. Удачные получились выходные… На майские праздники чё-то там попадало, и потому со всеми перестановками вышла неделя отдыха. Я купил пачку писчей бумаги и одноразовых ручек. И заперся в квартире. Я на «Тульской» живу. В трёхкомнатной. А пишу от руки. Потом отдаю в набор…

Ади затянулся. Продолжил через время:

– Голова чесалась в двух местах одновременно. Очень чесалась. Больше суток. Я уже подумал, что пора совершить замену содержимого в папке «страшно думать о». Собрался заменить Зубную Боль на Чешущуюся Голову, как вдруг! – воскликнул Ади, фальшиво удивляясь, – почувствовал уплотнения на голове…

Ади положил сигарету в пепельницу и показал обеими руками, где он обнаружил уплотнения.

– Вот здесь…

Министр увидел слабые пятна зелёнки под пальцами и волосами Ади.

– Что у вас случилось? – спросил Министр, тоже закуривая, – что за зелёнка на голове?

– За хорошее зрение три рубля премия, – сказал Ади, – именно к этому мы сейчас и движемся по волнам устной информации, исходящей от меня. То есть достоверной информации.

– Блин, – сказал Ади, – я вот только что подумал, что вы, военные, вы же вообще своей жизнью живёте. Отдельной. Есть какие-то Штатские. И Вы. К Вам относятся все люди, носящие военную форму или/и имеющие звание. К штатским – Все остальные. Включая жену и детей. У вас же, в ваших «воинских частях», там же своя жизнь. Свой мир. Тайный. Как у вампиров или маньяков…

Министр сидел не шевелясь. Слушал. Сигарета меж его пальцами истлела до середины. Ади:

– У вас же свои аэродромы, рейсы, переброски – ваще, нах, своя жизнь, о которой Вы не обязаны докладывать всяким Штатским, да?

– Да. Так вот, – сказал Министр. Маршал по совместительству.

– Так вот? – Ади затушил окурок.

Министр:

– Кому вы дали обет?

Ади:

– Двум собакам и мальчику. Псы такие огромные. Один чёрный, другой белый. Белого зовут Уголь. Чёрного – Снег. Дело в том, что у меня рога расти начали. Из этих уплотнений чешущихся. Такие… Толщиной с большой палец руки.

Министр посмотрел на свою правую конечность.

– Они мне позже предложили покурить шалфей. Я покурил, перенёсся в прошлое, стал светящимся червем, вылез из стены в подвале и сказал своему дяде, что он Волшебник.

Пауза. Министр вздохнул. Посмотрел на дотлевший до фильтра окурок в своей руке. Затушил его в большой пепельнице с Лого Военно-Воздушных Сил. Произнес, закинув ногу на ногу и сцепив обе руки на колене:

– Это «Кто». А теперь «Где».

Ади кивнул:

– Да. В общем, сначала я подумал, что это раздражение, потом – уплотнения, потом – наросты. В общем, в среду утром я понял, что это рога. А я, знаете, вам признаюсь, я – человек. Рождён другим человеческим существом от третьего человеческого существа. То есть, когда я понял, что это рога, я просто ох*ел. Извиняюсь за то, что слишком часто произношу слово «я». Но всё это происходило со мной и касается меня непосредственно. Поэтому, думаю, что имею право в этом случае произносить «я» несколько большее количество раз, нежели обычно.

Министр не шевелился.

– И вот я понимаю, что у меня растут рога. В тот момент я ещё не знаю, что представители некой Церкви провели некий Обряд. Дурацкий и ничего не значащий обряд. Ранее. А сейчас сработавший… Я вижу, вы меня не понимаете?..

Министр не шевелится.

– Ну представьте себе, что, например, суеверия все стали сбываться… Блин, например, «нельзя со стола крошки рукой, а то денег не будет». Представьте себе, что поели вы хлеба, накрошили на скатерть и решили смести крошки. Смели рукой, потому что тряпки не нашли, и пошли в магазин. Открываете кошелёк, а там пусто. И на карте ничего нет. И на счёте в банке. А потому что «не сметай крошки рукой со стола, а то денег не будет». А всё потому, что сработало. И все отныне срабатывает, ясно? Вот провели представители некой Церкви обряд Демонизации. Причислили меня к лику Демонов. Внесли в список Суеверий. Приписали мне Вредоносные свойства… «Вредоносие», что ли?.. Вот. А у меня рога стали расти. Но я-то об этом не знаю. Я тут в среду утром понимаю, что это рога. Торчат из башки. Спать мешают и вообще – грузят. Я занавесил все окна и отключил телефон. В шоке я, короче. Мне страшно. Ночью вскочил, нашёл в кладовке ножовку по металлу и отпилил оба рога. Под самый череп. Ободрал кожу. Зацепил кусок волос. Рога завернул в газету и смазал башку зелёнкой. Утром я проснулся и сразу заорал. От ужаса: мои рога за ночь выросли в два раза больше. Я целый день просидел у зеркала. Опухший. С красными глазами. Около полуночи я отпилил рога, накалил на конфорке ложку и прижёг эти места. Было больно…

Министр не шевелился.

– Утром рога были на месте. Ещё больше. В этот день я не вставал с постели несколько часов. Мне было так жутко и страшно, что несколько раз стошнило прямо рядом с кроватью. Вечером я снова отпилил рога. Теперь возле мусорного ведра стояло три разных по размерам газетных свёртка. Я влез в Интернет и стал искать сайты, посвящённые добровольному уходу из жизни. Мне показалось, что пора уже подумать, какой из способов мог бы меня устроить. Ну хотя бы подобрать себе пару-тройку вариантов, чтобы не метаться потом нервно по квартире. А потом я заснул. Мне приснился переулок, уходящий стенами вверх так, что небо светилось где-то там вверху узкой полоской. Прямо передо мной стояли две большие собаки. Одна чёрная, другая белая. А между ними мальчик. В белой футболке с номером «2» над сердцем. Я держу подмышками два отпиленных рога. Они волочатся за мной многометровыми обрубками. Словно рельсы, уходя куда-то за спину. И вот натыкаюсь на псов и мальчика.

– Зелёнкой он мажет, – недовольно говорит Чёрный пёс, – эелёнкой. Гадючий жир втирать надо. Вот что поможет точно.

– Больному на голову зелёнка не поможет, – подаёт голос Белый пёс, – хоть весь пузырёк вылей.

– В церковь сходи, – говорит Мальчик, – тебе не зелёнкой голову мазать, а святой водой.

Потом они мне дали покурить шалфей. Сказали, что поможет. Я покурил, стал светящимся червём, перенёсся в Прошлое, вылез из стены в подвале и сказал своему дяде, что он Волшебник.

Министр молча смотрел на Ади.

– Просыпаюсь утром. Рога на месте. Я их сразу отпиливаю. Прижигаю раны зелёнкой. Болит ужасно. И я плачу. Ною, как девочка в подушку, часа четыре. Ночью во сне я снова встречаю псов и мальчика.

– Мы пошутили, – сказал Чёрный.

– Это не шалфей, – сказал Белый.

– Вернее, шалфей, но не отсюда. Из Запределья. А значит, не совсем шалфей.

– Просто нужно, чтобы ты побыл недолго светящимся червём в Прошлом и сказал своему дяде, что он Волшебник.

– Я ещё из стены в подвале вылезал, – напомнил Ади, не выпуская рога-рельсы из подмышек.

– Я – Снег, – сказал Чёрный пёс.

– Я – Уголь, – сказал Белый.

Мальчик промолчал.

– Чтобы у тебя перестали расти рога, ты должен говорить только Правду, – сказал Снег.

– И писать тоже, – вставил Уголь, – если ты будешь говорить Правду, тебе больше не о чем беспокоиться.

– Ты должен пообещать нам сейчас, что будешь отныне произносить и производить Только Правду и ничего кроме Правды. Иначе рога начнут расти снова. Ясно?

– Я сказал им «ясно», – Ади допил остывший кофе одним глотком. – И с тех пор говорю Только Правду. И боевой листок тоже. Поэтому никакого опровержения не будет. Мне очень жаль вашего сына. Я сочувствую от всей души вам лично. Но быть долбаным Пиноккио я не собираюсь. Ни для кого.

Ади посмотрел Министру в глаза:

– Я звоню на АТС и это Правда. Понимаете?

– Нет.

– До свидания, – сказал Ади, встал и вышел.

Автор: Виталий Мутный.

Файл: Гвоздь и Тролль.

У меня есть глухонемой пёс. Я зову его Герасимом. По глазам его не могу я понять, нравится ли его имя ему. Герасим разговаривает со мной во сне. Я ложусь спать и там, во сне, мне Герасим снится и разговаривает со мной. Он сообщил мне, что был когда-то тренером по боксу. Он тренировал Чемпиона Мира Ивана Гвоздя. Гвоздь однажды в прямом эфире по всем телеканалам мира, прямо на ринге прямым в челюсть убил норвежского боксёра по фамилии Тролль. Тролль и Гвоздь бились в Исландии на потухшем вулкане. Тролль был сыном Официального Палача Норвегии. Гвоздь – сиротой из детдома. Тренера все за глаза звали Чума. А в глаза Слава. Слава Чума научил Гвоздя так, что тот на сороковой секунде первого раунда сломал Троллю нос. Тролль смог после этого вести бой пятнадцать секунд.

Тут-то его и убили.

Убил.

Гвоздь.

А тренер погиб в автокатастрофе под Осло. Это было Позже. А теперь он – животное. Собака. Пёс. Глухонемой представитель кинологической расы. Сам он считает, что в нём больше «логического», нежели «кино». Но об этом он может рассуждать шёпотом где-то внутри себя, либо в моих снах вслух. Даже не знаю, нравится ли всё это мне. У меня итак забот хватает. И тараканов в голове. Каждый с ладошку размером. С детскую ладошку, но и этого, я вас уверяю, вполне достаточно. Даже более чем. Тараканов двое. Они состязаются, кто из них больше придумает рифм к слову «другу». Это просто часть словосочетания «толкают нас друг к другу». Часть тараканьей утерянной песни. Самое утерянное место – рифма к слову «другу». Такие вот дела.

На этом всё.

Приходите завтра.

Приносите то же самое.

Говорите, что хотите, но, хоть убейте меня, Самым Героическим Поступком я считал, считаю и буду считать, те пятнадцать секунд из жизни норвежского боксёра по фамилии Тролль. Тот временной промежуток (который в миллионолетней истории Земли толщиной с молекулу кошачьего волоска) между ударом, сломавшим ему нос и мгновением, в которое остановилось его сердце.

Врачи говорят, что все эти пятнадцать секунд он был мёртв.

Кто же вёл бой?

Я задаю этот вопрос себе и чувствую, как все волосы на моём теле встают дыбом.

Кто?

Месяц уходит на то, чтобы найти FF.

FF сменил номера телефонов, уничтожил sim-карты, завёл новый ящик на Яндексе.

Ади обнаруживает его в Берлине, где FFБокоFF готовится к презентации «Невест Смерти».

Большой, почти квадратный альбом. С чёрной матовой обложкой из полимера приятного и странно прохладного на ощупь.

В центре – чёрные блестящие буквы с названием. На корешке, такими же, – имя автора.

У Ади зубы сводит после того, как он вскрывает виниловую упаковку и переворачивает несколько плотных, глянцевых страниц. Он чувствует, что края этих страниц невероятно остры. Одним неверным движением можно распанахать пальцы до кости. Ади думает:

«Бомба».

Он думает:

«Это не выстрелит. Это реально порвет».

– Мне кажется или я чувствую запах фиалок? – спрашивает он, глядя расширившимися зрачками в альбом. От бумаги исходит слабый, какой-то еле уловимый, смутно знакомый аромат. От всего вышеперечисленного – у Ади мороз по коже.

– Это не фиалки, – говорит человек, сидящий напротив Ади в белом и асимметричном кресле, изображающем стоящий на объективе фотоаппарат с открытой задней крышкой. Валики в виде катушек фотоплёнки подпирают острые локти.

– Это не фиалки, – говорит он, – это специальная ароматная эссенция, входящая в состав клея, которым склеены листы в альбоме. Букет составлял тот же человек, который создал [[[x]]] woman. Ограниченная серия.

Человека, сидящего напротив, зовут Томас.

Ади хочет встать и ударить его со всей силы. Коленом. В лицо. Он закрывает глаза на секунду. Открывает. Говорит:

– Ограниченная серия.

Томас кивает.

Немецкий агент Фёдора Фёдоровича Бокова.

Получает 200 евро в час.

И знает, что будет получать в два раза больше.

Как минимум.

Все вопросы с недавних пор, все разговоры

а) решаются

б) ведутся только в его присутствии.

– Круто, – говорит Ади.

– Да, – кивает Томас, улыбаясь, – как всегда.

Секунд двадцать Ади смотрит куда-то между FF и его агентом. По его лицу сложно понять, о чём он сейчас думает. Он вдруг поднимает глаза к потолку:

– Спасибо Тебе, Господи.

– За что?

– Он знает, – говорит Ади, встаёт и кладёт альбом на сидение своего кресла.

– До свидания, – кланяется ГлавРед @chtung (!) РОССИЯ.

И уходит.

– Так, – говорит Ади, стоя перед выстроившимися перед ним большим полукругом сотрудниками @chtung (!) РОССИЯ. – Так. Даём текст извинения. Говорим всем участникам и читателям, что в связи с Техническими Неполадками промежуточные результаты будут объявлены позже. Всем поднять всю почту, всех провайдеров, но чтобы послезавтра в обед все уничтоженные нашим Мудиславом рассказы и всё мыло наших авторов были у меня в кабинете. Ясно?

Около полусотни стоящих полукругом людей одновременно кивнули.

– [ЛЖИNET [!] занимаемся по очереди. Работы по @chtung (!) продолжаются по графику. Сейчас я отвернусь, и все, кто хочет уйти, смогут сделать это, зная, что я не прожигаю им взглядом спины. Взглядом, в котором будут представлены в пропорциях «шесть к четырём» Ненависть и Зависть. Потому что я завидую идиотам, уходящим из @chtung (!) РОССИЯ навсегда. Завидую тому, что они идиоты. Потому что только настоящий клинический идиот может добровольно уйти из @chtung (!). Я отворачиваюсь на счёт «пять». Оставшиеся, знайте, что вас ожидает лишение сна и пищи, секса и скуки. Раз, два, три, четыре, пять.

Глава Шестая. Псевдо

Старый тёмно-зелёный «Patrol» с разбитым правым стоп-сигналом и выцарапанным на водительской дверце словом «ВЫХОД» остановился под таким же старым и темно-зелёным знаком «ЖД станция РЭП-4». Знак был сварен из труб толщиной с запястье взрослого мужчины и был похож на широкую заглавную «П», по верхней переклaдине которой нарисовали мелкоячеистую стальную сеть, к которой неаккуратно прикрепили двенадцать букв, одну цифру и знак дефиса. Все – ржаво-бледно-красные. Именно так.

Человек, сидящий в автомобиле, заглушил двигатель.

Прежде чем замолчать окончательно, «Patrol» вдруг задрожал всем корпусом. И заглох.

Человек, поворотом ключа прервавший урчание японского двигателя внутреннего сгорания, вышел из машины. Он задрал голову и посмотрел на знак.

– Каково же было удивление оперативников, – сказал он достаточно громко и перевёл взгляд на свою левую руку. В левой руке он держал голубую пластиковую корзину для транспортировки мелких домашних животных.

– Ноль денег в кармане и двухмесячный котёнок-перс в голубой пластиковой корзине для транспортировки мелких домашних животных, – с той же громкостью сказал он.

Чуть сильнее сжав кисть левой руки и не выпуская корзины, водитель приблизил запястье взрослого мужчины к глазам и посмотрел на часы, сапфировым стеклом прикрывающие глубоко синий циферблат.

– Мяу, – подал голос котёнок.

Человек различил две светящиеся точки сквозь тонкие зубья пластмассы.

– Вот примерно тоже самое думаю и я, – сказал он, разглядывая, как идеально преломляется свет в двух созданных миллионы лет назад комплектах хрусталиков и сетчатки. Как свет превращается в два тлеющих изнутри бирюзово-изумрудных огонька.

Человек опустил корзину и сделал шаг к машине. Он повернул к себе водительское зеркало бокового обзора и наклонился к нему, чуть коснувшись щекой стекла в дверце.

– Он был похож на рок-звезду, которая позавчера поняла, что она лысеющий мужчина лет тридцати пяти, – сказал он зеркалу.

Человек выпрямился и во второй раз за последнюю минуту поднял взгляд на знак, превышающий его размерами втрое.

– А ты – турник, сделавший операцию по смене мозга, – произнёс он чуть громче и полез во внутренний карман коричневой кожаной куртки. Он достал из него небольшой, квадратный и прозрачный полиэтиленовый пакет с компакт-диском внутри.

«Штурм СИЗО „КРЕСТЫ“ 23 февраля 1992 года» – белые буквы по чёрному круглому полю с отверстием посередине.

Человек, не глядя, швырнул диск через плечо и, сделав три десятка шагов, вошёл в парикмахерскую.

– Здрасьте! – сказал он и поставил голубую корзину на низкий столик с журналами у входа.

– Здрасьте! – сказала из подсобки парикмахерша Зинаида. На бейдже её фломастером было написано: «Варвара З.». И это была фамилия Зинаиды с инициалом её имени.

– Как будем стричься? – спросил её мужчина.

Зинаида два раза хлопнула ресницами. Спросила:

– Как?

– Сбой в программе? – подмигнул ей посетитель.

Зинаида два раза хлопнула ресницами.

– Итого четыре, – сказал мужчина и кивнул в сторону журнального столика. – Это Четыре. Так зовут этого котёнка. Он ваш вместе с корзиной. А вы меня подстрижёте, да?

Зинаида посмотрела на синюю пластиковую ёмкость. Потом опять в лицо мужчине:

– Как стричься будем?

– Оп! – сказал мужчина радостно. Добро пожаловать в «Минуту Назад»!

Через время он вышел из парикмахерской «Эдем» в вязаной шапочке на голове. Он посмотрел в затянутое облаками мартовское небо. Перешёл небольшую площадь перед зданием станции и вошёл в дверь с надписью «ФОТО».

«Эдем» и «ФОТО» находились в графе «Сфера услуг» станции РЭП-4.

Прямо напротив здания станции расположилась трёхэтажная районная больница, которой в следующем году исполнялся сто сорок один год.

Парикмахерская, сменяя названия и персонал, бессменно базировалась в здании гостиницы с середины двадцатого века. «ФОТО» – примерно столько же, но в торце магазина.

Все жители близлежащего посёлка Путеец покупали, лечились, фотографировались и работали здесь же. Станция относилась к районному центру Перевальск, и кладбище у этих двух объектов было общее.

Кладбище.

Ровно посередине между РЭП-4 и Перевальском.

Прямо у Путейца.

Люди, являющие собой Население обоих Населённых Пунктов, называли его «новым».

«Старое» было в десяти километрах севернее.

Последние дома посёлка упирались в могилы первых захороненных здесь в 1978 году жителей района. Кладбище за своё тридцатилетнее существование превратилось в город памятников и крестов. С улицами и переулками. Вид маленького (визуально – в десять раз меньшего по размерам) посёлка рядом с внушительным кладбищем подавлял любого, кто посещал эти места.

Мужчина, приехавший на ржавеющем «Patrol», перешёл площадь перед станцией и вошёл в дверь с надписью «ФОТО».

Фотограф Шурик Харитонов был седым дедом шестидесяти лет. Он пил чай, когда дверь Мастерской (так величал две тесные комнатушки он сам) быстро и уверенно открылась и так же закрылась.

– Здрасьте! – сказал вошедший.

– Здравствуйте, – Харитонов отставил кружку.

– Понимаете, – сказал мужчина, – сегодня Большой Праздник, и, по законам моей страны, мне сегодня нельзя держать деньги в руках. Совсем. Но мне очень нужно сфотографироваться.

– ПЧХИ! – чихнул неожиданно Харитонов.

– Будьте здоровы. Так вот, я вам хочу предложить это… – мужчина неожиданно вскинул руку и стал расстёгивать ремешок своих часов.

– Это дорогие часы, – сказал он, протягивая их фотографу. – Даже немножко слишком.

Харитонов по весу, блеску стали и глубине циферблата понял, что держит сейчас в руке, как минимум, свою зарплату за последние пять лет.

– Вам на документы? – спросил он, чувствуя тяжесть часов в ладони.

– А какая ещё есть? – молодой человек снял свою потёртую коричневую кожаную куртку.

– Художественная, – ответил Харитонов, следя глазами за клиентом. Тот подошёл к стенду с образцами.

Там, размноженный во все форматы, висел сам Харитонов. Было четыре Харитонова «на паспорт». Четыре «на водительское удостоверение». Два «открытка». И один Харитонов «портрет». Это была самая большая фотография на стенде.

– Вот, мне такую, – сказал клиент, мотнув головой на «портрет».

– Но фото только завтра будет готово, – Харитонов рассматривал циферблат на расстоянии вытянутой руки.

– Отлично, – сказал клиент, снимая шапку.

Харитонов позже описывал его как бритого под ноль мужчину, явно младше его, Харитонова. Но не юношу призывного возраста, это точно.

В чёрной футболке с белыми буквами «АГАЩАЗБЛЯ» на груди он уселся перед объективом Харитоновской «Лейки» и широко улыбнулся.

Харитонов сделал ещё один, дублирующий, снимок.

– Завтра после обеда заходите, – сказал он, выписывая квитанцию. Ему хотелось быстрее остаться одному и примерить этот массивный, тускло мерцающий полированным сапфиром хронометр.

Мужчина кивнул. Вдел руки в рукава куртки. Подошёл к стенду. Вгляделся в одиннадцать разнокалиберных лиц Харитонова. Потом быстро вышел на улицу, на ходу засовывая квитанцию в задний карман джинсов.

Парикмахерша Зинаида видела, как он из «ФОТО» направился к своей машине. И что возле машины стоял Федя Гончаров. Федя Гончаров был помощником машиниста тепловоза и три года назад пришёл из армии. Он стоял, засунув руки в карманы, и рассматривал сквозь стекло приборную панель автомобиля. Зинаида видела, как Фёдор обернулся и пожал руку бывшему хозяину котёнка.

– Четыре… – пробормотала она. – Что за имя? Васька вот нормально… Или Мурзик…

– А «Patrol» как переводится? – спросил Федя и достал из портсигара (с гербом Волгограда на крышке) сигарету без фильтра.

– А сам, как думаешь? – мужчина открыл дверь и сел на водительское сидение. Оставил одну ногу на земле, левую.

Федя прикурил. Хмыкнул. Выдохнул дым:

– Сколько лет?

– Мне?

Федя снова хмыкнул. Покивал криво усмехаясь.

– Пожрать тут, где можно? – спросили вдруг из салона авто.

Администратор гостиницы Татьяна Рисухина смотрела на большие круглые часы над входной дверью. Смотрела так, как смотрит человек, находящийся в помещении один и автоматически поднявший глаза на прибор, отмеряющий ВРЕМЯ. Поднявший взгляд посреди бесконечного трудового дня и обнаруживший, что уже 15.00. Только что она задумчиво смотрела на коричневый налёт по краешку красной кофейной кружки и вдруг ЧАСЫ над входной дверью.

Колокольчик между ними – между часами и дверью.

Его тонюсенький язычок вдруг плавно качнулся, трогаясь с места и

– ДЗИЛИНЬ! – дверь открылась.

Поэтому она точно запомнила, что мужчину в коричневой потёртой кожанке она увидела в три пополудни.

– Такая… по дорогому потёртая кожа… – скажет она потом, – красиво потёртая…

– Здрасьте! – улыбаясь, произнёс вошедший. Татьяна не видела его зубов, но выражение его лица в этот момент вполне можно было идентифицировать, как улыбку. Ей нравились такие вот улыбки. Когда человек не скалился, а, действительно, улыбался.

– Здравствуйте, – тоже улыбнулась ему в ответ Татьяна.

Он подошёл к стойке и снял шапку. Сунул её в карман.

– Не по сезону у вас причёска, – сказала Татьяна.

– Ненавижу себя, – он стоял отделённый от неё высокой деревянной стойкой. Она видела его тело с солнечного сплетения по макушку. Говорил, не меняя выражения лица и глядя Татьяне в глаза:

– Довёл её до слёз. Бедная девочка. Плакала из-за меня. А я сидел и рычал на неё. Слюной брызгал. Пить бросаю… Да… Бросаю…

И замолчал. Татьяна, подняв левую бровь, смотрела на его губы.

– Но завтра, – сказал он неожиданно.

Татьяна отметила про себя, что глаза у него с каким-то непонятным янтарным отливом. Он посмотрел ими вправо. Потом перевёл их влево. Затем вернул обратно. В глаза Татьяне.

– Вы кино любите? – спросил он вдруг.

– Да, – кивнула она.

– А я нет… У вас зубной щётки запасной не будет?

Татьяна подняла вторую бровь.

– Запасной или лишней?

Татьяна отрицательно качнула носом вправо-влево пять-шесть раз. Сказала закончив:

– Нет.

Мужчина покивал. Помолчал. Потом:

– Меня Павел зовут.

– Татьяна… – она поняла, что мышцы её лба онемели и что она их не чувствует.

– Так вот, собака я бешенная. Довёл до слёз. И спать с собой не пустил. Скрипел зубами. Ногами выпихивал… Отвернулся… Пить бросаю теперь. Но не сегодня. У вас тут, говорят, ресторан.

– Да. При гостинице… – Татьяна посмотрела в сторону входа в ресторан. Мужчина проследил за её глазами.

– Там бар есть, – сказала она, – хороший.

– А виски есть?

– Виски, – она кивнула, – есть.

– Вы во сколько заканчиваете сегодня, – спросил мужчина, – работать?

– В восемнадцать ноль-ноль.

– Вы могли бы отужинать со мной сегодня вечером?

Татьяна поняла, что её открытый рот выглядит глупо:

– Во сколько?

– В девятнадцать ноль-ноль.

Вряд ли стоящий перед ней сейчас мужчина знал, что Татьяна Петровна Рисухина по образованию была библиотекарем (чего одно время стеснялась), что даже работала когда-то в Белгородской областной библиотеке. Что с первым мужем познакомилась прямо на рабочем месте: он пришёл сдавать «20 000 лье под водой» Жюля Верна, при знакомстве представился как Капитан Немо и оказался тридцатитрёхлетним киномехаником из кинотеатра «Мир».

Киномеханика звали Паша. Татьяна семь лет жизни с ним вспоминала как семь лет ада и секса. Что в этой гостинице она проработала уже восемь лет, что было ей почти сорок три, вряд ли всё это знал стоящий напротив неё мужчина. Он видел перед собой темноволосую стройную женщину с узкими скулами, чувственными губами и аккуратной грудью. «Скорее не с янтарным, а с медовым отливом», – подумала она и произнесла вслух:

– В девятнадцать ноль-ноль смогу.

Он кивнул:

– Вы виски будете?

– А я их не пила никогда…

– Так будете?

– Буду.

Пауза. Потом ещё раз:

– Буду.

2.

Ресторан был старым.

В следующем году ему исполнялся сто сорок один год. У ресторана была История. Каждые десять лет здесь что-нибудь происходило. Обрастало легендами и передавалось из уст в уста проводниками проходящих мимо поездов.

Поездов было два.

Вечером шёл поезд «Москва» – и какая-то невнятная «Бесконечность» в семь суток пути. Утром возвращался оттуда – из «Бесконечности» – очередной рейс «на Москву».

Повар Миша Рожков как-то задумался: ежедневно с одного из вокзалов Москвы отправляется этот, с трёхзначным номером рейса, состав. И с Противоположного Вокзала на Москву каждый день трогается тепловоз, тянущий вагоны. То есть практически неделю едущий обратно.

– Значит, сейчас, в эту самую минуту, на этом маршруте одновременно находятся четырнадцать составов, – сказал Миша Рожков Светке Зубовой, единственной официантке ресторана. Та посмотрела в потолок. Загнула семь пальцев.

– Ни фига себе, – проговорила, наконец.

– Здрасьте! – сказал кто-то позaди них.

Они обернулись.

– Здравствуйте, – Миша покивал.

– Добрый день, – отреагировала, наконец, Светка.

Мужчина подошёл к ним, держа руки в карманах куртки. Вытащил из обоих карманов по кулаку – правый и левый – протянул их Светке и Михаилу:

– В каком?

– В этом! – сразу стукнула по левому кулаку Светка. Кулак раскрылся: пустой.

– А в этом? – спросил Михаила мужчина, подняв правый кулак к голове и прислонившись к нему ухом. И сам же ответил:

– А в этом ужин на семь персон. С бутылкой коньяка, тремя бутылками водки и бутылкой виски. Тремя бутылками красного сухого. Бутылкой мадеры. Тремя бутылками белого полусладкого. С хорошим сыром и оливками.

Михаил:

– Что?

– Здесь, – мужчина разжал руку и посмотрел на свою ладонь, – «Nissan Patrol». Десять лет из Японии. Всего одиннадцать. Дверь поцарапана. Водительская. И задний правый «стоп» битый…

На ладони лежал ключ с брелоком. На брелке блестел логотип «Nissan».

– Здесь ужин на семь персон? – спросил посетитель Мишу. Перевёл взгляд на официантку. Снова – на Мишу.

Полчаса спустя он сидел на деревянном табурете в углу кухни и смотрел, как Михаил Рожков рубит огромный кусок свиной туши огромным топором.

Он смотрел на это.

Он смотрел на Светкину круглую попу.

Светка, облокотившись о высокую раковину, медленно чистила картошку.

Нарезала длинные и узкие спирали кожуры.

Мыла каждую картофелину под тонкой, покусывающей пальцы струёй кипятка.

Бросала в большую, закопченную снаружи и блестящую внутри кастрюлю.

Светка слушала.

Не топор, рассекающий мёртвую плоть и глубоко входящий в деревянную колоду.

Этот пень был из Леса за Молокановым колодцем. Там до сих пор росли деревья в два человеческих обхвата толщиной. Деревья, странно напоминающие дуб и акацию одновременно. Где-то там когда-то была пасека. Где-то там когда-то стоял Столетний Улей.

Вряд ли всё это знал мужчина. Он просто смотрел попеременно на топор и на попу и обращался, очевидно, к обоим. Обладателям. Топора и ягодичных мышц. Больше никого в кухне ресторана на станции РЭП-4 не было. Мужчина, скрестив руки на груди, говорил:

– Вот такая вот история. А теперь живёт он в Камчатской области, в Коряцком Автономном округе, в Пенжинском районе, в селе Каменском. Работает он заместителем главного врача в местной больнице и является единственным обладателем, единственного в этом населённом пункте телефона. Да…

И замолчал.

ШШШРХ!!! – последний раз топор в колоду.

Миша потёр ладони о фартук и стал складывать мясо в эмалированное ведро. Светка дочистила большую картофелину, сполоснула её под краном, бросила в кастрюлю. Сказала, взрезав шкуру следующей:

– А у нас заместитель главного врача повесился недавно. Он стоматолог районный был.

– Стоматолог? – спросил мужчина и вдруг громко захохотал, запрокинув голову. Прикрыл рот рукой. Произнёс абсолютно спокойно:

– И что?

– Он какой-то медсестре из областного дурдома предложение сделал, а она отказалась. Так он ещё раз к ней поехал. Через неделю. Она ещё раз отказала. Он тогда приехал и дома у себя повесился.

Мужчина, скрестив руки на груди и склонив голову набок, смотрел на кружевную полоску трусиков, выглядывающих в узкий просвет между чёрной юбкой и белой блузкой. На маленький кусочек гладкой женской спины.

– Я ещё думала, что врачи должны как-то по-другому жизнь самоубийством кончать.

– Кому должны? – спросил мужчина.

– Ну не как мы, – Светка обернулась, держа в одной руке нож, а в другой наполовину очищенный клубень, – по-другому, ну по-медицински как-то…

– Не как кто? – спросил мужчина.

– Ну… не врачи… – ответила Светка.

Михаил ловко отделял мясо от костей удобным ножом и бросал кости в большое ведро, а мясо на пластмассовый поднос.

– Я думала, что врачи точки разные все эти смертельные знают… Ну сделал скальпелем в себе аккуратную дырочку, лёг и не проснулся.

Мужчина видел сквозь ткань блузки, что бюстгальтер не из того же набора, что и трусики.

– А он просто повесился, – закончила Светка.

– Я через часик вернусь, – сказал мужчина, вставая и трогая себя за задние карманы джинсов, – максимум – без пяти семь буду здесь. Кофе где?

3.

Пятеро пациентов районной больницы №102 сидели перед телевизором в тесном холле первого этажа и смотрели мультфильм. Все они были родственниками, всем им не было восемнадцати, все они болели чесоткой на разной стадии выздоровления и носили фамилию Гинеатулин. От их кожи, поедаемой изнутри чесоточным клещём, мерзко пахло бензил-бензоатной мазью. Медсестра Наташа видела со своего места почти весь экран и входную дверь.

Мужчина пересёк холл по диагонали, поставил большую белую кружку на телевизор и уселся на соседнюю с Гинеатулиными кушетку. Скрестил руки на груди. С минуту смотрел в экран. Потом встал, подошёл к столу дежурной медсестры и сказал:

– Вы любите мультфильмы?

– А вы? – Наташа смотрела на него снизу вверх.

– Я? Я – нет.

– А почему? – Наташины глаза находились прямо напротив его солнечного сплетения. Но смотрела она в его глаза. С медовым отливом, – подумала Наташа.

– Ненатуральная действительность, – сказал мужчина, – а вас как зовут?

Наташу уже двадцать один год звали Наташей. А ей с пятнадцати хотелось, чтобы её звали Эмилией.

– Эмилия, – сказала Наташа, ощутив быстро перебежавших её спину мурашек паники.

– Вы смотрите «Камеди Клаб», Эмилия?

– Смотрю.

– Нравится?

– Да.

Мужчина помолчал.

– Мне кажется, что такая девушка, как вы, Эмилия, обязательно должна писать стихи.

Он засунул руки в карманы:

– Какие-нибудь короткие и унылые.

– Стихи? – спросила Наташа.

– Вы мне их прочтёте сегодня. Стихотворения. Ние. Одно. Самое любимое. А вам кто из Камеди больше всех нравится? Хотя, нет. Не говорите. Лучше я вам загадку загадаю. Одного воина поймали враги. Всех его друзей убили, а ему говорят: «Отгадаешь загадку – отпустим тебя к своим». И загадали. Приходит он к своим. Приводят его к Главному.

– Ну и какую загадку они тебе загадали? – вопрошает Главный.

– На земле существует только Три Чего-То, что заканчивается на «Зо». Это Пузо, Железо. А что третье?

– А? – спросил мужчина.

– Как вас зовут? – красивым голосом, улыбаясь, спросила Наташа.

– А как вам кажется? Какое имя мне бы подошло?

Наташа, всё ещё улыбаясь, склонила голову набок:

– Олег?

– Фу! – сказал мужчина.

– Валерий?

– Нет.

– Константин?

– Сергей Николаевич, Эмилия. Новый заместитель заведующего районной больницей номер сто два.

Наташа пару раз хлопнула ресницами.

– Шутка. Но о чём вы сейчас думали, Эмилия? Раз, два – правду.

– Мне нравится Павел Воля.

– А меня зовут Павел. Я наполовину уже вам нравлюсь?

– А вам кто нравится из звёзд?

– Мне? Мне кажется, что Павел Воля гипно партизан из Глубокого Космоса. Так какое третье слово заканчивается на «Зо», а Эмилия?

– ХА-ХА-ХА!!! – эахохотали вдруг братья Гинеатулины, тыкая пальцами в экран. Наташа вздрогнула.

– Это слово Эмилия – пароль. Пропуск.

– Пароль?

– Да. Если вы знаете его, то приходите сегодня ровно в восемь вечера к чёрному ходу ресторана и шепните мне его на ухо. Если это будет верный пароль, я приглашу вас на интересное мероприятие.

Наташа в течение всего разговора смотрела на него снизу вверх.

– Ну а если вы этого слова не знаете, то не приходите, – сказал мужчина и, развернувшись, пошёл к выходу, на ходу доставая мобильный телефон. Братья Гинеатулины проследили за тем, как он забрал кружку с телевизора и покинул здание.

Зинаида Варвара придвинула одно из кресел к огромному (во всю стену) окну-витрине парикмахерской, уселась в нём с котёнком на коленях и закурила. Она видела, как мужчина подошёл к своему автомобилю и, прислонившись спиной к водительской дверце, допил свой кофе, держась за остывшую кружку пальцами обеих рук. Потом достал из багажника здоровенный чёрный чемодан и пошёл: с ним – в одной руке, с пустой кружкой – в другой, в сторону ресторана.

Зинаида смогла докурить сигарету, ни разу не уронив пепла.

Она бросила начавший тлеть фильтр куда-то под свои ноги. Через несколько секунд почувствовала запах палёного волоса.

– ПРИНИМАЕМ МАНЕВРОВЫЙ ИЗ ДЕБАЛЬЦЕВО!!! ПРИНИМАЕММАНЕВРОВЫЙ ИЗДЕБАЛЬЦЕВО!!! – донеслось со столба посреди площaди.

В центре четырёхугольника (Гостиница с рестораном и парикмахерской, Магазин с боковой дверью «Фото», Больница, Железно-Дорожная станция) стоял высокий деревянный столб с тремя чёрными громкоговорителями.

Зинаида видела, как мужчина пронёс свой чемодан в двух метрах от неё.

По ту сторону двойного толстого стекла.

Она даже различила зелёные буквы «Михаил» на борту кружки.

– Михаил, – сказала Зинаида вслух, – нет, лучше Вася.

Котёнок мягко урчал, грея пространство над лобком и кусочек бёдер.

4.

– Приехали, – сказал водитель, обернувшись.

Алина и сама видела, что приехали. Достала из кошелька три бумажки, протянула их в просвет между передними сидениями. Взяла за ручки серую дорожную сумку.

Сумка всю дорогу занимала ровно одно пассажирское место рядом с Алиной.

Ей (Алине) казалось, что сумка укоряюще пялится на неё своим итальянским логотипом.

Ей (Алине) казалось, что таксист запросит с неё (Алины) денег в два раза больше. За двоих. Но нет. Взял, как договаривались.

Хлопнула дверцей с надписью «Астра – Любимое такси: 5—55-55», и серая автомашина с «шашечками» уехала обратно.

Алине очень захотелось закурить. Она коротко и глубоко вздохнула и вошла в здание станции. И вышла из него через пять минут совсем с другой стороны. Там, внутри, она: подошла к большому стенду рядом с кассой и посмотрела на него; достала из кармана паспорт, раскрыла чёрную кожаную книжицу; извлекла из паспорта ж/д билет, внимательно прочла все мелкие буквы и цифры в нём; вложила билет в паспорт, а паспорт – в карман; подошла к кассе.

– Добрый день, – сказала Алина в стекло. Звук, очевидно, проник сквозь молекулы расплавленных минералов.

– Здравствуйте, – устало ответила кассирша. Алина посмотрела через правое плечо. Потом через левое. Поняла, что не ошиблась. Что здание станции действительно пусто. Ей очень захотелось спросить эту толстую кассиршу: от чего это (кого?) она, мля, устала на этой маленькой засратой РЭП-4? Но она повернулась и произнесла без всякой вопросительной интонации:

– Московский, по расписанию.

– Да, – ответила кассирша.

Алине очень хотелось сказать этой толстой тётке:

– Настя?! Привет! Ты меня не узнаёшь? Ты училась с моей младшей сестрой, помнишь?

Во-первых, с обратной стороны стекла была скотчем приклеена четверть формата А-4 с надписью «Вас обслуживает кассир Анастасия Кряжева». Во-вторых, Алина очень любила сообщать толстым тёткам о том, что она старше их.

Алина развернулась и вышла наружу.

Пустой перрон вправо и влево от неё.

Стена безликих товарных вагонов прямо перед ней. Через две колеи.

Алина видела, что из-за вагонов выглядывает старая (красного кирпича) водонапорная башня. Алина знала, что за башней начинается бескрайнее (до горизонта) коричневое сейчас поле. Что там, на горизонте, стоят серые пятна прошлогодних скирд: так тут называют стога сена.

Алина вдохнула запах мазута и мартовского вечернего льда. Процокала по перрону каблуками чёрных сапог, свернула за угол и вновь оказалась перед входом в РЭП-4. Она увидела слева от себя большие жёлтые буквы над крыльцом соседнего здания: «Гостиница. Парикмахерская. Ресторан».

Она увидела тётку с «химией» на голове за большим, во всю стену, окном. Тётка сидела на кресле прямо по ту сторону стекла, курила и смотрела на Алину.

Алина пошла в сторону больших жёлтых букв. Проходя мимо витрины, поняла: рыжее пятнышко на коленях тётки – котёнок.

– ДЗИЛИНЬ!!! – прямо над головой. Алина поморщилась. Пока шла от двери, стоящая за конторкой внимательно смотрела на её сапоги.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте.

– Ресторан работает?

– Работает.

5.

Ресторан был старым.

В следующем году ему исполнялся сто сорок один год. У ресторана была История. Каждые десять лет здесь что-нибудь происходило.

Обрастало легендами.

Передавалось из уст в уста местными жителями. Проводниками и машинистами проходящих через станцию поездов разносилось вдоль всей Железной Дороги.

Поездов было два.

Вечером шёл поезд «Бесконечность – Москва».

До его прибытия оставалось шесть часов пятнадцать минут. Официантка расставляла большие белые тарелки по бордовой с отливом скатерти. Говорила.

Мужчина, держащий большую белую кружку так, словно греет озябшие пальцы, слушал.

Слышал?

– Так, а чё… Кто тут сёдня семь будут ужинать? – неожиданным вопросом закончила длиннющую тираду Светка.

Мужчина перевёл взгляд на неё.

– Заседание старейшин районного филиала Церкви Обвинения, – сказал он удивлённо. Белая «глубокая» тарелка зависла над столом. Светка обернулась. Мужчина увидел, как расширяются её глаза.

– Вот такие бы персонажи у вас бы тут собрались сегодня, прикинь?

Тарелка, словно получив наконец разрешение на посадку, коснулась скатерти.

– Так кто? – Светка стала раскладывать ложки. Потом она собиралась разложить вилки. И только потом – ножи.

– Люди. В основном… – мужчина встал из-за стола и, захватив кружку с собой, направился к бару. Зашёл за стойку.

– Зайдёт такой вот человек в двери сейчас и двинется по диагонали через весь зал прямо ко мне… – Мужчина тихо гремел чем-то за стойкой. Из звуков было ясно: открыл банку с кофе, зачерпнул две ложки. Открыл сахарницу. Отсюда – четыре ложки. Включил электрочайник и продолжил:

– Подойдёт такой вот человек ко мне и скажет: «Новость слышал?».

– Какую? – спрошу у него я.

– Ты труп, – скажет он и застрелит меня.

– Здравствуйте! – сказал кто-то у Светки за спиной.

– Он или Она, – донеслось из-за барной стойки. Светка обернулась. Девушка в модных сапогах стремительно по диагонали пересекала большое помещение ресторана.

– Бар работает? – спросила она у Светки, не дождавшись реакции на свою первую реплику, помахивая серой дорожной сумкой.

– Работает! – сказал мужчина из-за стойки. Куртка его висела на спинке одного из стульев рядом со Светкой. Она не видела сейчас надпись на его чёрной футболке, но знала, что там написано.

– Вот так вот? – громко спросила вошедшая. Светка поняла, что она тоже прочла.

– Именно, – кивнул мужчина.

– Пожалуйста, стакан кипятка с двумя столовыми ложками мёда и сто граммов коньяка.

– За всю свою карьеру бармена ни разу не видел человека, заказавшего этот коктейль.

– Это не коктейль.

– Ваше изобретение? – мужчина посмотрел на чайник, который несколько секунд назад перестал урчать и выключился.

– Или коктейль? – сказала девушка.

– Тогда у него должно быть название.

– Какое? – девушка поставила сумку на пол, сверху бросила свою куртку. Вскарабкалась на высокий стул. Мужчина увидел её предплечья, тонкие запястья и два колечка на правой руке.

– Самый простой способ: коктейль может носить имя изобретателя.

– Ксюша, – сказала девушка.

– Павел, – сказал мужчина.

– Алина, – поклонилась Алина.

– И это вот всё, значит вы, да? – мужчина налил в большой стакан кипяток.

– Нет, я только Алина, – сказала Алина, достала тонкую сигарету и вставила её в губы.

– А Ксюша кто?

– Ксюша – это та, кто придумала этот коктейль. Я его получу сегодня?

– Да-да… – мужчина покивал. – Две мёда?

– Две… – Алина прикурила, – а вы, значит, Паша?

– Я Павел, – сказал мужчина.

– Хорошо. Вы – Павел.

Алина стала двигать пальцами правой руки зажигалку по исцарапанной поверхности.

– Дорогая! – громко сказал мужчина официантке. Алина посмотрела в её сторону, – где у нас мёд?

«Дорогая» фыркнула.

– Понятно, – сказал мужчина и полез куда-то в ящички под стойкой.

Через минуту перед Алиной стоял стакан с горячим сладким содержимым и пузатый бокал с коньяком. Перед Павлом стоял продублированный набор.

– Везет быть барменом, – сказал он и, повторяя за посетительницей, пригубил коньяка и сразу отхлебнул из стакана. Продолжил:

– Были бы у меня деньги, я бы купил права на этот напиток. Но у меня их нет. Совсем.

– Это сколько нужно проработать барменом, чтобы не было денег? Совсем.

– Пять минут, – сказал мужчина, – не больше.

Алина закурила следующую сигарету.

– Вы какими судьбами в этих краях? – спросил человек из-за стойки. Алина хмыкнула. Покачала головой. Сбила пепел.

– Какой вы интересный бармен.

– А я не бармен, – сказал мужчина и залпом допил коньяк. Потом мелкими глотками выпил весь стакан с медом.

– Конечно, – Алина снова хмыкнула.

– Это вы на московский, да? – спросил он.

Алина кивнула.

– Ваш поезд через шесть часов десять минут. Не желаете ли отужинать в нашем заведении?

– Как-то не думала об этом.

– Дело в том, что у нас сегодня особый день. И первые шесть посетителей будут ужинать сегодня бесплатно.

– Да что вы? – Алина покачала головой.

– Да, – мужчина кивнул. – Вы любите рыбу?

– Обожаю.

– Сегодня осетрина, запеченная в фольге.

– Супер! – сказала Алина.

– Остаетесь?

– Бесплатно?

– Абсолютно.

– Остаюсь.

– Отлично, – мужчина налил себе еще немного коньяка. Сунул в нос бокал. – Вы не против, если за столом я буду сидеть с Вами рядом?

– Нет.

– Отлично, – повторил мужчина. – Вы москвичка?

– Сейчас, да, – Алина кивнула.

– А раньше?

– А раньше жила в Перевальске.

– И была перевальчанкой?

– А папа мой был перевальчанином. И сейчас мой папа тоже перевальчанин.

– Дорогие перевальцы! – сказал мужчина торжественно и поджал губы. – Или «перевальчане»?

– Мне абсолютно все равно, – Алина допила коньяк. Мужчина сразу же налил ей еще. Плеснул себе. Произнес, закручивая пробку:

– И теперь дочь москвичка навещает папу перевальчанина.

– Ну да, – сказала Алина.

– Как мило, – сказал мужчина.

– Ну да, – Алина помочила язык в бокале. Посмотрела сквозь него на свет.

– Вы будете белое вино к рыбе?

– Я ненавижу рыбу.

– Хорошо, – мужчина кивнул. Еще раз. – Хорошо. Рыба отменяется. Свинина?

Алина показала большой палец.

– Так вы, какими судьбами в этих краях?

– Встреча выпускников.

– И как?

– Шифон, помада из позапрошлого сезона, ликёр. Одна подружка весит две тонны. Две других вместе – шесть. Дискотека какая-то, кальян… Ужас.

Мужчина вышел из-за барной стойки и присел на свободный крутящийся стул рядом с Алиной. Протянул руку и взял свой бокал. Отхлебнул. Сказал:

– А я на встречи выпускников не хожу. Мы с одноклассниками на похоронах и поминках встречаемся.

– На чьих?

– Одноклассников.

– Какой ужас. Врете?

– Нет, – мужчина покачал головой, – приехал недавно в отпуск и попал на сорок дней лучшего друга.

– Ужас. Пусть тогда уже шифон и дискотека.

– Да че, ужас? – мужчина отхлебнул коньяка. – Хотя, да. Ужас. Четыре одноклассника умерли (пауза) и не одной одноклассницы.

– А Вам сколько лет? – спросила вдруг Алина.

– Нам? Мне тридцать четыре. А тебе?

– А мне двадцать семь, – сказала Алина.

– Нормально, – мужчина кивнул.

– Даже не буду спрашивать, что это значит.

Алина отхлебнула из бокала.

– Хороший коньяк.

– Я тоже так думаю, – мужчина кивнул, – а вы что, кальян не любите?

– Не люблю.

– А за что?

– За что не люблю?

– Да.

– Заочно.

– А ты кем в детстве хотела стать?

Алина посмотрела мужчине за спину. Потом в глаза:

– Я? Директором завода по производству колбасы. Я в детстве очень любила колбасу. Особенно конскую.

– Из коней? – уточнил мужчина.

– Видимо. А ты?

– Я? Никем.

Мужчина взял салфетку, карандаш и стал что-то писать на пупырчатой светло-зеленой поверхности.

– Никем не хотел. Я однажды увидел у одноклассника порнографический журнал. После этого единственным, кем я хотел быть, – это взрослым.

Он сложил салфетку пополам и поднял глаза на Алину:

– Русский поэт?

– Пушкин,– сказала Алина.

– Часть мебели?

– Стул.

– Светило?

– Солнце.

– Фрукт?

– Яблоко.

Мужчина подвинул сложенную вдвое бумажку Алине. Она развернула ее. На светло-зеленом бумажном квадратике было написано в столбик:

Пушкин

Стул

Солнце

Яблоко

– Какой вы странный бармен, – сказала Алина.

– Я не бармен.

– Ах, да. Вы – Павел.

– Коньяк?

– Да, – она проследила за тем, как Павел налил ей полбокала янтарной жидкости.

– Хотела стать директором фабрики по убийству лошадей, а стала? – спросил он.

– Я журналистка.

– Хо-хо! – сказал мужчина.

– Вот так же делает муж моей сестры.

– Хо-хо?

– Да.

– Как его зовут?

– Я называю его Логический Гитлер.

– Хо-хо! – сказал Павел.

– Вот точно так же делает.

– И что Гитлер?

– Логический.

– Логический, да.

– Он здоровенный, красивенный молодой мужик с офигенным одеколоном и с офигенным членом.

– Сама видела?

– Сестра рассказала.

– Это что, сестры о таком говорят?

– Мы – да.

– У тебя одноклассники все живы, Алина?

– Ага. Хотя нет. Один без вести пропал.

– Да?

– Да. Фрол. У него папа убил маму и долго сидел в тюрьме. А Фрол был самым хулиганом в микрорайоне и его все боялись. Однажды я его толкнула, и он сильно ударился головой о стойку турника. По звуку было ясно, что стукнулся сильно. Но он даже не пикнул. Я думала, что он меня убьет.

Мужчина положил локти на стойку:

– Ты смотришь на меня так, будто ждешь, что я сейчас признаюсь, что Фрол – это я.

Алина отхлебнула коньяка.

– Я не Фрол, – сказал он.

– Я знаю. Вы – Павел.

***

Наташа Витальевна Рябухина, дежурная медсестра Районной больницы №102, думала о себе как о Эмилии. Эмилия восьми лет от роду в ее мысленном ТВ брала вечером коробок спичек на кухне и покидала свою квартиру. Родители ее смотрели программу «Международную Панораму» в зале с выключенным светом.

Папа говорил маме:

– После Казахстана Ваню ненавидят все. По-моему, сам Ваня после Казахстана ненавидит себя.

Эмилия тихо выскальзывала из квартиры. Быстро, перебирая ногами и стуча подошвами красных сандалий по ступеням, сбегала с четвертого этажа прямо во двор.

Она шла в тени дома в сторону школьного стадиона. Она проходила мимо окрашенных синей краской турников и брусьев и оказывалась на футбольном поле. Был июнь. Все тополя в Донецке уже неделю рожали пух, извергали свое летящее семя из сотен своих вытянутых крон. Пух, разнося аллергию, летел над районами города в сторону далеких терриконов из обезугленной шахтной породы. Он собирался вдоль тротуаров и в углах возле крыльца.

– Интересно! – подумала Наташа, переключив канал в мысленном ТВ с Эмилии на себя. – А как будет слово «крыльцо» во множественном числе? «Что?» – «Крыльца». «Кого?» – «Крылец». «Крыльцов»?

Наташа, оставив себя раздумывать над этим вопросом, переключилась на «Эмилия ТВ». Эмилия выходила на футбольное поле стaдиона при СШ №20. Тополиный пух усевал собой все пространство. Всё от ворот до ворот поле было покрыто сантиметровым слоем тополиной ваты. Эмилия подходила к самому краешку этого пухового одеяла. Она доставала спичку.

– ШШШК! – серной головкой о коричневую наждачку «чиркалки» на торце спичечного коробка. И бросить этот огонек себе под ноги. Июньским вечером. На окраине Донецка. Смотреть, как пламя разбегается от тебя полукругом и в секунды съедает все пространство. От ворот до ворот.

Эмилия. Эмилия не знает третьего слова на «зо».

Пузо.

Железо.

…зо?

Эмилия не знает. А хочет знать. Во-первых, действительно, что это за слово? Во-вторых, хотелось ей побывать на том мероприятии, где третье слово на «зо» – пароль для входа. С этим. Который сказал, что сегодня она прочтет ему одно из своих стихотворений.

– Какие-нибудь короткие и унылые, – сказал он.

Короткие – да.

Но неужели же унылые?

Эмилия писала стихи. С третьего класса. У нее было несколько стихотворений.

1. Парад (или Первое)

2. Сирень

3. Шуба (басня)

4. Света-Ракета

5. Брадобрей

6. Ура?

7. Дорого

Написав седьмое стихотворение, Эмилия решила, что достаточно. Хватит. То есть все – больше писать стихов не будет. Если она хотела прочесть их сегодня Павлу, то нужно было выбрать один из уже существующих. Не писать же в самом деле Восьмое Специальное Стихотворение для сегодняшнего мероприятия?!

– Мы идем со всем народом

На Октябрьский парад.

Всюду Весело, Красиво,

Флаги там кругом висят, – навскидку вспомнила Эмилия первые строчки «Первого стихотворения». Сразу же выхватила память, но из «Брадобрея»:

– Будь добрей ко мне, Брадобрей!

Добрей меня, Брадо Брей!

По нумерации из следующего:

– В стене прорублена Дыра!

В нее народ кричит: «Ура!»

А если б не было Дыры?

Тогда б народ кричал: «Уры!»

Эмилия решила прочесть сегодня свое стихотворение «Света-Ракета». Не просто решила – ей очень захотелось стоять сегодня перед кем-нибудь и читать рифмованные строки собственного сочинения.

– Зо… – сказала она, – Крузо? Карузо?

Андрей Петрович Продан уже двадцать лет был начальником станции РЭП-4. Он стал начальником давно, за заслуги, и был отцом Петра Продана. Петр тринадцати лет от роду носил фамилию с обреченностью. Папа часто говорил про него:

– Моего сына только за смертью посылать.

Я – Посылаемый За Смертью! – подумал о себе внутри себя самого Петр Продан.

Петру снился сон: ему снилось, что он подросток тринадцати лет по имени Коля. Там, во сне, мама Коли будит его (Колю) и говорит, протягивая золотую монетку в сто рублей:

– Сынок! Сходи в магазин за смертью.

И тут Петр просыпался.

Я – Посылаемый За Смертью, – думал он о себе внутри себя самого.

А сегодня приснился ему сон о том, что идет он босой по дороге между двумя вспаханными полями. Причем дорога под его подошвами утоптанная, сухая, глинистая почва без травинки, а поля, уходящие до горизонта перпендикулярно курсу вправо и влево – вспоротая острым плугом влажная черная земля с остатками снега. Петр идет по этой дороге и вдруг видит некоего господина в черном сюртуке.

– Посылаемый За Смертью? – спрашивает его вдруг господин.

– А ты кто?

– Человек, который дрочит на VJ Машу, не должен говорить мне «ты», – удрученно покачал головой господин. Потом мотнул подбородком:

– Иди с глаз моих долой.

И Петр проснулся. Был вечер. Он заснул у телевизора. В телевизоре VJ Маша вместе с VJ Дашей и VJ Сашей говорили о чем-то по-русски, но совершенно для родителей Петра непонятно. Их речь для родителей Петра звучала как набор слов из англо-русского словаря, расставленных в произвольном порядке среди еще более произвольно расставленных знаков препинания.

Но родители были на работе. Петр заснул перед телевизором, куда уселся сразу после школы. А теперь проснулся. Голова его была тяжелой.

Нельзя спать на закате – вспоминалось ему. Так ему говорили. А еще нельзя сидеть к телеку близко.

Отец Петра, Андрей Петрович, не мог спокойно смотреть все эти MTV и Муз ТВ. У него на двадцатой секунде просмотра вставал член. У него в башке не умещались все эти телки, которые пели, танцевали, рассказывали что-то и искрили глазами с телеэкрана. У девок были влажные рты и тонкие талии, плоские животы и, выглядывающие из джинсов, трусы. Эти телки не носили бюстгалтеров и все время улыбались.

Андрей Петрович ни разу не встретил таких женщин в реальной жизни.

Самое необъяснимое слово в жизни Андрея Петровича было слово «НЕГА».

Самое часто употребляемое – «Вооооооооот».

Самое любимое – «гондон».

Самая любимая рифма – «поэт-пистолет».

Слова, которые Андрей Петрович старался употреблять как можно реже: длинное ПОПЫ (с ударением на первый слог), попы (с ударением на второй слог), стихах, лица, любви, табака, собака, анкету, инвалид, графа, еда, вафли, нелепый, дирижер, окурок, шок, мешок.

Иногда, занимаясь любовью со своей женой Мариной, Андрей Петрович Продан вдруг вспоминал Ларису. Он общался с этой женщиной десять лет назад не больше трех дней в одной из московских командировок. Лариса была похожа на Констанцию Алферову. Она рассказывала однажды про писателя, у которого неожиданно воспалился большой палец правой руки. Загноился и распух. А писатель не левша. Он правша. Он в поезде. И ему в голову пришла самая гениальная идея за всю его творческую и фактическую жизнь. У него блокнот, карандаш и этот палец. Болит – Ужас.

– И что он сделал? – спросил десять лет назад Андрей Петрович по телефону из своего номера в гостинице «Салют».

– Не скажу, – ответила Лариса из своего номера в той же гостинице.

Андрей Петрович не знал, откуда и зачем она приехала в Москву. Почему поселилась именно в этом отеле. Звали ли ее Лариса на самом деле? Он увидел ее в лифте. Она, вежливо улыбнувшись, отклонила его предложение пообедать вместе. Заметила на бирке ключа номер его полулюкса. Сказала, выходя на два этажа раньше:

– Я позвоню Вам.

И позвонила. Они разговаривали шесть часов. Андрей помнил почти каждое слово. Помнил, как она сказала неожиданно:

– Приглашаю Вас утром на завтрак. Придете?

– Конечно! – воскликнул оторопевший Андрей. – С большим удовольствием!

– Просто «Да» вполне достаточно, – сказала она и положила трубку.

– Ты знаешь, что есть бомба, которая убивает только людей? – сказала она, сидя напротив него за столиком в утреннем кафе, за две станции метро от гостиницы. Она отхлебнула из крохотной чашечки обжигающий кофе по-турецки и продолжила:

– Такая бомба убивает только людей, а животных, насекомых, птиц и рыб и все-все остальное – нет. Все дома останутся в целости и сохранности, даже маленькой трещинки ни на одном стекле не появится. А людей не станет. Они будут гнить безобразными кучами. Тлеть в тлен. Их гнойное мясо пожрут животные и насекомые. Всосет их медленно в себя верхний слой почвы. Впитают в себя искусственные и почти стопроцентно стерильные до этого ковровые покрытия офисов, деревянные паркеты из дорогих парод дерева в квартирах с бронированными дверями. Сорбируют в себя полоски соединительного раствора между кафельными плитками пола подземных станций метро. Люди исчезнут, а все будет дальше без нас. Мир вскоре вылечится от всех болезней и станет Большим Круглым Куском Счастья с экватором в сорок тысяч километров. Здесь все станет жить веками. А нас там не будет.

– Как называется такая бомба? – спросил Андрей. Потом сказал, подумав. – По моему, я подобный монолог в кино каком-то видел…

Администратор гостиницы Татьяна Рисухина смотрела на большие круглые часы над входной дверью. Смотрела так, как смотрит человек, находящийся в помещении один. Человек, словно пытающийся подтолкнуть стрелки взглядом. Словно пытающийся заставить их двигаться быстрее. Человек, смотрящий так пронзительно на часы, должен ожидать, что стрелки могут согнуться. Татьяна ожидала. Она была семь лет замужем за человеком из киноиндустрии. Человеком, стоящим на самом последнем посту. На границе с нормальным миром. Он был одним из тех, кто впускал кино мелкими дозами в обычную жизнь. Он очень гордился своей работой. У него были огромные яйца и член, который казался Татьяне нормальным до встречи с Сергеем. После Сергея Татьяне уже не один член не казался нормальным. С первым мужем она смотрела кино семь раз в неделю. С Сергеем она занималась сексом минимум сорок минут в день.

Ей очень хотелось сегодня отужинать с этим симпатичным молодым человеком. А еще ей очень хотелось попасть перед этим домой и надеть новый черный и кружевной комплект белья. Ей очень хотелось ощущать его на себе, ужиная сегодня в ресторане. Она купила эти полупрозрачные кружева трусиков и бюстгалтера четыре месяца назад. И у нее не было повода одеть их ни разу.

Татьяна провела левой рукой по своему животу. Потрогала обеими руками свои ягодицы. Посмотрела в сторону двери, ведущей в ресторан. Она знала, что ее узкие скулы, чувственный рот, цвет глаз и тело нерожавшей двадцатипятилетней девушки возбуждают мужчин. Она знала, что последний раз секс у нее был два года назад.

– Два года, – сказала она вслух и еще раз потрогала себя за ягодицы.

***

– Итак, Вы Павел, и Вы не бармен. Кто же Вы? – Алина вставила в губы сигарету. Павел поднес огня. Сказал, потушив спичку:

– Вы много курите, Алина.

– Не много.

– Много-много… – покивал головой он и бросил спичку в пластиковое мусорное ведро размером с маленькую бочку. Отряхнул что-то невидимое со своих ладоней и сказал, сунув кисти рук целиком в задние карманы штанов:

– Моя бабка умерла от рака легких.

– Она курила?

– Нет, – он покачал головой, – она работала в бильярдной. Выдавала шары. Она называла их «мячи». Кии она называла «кии» и тоже их выдавала.

Павел пожал плечами. Вжал их в шею. Стал смотреть в потолок:

– Она тридцать лет выдавала мячи и кии. Она была одним из лучших игроков Ворошиловградской области. Она не курила. Но умерла от рака легких. Курили вокруг нее. Посетители биллиардной. Дым сизыми клубами витал уже ближе к обеду. Вечером стоял плотным туманом. Люди и столы в пяти метрах виделись, словно сквозь старый выгоревший и плотный полиэтилен. Бабушка дышала этим отработанным, выгоревшим и плотным полиэтиленом.

– А зачем ты мне все это рассказываешь? – спросила Алина.

– А я не тебе рассказываю, – ответил Павел.

– То есть если я спрошу тебя сейчас «А кому?», ты загадочно промолчишь?

Павел отрицательно покачал головой. Достал руки из карманов. А с ними – небольшой, сложенный вдвое бумажный прямоугольник. Раскрыл его пальцами обеих рук. Протянул Алине.

– Два. Два. Ноль. Три. Портрет. Один. Четыре. Ноль. Ноль, – прочла Алина вслух и перевела взгляд на Павла.

– Дата, товар, время, – сказал он.

– А что это за печать? – Алина поднесла бумажку ближе к глазам.

– Это штамп. Печати круглые.

– Штампы тоже не только треугольными бывают, – сказала Алина.

– В точку,– кивнул Павел и протянул руку к желтоватому прямоугольнику.

Алина отстранилась и еще раз приблизила штамп к глазам. Павел пошевелил пальцами. Алина отстранилась еще на пару сантиметров. Потом сложила прямоугольник пополам и глубоко сунула в маленький фальш-карманчик на голенище своего левого сапога. Положила локти на стойку. Павел убрал обе руки в задние карманы штанов:

– Толстый мужчина может быть сексуальным? – спросил он.

– С животиком – да. Толстый – нет, – ответила Алина.

– До твоего поезда ровно четыре часа. Долго? – спросил Павел.

– Нормально, – ответила Алина.

– А до ужина всего час, – сообщил Павел.

Петр Продан, подложив под задницу старый рюкзак с лого «Dead Morrozze Project», сидел на железнодорожной цистерне в километре от станции и курил. Цистерна была пустой и лежала на боку в десяти метрах от уходящего вправо и влево железнодорожного полотна. Он выпускал дым из ноздрей и смотрел на то, как где-то вдалеке (в той стороне, где Москва) сaдилось солнце. В той стороне, где располагалась Бесконечность, уже виднелся краешек весенней ночи. Из цилиндра, толщиной с зажигалку, в наушники, а из них в его уши поступала перекодированная из нот в цифры и обратно музыка. Петр слушал низкие размеренные пульсации басов и бита. Слушал голос, декламирующий монотонный причудливо рифмованный текст:

– Я жру человечину вместо свинины,

Выпиваю с утра полстакана бензина,

Обижаю детей в любое время суток,

Отбираю деньги у проституток.

Я Гипер (!) Мега (!) Ультра (!) Злодей (!)

Я напишу книгу «Как сделать из женщины секс зомби и помыкать ей».

Я буду донором спермы.

Буду сеять в плоть этой планеты себя.

Буду лелеять свои побеги,

Совершать свои побеги от Тебя.

Вопрос: Буду ли донором спермы?

Ответ: Железобетонное «Да!»

Буду лелеять свои побеги,

Совершать свои побеги от Тебя.

Петр слегка кивал в такт и пристукивал подошвой правого ботинка по изогнутому корпусу огромной цилиндрической емкости, на которой сидел. Сам он (отрезанный от мира маленькими, но очень мощными «головными телефонами») не слышал, но старая цистерна от этого тихонько ритмично гудела.

Петр видел далекие красные сигналы семафоров. Четыре блестящие металлические нити рельс, уходящих от него Вправо и Влево…

В детстве они с одноклассниками соревновались: кто сможет идти дольше и дальше всех, ступая по одной рельсе не «лилипутскими», а «нормальными» шагами. В детстве у Петра получалось не очень. Сейчас он преодолевал километр от станции до цистерны именно так – ступая по одной рельсе. Перемещаясь по бесконечной узкой плоскости в паре десятков сантиметров над землей. Сохраняя равновесие и даже не задумываясь о нем, как о понятии. Не глядя под ноги и переставляя их же по почти идеальной ровной невидимой линии, Петр видел несколько высоковольтных столбов, выстроившихся вдоль полотна. Он выкинул окурок и сразу же достал следующую сигарету с белым фильтром. Сунул ее за ухо. В наушниках коротко и неожиданно пискнуло. Низкие равномерные колебания и голос прервались. Петр понял, что аккумулятор в плеере сел окончательно. Он, совсем забыв о заначке за ухом, достал сигарету из сине-белой пачки и закурил.

Издавая сигналы SOS и мелко дрожа – Short Message Service, из вне постучалось в наружную часть его грудной клетки. Прямо в районе сердца. Петр переложил сигарету в три пальца левой руки, а правой влез во внутренний карман куртки и достал свой старый, с малюсеньким черно-белым экраном, мобильник. Настолько древний, что белые латинские буквы, когда-то сообщавшие имя производителя, стерлись напрочь еще два года назад. Труба была двадцатилетним черным кирпичом с резиновой балдой антенны и аккумулятором, садящимся к вечеру. Но, за исключением пары глюков, мобила работала. Один из глюков перестал развлекать Петра буквально пару месяцев назад.

Телефон, находясь в какой-то последней стaдии своего цифрового старческого маразма, устанавливал с периодичностью в полчаса, какие-то немыслимые Дату и Время в нижней стороне экрана. Иногда Петр мог наблюдать, что ужинает, например, в 41:86 вечера. Число за окном 57-е, а месяц и год – 00/8888.

Второй глюк касался SMS.

Только что SMS из вне, издавая сигналы SOS и мелко дрожа, постучалось в его грудную клетку снаружи. Петр влез во внутренний карман куртки и достал сюда – в мартовский вечер – свой старый мобильник. Маленький черно-белый конвертик подмигивал ему с черно-белого экранчика. Петр нажал «Прочесть новые сообщения». Прочел следующее:

20.12.06 23:17

Beeline

Platezh – 38 rub. 74

Kop. – proizveden

2006—12-20 23:17:45

BEE LINE – ZAO «OSMP»

Петр нажал «Удалить?»

Потом нажал «Да».

Петр знал, что svyazi он не оплачивал. Что у него вовсе не Beeline. И что сегодня далеко не 20.12.06.

Уже два месяца Петр получал странные SMS. Такой был сбой в его мобиле: на его трубу – древний Ericsson – приходили чужие сообщения. Направленные от незнакомых людей незнакомым людям. Сменяющие друг друга message о пополнении и исчерпании баланса, поздравления с днями рождений, «spoki-spoki» и «цем-цем». И все, что угодно. Ни разу не повторяющиеся номера. Ни разу не повторяющиеся, как калейдоскоп, даты. Даты двухлетней давности и те, которые только будут через пару лет. Память телефона быстро забивалась. Петр очищал ее каждый вечер, сидя на этой цистерне, читая эти SMS. Стирая их по одной после прочтения. Наблюдая, как тает на глазах полоска телефонного аккумулятора в уголке дисплея.

+ х (ххх) ххххххх

13.13.0000 67:77

Xochu svoi dom,

Xochu svoyu

sem`yu, xochu

rodit` tebe

Raketu. Chto

skazhesh?

– прочел Петр.

«Удалить?»

«Да»

Это был самый прикольный глюк мобильного телефона, о котором сам Петр и никто из его знакомых никогда даже не слышали.

– Девять лет??? – изумленно спросил Алину мужчина, отделенный от нее барной стойкой и назвавшийся при недавнем знакомстве Павлом.

– Девять лет, – подтвердила Алина.

– Слушай, – сказал Павел, помолчав недолго, – а ты можешь рассказать обе эти истории чуть позже и другим людям?

– Каким? – спросила Алина. – Людям?

– Здесь, буквально уже сейчас начнут собираться разные люди. На ужин, помнишь?

Алина кивнула. Она почувствовала запах плавящегося стеарина и обернулась.

Официантка зажигала свечи в пяти массивных подсвечниках. Свечей в каждый помещалось четыре. Итого – двадцать. Как только на последней заплясал огонек, Светка крикнула в сторону кухни:

– Выключай!

Послышался громкий щелчок. Электрические лампы под потолком ресторана потухли. Остался мягко освещенный остров посреди большого зала: большой, сервированный на семь персон стол, укрытый бордовой скатертью. Официантка не спеша подошла к барной стойке, держа в одной руке тонкий планшет с белеющим в полумраке чистым листом бумаги, а в другой – тонкий же карандаш с маленьким ластиком на тупом конце.

– Подсвечники? – спросил ее Павел.

– Да, – кивнула официантка, – старые. Говорят, им сто лет. Ресторану сто лет и подсвечникам.

– Больше! – громко сказал повар в большое незастекленное окно, соединяющее кухню и бар. Алина, Павел и Светка видели Мишу Рожкова, вытирающего руки о большое полотенце, висящее на крючке. Он отпустил махровую ткань, помахал для верности кистями в воздухе и спросил, доставая пачку сигарет из нагрудного кармана:

– Горячее сразу?

– Нет, – сказал Павел и обернулся к Алине.

– Я сейчас.

Он наклонился и вдруг вышел из-за стойки с большим черным чемоданом.

– Я вернусь ровно через пять минут, – сказал он и исчез где-то в кухне. Официантка, двигая одними лишь глазами и не шевеля при этом ни одной частью тела или мускулом лица, оглядела Алину с ног до переносицы. Развернулась и ушла. Тоже куда-то в сторону кухни. Алина произвела визуальную ревизию официантского тыла. От ступней до прически.

«Четыре», – подумала она. И тут же увидела Павла.

«Пять», – подумала она.

Он стоял возле стола, в пятне, и смотрел на нее. На Павле был черный длинный пиджак.

«Сюртук, – подумала Алина, – сюртук, белая рубашка, черные брюки и черные туфли».

– Хо-хо! – сказала она вслух.

– Так делает Ваша сестра? – сказал Павел и пошел в ее сторону. – Логическая Ева Браун?

Алина усмехнулась. Павел подошел к ней совсем близко и слегка наклонился:

– Позвольте?..

Алина, помедлив, взяла его под руку. Так, чувствуя легкие прикосновения друг друга где-то в районе ребер, они не спеша двинулись в сторону двери. Словно прогуливаясь по диагонали от бара к выходу/входу.

– Итак, – сказал Павел, – а есть такие вещи, о которых родные сестры Алина и Ева Браун никогда не будут разговаривать?

– Логическая?

– Логическая Ева Браун, да.

– Никогда об этом не задумывалась.

Они шли, оставляя пять подсвечников где-то слева и сзaди. Неровные огромные тени, идущие под руку друг с другом, устилали паркет под их ногами и шевелились на стене. На большой двустворчатой двери, к которой они приближались.

– А можешь задуматься? – спросил Павел, останавливаясь и мягко высвобождая свой локоть. Они оказались лицом друг к другу.

– Могу. О чем? – спросила Алина.

– О том, чтобы ты никогда в жизни не сказала никому. Даже родной сестре.

Алина посмотрела на верхнюю пуговицу его рубашки. Медленно пожала плечами.

– Алина, – сказал он, вдруг сделав свой голос на деление громче, – позволь представить тебе Татьяну. – Женщины с ее внешностью и телом очень просто могут устроить свою жизнь в этом мире таким образом, чтобы быть а) ни в чем не нуждающимися и б) счастливыми.

Павел вздохнул. Продолжил:

– Если же Татьяна а) несчастлива и б) в чем-то нуждается, она стоит за этой дверью.

И Павел сделал два больших быстрых шага. И взялся за большую латунную ручку.

И вот все за столом.

Павел.

Алина.

Татьяна.

Андрей Продан.

И его сын Петр. Из недр правого кармана слышится тонкий писк и шуршание. Петр лезет в теплую глубину и достает мобильник. Смотрит на узкий черно-белый дисплей. Потом на отца, сидящего рядом. Потом на Павла. Все смотрят.

На стол.

На два пустых места.

Друг на друга.

На Татьяну, которая говорит:

– Я собираю магнитики. На холодильнике. У меня их тридцать восемь.

– Ну… – сказал Павел, – что-то типа этого для начала. Я, например, собрал всего Тома Уэйтса. В виниле.

– Что такое «томуэйтс»? – спросила Татьяна.

Павел улыбался. Смотрел на нее. Сказал:

– Музыка, – и сразу перестал. Улыбаться. Перевел взгляд на Алину. Та приподняла левую бровь. Спросила:

– Сейчас? – телефон в кармане Петра Продана издал писк и шуршание. Петр посмотрел на узкий черно-белый дисплей.

– Сейчас? – спросила Алина.

Павел кивнул.

Алина:

– Девять лет подряд, с середины апреля по начало лета, у меня гноилась рука. Левая кисть. То место, где большой палец начинается как большой палец. Этот треугольник между ним и указательным. Девять лет подряд прямо посередине Весны. Это место на руке краснело. Потом опухало. Потом в нем начинал зреть корень гноя. Прорастал и лопался, и болел нестерпимо примерно с неделю, прямо посреди мая. Девять лет подряд. Мама водила к «знакомым» и «хорошим» докторам. Руку осматривали. Фотографировали рентгеном. Показывали какой-то бабке с поселка Административный. Рука начинала гноить в апреле и заживала обратно в первых числах июня. Ежегодно. Девять лет подряд.

Однажды в прошлом году Алина, удолбаная в анабиоз мега дозой «лгинов», «деинов» и «теинов», лежала в глубоком икеевском кресле и смотрела вторую серию «Гостьи из будущего» в DVD качестве. Когда пошли начальные титры и музыка, она вколола в кисть левой руки куб новокаина.

– Встаньте в круг! – сказал строгий голос с экрана.

Алина увидела на стене, прямо напротив себя, оранжевый круг. Она, нарушая все законы гравитации, плавно встала из кресла. Словно перетекла из положения «сидя» в положение «стоя». Она сделала несколько шагов по полу, два шага по стене и почувствовала оранжевый холод круга голыми подошвами.

– Возьмитесь за поручни, – сказал телевизор. Алина увидела поручни. Взялась за них.

– Закройте глаза, – услышала Алина и закрыла глаза. Сомкнула веки со всех сил. Почувствовала сильный удар всем телом. Потеряла сознание. Придя в себя, обнаружила, что люстра растет прямо из стены. Потом поняла: лежит на спине. С огромной шишкой на затылке. С отбитым позвоночником и треснувшим ребром.

– Не подглядывайте! – сказал гневный голос с экрана.

Алина посмотрела на свою руку. Приблизила максимально к глазам. С трудом встала и подошла к шкафу. Достала из выдвижного ящика большую лупу с ободранной железной рукоятью. Всмотрелась в гнойник. Извлекла из другого ящика пинцет и скальпель. Зашипев и вонзив верхнюю челюсть в нижнюю губу, ковырнула кожицу лезвием. Она все равно чувствовала боль. Сквозь новокаин.

Видела:

сквозь идеально изогнутые для увеличения, правильно плавленые минералы – маленькую черную точку. В самом центре гнойника. Подцепила тонкими волосками лабораторного пинцета. Положила на белый лист А4, вырванный из пасти принтера. Одернула шторы. Долго смотрела на это. Наконец поняла: кончик швейной иголки. Изржавевший в ее крови. И вдруг совершенно отчетливо увидела себя. Сидящую и ушивающую выпускное платье. Вскрикнувшую:

– Сссссс…… Ай!

Укололась.

Вскрикнула и выронила иголку. И не смогла ее в последствии найти.

– Оказывается, иголка воткнулась в мою кожу и сломалась. Вернее отломился самый кончик. В середине следующего апреля рука воспалилась. И так девять лет подряд. В прошлом году я достала этот обломок из себя. И все закончилось. Вот середина апреля, – Алина растопырила пальцы, держа кисть ладонью к себе. – Вот рука…

– Какой кошмар! – сказала Татьяна Рисухина. Она чувствовала, как чашечки нового бюстгалтера бережно касаются ее груди.

Мобильник Петра Продана запищал и зашуршал вибрирующим куском пластмассы в кармане штанов. Петр выковырнул его двумя пальцами наружу. В третий раз за последние полчаса на узком черно-белом и однострочном дисплее он прочел:

«Убей его».

Петр посмотрел на отца. Потом на Павла. Когда тридцать минут назад этот человек закончил свою короткую, малопонятную, но емкую речь – на мобильник Петра пришло первое «Убей его».

***

Жена Андрея Петровича Продана, начальника станции «РЭП-4», уехала в гости к матери. В Керчь. Он почти сутки гонял по району с транспортной прокуратурой, выискивая братьев Гапоновых, бомбанувших три вагона с микроволновками. То, что это Гапоновы, известно стопроцентно точно. Во-первых, стукач был проверенный временем. Во-вторых, в квартире Гапоновых на застекленном балконе стояло десять одинаковых не пустых коробок с надписью Microwave на картонных бортах. Андрей Петрович был злой, потный и голодный. Он хотел жрать. И при встрече убить двух Братьев Гондонов Гапоновых. Он вылез из прокурорской «Паджеры» в сумерках возле своего дома. Потом сел обратно и сказал устало:

– Подкинь до станции…

Через пять минут он проводил глазами задние фонари автомобиля и тут же увидел своего сына. Тот не спеша шел к отцу, держа руки в карманах широких штанов.

– Привет, – сказал Андрей Петрович.

– Привет, – ответил ему сын.

– Есть хочешь? – спросил отец.

Второе «Убей его» Петр прочел в тот самый момент, когда девушка, представившаяся Алиной, произнесла:

– Сейчас?

Тот (Павел) кивнул. И Петр Продан тщательно осмотрел его профиль. Павел Петру не нравился.

Алина, наоборот.

Поэтому он прослушал всю ее историю до реплики:

– Какой кошмар!

И стал смотреть на Татьяну.

Петру она тоже нравилась.

Мобильник в третий раз принес «Убей его». Петру захотелось курить так, что зачесалось за правой мочкой. Он со всей силы сжал пальцы на ногах и задержал дыхание.

Татьяна протянула руку к большой латунной рукояти на большой старой двери и замерла: дверь сама плавно распахнулась перед ней.

Она увидела неясный силуэт на фоне нечеткого светового пятна.

Нечеткого, но теплого.

– Татьяна, – произнес голос и из глубокой тени перед ее взором появился еще один силуэт,– позвольте представить Вам Алину.

Зинаида Варвара ненавидела народное творчество. «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали». Она слышала это бесчисленное количество раз. Сколько не искала она в районной библиотеке, сколько не рылась в журналах – не могла найти ни одного упоминания о народе, которому принадлежала ее фамилия.

Отец – Семен Варвара – умер еще до рождения своей дочери. А мать, Нина, никогда о происхождении фамилии, подаренной ей, не задумывалась.

Младший брат Зины много лет назад погиб в далекой афганской провинции Кандагар. Звали его Василием.

– Вася, – сказала Зинаида и аккуратно сунула котенка в его корзину. Вася проснулся и зевнул. На часах парикмахерской семь вечера. Зина собрала инструмент в стерилизатор, подмела пол.

– Мяу, – сказали из корзины.

Зинаида видела сквозь голубые пластиковые прутья, блестящие словно копеечки, кругляшки глаз.

– Мяу.

– Сейчас, – сказала Зина, – сейчас подмету, и покормим тебя.

Она решила заскочить к Светке, в кухню ресторана, за кусочком вкусненького для Васьки.

Пол подметен. Выручку в маленький сейф под столом.

Щелк (!) выключателем.

Щелк (!) другим.

Повернула ключ в верхнем замке.

Затем другой, побольше, в нижнем.

Дернула дверь: заперто.

– Ну? – сказала она корзинке, которую держала в левой руке. – Пойдем?

– Прошу Вас, входите, – произнес силуэт, рожденный тенью, делая приглашающий жест.

Татьяна медленно перешагнула порог. Дверь почти бесшумно закрылась за ее спиной.

– Татьяна, – произнес молодой человек, по лицу которого плясали глубокие мягкие тени. – А почему Вы, приняв мое приглашение, не поинтересовались даже моим именем?

Татьяна слегка пожала плечами. Молодой человек смотрел на нее, словно ожидая продолжения. Она еще раз шевельнула плечами.

– Как бы там ни было, я сообщаю Вам, что я Павел и с удовольствием осознаю, что Вам очень приятно…

Татьяна слегка наклонила голову. Павел сделал плавный жест в сторону стоящей рядом с ним:

– Алина. Моя ассистентка. Эта девушка в свое время была знакома с самым настоящим Гитлером. Правда, Логическим.

Алина широко улыбнулась. Павел продолжил:

– Моя ассистентка ненавидит кальян, хотя сама его ни разу не курила. Но человек она хороший. В этом Вы убедитесь сами.

– Курила, – сказала Алина.

– Вот видите, – Павел сделал еще один плавный жест, – и так постоянно… Пройдемте к столу?

Татьяна взяла его под правую руку. Алина под левую. Так, неторопливым шагом, они двинулись к большому светлому пятну посередине большого зала.

И вот все за столом. Только что уселись. Андрей Петрович Продан сидит рядом со своим сыном. Дамы (Алина и Татьяна) через метр дерева, четыре тарелки и столько же бокалов. Прямо напротив. Все смотрят друг на друга.

На два пустых места.

На Павла.

Он стоит во главе стола.

Там, где находится обычно Виновник.

Торжества ли? Наоборот?

Павел говорит:

– Один знакомый мне человек противоположного пола как-то высказал такую мысль: «Героинщик – это самый совершенный компьютер в мире. Только взломанный». Я не совсем согласен с ним. Но мне почти понравился ход его мыслей. Вот Петр Андреич…

Павел поклонился Петру.

Все остальные на Петра посмотрели.

–…Петр Андреич сказал минуту назад своему отцу, что тут, скорее всего, банкет и что ужинать придется дома. Ужинать сегодня вечером можно и нужно будет здесь. В этом ресторане. Которому в следующем году исполнится сто сорок один год. И сегодня здесь будут подавать чудесное мясное блюдо со вкусным специальным соусом. А пока вы можете отведать холодных закусок, сыра и оливок. Предлагаю вам попробовать это французское белое полусладкое и крымское красное сухое. Сам я, пожалуй, выпью виски…

Павел протянул руку, взял бутылку в руку. Сказал, повернувшись к Андрею Петровичу, отцу Петра:

– Вы поможете мне поухаживать за дамами?

– Я не совсем понимаю причину, по которой мы должны сидеть за этим столом, – сказал начальник станции РЭП-4.

– Ну что Вы, Андрей Петрович, – Павел показал этикетку Алине. Та кивнула.

– Ни в коем случае. Вы никому ничего не должны…

Павел плеснул в широкий стакан с толстым дном, стоящий перед Алиной, янтарной жидкости. Потом подошел к Татьяне:

– Вы будете виски?

Татьяна кивнула. Он налил ей ровно столько же. Вернулся на свое место. Произнес, наполнив свой стакан и взвесив его в руке:

– Дело в том, что сегодня мой День рождения. Но все мои друзья и знакомые сейчас далеко отсюда. А я вот был в командировке и не успел вовремя вернуться. В этот день мы обычно собираемся небольшой компанией – всемером. Я и шестеро близких мне людей. Сидим. Выпиваем. Общаемся. Так было последние десять лет и уже стало трaдицией. Мне очень не хотелось ее нарушать. Поэтому я решил накрыть сегодня стол и угостить первых встретившихся мне людей ужином.

– С днем рождения! – сказала Татьяна.

– Спасибо! – Павел широко улыбнулся.

– С днем рождения! – сказали все остальные, тоже улыбаясь и поднимая бокалы.

– Спасибо, друзья!

– Сколько стукнуло? – спросил Андрей Петрович, когда все выпили (он сам – водки, сын его – яблочный сок, а все остальные – Jim Beam).

– Не поверите… – Павел жевал кусок бутерброда с красной икрой.

– А все-таки? – подала голос Алина.

– Сорок.

– Да ну! – сказала Татьяна. – Врете?

– Нет, – Павел перестал жевать. – Мне сорок.

– Обалдеть! – Татьяна сделала большие глаза. – Гораздо моложе выглядите!

– То же самое, в Ваш адрес, – поклонился Павел.

Он все еще стоял во главе стола.

– Вы уверены, что это правда? – спросила Алина.

– Что именно? – Павел приподнял левую бровь.

– Все, – Алина смотрела на него сквозь толстое стекло стакана.

– Абсолютно. Мне сорок. Сегодня мой День Рождения. Вы мои гости.

Павел обошел стол, наливая всем вторую порцию. Уселся, наконец, на свой стул. Свечи создали почти бестеневое пространство в пределах бордовой скатерти. Белая массивная посуда словно светилась изнутри. Лица сидящих вокруг стола казались отретушированными: такой чистой (без морщинок, пятен и кругов под глазами) выглядела кожа.

– А кто Ваши друзья? – спросила Татьяна. Она держала вилку двумя пальцами правой руки, строго параллельно поверхности стола:

– Те, которые собираются в этот день за столом?

– Они очень разные, – Павел посмотрел на Татьяну. Потом на Алину. Потом на Андрея Петровича. Потом на его сына. Закончил:

– Разные. Но и одинаковые тоже. И не все, прям уж, чтобы друзья мне. Но с ними интересно.

– А с нами интересно? – Алина глянула на тонюсенькие часики, блестящие на запястье.

– Алина, – Павел бросил в рот черную маслину и пару раз двинул челюстями, – до прибытия Вашего поезда, вы скучать не будете.

Потом Андрею Петровичу:

– Один мой знакомый утверждает, что водку лучше всего закусывать луком, нарезанным кольцами и жаренным в сахаре. Он всегда делает именно так. Хотите попробовать? Я составлю Вам компанию.

Через пять минут официантка поставила на стол тарелку с шипящим содержимым. Еще через тридцать секунд начальник станции РЭП-4 произнес, вытирая губы салфеткой.

– И, правда, неплохо.

– Да… – покивала Алина, – интересно.

– А о чем вы разговариваете? – Татьяна оставила, наконец, вилку в покое. Положила ее рядом с тарелкой.

– Горячее подавать? – Светка спросила это тихо. Услышали все.

– Думаю, да… – Павел обвел взглядом присутствующих. Присутствующие с ним согласились. Татьяне:

– О чем? О разном. Рассказываем друг другу истории.

«Zaya, a ya uzhe

Doma :) Shaz

vechernii chai s

gashishem i

sleep :) Celuyu Tebya

Moe Serdechko

Rodnoe, obnimayu :)

Spoki-spoki Moya

Sladkaya :)», – прочел Петр Продан на однострочном и черно-белом экране своего мобильника.

– Горячее подавать? – Светка спросила это тихо. В ту же секунду мобильник завибрировал вновь.

– Думаю, да… – Павел обвел взглядом присутствующих. – О чем? О разном. Рассказываем друг другу истории.

В эту секунду Петр Продан прочел первое «Убей его».

– Ну мне кажется самый простой способ, это рассказать что-нибудь о себе. Простое. Не касающееся работы и сексуальной ориентации. А о погоде – это не совсем, по-моему, удачно… – Павел обращался к Андрею Петровичу.

– И что же это? – спросил тот.

– Мне кажется тут, главное, не думать. А просто о себе, первое, что пришло на ум… – сказал Павел и вдруг неожиданно Татьяне.

– Расскажите о себе.

– Что? – захлопала та ресницами.

– Ну что-нибудь… Что позволит нам всем узнать вас с неожиданной стороны и что не является секретом.

– Я собираю магнитики. У меня их тридцать восемь.

– Ну… – сказал Павел, – что-то типа этого для начала. Я, например, собрал всего Тома Уэйтса. В виниле.

– Что такое «томуэйтса»? – спросила Татьяна. Павел улыбался. Смотрел на нее.

Сказал:

– Музыка, – и сразу перестал улыбаться. Перевел взгляд на Алину. Та приподняла левую бровь:

– Сейчас?

Павел кивнул.

Алина:

– Девять лет подряд, с середины апреля по начало лета, у меня гноилась рука. Левая кисть. То место, где большой палец начинается как Большой Палец. Этот треугольник между Ним и Указательным. Девять лет подряд прямо посере…

– Жесть! – сказал Петр. – Вы же уже это рассказывали!

Алина:

– Я?

– Ну да! – Петр обвел взглядом всех присутствующих. – Минут десять назад!

– Что ты мелешь? – Андрей Петрович строго смотрел на сына. – Алина рассказывает историю. Не перебивай старших.

– Ну так она ее уже рассказывала! – сказал Петр громче.

Алина:

– Я???

– Друзья!!! – Павел посмотрел на часы и еще раз повторил:

– Друзья!!!

– Мяу! – сказали из кухни.

И все увидели Зинаиду Варвару с пластиковой голубой корзиной для транспортировки мелких домашних животных.

– Я дала ему имя Васька, – сказала Зинаида.

Она выбрала белое сухое.

– Почему Васька?

Павел заткнул бутылку пробкой. Поставил бутылку на стол. Вернулся на свое место. Все смотрели на него.

– Просто… – Зинаида пожала плечами. – Имя нравится это… Брата моего так звали.

Покойного… Царство ему Небесное…

Все смотрели на нее.

– Вряд ли это Ваш брат, – сказал Павел, – хотя… Как Вы думаете, кем он был в прошлой жизни?

– Кто? – спросила Зинаида.

– Ну этот котенок?

Зинаида хлопнула ресницами.

Еще раз.

– Понятно, – Павел повернулся к Алине, – так кем?

Алина вздохнула. Сказала, зевнув:

– Лаборантом.

– Лаборантом?

– Ага…

– Хорошо… – Павел покивал. – А где?

– В горно-металлургическом университете.

– И как его звали? – спросил Павел. – В прошлой жизни?

– Так и звали, – Алина положила в рот маслину, – видимо… И рыжий, наверно ж, был…

Все смотрели на корзину.

– Андрей Петрович, – Павел взял свой стакан, – как думаете, какая фамилия была у этого Васи?

– Ну… – сказал начальник станции РЭП-4, – не знаю… Иванов?

– Нечипоренко, – сказала Алина.

– Борщ, – подала голос Татьяна.

Павел рассмеялся.

– Хорошо! – сказал он. – Пусть будет Борщ. И как он умер?

– Как-нибудь романтично! – восторженно сказала Татьяна.

– Хм… – Павел покачал головой. – Вот как еще, оказывается, можно умереть…

– Он покончил жизнь самоубийством, – подала голос Алина, – после гибели своей возлюбленной.

– Хорошо, – Павел кивнул, – в смысле, хорошего мало, но ладно, а потом?

– Потом он был растением. На подоконнике, – сказал Петр Продан.

– Которое высушили и выкурили… – Павел рассмеялся. Потом:

– А дальше?

– А дальше он был мухой, – сказала Алина, – он жил в бутылке из-под вина.

– Да… – подал голос Андрей Петрович. – А теперь он котенок. Рыжий котенок Васька.

– Браво! – Павел громко поаплодировал в одиночестве. Звук его хлопков отрикошетил от скрытых во мраке стен ресторана и вернулся эхом назад.

– Кстати, о самоубийцах. Тут, говорят, доктор какой-то недавно свел счеты со своей собственной жизнью… Нет, вы послушайте меня: «Свел счеты с собственной жизнью!» Надо же…

– Да… – Зинаида допила вино одним глотком. – Полгода уже как… Бедненький… Тоже по любви…

– Тоже, как и кто? – спросила Алина.

– Ну этот… – Зинаида посмотрела на корзину. – Лаборант…

– Просто уточнила, – Алина сделала большие глаза и пожала плечами.

И глаза, и плечи предназначались Павлу.

Тот кивнул:

– Так вот. Доктор этот не повесился. Его повесили.

Наташа Витальевна Рябухина загнала в палату братьев Гинеатулиных, сделала укол пенсионеру Вилькоцкому, вошла в свой кабинет и закрылась на ключ изнутри. Подошла к большому зеркалу у окна.

За окном было темно.

В зеркале была Эмилия.

– Пузо, Железо… Что еще на «зо»?.. – произнесла Наташа вслух.

– Крузо? – предположила Эмилия.

– Нет… – покачала головой Наташа.

– Шизо, – сказала Эмилия.

– Точно! – Наташа улыбнулась. – Шизо!

Они с Эмилией расстегнули халат, повесили его на гвоздик рядом с зеркалом и опять принялись рассматривать друг друга.

– Значит, пойдем? – спросила Эмилия.

– Да, – кивнула Наташа.

– Что будешь читать?

– «Доктора».

– Хороший выбор.

– Да, – сказала Наташа и решила, что до хотя бы конца сегодняшних суток больше Наташей быть не собирается.

– «Короткие и Унылые?» – спросила она у своего отражения.

– А вот и нет, – сказала она, посмотрела на часы и пошла к двери.

– Как повесили? – Андрей Петрович перестал жевать. – Следствие же показало, что это самоубийство… Я сам со следователем разговаривал. Лично.

– А вот так, – Павел посмотрел на часы. – Убийца действовал в порыве ярости, но расчетливо и аккуратно. Видите, даже опытные сотрудники уголовного розыска не смогли найти состава преступления. А между тем состав был. Его задушили веревкой, а потом подвесили к потолку.

– Господи… – Татьяна приложила руку к сердцу. Она выглядела испуганной:

– Доктор-то здоровенный был. Полтораста килограммов весил, не меньше! Это ж, какой силищей обладать надо!

– Да, – Павел кивнул, – этот человек…

– Вам кто-то звонит! – сказали из кухни громко.

Все обернулись и увидели Светку. Она двумя пальцами держала мобильник Павла в вытянутой руке. Мобильник жужжал вибрируя. Словно пытаясь выкарабкаться из крепкой хватки. Мерцал экраном, подавая сигналы световым Морзе.

– Это не звонят, – сказал Павел и вновь обернулся к сидящим за столом, – так вот. Этот человек подвержен приступам ярости. В такие моменты он способен зубами откусить кусок подковы и завязать рельсу узлом. Хотя по его внешнему виду об этом догадаться невозможно. Этого человека покойный доктор считал своим другом. А зря. Потому что тот не хотел быть ему другом. Этот человек любил его. И не желал ни с кем делить. Поэтому задушил. И повесил.

– Он что, гей? – спросил Андрей Петрович. – Убийца?

– Нет, – сказал Павел, вставая и вытирая руки салфеткой. – Не гей. Вы, кстати, его знаете.

– Я??? – Андрей Петрович поднял брови.

– Да. Но под другим именем. Настоящее имя его совсем иное, – Павел хлопнул себя по лбу, – да, что это я! Этот человек сейчас стоит у черного хода и ждет, когда я его впущу.

Павел быстро ушел в темноту.

Все напряженно смотрели друг на друга.

Слышали, как отодвинулся засов. Как открылась и закрылась дверь. Пауза. Снова открылась. И закрылась. Шаги. Мобильник в кармане Петра Продана завибрировал.

«Убей его» – на узком черно-белом дисплее.

– Дамы, – Павел вошел в круг мягкого света, – господа. Позвольте представить вам Эмилию.

***

Эмилия стояла, держа руки в карманах своего светло-коричневого плащика и пряча подбородок в растянутом вороте черного свитера. Она ощущала, как начинают неметь пальцы ног. Как впитывают они сквозь тонкую подошву холод почвы, остудившейся к этому часу до температуры «0» градусов по Цельсию. Эмилия чувствовала запах подмерзающей помойки: ящик с отходами из ресторана был в пяти шагах от нее. Дверь черного хода, ведущего внутрь, – в двух.

Эмилия слышала звук удаляющегося в сторону Москвы восьмичасового товарняка и хотела развернуться и уйти, когда дверь открылась.

Человек подошел к Эмилии вплотную.

Посмотрел вправо.

Наклонился чуть вперед: его ухо оказалось прямо у губ Эмилии. Она вдохнула запах его одеколона. Прошептала в один из самых безупречных акустических приборов, созданных в этой части Вселенной:

– Шизо…

– Отлично – громко сказал Павел, – изумительно. Прямо в точку. Даже я об этом не подозревал. Я знал, что Вы не разочаруете меня.

Эмилия улыбнулась.

– Вы готовы? – спросил Павел.

– К чему?

– Читать свои стихи?

Эмилия почувствовала, как сердце замерло на несколько секунд. Кивнула:

– Готова…

– Итак, – сказал мужчина, стоящий в темноте перед ней. Она видела пар, вырывающийся из его рта перед каждой буквой:

– Итак. Там, внутри, за столом сидят люди. Люди, которых вы давно и, возможно, хорошо знаете. Они знают, что вы будете читать стихи. Свои стихи. Они сказали мне, что им очень интересно послушать ваши стихи в авторском исполнении. Но, думаю, что они кривят душой.

Эмилия молча слушала.

– Кто больше, кто меньше, но они не верят (как и большинство людей на этой планете), что рядом с ними может жить Гений, Талант или Творец. Поэтому сегодня, прямо сейчас, у вас есть шанс стать Поэтом, которого признали при жизни, с первой же публичной демонстрации плодов его творчества.

Павел развел руки в стороны:

– Либо прослыть чудаком и фриком среди людей, живущих в вашем населенном пункте, что, учитывая размеры среды обитания, будет не совсем удачным способом разнообразить свою жизнь.

Эмилия промолчала.

– Либо, – Павел хлопнул себя по бедрам, – вы развернетесь и уйдете. Домой. И никогда не узнаете, хороши ваши стихи или нет. Творец вы или Бездарь. Потому что там сидят люди разного возраста, пола и воспитания. То есть по представителю от каждого слоя общества. Пусть местного, но! Самая наша целевая аудитория. То есть ваша.

Эмилия шмыгнула носом.

– Итак, – сказал Павел, – идем?

– Да, – сказала она сразу.

– Идем.

Взяла его под руку. И они вместе ступили в теплую сухую тьму, оказавшуюся прямо за дверью. Они сделали два десятка шагов и вошли в пятно света, пахнущее горячим воском и восточной пряностью. Павел крепко сжал кисть Эмилии и сказал с достоинством:

– Дамы. Господа. Позвольте вам представить Эмилию.

Ей показалось, что она видит в глазах, устремленных на нее, обожание. Обожание и что-то еще.

– «Страх», – сказала Эмилия и почувствовала, как Павел отпустил ее руку. Она сделала паузу и громко прочла голосом, лишенным всяких интонаций:

Ползет по телу.

Стучит в висках.

На стене – в ночных тараканах

Притаился.

Шепчет в углах.

Зашифрован в телеэкранах.

Синтетические симптомы,

Твердые субстанции,

Жуткий холод.

Потухшее сердце

Властелина электростанций.

Спит.

Эмилия сделал паузу, сосчитала про себя до пяти. Сказала в тишину вокруг стола:

– «Боль».

Белая точка таблетки

На ладони,

Словно ноль,

Плюс алкоголь -

Так Она лечит Боль.

Мама, закрой все окна и двери

И уши тоже закрой.

Сделай рaдио громче:

Она будет плакать.

Взрывы на солнце, взрывы,

Лопнувшие нарывы.

Черные дыры.

Я в эфире, иные миры.

Ловят мою волну.

Эмилия сосчитала про себя до пяти. Сказала в тишину, ставшую густой, как мазут:

– «Света Ракета».

Вот он – ОН на фото.

Дома сидит, но не пьяный, заметьте.

Оденет тапки, пойдет на бл*дки.

Купит гондонов и к Свете Ракете.

На природе пьяная она

Аборт отмечала.

Не парьтесь: газовый и старый

Пистолет потеряла.

По карманам прятала потом,

Пластилин лепила.

Паровозы делала она.

Обо всем забыла.

Эмилия дослушала саму себя и открыла глаза. Она только сейчас поняла, что стояла, зажмурившись изо всех сил.

И что все образы, которые она наблюдала, были только по ее личную сторону сетчатки.

Она открыла свои собственные глаза и увидела глаза других людей.

Ближайший к ней сейчас стоял и улыбался.

Зинаида сидела с приоткрытым ртом.

– Офигенно, – сказала Алина.

– А я о чем, – Павел улыбнулся еще шире. Он поклонился медсестре и указал рукой на последнее свободное место за столом:

– Присядете с нами, Эмилия?

Медсестра почувствовала, что краснеет.

Еще сильнее.

– Я лучше пойду, – негромко сказала она.

– Нет-нет, присаживайтесь! – встала со своего места Алина. – Присаживайтесь!

Павел притронулся к локтю Эмилии, и она сделала первый шаг. Он двинул пустой стул. Помог ей сесть. Вернулся на свое место. Алина на свое.

– Горячее подавать? – спросила Светка из кухни. Павел глянул на часы. Осмотрел застежку на ремешке.

– Да! – сказал наконец, не поворачивая головы.

– Она же об этом уже спрашивала, – Петр Продан смотрел на Светку, – десять минут назад.

– Уверен, что десять? – быстро спросил Павел.

– Уверен.

– А я уверен, – Павел дернул рукой, высвобождая часы с глубоко-синим циферблатом из левого рукава, – на сто процентов просто, что отдал этот хронограф несколько часов назад человеку с фотоаппаратом.

– А потом украл обратно, что ли? – хмыкнула Алина.

Павел показал зубы: улыбнулся.

– Блин! – сказал Андрей Петрович Продан, начальник станции РЭП-4, – мы сегодня поужинаем в конце концов? Или нет? Я тут уже год сижу. Жду.

– Горячее подавать? – спросила Светка.

– Да!!! – хором сказали Петр и Алина. Петр ткнул в Алину пальцем. – Ага???

– Я лучше пойду, – негромко сказала Эмилия.

!!!! – Павел оглушительно хлопнул в ладоши, словно одной сосновой доской о другую сосновую доску.

!!! – со всей силы.

– Время… – сказал Павел. – Я думаю это Время…

Он покивал сам себе. Потом громко:

– Я вам соврал!

Все посмотрели на него.

– Всё! Никакой Эмилия не убийца. Она просто медсестра из больницы напротив.

– Соврал? – спросила Татьяна.

Павел:

– Даже скорее, сказал неправду.

Зинаида:

– Кривду?

Андрей Петрович:

– По-украински «скривдить» означает «предать».

Алина:

– Так Вы – предатель?

Павел:

– Нет.

Алина:

– Ах, да. Вы – Павел.

Павел:

– Зато вы слушали эти стихи ВНИМАТЕЛЬНО. То есть так, как слушают cебя. Ни один критик или ценитель поэзии не стал бы слушать Эмилию так, как это делали сейчас вы.

– Я вам соврала, – сказала медсестра, густо краснея, – я не Эмилия. Я Наталья.

– Фуууххх!!! – Петр взялся левой рукой за свое темя, – шо вы гоните???

Павел встал со своего стула.

Во главе стола.

Там, где обычно сидит Виновник.

Торжества ли? Наоборот ли?

– Видите? – произнес он. – Сколько всего интересного может произойти за одну только вторую половину дня. А за весь день, представляете? А за жизнь? Я очень люблю жизнь. Очень. Но должен констатировать тот факт, что максимум половину своей – уже прожил. Меня, конечно, должно радовать, что целая огромная половина жизни еще впереди. Радует. Но не так, как хотелось бы. К чему я? Согласитесь, друзья, жизнь – интересная штука, а? Андрей Петрович?

– Согласен, – сказал тот.

– Интересная, – кивнула Татьяна.

Павел поклонился. Произнес, выдержав паузу:

– Я хочу вам всем задать один вопрос. Чуть позже. А сейчас, давайте-ка, я расскажу вам одну историю. Давайте? А то все уже чего-нибудь рассказали, а я еще нет. Или просто будем считать, что подошла моя очередь.

Павел посмотрел на каждого сидящего за столом по очереди.

– Я могу начинать? – спросил он.

– Мы все с нетерпением ждем, – сказала Алина и вставила в губы тонкую сигарету. Щелкнула кремнием зажигалки. Выдохнула дым вверх.

– Итак, – сказал Павел, – жил один человек…

Глава Седьмая. Рассказ Павла

Жил один человек и звали его Святослав Калмыков.

В детстве его дразнили производной от его фамилии:

– Кал, Калмыков! Кал!

С института все попытки называть его иначе, нежели Свят, он пресекал. Один раз в туалете общаги пресекал ногами в голову новенькими кроссовками «Puma». В общем, кроме как:

– Привет, Свят!

– Как дела, Свят?

– Есть, чё? Свят? – никто к нему не обращался. Даже не пытались.

Свят жил где-то толи в Кузбассе, толи где-то в Донбассе, закончил местный универ по какой-то строительной специальности и уже через год работал спецкорреспондентом русской версии журнала @chtung (!).

Он подписывал свои тексты и фото «Свят777».

Свят777 взял три подряд ежегодных премии за свои репортажи, а через год ещё одну – четвёртую.

В тот промежуточный год, когда Свят премию не получил, он просто не выставлял работы на конкурс.

Восемь месяцев того года он просидел на даче своего покойного деда, на берегу огромного водохранилища, затерянного где-то на необъятных просторах Средней Полосы. Не спеша пил взятые с собой два ящика «Jameson» и крошил швейцарским лезвием офицерского ножа двадцатиграммовый камень «индийца». Бродил всю осень по берегу к далёкой плотине. Здесь стояла маленькая гидроэлектростанция. Единственной её турбины вполне хватало на то, чтобы электрические лампочки круглый год горели во всех домах вокруг этого рукотворного водоёма. Электростанцию построил главный инженер Металлургического Комбината, расположенного в десяти километрах севернее. За кутающимися в тумане терриконами шахты «Меловая». Где-то там были его непрерывно коптящие трубы. Само водохранилище – стратегический объект. Случись что – война, например, – воду комбинат мог брать отсюда. Чтобы катать сталь на броню для танков и подлодок даже после Конца Света.

Свят стоял на плотине, глядя на искусственно созданный индустриальный водопад. На падающие с десятиметровой высоты потоки ледяной жидкости. Он слушал шум этой воды. Выкуривал пару сигарет. Потом шёл обратно: творить глинтвейн и пить его, сидя в дедовском кресле-качалке на широкой открытой веранде.

Потом он появился в Москве с фоторепортажем о подпольных собачьих боях на недостроенной обувной фабрике. Снимок под названием «Окропим снежок красненьким» – перепечатали все европейские версии @chtung (!).

@chtung (!) РОССИЯ особенный журнал.

Как проговорился однажды глава концерна, которому принадлежал брэнд, – @chtung (!) РОССИЯ с первого дня своего существования стал автономно действующей единицей, заполняющей свои 50% номера качественными русскоязычными материалами. Вторые 50% ежемесячно привозил из Берлина мужчина с пристёгнутым к правой руке чемоданчиком. 300-страничная ежемесячная глянцевая бомба @chtung (!) – последние десять лет главный конкурент «Rolling Stone» в Европе.

Москва – самый последний город на карте материка, где открылись сначала корпункт, а потом и Русская Редакция @chtung (!).

@chtung (!) РОССИЯ читают множество самых разных людей.

Однажды в интервью одному из телеканалов журналист спросил Главного Редактора журнала Aдольфа Кейля:

– Скажите, Ади, кто Ваша аудитория? Кто вас читает?

– По нашим данным, нас покупают на территории всего СНГ и получают по подписке в Хайфе и Тель-Авиве, – сказал Aдольф Кейль, – @chtung (!) листают студенточки, лежа на своих кроватях в комнатах своих общежитий. Они выбирают один вечер. Вечер, когда ничего не хочется делать и даже ничего не запланировано. Они запираются на ключ или щеколду изнутри, тушат верхний свет и включают ночники. Внимательно рассматривают все фото, трогая понравившиеся места мягкими подушечками своих девичьих тоненьких пальчиков. Ноготками, крашенными модным лаком. Они медленно читают каждую статью. Впитывают каждую букву. И они – наша аудитория. @chtung (!) покупают астраханские подонки на BMX без единого клочка чистой кожи от количества татуировок. И они – наша целевая аудитория. @chtung (!) просматривают половина всех столичных геев, некоторые инфра-розовые, все оставшиеся еще готы, поголовно все киберрастаманы и выборочно ультрасекшуал. Номер с «ПиSSтонами» на обложке раскупили за четыре дня. Новогодний – с Nadin Klimoff и Leо Pink в костюмах Снегурочек на календаре внутри – за два… Думаю, спецномер с рассказом-победителем уйдет двойным тиражом в течение суток.

Ади Кейль и Свят777 придумали Экс Спермо Ментальный [ф] ашизм. Проект, в который втянули всю свою целевую аудиторию плюс ещё тысяч тридцать левого народу.

Номер с рассказом-победителем раскуплен за первые 24 часа после его поступления в продажу.

Почти полумиллиону людей хотелось узнать, какая же урбан проза/поэзия оказалась Самой, по их же полумиллионному мнению.

В фаворитах, опережая всех Авторов на пару позиций, шли Око Оно, Физрук, Настя Шерстянкина и хард-кор-шизо дуэт Александра Гноя и Влaдимира А (?).

Лучшим ультра коротким стихотворением всего проекта ЭСМ [ф] был признан «ПАХ-ПАХ!» Автора Ибо.

Ади как-то прочёл целую лекцию @chtung (!) стажёрам о том, насколько это произведение Удачно, Ёмко, Полностью Соответствует Духу и заданным Содержанию, Энергетике, Названию, – то есть Всем Поставленным Изначально Условиям Экс Спермо Ментального [ф] ашизма.

– Пах – Пах!!! – Говорил Ади. Стажёры смотрели на него, открыв рты.

– Человек, сочинивший это, так же Гениален, как Бездарен придумавший «Ну-ну-ну! Но-но-но!», – говорил Ади.

– Пах-Пах! Вслушайтесь. Всмотритесь в это. Здесь есть Форма (ибо Автор считает себя в первую очередь поэтом), здесь есть содержание…

Ади взял большой чёрный маркер, подошёл к прозрачной стене своего кабинета и написал крупными (размером с пачку сигарет каждая) буквами прямо на толстом стекле:

«ПАХ-ПАХ»

– Смотрите, – сказал он, закрывая маркер колпачком, – смотрите. Итак, во-первых, рифма, а она здесь («пах» и «пах»), безусловно, есть… Здесь есть Форма, Содержание и даже Второй Смысл. Кто мне скажет какой?..

Ади посмотрел вправо: там взметнулась вверх рука. @chtung (!) стажёр Полина. Девочка из северного города Тихий.

– Я слушаю, – сказал Ади, глядя в её огромные тёмные зрачки.

– Один из смыслов может звучать как «Место, расположенное между ног, источало запах».

– Отлично, – сказал Ади, – все свободны. Полина, пройдёмте в мой кабинет.

Именно Полина спустя неделю вручала Приз За Лучшее Ультракороткое Стихотворение – трудовую книжку с @chtung (!) штампом «принят на работу с такого-то числа». Автор Ибо отрепетированно плакал от счастья перед несколькими фото и видео объективами.

Подводились итоги полуфинала.

Но.

По ряду причин все цифровые и распечатанные версии текстов плюс последние материалы в номер незадолго до отправки в типографию исчезли. Точнее, были уничтожены. Уничтожены в результате Большой Технической Неполадки. Так было указано в официальном обращении @chtung (!) РОССИЯ. Редакция принесла извинения всем. В том числе, Александру Гною и Влaдимиру А?.

С опозданием в 12 часов номер с рассказом-победителем вышел. Лучшим был признан Автор, скрывающийся под ником ОкО оНо. Вернее, первое место поделили между собой ОкО оНо и Автор, скрывающийся под ником Физрук. Но Физрук выбыл в финале.

Тимофей Самохин ака Физрук выпрыгнул из окна своей квартиры, расположенной на последнем этаже 17-ти этажного дома. Неделя после похорон этого человека была не самой лёгкой в карьере Aдольфа Кейля. По истечении этой недели, Ади, стоя рано утром перед зеркалом, обнаружил на своём левом виске три седых волоска.

Вечером, бухая в своём кабинете со Святом, он вдруг сказал в сердцах:

– Да что же это за год-то такой, aaa???

Он вдруг стукнул кулаком по столу и отчётливо скрипнул зубами:

– Бл*дь! Я этой Большой Технической Неполадке, сука, щаз поеду пи*ды дам!!! Нос, бл*дь, откушу!!! Бл*аааадь!!!

Свят молча плеснул ему и себе по полстакана водки.

Большой Технической Неполадкой был Мудислав Сратузнуй. Так и только так отныне было приказано называть бывшего заместителя Глав Реда.

Ади приказал поставить огромный (метр на полтора) постер с изображением Мира у входа в туалет. Все сотрудники и стажёры @chtung (!) РОССИЯ, проходя мимо портрета, отныне должны были плюнуть на увеличенное фото с пропуска и сказать:

– Мудак! – и только потом идти дальше.

Физрук не просто так выпрыгнул из окна. Он предварительно написал короткую, но ёмкую записку и оставил её на видном месте: приклеил скотчем к экрану телевизора в зале. Из записки было ясно, что в смерти своей он винит Aдольфа Кейля. Что Кейль берёт деньги с участников конкурса и что он (Ади Кейль) обманул Тимофея «Физрука» Самохина, выманив у последнего 10 тысяч евро за обещанное Первое Место в Экс Спермо Ментальном [ф] ашизме. Почти сразу стало известно, что Самохин уже семь лет состоит на учёте в Кащенко, а до получения подмосковной прописки – почти столько же состоял в Областной психиатрической лечебнице «Сватово» у себя на родине.

Но нервов Aдольфу Кейлю эта неделя всё равно стоила немалых.

Он пил мелкими глотками свои полстакана водки и видел сквозь прозрачный потолок своего кабинета толстый и большой пенопластовый @chtung (!), висящий на невидимой прочной леске.

Ади, допив водку и ощутил острое желание разбить стакан о стену. Швырнул его со всей силы:

– БАХ!!! – мелкое крошево стекла.

– Правильно,– сказал Свят, доставая точно такой же стакан из ящика стола.

– Где интервью с ОкО оНо? – спросил Ади, прикуривая огрызок сигариллы, торчавший до этого в узком пазу стеклянной пепельницы.

– Морозится, – сказал Свят и бросил в рот маленький крекер.

– Ему гонорар перечислили?

– Ага.

– И что?

Свят777 был опытным спецкором. Других в @chtung (!) не держали.

Он знал, куда был перечислен денежный эквивалент гран-при. Он знал все реквизиты получателя. Его полное имя. Имя, прописанное по такому-то адресу и работающее в «Сватово», специализированной областной психиатрической лечебнице. Свят777 знал Имя и Место работы. Теперь оставалось преодолеть полторы тысячи километров и познакомиться с счастливым обладателем Имени, работы и Гран-При ЭСМ [ф].

– Сватово? – переспросил Ади.

Свят кивнул.

– Ты как? – спросил Ади.

– Я абсолютно не думаю о том же, о чем не думаешь и ты, – ответил ему Свят777.

Трое суток спустя он стоял на пятом этаже девятиэтажного дома, расположенного в полутора тысячах километрах от редакции @chtung (!), и жал на бирюзовую кнопку звонка. Он слышал электрическое его верещание где-то в глубине квартиры. Потом шаги и голос из-за двери:

– Кто там? – голос, выдающий не молодую и не здоровую женщину.

– Мне Влaдислав нужен, – громко сказал Свят.

– А Влaдик на работе, – сказал голос, – а кто его спрашивает?

– Одноклассник, – сказал Свят, высунул язык и прикусил его зубами.

– Это который? – спросили из-за двери.

– Саша, – Свят развернулся и, громко шаркая подошвами, начал спускаться по ступенькам. Бросил через плечо:

– До свидания! – и быстро переместился на этаж ниже.

Через полчаса он зашёл в крохотное кафе на главном, но очень коротком проспекте этого небольшого города. Сидя за одним из двух имеющихся в кафе столов, он съел отбивную и выпил бокал пива. Ещё через полчаса он вышел из такси возле большого розового особняка в 12 км от города. Особняк был обнесён высокой бетонной стеной. По самому верху – колючая проволока. «Областная Психиатрическая Лечебница» – строгая вывеска у входа. Свят, сунув в рот полпачки жвачки, подошёл к вывеске на расстояние вытянутой руки и внимательно рассмотрел каждую букву.

За голубыми воротами – стеклянная будка КПП с сидящим в ней немолодым мужчиной в форме охранника. Свят направился прямо к нему.

– Здравствуйте!

Охранник кивнул.

– Мне бы доктора Сахно увидеть! – Свят старался говорить громче. Стекло, из которого была сделана будка, казалось вдвое толще обычного оконного.

Охранник кивнул и показал пальцем в сторону большого крыльца.

– Там дежурная. Спросите, – произнёс он вдруг неожиданно разборчиво и чётко.

– Спасибо…

Розовый особняк надвигался на него своим широким крыльцом, которое с каждым шагом казалось всё шире и массивнее.

Два дня назад Свят видел это место и примерно пять квадратных километров полей вокруг него на google-вском сайте. Он видел, что строение «Г»– образное, если смотреть на него со спутника. Ещё подумал тогда: «Декабрь. А снега нету».

Зима в этом году не торопилась.

Начало декабря вполне походило на конец октября. Свят видел небольшой парк с рядами деревьев. Скамьи с деревянными спинками. Но никто на скамейках тех не сидел, не гулял по дорожкам и не скрёб землю граблями.

Свят скользнул взглядом по колоннам, лепному карнизу. Оценил форму крыши и ширину окон. Решил, что всё это не имитация. Скорее всего, действительно постройка второй половины девятнадцатого века. В одном из окон – на втором этаже – он увидел мальчика лет десяти. Мальчик стоял и смотрел. Но не на него. Не на Свята. Куда-то. Поверх колючей проволоки на высокой стене.

Двадцать серых ступеней.

Большая дверь на большой же тугой пружине.

Большой холл. Широкая (как в каком-нибудь старом кинотеатре) лестница, ведущая на второй этаж, прямо напротив входа. Пуста.

Медсестра, сидящая за конторкой справа, держит в руке дешёвую одноразовую ручку. Судя по всему она, что-то писала только что в толстой тетради.

Сейчас не пишет. Смотрит.

На Свята.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте…

И молчит. Держит одноразовое самопишущее перо в руке, смотрит и молчит.

– Мне бы Влaдислава Сахно увидеть, – сказал наконец Свят, подойдя ближе, – это возможно?

– Как вас представить? – медработник женского пола наконец шевельнулась: захлопнула тетрадь, положила её в ящик стола.

«Гипертрофированное отсутствие полового влечения. Это раз», – произнёс внутри себя Свят.

– Скажите: Око Оно, – проговорил он вслух, делая ударения в «Око» на первый, а в «Оно» на последний слоги.

«Желание нанести увечье. Неважно физическое или душевное. Себе или находящемуся на расстоянии вытянутой руки. Это два», – подумал он. Вслух:

– Так и скажите: Око Оно.

Медсестра, которая, задавая свой последний вопрос, уже тянулась к телефонной трубке, вдруг передумала.

– Хорошо, – сказала она, встала из-за стола, сунула руки в карманы халата, сказала:

– Ждите здесь… – и утопала куда-то в коридор первого этажа. Свят проводил её взглядом до угла.

Мозг его вдруг решил представить себе, как может выглядеть человек по имени Влaдислав Сахно, но Влaдислав Сахно помешал сделать это. Он просто явил себя откуда-то сзaди и возвестил о своём появлении низким:

– Добрый день, – у Свята за спиной.

Свят обернулся.

Доктор Сахно был большим человеком в большом белом халате, с густой чёрной бородой без усов и короткими светлыми волосами на макушке.

«Заткнись!!!» – заорал в свою внутреннюю бездну Свят.

– Здравствуйте! – сказал он, улыбаясь человеку в белом халате и протягивая ему правую ладонь. Доктор Сахно пожал её.

«Ласкал соски круговыми движениями».

– Давайте поговорим.

– Давайте, – согласился Влaдислав.

– Вы Свят777? – человек в белом халате выглядел удивлённым. Он осторожно держал в руках чёрно-белую визитку с лого @chtung (!).

Свят подумал: «Что бы сказал доктор Сахно, если бы знал, что наш разговор записывается?».

– Я Свят777, – сказал он, – но не «вы», а «ты».

– Ты Свят777? – спросил доктор Сахно.

– Я Свят777.

– Прикольно.

«Ой-ёй-ёй-ёй-ёй», – одновременно подумали оба, находящиеся в помещении, человека.

Кабинет доктора Сахно был небольшой комнатой, оклеенной самыми дурацкими обоями из всех, которые Святослав Калмыков встречал в своей жизни. На книжной полке стояли в ряд справочник по судебной психиатрии, книга Экслера, пачка папирос и пачка пипеток.

– А вы, значит, Око Оно? – спросил Свят и посмотрел, наконец, в глаза большому человеку в большом белом халате.

– Упаси Боже, – спокойно проговорил человек почти басом, не выпуская крохотную визитку из своих больших пальцев.

– Вот как? – спросил несколько озадачено Свят. Человек в белом халате молча поклонился.

– Это не вы написали «Про Терпеть Ненавижу»?

– «Про Терпеть Ненавижу» написал не я.

– А кто?

– Око Оно.

– Но вы – не Он? Не Оно?

– Нет.

Свят взял себя за шею под подбородком. Произнёс, глядя собеседнику в центр лба:

– А где он?

– А зачем он вам?

– Я хочу интервьюировать этого человека.

– Это невозможно.

– Почему? – сразу спросил Свят, отпустив своё адамово яблоко. Доктор Сахно аккуратно положил визитку на стол:

– Потому что этот человек не говорит ни на одном из известных человечеству языков.

«Беременную кошку сбила девочка на велосипеде», – подумал Свят.

Его подобрали менты. В Москве. Прямо посреди дня недалеко от станции метро «Белорусская».

Так говорят.

Сначала его приняли жёстко. Думали удолбыш какой-то, напихавший в ноздри говна, но быстро въехали, что клиент не по их части. Во-первых, говорит по нерусски. Во-вторых, явно не в адеквате. Его быстро слили «докторам на дурку».

Там он недолго, но продолжал орать какие-то невразумительные фразы и отпихивал от себя руки медработников. Его быстро успокоили лошaдиной дозой чего-то очень подходящего и придуманного специально для решения подобных проблем.

В этом состоянии его перевезли в ближайшую к его настоящему месту прописки психиатрическую клинику. Ибо был при нём паспорт, в котором было приклеено его фото, и абсолютно точно указано на государственном языке: Ярослав Михаилович Зиганьшин, 1974 года рождения. Проживающий по адресу: город Брянка, Ватутина 7, квартира 4.

Так его сгрузили в Сватово.

Вёл он себя тихо. Постепенно дозы медикаментов снизились до номинальных.

Тут-то Доктор Сахно (ещё год назад гитарист индустриального проекта «МОЗГАNET») его и узнал.

– Ярослав Зиганьшин? – спросил Свят777, изменившись лицом. – ЯR?

Человек в белом халате покивал, улыбаясь углами рта и держа руки за спиной.

Доктор Сахно как-то попросил санитара привести Ярослава Зиганьшина в свой кабинет.

Спустя пять минут пациент сидел на стуле через стол от хозяина кабинета, стула и стола.

Ярослав Зиганьшин был самым известным в Восточной Европе freelance-креативщиком, гением дизайна и продюсером. Если он учавствовал в создании чего-нибудь смешного, смеялись все. Если он хотел, чтобы два миллиона человек заплакали, рыдали четыре.

– Вы же Ярво? ЯR TM? – спросил сидящий в Докторе Сахно лидер гитарист «МОЗГАNET».

Пациент спокойно смотрел на человека в белом халате. На движение его губ.

– Что с вами случилось?

Пациент шевельнулся.

Пациент показал на карандаш, торчащий из канцелярского набора, стоящего на столе. Доктор, помедлив, кивнул.

Пациент взял карандаш правой рукой и указал не заточенным концом его на пачку желтоватой писчей бумаги.

Влад протянул ему два листа.

Не произнёсший ни одного слова человек в больничной пижаме принялся что-то не спеша писать, сильно надавливая на карандаш. Это заняло у него минуты три. За это время он ни разу не оторвал взгляда от чёрного грифеля, выводящего буквы.

Он посмотрел в глаза доктору, протягивая лист с крупными кривыми буквами:

Я С 26 АВГУСТА

СЛЫШУ ВСЁ ВОКРУГ ЗАДОМ НАПЕРЁД

И ГОВОРЮ ТОЖЕ

ЗАДОМ НАПЕРЁД

ЗАПИСКУ ТОЖЕ ПЕРЕПИСАЛ

ЗАДОМ НАПЕРЁД

ps: Я ЯR ДА.

– Что? – спросил Свят. – С двадцать шестого августа какого года?

– Прошлого, – сказал человек в белом халате.

– И как это?.. – Свят сделал неопределённый жест в воздухе. – Ну… Произошло?..

– Он не знает.

– В смысле?

– Утверждает, что проснулся как-то утром и всё уже было ТАК.

– Как?

– Все вокруг него говорят задом наперёд. Все надписи тоже – задом наперёд.

– И это правда?

– Обратное я пока доказать не смог. Я в принципе и не пытался. Я сначала решил, что Ярво устроил какую-то глубокую инсталляцию собственного мозга для демонстрации впоследствии собственному мозгу же.

– А он там ничего специфического не кушал с вечера перед тем замечательным утром?

– Кушал, – покивал доктор Сахно, – на трансовой вечерине под Москвой он кушал «кислого» из пипетки на язык и дорогу «фена» в ноздрю.

– Блин… – сказал после паузы Свят. – Так, а как он о ЭСМ [ф] узнал?

– Я сказал.

– И вы с ним чё… нормально общаетесь?

Доктор Сахно хмыкнул. Достал диктофон из кармана.

«Что подумаю я, когда узнаю о том, что наш разговор записываю не только я?» – подумал Свят. Доктор тряхнул диктофоном:

– Я наговариваю сюда всё, что хочу ему сказать. Сливаю в лэптоп. Переворачиваю в sound forge всё с ног на голову. И даю ему. Потом он наговаривает – sound forge – слушаю я. Быстрее. В смысле, чем шифровать вручную на бумаге…

Свят777 покачал головой, надув одну щёку воздухом и глядя на пачку папирос рядом с книгой Экслера. Сказал после некоторого молчания:

– Это Око Оно, так понимаю, чтоб читалось одинаково с обеих сторон?

Доктор Сахно кивнул:

– И я при этом при всём Код Онхас.

– А я 777 Тявс… – покачал головой Свят и продолжил:

– Так у вас тут, оказывается, интересно.

– А я тебе о чём, – сказал доктор Сахно.

Спустя час они всё ещё находились здесь же, в небольшой комнате с самыми дурацкими обоями на свете. Сидели, разделённые столом, на котором стояла полупустая бутылка с надписью «Арарат». Оба курили сигареты из одной пачки и говорили громким полушёпотом. Если бы их кто-нибудь услышал, то сразу бы понял бы, что оба употребляли алкоголь. Но их никто не слышал.

– Так а чё, это чё вполне реально, Влад, да? – в двадцатый, наверное, раз спросил человек, взявший себе имя Свят777.

– Я тебе говорю: реально. Пропишем неустойчивую психопатию или маниакально-депрессивный психоз в тяжёлой форме. Или сразу оба. Впишем в карту подходящих медикаментов и всё… И в Отделение Пограничных Состояний…

В Отделении Пограничных Состояний вот уже пять лет практически безвылазно обитал любопытный человек.

По паспорту его звали Сергеем Полянским.

В Сватово его называли Полдетки.

Полдетки был любопытным. Ему многое было любопытно. Поэтому он кушал «тарен» из противо-рaдиационных аптечек, украденных им из городского бомбоубежища. Ел мускатный орех. Втыкал в вены шприцы с «калипсолом». Однажды он узнал, что у одного из «кактусистов» города Луганска есть кактус-пейот. Он даже не поверил сначала. Но человек, сообщивший эту новость, никогда ранее не врал Сергею Полянскому. Это был друг детства Вася Поздняков.

Человеком, у которого рос пейот, был отчим Васи.

Отчим выращивал кактусы, менялся ими с другими «кактусистами» и проводил с этими колючими растениями больше времени, чем с Васиной мамой.

И вот у него-то был небольшой пейот.

Похожий размерами на слегка приплюснутое крупное яблоко.

И у этого кактуса, словно нарыв, торчала на покатом боку «детка». Отросток. Такими кактусы размножаются. И Вася, много читавший и слышавший от людей всякое, решил эту детку у отчима вымутить, во что бы то ни стало.

Но как?

И он придумал.

Однажды он привёл домой молодого человека с большой сумкой.

– Папа, – сказал Василий, – это мой друг Сергей. Он очень любит кактусы, но очень мало знает о них. Ты можешь ему рассказать?

Сергей достал из сумки два горшка с двумя маленькими кактусами, купленными за день до этого на рынке.

Они разводили отчима больше года.

Больше года Сергей два раза в неделю приходил и ковырялся в земле вместе с этим немолодым странным человеком, за которого после смерти отца вышла Васина мать. Биологический папа называл Васю:

– Васо Дзешвили! – и нажав обычно указательным пальцем на Васин нос, говорил громко:

– Би-Бииип-Стоп-Поехали!

А потом умер.

Отчим называл Васю Васей.

Вася его (по просьбе матери) – папой.

Папа 2 попросил жену переложить ребёнка спать на диван в зал.

Теперь в Васиной комнате жили кактусы.

Вася ненавидел кактусы, пока не достиг призывного возраста и не узнал, что означает надпись на горшке «LOPHOPHORA WILLIAMSI».

И они разводили отчима с Серым без малого тринадцать месяцев.

А отчим всё это время думал о себе как об Учителе.

Как о Человеке, передающем Знание.

Он видел благодарный блеск в глазах Ученика и тысячу других признаков, означающих, что Учитель разжёг в нём огонь страсти. Огонь любви к кактусам. В общем, много чего он видел. Чего ему хотелось, то и видел. Напридумывал себе Ученика и верил в него. Поэтому когда он поверил в Учителя и Ученика окончательно, во всяком случае, молодые подонки решили, что уже достаточно, Сергей попросил у отчима Детку Пейота.

И получил её.

Они не знали никого, кто хотя бы слышал о том, что дальний-знакомый-двоюродного-брата-знает-чувака-который-ел-пейот.

Они знали, что пейот вроде бы едят.

Они разрезали детку напополам и съели. Ровно по полдетки каждый.

Деревья, окружавшие поляну, на которой они сидели, слегка шевелили листвой. Где-то вдалеке ритмично и низко тарахтел трёхкилометровый товарняк в сторону Белгорода.

Или в абсолютно идентичных половинках детки были два абсолютно противоположных заряда, или они, получив каждый свою половинку билета, постучались в двери разного цвета.

Василий Поздняков уже восемь лет как зовётся Иеромонахом Тихоном и живёт безвыездно в мужском монастыре под Светлогорском.

Сергей Полянский – тоже практически безвыездно – обитает в областной психиатрической лечебнице «Сватово». И все зовут его здесь Подетки.

Призывники, бывшие очень упорными в симуляции неустойчивой психопатии и ряда других популярных болезней, ненадолго оказывались в Сватово. И потом, рассказывая где-нибудь у себя во дворе о «дурке», обязательно упоминали Полдетки.

Полдетки был достопримечательностью Сватово.

Но не единственной. Были здесь ещё Сварщик, Илья Глухонемой и ещё парочка персонажей.

В этом году до освидетельствования в «областную» с военкоматовскими направлениями в руках добрались трое: Толик с украино-испанской фамилией Фломенко, Саня Величко и панк из города Дебальцево, который всех просил называть его Насосом.

Насос оказался в Сватово целенаправленно. Очевидно, в самом начале своего пути намереваясь попасть именно сюда. Его жизненный курс был проложен по одной весьма популярной карте области и очень часто топографически и ментально совпадал с жизненным циклом Полдетки. Травой они тарились на одних и тех же прибитых плантарях, в одно и то же практически время: в «сезон». У них были похожие интересы, оба любили сгущёнку и однажды даже одновременно слэмовали на концерте «Пи$$тонов» в Луганске.

В Сватово они оказались почти одновременно.

За неделю до этого события на какой-то хардкорной пьянке со страшными блядями кто-то без мозга (впрочем, как и всё отмороженное окружение Насоса) дал ему упаковку таблеток и сказал, что Будет Интересно. Если употребить четыре штуки после «синьки». Насос взял таблетки, приехал домой и съел всю пачку, запив батлом пива.

Шестнадцать таблеток.

Он, не дождавшись никаких даже отдалённых симптомов «прихода», тупо заснул.

И проснулся.

На его кровати, в его комнате сидел человек в чёрном. С длинными чёрными волосами. Человек сидел и молча смотрел на Насоса, который спал в растянутой футболке «Diesel Shark».

Чувак не ответил ни на один из вопросов Насоса.

Потом Насос подумал, что вопросов он и не задавал никаких. Наверное.

Тут Насос понял, что кто-то давно легонько и настойчиво стучит в окно. Он обернулся. Потом подошёл к подоконнику. Там, за окном, был балкон. На нём стояли люди и смотрели на него ничего не выражающими глазами. Насос был уверен, что стоящие на балконе людьми только притворяются.

Он обнаружил, что за каждым окном его квартиры – балконы. И там стоят существа, похожие на людей, и смотрят на него. Он не спал трое суток, бродя из комнаты в комнату и пытаясь заговорить с ними. Но никто с ним в разговор не вступал. Утром четвёртого дня он наголо побрился одноразовой бритвой, выкрасил свою козлячью бороду в чёрный цвет, выжег на лбу перевёрнутый крест и вышел на улицу уверенной походкой человека, знающего куда идёт.

В его небольшом городе был небольшой частный лицей. Директором этого учреждения работала женщина в возрасте и не совсем в себе. Из Свидетелей Гербалайфа она как-то незаметно перетекла в Свидетели Иеговы, да там и осталась.

Насос тем утром, не останавливаясь, прошёл через приёмную прямо в её кабинет. Не спрашивая разрешения, он присел напротив директрисы и произнёс строго:

– Нам нравится, КАК вы делаете ТО, ЧТО делаете. Продолжайте в том же духе.

Встал и ушёл в полной тишине.

Через два дня он был в Сватово.

Он до сих пор непрерывно улыбался. Даже когда ел в столовой. Это мешало есть, и от этого он улыбался ещё шире.

Толя Фломенко и Саня Величко старались сесть так, чтобы не видеть, как изо рта Насоса выпадают недожёванные макароны по-флотски.

Фломик и Великан разговаривали, просматривая газету с телепрограммой на неделю:

– «Новые приключения Тарзана»… Что там нового можно показать про Тарзана?.. Он что, с другой стороны леса выскочит, что ли?.

– А чё по Первому?

– По Первому Катя Андреева в «новостях» вечером…

– Она тебе нравится?

– Как тёлка?

– Нет, мля, как ведущая!

– Ну ничё так…

– Я её с распущенными волосами видел, ей ваще не идёт…

Сидящий напротив них Полдетки, вытянув шею, пытался заглянуть в газету. Он видел перевёрнутые строчки текстов и фотографии, люди на которых были изображены вверх ногами. Он слушал, о чём говорят рядом с ним:

– О! Смотри! «Пароль Рыба-Меч» завтра! Ништяк!

– А чё за фильм?

– Ты чё??? Не видел??? С Траволтой!!!

Фломик толкнул Саню Великана ногой под столом.

Полдетки сидел, открыв рот и огромными своими глазами уставившись в газету. Потом он понял, что сидящие напротив перестали разговаривать. Он перевёл свой взгляд и увидел, что оба смотрят на него.

– Эй, ты! – сказал светленький. – Ты смотрел фильм «Пароль Рыба-Меч»?

Подетки молча взирал на говорящего.

– Эй, ты,… дебил! Чё молчишь?

– Я не дебил, – сказал вдруг Полдетки, – я рыба.

– Кто ты? – спросил тёмненький. – Рыба?

– Ага!.. – давясь смехом, просипел Великан. – Он Рыба-Дебил!

– ХА! ХА! ХА!!! – чуть не заорали они во весь голос, но тут же вспомнили, где находятся.

– Гипертрофированное отсутствие полового влечения, это раз… – произнёс вдруг Полдетки вполголоса. В этот самый момент Толя Фломенко и Саня Величко увидели новенького.

Телефон в кармане Ади Кейля завибрировал ровно в 19.05.

Он достал свою трубу, исторгающую «Rammstein», и посмотрел на экран. Приложил телефон к уху. Сотрудники, находящиеся в пределах слышимости, разобрали следующее:

– Да.

Пауза. Слушает, что ему говорит кто-то на другом конце линии.

– Ещё раз, только помедленнее.

Пауза.

– Ты что, пил?

…………………..

– Да, я понял. А смысл?

…………………….

– Надолго?

………………………..

– С фото? Точно?

…………………………….

– Давай.

Новенький сел рядом с Насосом.

– Что? – спросил Толя Фломик.

– Я не рыба, – повторил Подетки, – я, конечно же, пошутил.

– Слушай! – сказал, обращаясь к нему, Саня Великан. – А вот если бы три твоих желания могли бы исполниться, ты бы что загадал, а?

– Я? – Полдетки ткнул себя указательным пальцем в грудь.

– Да.

Полдетки поджал губы и посмотрел в потолок. Потом сказал:

– Я бы хотел проснуться чуть раньше своего тела, на цыпочках прократься к зеркалу и посмотреть на себя такого, какой я есть на самом деле. Если я есть на самом деле.

Саня Великан посмотрел на Толяна. Тот показал большой палец.

– Ещё я хотел бы, чтобы была краска такого цвета, как небо без облаков летом вечером.

Саня Великан посмотрел на Толяна. Тот показал два больших пальца.

– А третье? – спросил Великан.

– А третьего нету… – пожал плечами Полдетки. – У меня только два.

– Ты вот так вот специально делаешь, да? – спросил Толя.

– Как? – Полдетки почесал своё тело где-то в районе солнечного сплетения.

– Ну вот ведёшь себя так.

В этот момент Сварщик, находящийся через два стола от Толика, Великана и Полдетки, вскочил и сильно ударил сидящего рядом с ним персонажа локтем в лицо.

– Нет. Третье есть, – сказал Полдетки, – я хочу обладать таким зрением, чтобы видеть звёзды при свете дня.

Свят опрокинул в себя третью рюмку водки и с неторопливостью хорошо выпившего человека стал выбираться из-за столика. Бармен краем глаза следил за этим процессом. Свят протопал мимо накрытого чехлом рояля и через несколько секунд закрыл за собой дверь туалета. Задвинул крохотный засов из нержавейки. Посмотрел на себя в зеркало. Умылся холодной водой. Оторвал охапку бумажных полотенец и сунул в эту охапку лицо. Постоял так какое-то время. Затем швырнул мокрую бумагу в ведро и достал мобильник. Быстро нашёл нужный номер. Гудок. Ещё один. Ещё один.

– Алё, это я. Короче наш Око Оно – это доктор из психушки. Но пишет не он. То есть. Да… Он придумал псевдоним, а пишет один псих. Причём пишет задом наперёд. А доктор переворачивает, читает, подписывает Око Оно и шлёт нам.

– Ещё раз. Только помедленнее, – сказал голос на том конце линии.

– Ну наш Око Оно, он пациент дурдома. И он же – доктор в этом же дурдоме. То есть псих пишет, а доктор обзывает это Око Оно и высылает на конкурс. Доктор такой… вменяемый чувак. Может устроить интервью с тем психом. Короче, говорит, хоть неделю там живи. Тоже, как псих, типа. Ну областная «дура», прикинь, какие там персонажи??? А когда ты узнаешь, кто такой тот псих, ты просто оху…

– Ты что, пил?

– Я тебе говорю: интервью с Око Оно! Это же два человека! Псих и Доктор… Прикинь, что я из этого выжму??? А там же ещё куча просто инопланетян внутри, а?! Я там на неделю впишусь для начала…

– Да, я понял, – сказал голос в трубке, – а смысл?

– Блин! Неделя в дурдоме с Око Оно! Спецкорр @chtung (!) под видом больного втёрся в социум. Ну? Ади? Я как ещё должен описать? Дурдом. И я в нём – Я! Ади?

– Надолго? – спросила трубка.

– Неделя – максимум. Доктор вписывает меня в палату с призывниками. Потому что они тут самые более-менее вменяемые. У меня будет карта с диагнозом… медикаменты пропишут… На самом деле, вощ-та мне будут давать пустышки… Ну типа, placebo… Короче, доктор только знает и одна медсестра… Вот… У меня с собой Литл Факин Фото Ган, так что огромный текст с фото – в следующий номер, стопудово.

– С фото? – спросила трубка. – Точно?

– Стопудово! Завтра уже хочу влиться в, хе-хе… коллектив… Звонить буду, когда доктор меня к себе в кабинет позовёт. А он меня обещает каждый день на часик к себе приводить… Вот… Ну в общем, вот так вот… Ладно. Звякну позже ещё… Давай…

– Давай, – сказал голос в трубке.

Свят сунул мобилу в карман. Полез в другой.

Достал предмет размером с пальчиковую батарейку. Сожми кулак – и не углядишь в нём этот чёрный цилиндрик.

Невероятная японская технология поместила в эту пальчиковую батарейку 12.0 мегапикселей и 64 GB памяти. Эта штука без всякой вспышки могла запросто делать разборчивые снимки в полутёмных помещениях и писать километры звука. И запросто помещалась в сжатом кулаке пятиклассника.

Это была самая дорогая – в любых эквивалентах – вещь Свята.

* * *

– Короче, лежали мы с Фломиком в Сватово. Плотно косили… Чтоб весной уже или летом военник получить. Вот… Там же шиздос в Сватово… Такие пассажиры!.. Пол жизни под «Сибазоном» и «Аминазином». Да. Не все… Но есть и такие… Мне? Мне надолго, мля, запомнится новогодний утренник! ХА! ХА! ХА! Прикинь, у них там на втором этаже есть такой общий холл. В смысле, с женским отделением общий. Вот. Его раз в год открывают. И впускают туда под присмотром персонала пациентов обоих полов. Мляааа!.. Это означает шиздооос!.. Это там тёти и дяди с ВОТ ТАКИМИ ВОТ тараканами в голове, прикинь, вместе пьют чай с тортом, а потом ТАНЦУЮТ! Прикинь??? Вот это, мля, жесть!.. Там одна пассажирка (просто шиздос, какая толстая тётка) смотрела на свою подружку. А та – маленькая такая. Страшная, как та толстая. И такая дрыгает во все стороны руками и ногами. Как будто у неё приступ. А толстуха приседает, улыбается и восторженно на неё смотрит… Да, хы-гы!.. А музыка, прикинь, реально с винила! Да! Там старый такой проигрыватель «Школьник 7М»… В чемодане с динамиком! И пластинок штук десять!.. И всё ЭТО ещё играет, прикинь???!!! Вот… Ваще я тебе говорю, выглядит всё это, как тщательно спланированное безумие. Прикольно, да? Не мои слова. Свят придумал. Про безумие в смысле… Это чувак с нами в палате лежал. Я с Фломиком, Насос, Полдетки и Свята к нам поселили. Такой… прикольный… Тип. Я вообще сначала не знал, чё там у него за диагноз. Да и пох. У нас с Фломиком тоже там, хе-ге-ге, с диагнозом всё в поряде… В общем этот Свят с нами лежал в палате. Такой себе по виду лет на пять старше. Оказалось, на пятнадцать. Я сам охренел. Ну вот он лежал с нами в палате. Мы его спросили, чё он тут делает. Он говорит:

– Пишу книгу «Как подавить волю женщины за 10 дней, сделать из неё секс-зомби и помыкать ей согласно своим прихотям».

И улыбается. Ну в Сватово многие улыбаются. Насос вон. Или Коля Мафия. Я там тоже улыбался иногда… Есть такие колёсики-пилюльки. Они в стандартный комплект медикаментов пациента Сватово входят… Как аскорбинки… Все их или только что пропили, или пьют, или будут пить со следующей недели. Нас с Фломиком реально пугал там только один чувак. Мля, и ему реально было всего десять где-то лет. Примерно. Потому что точнее его возраст узнать было нельзя. Ну потому что этот мальчик вообще говорить не мог. А дело, короче, было так: делали Алчевские менты шмон по подвалам. Короче, ловят группу детей бомжей. Такие человек семь малолеток с собаками двумя здоровенными… Вот… Один малый с этими двумя псинами свалил… Ну псины на Ментов бросились, а один шкет – вообще малой – за ними. Все как-то растерялись. Ну и хопчик – и нет собак с малым… В общем, остальных менты повязали и повезли фоткать и всё такое. А один из этих деток – вообще какой-то невменяемый. Сидит, короче, в кучу собраться никак не может. В смысле: глаза в разные стороны, сопли к носу присохли – вонючий, невменяемый бомж. Только маленький. Менты думали, что он удолбаный. Ну думали, типа клея навохался и зажигает где-то с Гарри Потером в волшебной стране… Пока его тело здесь, в Алчевском ГОВД, принимают. Вот. А дети-бомжи говорят: ни фига. Он клей не вохает. Он сразу такой был.

Менты. Как сразу? В смысле?

Дети. В смысле, мы его в прошлом подвале нашли. Неделю назад. Нас из позапрошлого подвала выгнали – мы в прошлый пришли. А там этот сидит. И молчит. Говорит только: «Гы-гы, мыа-мыа» и такое же непонятное. Ну мы, когда с прошлого подвала уходили в новый, мы его с собой взяли. А в новом нас вы поймали.

Менты почесали репы. Позвонили по телефону.

Теперь этот чувак в Сватово.

Он реально пугал нас с Толяном Фломиком.

У него ВООБЩЕ (!) нет смысла в глазах. ВООБЩЕ. Даже искры разума нет у человека в глазах. При этом он агрессивный такой… Если чё-то не нравится, его два стокилограммовых санитара еле скручивают. Вот… Так он, короче, вообще ни на что мог не реагировать сутками… А Свят – это тот чувак, который с нами в палате лежал, он, прикинь, нашёл одну кнопку, которой этот мальчик включался. Это так сам Свят, короче, придумал. Он говорил, что роется в инструкции по применению к этому Мальчику Из Подвала… Прикольный, короче, чувак… Свят в смысле… Вот он однажды говорит громко в общем коридоре:

– Машина!

А народу полно как раз. Все на обед собираются. И вот Свят:

– Машина!

И этот Мальчик вдруг подбегает к окну и начинает в него выглядывать. И сам кричит:

– Махына! Махына!

Вот такую вот Свят в нём кнопку нашёл. А на новогоднем утреннике он тоже был, короче… Смотрю я сижу на психов этих… А там, в Сватово, тёлочка одна лежит офигенная. Говорят, препод с Горловского иняза. Мля, молодая такая, симпотная… Колёс каких-то нажралась, когда суицидом хотела… Ну в общем, спасли её… И лежала она как раз тогда в Сватово. Вот. Сижу, как раз на неё смотрю. И Фломик меня коленом под столом толкает. Я ему:

– Чё?

Он мне на ухо тихо:

– Свят, короче, всё это фоткает!

Вот это, в тот день я подумал, что колеса, которые нам дают, нужно прятать под язык, а потом выплёвывать. Я подумал, что Толян уже загоняться стал. А щаз – я уже знаю, что Свят это реально фоткал. Он, прикинь, журналист из @chtung (!). Знаешь такой журнал?.. Вот… А я до этого даже не знал, что такой есть… Вот… Свят, оказывается, был журналист. У него, в натуре, был с собой такой маааленький, мля, премаааленький фотик с диктофоном. Это он в дурдоме под видом психа, короче, лежал. Там, в Сватово, какой-то писатель лечился… Он какой-то литературный конкурс выиграл, не выходя из психбольницы… Литературный, да… И вообще, был известный чувак. Этот псих, короче. Ярик его зовут. Точно! Вот! И Свят решил у него интервью взять. И ваще там о дурдоме чё-то написать. Вот. Договорился он с доктором. Типа полежит с недельку под его присмотром. Говорят, штукарь зелени за это вкинул, но это так… Не точно известно. В общем, ложится Свят в Сватово. В нашу палату. Накурил нас как-то с Толяном каким-то жёлтым индийским дубасом. Нормальная такая штука… Вот, а сам он долбил, наверное, каждый день точно. Его каждый день к себе доктор Сахно вызывал. И он по часу (когда и по два) висел у доктора в кабинете. Они там конины выпивали по двестиписят в одно лицо. Там же он долбил три точки индийца, возвращался в палату и убитый в жопу разговаривал с Полдеткой. Когда он нас накурил, я тоже въехал в этот прикол. А он же оказывается, всё это ещё и писал на диктофон, прикинь? И сливал каждый день доктору в лэптоп… Вот… Но Полдетки же иногда, в натуре, выдавал. Свят его спросил как-то о времени. Тот:

– Время? Что такое это ВРЕМЯ? Если ты думаешь, что Оно вокруг тебя, что есть Прошлое, Настоящее и Будущее, ты ошибаешься. Нет его. Оно существует только в твоей голове. Потому что Его не было, пока Человечество само Его себе не придумало. Солнце вставало и сaдилось, когда ему самому хотелось, и никогда не задумывалось «во сколько». Оно сaдится и «за сколько»… Люди придумали ВРЕМЯ. И разделили эту эфемерную субстанцию на секунды, минуты, годы, столетия. Люди мечтают о Машине Времени, не понимая, что её быть просто не может. Некуда возвращаться. Нечего обгонять. Нет петлей и прямых. Есть Бесконечность. Возможно, есть Параллели. Отчёт идёт от Бесконечности к Нулю? От Нуля к Бесконечности?..

Полдетки.

Он мог выдать получасовую лекцию о ВРЕМЕНИ. А мог те же полчаса слюнявить твоё ухо и мычать что-то о том, что он нашёл ИХ ошибку. О том, что ОНИ хорошо маскируются, но в одном прокололись: берёзовый сок!

Он спрашивал: видели ли вы берёзу?

Он просил объяснить: из чего там делают сок?

– У яблони и груши – понятно, а у берёзы? А? Видите! – говорил Полдетки. – И у НИХ спустя рукава кое-кто к своим обязанностям относится! И у НИХ недочёты бывают!..

Свят сказал ему, что берёзовый сок берут прямо из дерева. Полдетки сделал вид, что поверил. Потом очень долго старался не встречаться со Святом глазами.

Святу понравилось всё.

Отсутствие дверей в палатах.

Косяки с ввинченными в них новыми отвесами были. А самих дверей – нет. Наличие этих отвесов наводило Свята на мысль о наличии же (где-то в специальной комнате) дверей. Когда прозвучит Сигнал, персонал больницы сгонит всех пациентов в палаты, притащит откуда-нибудь из подвала Эти Двери, запрёт всех и уйдёт. Персонал.

– А прикиньте, что будет дальше? – тихо говорил после отбоя Свят Насосу. Фломик и Великан хихикали. Насос пугался.

Святу понравилось всё.

И доктор Сахно тоже. Как экзеипляр.

Доктор был слишком Большим и слишком Умным. Свят испытывал к нему симпатию. Он просыпался утром вместе со всеми психами под звуки рaдио. Шёл в туалет. Выкуривал сигарету. Умывался. Шёл завтракать. Ел не очень вкусную, но чистую (во всех смыслах слова) еду. Доктор Сахно рассказал как-то, что вся земля в рaдиусе трёх километров – это посевы, принадлежащие Сватово. Это еда, которую психи выращивают сами для себя. Это экологически чистая еда. Полученная информация Свята скорее напугала. И он с радостным ужасом поглощал тушеную капусту и морковные котлеты. Потом примерно два часа валялся на кровати. Потом его вызывали к доктору Сахно. Свят заходил в кабинет. Доктор закрывался изнутри. Свят брал себя за голову обеими руками и беззвучно хохотал секунд десять. Потом доктор доставал из тумбочки бутылку коньяка, из чемодана – пакет с бутербродами и термос с супом. Они быстро выпивали по первой, и Свят хлебал ложкой прямо из термоса. Говорил негромко:

– Ярво вчера рассказал Ту Историю. Что случилось За День До.

– Прогресс. Ты второй человек, с которым он согласился общаться.

– Дык! Чьи рекомендации, доктор?

Доктор Сахно улыбался.

Он был симпатичен Святу. Свят был приятно удивлён, что в глубокой провинции жил такой человек, с таким чувством юмора.

Итак. Свят просыпался. Завтракал. Валялся на кровати или экспериментировал с мозгом ближайшего к нему психа. Потом шёл в кабинет доктора Сахно. Там они обедали, «долбили», пили коньяк, занимались «техническими вопросами». Свят готовил сигарету для утреннего «перекура». Сливал в докторскую «буку» содержимое диктофона. На третий день Влад Сахно достал из шкафа древний – придревний настольный хоккей.

– Ну ни фига себе! – совершенно искренне сказал Свят. – Я такой лет двадцать уже не видел!

– А это, прикинь, мой, – сообщил доктор, – мне его в третьем классе подарили.

– Ни фига себе! – повторил Свят.

Они играли больше часа.

Доктор разрешил не выключать диктофон. Рассказал, как на последнем курсе в Луганском Мед Институте, таскал хоккей с собой на практику. Устраивал командные чемпионаты. В финал вышли New Фащевка Рейнджерс из «реанимации» и Марковка Кэпитолс из «травмы»…

Свят записывал у доктора Сахно в кабинете «перевёрнутый» вопрос. Потом позже совал малюсенький наушник в ухо Ярику. Тот молча внимал. Потом наговаривал в диктофон. На следующий день в обеденное время Свят выслушивал расшифрованный ответ.

Ярво на самом деле говорил задом наперёд.

Слышал и читал всё вокруг задом наперёд.

– Это единственное, что изменилось для него в этом мире, – сказал как-то доктор.

«Фуяссе единственное!» – подумал тогда Свят.

И однажды Свят услышал, что же было За День До.

В прошлом августе Ярик поехал на трансовую вечерину. Куда-то в Подмосковье. Всё party – в лесу за какой-то деревней, в бывшем пионерлагере. Музыка в поряде. Особи человеческой расы дружелюбные. Ярво встретил там DJ Ди-Джея и закапал себе из пипетки за язык «кислого». И идёт он после этого по тропинке и встречает чувака. А чувак, такой, одет просто. Как местные. Штаны-рубашка. Ботинки какие-то… В общем, хочет его Ярик обойти. А тот ухмыляется, замедляет ход и становится так, что не обойти его никак. Хотел Ярик его спросить о чём-то, а чувак вдруг и говорит:

– Чё, смелый, да?

– Что? – не понял Ярво.

– Смелый, видно, – продолжил чувак, – а не боишься, что твоё тело займут, пока трипуешь? А то тут таких, как я, много по лесу сейчас бродит.

– А ты кто? – спросил его Ярик.

– Я-то? Я известно кто. Я…

Доктору Сахно тоже нравилась эта история.

Ярик очнулся под кустом, прямо в центре OPEN AIR. Вышел на трассу и поймал тачку. Через два часа выпил у себя на кухне упаковку ледяного «Хайнекен». Утром проснулся, и Всё Вокруг Было ТАК. И не изменилось по сегодняшний день.

– Ты знаешь, чё он мне ещё рассказал? – Свят сидел напротив доктора. – Чё ему тот чувак в глюке рассказал?

– Я знаю, – сказал доктор Сахно, – у нас с тобой небольшой trouble.

– Это какой? – спросил Свят. Доктор почесал щёку. Сказал уверенно:

– В общем, мне нужно исчезнуть на неделю.

Свят поднял брови. Доктор продолжил

– На неделю – максимум. Меня шеф на конференцию в Питер посылает. Отмазаться нереально. Он сам ехать не хочет, а другого некого, кроме меня. Правда.

Свят нахмурился.

– Ты можешь прямо сейчас собраться и со мной уйти.

– А могу я пару дней ещё тут побыть? Галина Семёновна же в курсе.

– Пару дней не получится. Выписать тебя смогу только я. Если лежать, то всю неделю. Пока я не вернусь.

Свят кивнул:

– Давай.

– Будешь лежать неделю?

– Буду.

– Ну ладно…

***

Святослав Калмыков никогда не слышал о человеке по имени Андрей Пашутин.

А между тем, этот человек, дожив до шестнадцатилетнего возраста, очень неожиданно подкорректировал жизненный план Святослава.

В тот день, когда Андрюхе Пашутину исполнилось шестнадцать, он купил в магазине бутылку водки и выпил половину в ближайшем подъезде прямо из горлышка. Остатки он вылил в большой пластиковый стакан из под колы. С крышкой и соломинкой торчащей прямо из этой крышки. И пошёл по городу. Втягивая постепенно леденеющую водку сквозь соломинку в гортань. Он дошёл до конечной остановки троллейбуса, развернулся и пошёл обратно. Остановился отлить и увидел, как белобрысый мужик оставил машину заведённой (чтоб не остыла на морозе), а сам забежал в какое-то учреждение. Вроде ЖЭКа.

Андрюха допил водку одним большим глотком. Он сел в машину, разогнался и возле городского стaдиона сбил женщину. Женщине было сорок лет. Документы были при ней. Поэтому её родные уже через сорок минут знали, что она лежит в реанимации. В коме.

На работе об этом узнали утром. Срочно отозвали из отпуска сменщицу – Светлану Николаевну Волошину. Благо, та гостила в соседней области у однокурсницы. Через день она уже шла по коридору с папкой в руках.

Доктор Сахно был на конференции. Галина Семёновна в коме. Но Светлана Николаевна не особо переживала. В помощь ей обещали дать на неделю доктора из областного центра. «Так что справимся», – думала она. В принципе всё шло нормально. Но один из новеньких – Калмыков – отказался сегодня пить лекарства. Спрашивал, где Галина Семёновна. Чтоб его не расстраивать, сказали, что она на свадьбе.

– Это в среду-то? – напряжённо спросил пациент.

– В среду, – сказали ему, – пейте лекарства.

В его карте был весьма внушительный список препаратов. Весьма серьёзных препаратов.

Свят сам уже слабо помнил, что они там с доктором Сахно, смеясь, вписывали в его ненастоящую карту. Он вдруг вспомнил, что диагноз они придумали после полутора бутылок коньяка. Он вспомнил перечень прописанных ему медикаментов. Свят понял, что ему не смешно.

Доктор Бахилов только зашёл в здание лечебницы, только поздоровался с персоналом, только-только снял тёплое пальто и шапку. Он собирался выпить чаю. В дверь постучали.

– Да! – сказал он.

– С вами хочет поговорить один из пациентов… – медсестра всунула себя из коридора по плечи. – Говорит срочно.

– Вот прям срочно?! – доктор посмотрел на электрический чайник в углу. «Обои ужас», – подумал он. Сказал медсестре:

– Давайте, через полчасика.

Светлана Николаевна кивнула. Сунула себя в щель двери обратно. Щёлкнула язычком замка.

Доктор Бахилов достал из своей сумки кружку, пачку чая. Набрал воды в белый литровый электрочайник с Phillips на борту, в углу кабинета была небольшая эмалированная раковина с размеренно капающим краном. Доктор нажал на кнопку. Чайник заурчал.

Спустя десять минут он выпил чёрного чаю с сахаром. Нашёл пепельницу на подоконнике. Выкурил половину сигареты. Снял трубку внутреннего телефона, сказал в неё:

– Пациента, который хотел говорить со мной, пригласите, пожалуйста. И бумаги его принесите тоже. Спасибо.

Доктор Бахилов сел за стол.

Менее чем через пять минут Свят сидел прямо напротив доктора.

– Так как, говорите, зовут главного редактора? – спросил Андрей Бахилов, выслушав длиннющую тираду пациента.

– Ади Кейль! – ответил тот.– Aдольф!

– Не Гитлер? Точно? – спросил доктор с тем же выражением.

Свят два раза хлопнул ресницами.

– Что? – спросил напряжённо.

– Я говорю, не кажется ли вам история про журналиста, проникшего в психиатрическую клинику, чтобы взять интервью у психа, притворившегося писателем, не совсем правдоподобной. Вас не за такие же истории Влaдислав Влaдимирович во вторую палату определил?

– Да у него в сейфе же моё удостоверение и диски! – нервно сказал Свят, ткнув пальцем в серый железный шкаф с треугольной скважиной под хитрый ключ.

– Что за диски? – спросил доктор, дружелюбно глядя на Свята поверх очков.

– Мы на них информацию сливали… фото и с диктофона…

– У вас с собой здесь, в больнице, фотоаппарат и диктофон? – оживился доктор.

– Да! – возбуждённо сказал Свят.

– А можно взглянуть? – доктор Бахилов снял очки и положил их в нагрудный карман. Свят понял, что волшебные стёкла очков очень сильно смягчают серый лёд глаз человека в белом халате. Без очков взгляд доктора Бахилова не выглядел участливым. Свят взялся одной рукой за голову.

– У меня его ночью украли, – сказал он.

– Фотоаппарат или диктофон? – доктор в третий раз с начала беседы посмотрел в карту больного.

– Оба, – сказал Свят тихо.

Доктор молча смотрел в бумаги.

Свят хотел что-то сказать. Даже открыл рот. И тут человек в белом халате поднял свои серые ледышки и приморозил к ним зрачки Свята. Так, с открытым ртом, он выслушал следующее:

– Здесь, в вашей карте, рукой доктора Сахно написано, что вследствие сильной черепно-мозговой травмы, полученной год назад, у вас развился органический шизоморфный психоз с эпизодами спутанности сознания. Я очень хорошо знаю подчерк доктора Сахно. И самого доктора Сахно, если уж на то пошло. Я на сто процентов уверен, что Влaдислав Влaдимирович смеха рaди не станет выписывать такие лекарства, как Галапиридол, Циклодол, Аминазин и Сибазон. И всё это подтверждено в журнале Галины Семеновны. В нём сказано, что все прописанные медикаменты вам выдавались. И что вы их все принимали в течение недели без проблем. Можете внятно объяснить, почему вы не желаете принимать их сейчас? Без журналистов и диктофонов?

– Где Галина Семёновна? – нервно спросил пациент.

Через пять минут двое санитаров волокли его по коридору. Святослав Калмыков хватал воздух ртом после удара в солнечное сплетение.

У доктора Бахилова вчера после полуночи прорвало трубу, и он полночи ползал на коленях, собирая воду своим банным полотенцем. Утром он узнал, что вместо обычного трудового дня в двух остановках трамвая от собственного дома ему предстоит ехать в Сватово. За полсотни километров от города. Через сорок минут после того, как он переступил порог клиники, на него с кулаками набросился пациент, желавший перед этим с доктором говорить. Причём, срочно. У доктора Бахилова в это утро в организме было очень мало позитива.

Он приказал сделать больному, вообразившему себя журналистом, быструю нейролиптизацию. Калмыкову каждые полчаса вводили кубик Клопиксол-Акуфаза для купировки психоза. И через сутки он был овощем. Новые соседи по новой палате равнодушно наблюдали все сопутствующие «Клопиксолу по схеме» побочные эффекты: мышечные судороги, закатывающиеся глаза, скованность и глубокую апатию.

Соседями по палате у Свята теперь были Сварщик и Глухонемой Илья.

Илья лежал по психушкам с самого детства.

А про Сварщика рассказывали, что он до этого был военным, а потом научился по учебнику для ПТУ и собрал себе самодельный аппарат для электросварки. И научился им варить. Говорят, он купил «Камаз» ворованных электродов и стал практиковаться недалеко от заброшенной общаги железобетонного завода. Говорят, он так увлёкся, что полностью «переварил» всю систему отопления в пятиэтажном здании, отремонтировал мини-котельную и стал в общежитии жить. Говорят, что в Сватово он пролежит ещё пару месяцев, а потом его всё-таки выпустят…

Свят обнаружил себя через неопределённое количество дней в незнакомой комнате.

Незнакомая немолодая женщина сидела возле кровати. На кровати лежал сам Свят. В руках у женщины дымилась пиала с бульоном.

– Влaдик! – сказала она, увидев, что Свят открыл глаза.

Шаги в коридоре.

Лежащий в кровати увидел большой постер на стене. Шестеро перемазанных мазутом недобрых молодых людей на фоне гигантского механизма. Большая надпись «МОЗГАNET».

«Ой-ёй-ёй», – вяло подумал Свят.

В комнату вошёл человек. Что-то в нём, в его облике, недостовало. Не хватало какой-то детали. Без неё человек не казался цельным. Потом Свят понял: белый халат.

Без него доктор Сахно целых десять секунд казался Святу незнакомцем. Теперь уже знакомцем, он открыл рот и, покачав головой, произнёс:

– Вот ты впух. Вот впух, а…

Доктор Бахилов держал кинувшегося на него пациента на «схеме» всю неделю. Пока с конференции не вернулся доктор Сахно. Единственный, кто мог выписать Святослава Калмыкова из больницы.

Свят приходил в себя три дня. Лёжа в постели доктора Сахно, в его квартире, под присмотром его же мамы. Вечером четвёртого Док посaдил Свята на поезд, идущий в сторону Москвы. На прощание Свят крепко пожал ему руку.

Неизвестно, что он делал полторы недели, но примерно через такой промежуток времени он появился в редакции @chtung (!) с твёрдым намерением не употреблять ничего крепче (в смысле градусов) и больше (в смысле ёмкости) бутылки светлого пива.

– Фигассе! – сказала Раста. – Свят-Свят-Свят!

Ади, говоривший что-то в трубку за стеклянной стеной своего кабинета, вдруг перестал шевелить губами и сделал такое лицо, будто имитировал сердитую мультипликационную рыбу. Свят попытался изобразить в ответ мышцами лица нечто подобное же.

Ади Кейль, не попрощавшись, положил трубку, выскочил из своего куба и заорал так, что вены на его висках вспухли:

– Я тебя щаз убью, гoндон!!!

Потом он обнял Свята и долго тискал, похлопывая по плечу.

– Скотина! – сказал он, наконец, оттолкнув Свята от себя. – Ты где??? Мы тут спец готовим, тринадцатый, у Cпирохеты температура, шиздос, встать не может… А ты? Ты где, блин, Свят???

– Человек, стоящий перед Aдольфом Кейлем, вдруг стал прозрачным и лопнул, как мыльный пузырь, – сказал Свят, доставая сигарету.

– Если у тебя нет ни одной идеи, я тебе сейчас голову дыроколом продырявлю и высосу твой мозг! – Ади поднял со столя Расты маленькую машинку для делания в бумаге отверстий и взвесил её в руке.

– Кто Гений Креатива Земного и Копирайта Подземного??? – завопил вдруг Свят, воздев руки к прозрачному высокому потолку. Между указательным и средним пальцами правой руки дымился початый «Житан».

– Семьсот Семьдесят Седьмой!!! – завопила Раста, не вставая со своего рабочего места и тоже задрав руки к небу.

– Кто возьмёт интервью у хэдлайнера за сутки до Официальной Даты Второго Пришествия???

– Семьсот Семьдесят Седьмой!!! – прокричала Раста.

– Если у тебя нет ни одной идеи, я дыроколом тебе голову продырявлю и высосу твой мозг, – повторил Ади и положил машинку для делания отверстий в бумаге на место.

Кабинет Ади @chtung (!) Кейля был прозрачным кубом, стоящим посреди огромной, со школьный спортзал, редакции @chtung (!) РОССИЯ.

Квадратное обширное помещение с конторкой «дежурного» на входе.

Расставленные произвольно по этому гулкому пространству столы сотрудников журнала.

В одном углу автомат с газировками. В другом – П-образная пластиковая ширма.

И в центре всего этого – прозрачный кабинет Aдольфа Кейля.

Кабинет с редакторским столом, креслом и компьютером.

Кабинет с чёрным, кожаным, низким и очень удобным диваном в прозрачном углу.

По слухам, стекло было пуленепробиваемым.

По слухам, ни один разговор в этом кабинете нельзя было прослушать даже с помощью лазера.

По слухам, слухи эти распускал сам Ади.

В стеклянном кабинете всегда было прохладно.

И ни чем не пахло.

В остальном «спортзале» @chtung (!) витали въевшиеся в синтетические поверхности запахи благовоний дорогого, но растворимого кофе, перегревшихся лэптоповских аккумуляторов. Пахло бумагой, недавно привезённой из типографии, и полиграфией вообще. Пахло «Житаном» и микроволновкой.

Раста сидела за конторкой у входа.

Она смотрела на прозрачный куб, находящийся в полутора десятках метров от неё. Она говорила в трубку телефона с редакционным @chtung (!) номером:

– Извините, главный редактор занят. Могу сказать: совещание. А этого не могу сказать. Потому что мне это не известно. И это тоже… Позвоните, пожалуйста, через час. Не могу обещать, не имею права. Это вам спасибо. До свидания.

Раста положила трубку.

Она видела Ади, сидящего за своим столом в своём кресле. Она видела, что Спирохета, [Ф] Ольга и БокоFF – на диване. Джаз сидел прямо на полу, а Свят расхаживал перед перечисленными и что-то говорил, жестикулируя.

Раста ни слова не слышала со своего места. Она знала, что если встанет и подойдёт к «кабинету» Ади, то ничего не изменится. Она знала, что всё равно ничего не услышит, даже если прислонится ухом к стеклу. Иногда ей очень хотелось собственноручно протестить пуленепробиваемость Ади Куба. А ещё Раста с детства любила наблюдать за людьми издалека и придумывать себе, о чём же они говорят. Она иногда убирала на телевизоре громкость и произносила выдуманные реплики за актёров. Иногда получалось смешно. Иногда странно.

Раста смотрела на Свята.

Судя по тому, что он показывал мимикой своего лица и движениями тела, Свят очень любил мыть посуду в полной темноте. Однажды он шёл по улице и встретил человека в чалме. А ещё Свят прыгал с Эйфелевой башни в одних трусах. Человека в чалме сбил автобус. Потом автобус спрашивал у всех:

– Сколько пальцев видишь?

А человек в чалме рубил топором вращающийся гончарный круг.

Раста решила, что всё это, скорее «странно», чем «смешно». Она достала мобильник, посмотрела на экран и тут же сунула его в чехол на предплечье.

Снова достала. Быстро шевеля обоими большими пальцами, набрала sms и нажала «отправить». Стала смотреть в сторону Ади Куба. Через несколько секунд увидела, что short message service работает: [Ф] Ольга зашевелилась. Посмотрела на экран своего мобильника. Повернула голову и скорчила злобную гримасу. Раста показала [Ф] Ольге средний палец, а затем постучала им же себя по лбу.

Говорят, всё началось с убийства грузинского атташе под Парижем.

Сначала думали, что это террористы.

Потом ничего не думали, потому что настоящие террористы в течение суток взорвали несколько мощных бомб в нескольких европейских городах.

Аноним из агентства «Рейтер» с помощью многотысячной взятки имел двух минутную возможность ознакомиться с записями в блокноте убитого дипломата. Этот блокнот был обнаружен в опечатанном позднее консульстве Грузии.

Говорят, именно этим путём пришло понятие @@@@@@@@@@@@, что в переводе с немецкого означает «Живущие в тринадцатый раз».

Потом появилось @@@@@@@@@@@ 13. Это «Урожай 13» по-французски.

И, наконец, @@@@@@@@@@@@, что на латыни значит «Тринадцатый месяц».

Древнейшая секта Земли.

Это она возжелала Хиросиму, Нагасаки и казнила Саддама Хусейна.

Эта секта не «была».

Она – Есть.

Живущие В Тринадцатый Раз – Самые Избранные из Самых Избранных.

Говорят, что гены их пришли из Непроглядной Тьмы Дочеловеческой Цивилизации.

Эти Люди (?) живут в Своём Мире и Своём Летоисчислении.

Говорят, что Они просто похожи на людей внешне. Что все они рождены женщинами разных рас, но среди них самих самок нет. Говорят, что Они знают все языки этого мира, включая мёртвые.

Говорят, что Они просто вирус.

Словно Герпес.

Что Он содержится в каждой из четырёх групп крови человека. И что действует этот вирус, как срабатывающая по кругу гирлянда, заражая собой яйцеклетку раз в тринадцать месяцев. В течение тринадцати дней. И эти тринадцать дней носят имя @@@@@@@. Тринадцатый Месяц. Месяц из тридцати девяти дней человеческого календаря. Этот Тринадцатый Месяц ощущают только Живущие В Тринадцатый Раз.

Чужие? Другие? Люди? Не люди? Кто? Может Что?

Нечто? Некто?

Говорят, что они думают и существуют другими категориями.

Что Они никогда не бывали за пределами Евразии и не собирались только по причине того, что это их родной материк.

Говорят, один из Живущих когда-то решился и побывал-таки на том месте, где спустя три тысячи лет появилась Кампучия. Говорят, что именно из этого путешествия он привёз Урожай 13. Изысканнейший, редчайший, самый дорогой сыр на планете Земля.

Сыр из женского молока.

Возьмите страну с самым бесправным населением.

Дайте её правителю (обычно это человек, круглый год не снимающий военную форму) много русских автоматов и одновременно много тех денег, которые он сам считает деньгами.

Говорят, в своё время Красные Кхмеры бесперебойно поставляли сырьё для Урожая 13. Пока Пол Пота не казнили. И теперь в какой-то небольшой стране с самым бесправным населением на планете все женщины детородного возраста оплодотворены. Они доноры-доярки. Они доят сами себя, сдавая от 30 до 100 миллилитров своего же молока в сутки.

Сколько может стоить такой сыр?

Живущие В Тринадцатый Раз едят его.

У них своя особая кухня.

Говорят, они едят то, что человек ни за что не стал бы есть.

А если стал бы, то его бы обязательно арестовали, предали суду, а потом, в зависимости от законов государства, посaдили бы пожизненно или казнили. В 99% стран примерно так карается каннибализм.

Где-то во всю эту информацию, возможно, и закралось два-три дезинформационных диверсанта, но это вся информация, которой располагает спецподразделение Интерпола, ведущее борьбу с тоталитарными сектами анти человеческого толка. Этой информацией абсолютно случайно завладел один из корреспондентов @chtung (!) РОССИЯ во время командировки в Европу. Он принял сначала всё это за розыгрыш. Но по дороге в аэропорт Берлина, а потом из Шереметьево его такси преследовали, принуждая остановиться. Он обратился к знакомому ФСБ-шнику с просьбой прослушивать его телефонные разговоры. На что ФСБ-шник через сутки сообщил, что телефон корреспондента кто-то начал прослушивать ещё до них.

Сопоставив все факты, редакция русской версии @chtung (!) решила, что у них на руках не бесполезная информация, которой они (замирая сердцами и чувствуя неприятности анусом) делятся со своими любимыми читателями, а??? – почти прокричал последние слова Свят, потрясая сжатыми кулаками.

– Бомба!!! – в один голос сказали Спирохета и [Ф] Ольга.

– Что курил, где брал? – спросил Джаз.

– Так! FF! – громко сказал Ади, прерывая всех. – Ты уже понял, что?

– Крупные планы холёных мужских рук. Маникюр. Бесцветный лак. Идеальные костяшки и ложбинки между ними, – негромко проговорил FF.

– Монокль! – вставил Свят.

– Железобетонное ДА, – сразу сказал FFБокоFF.

– Руки в дорогих кожаных перчатках и дорогие запонки в белоснежных манжетах, – подала голос Спирохета.

– ДА.

– Трость. Рукоять. Нет, зонт, – сказала [Ф] Ольга, – рукоять зонта.

– ДА.

– И вот этот весь гон мы напечатаем? – спросил откуда-то снизу Джаз, так и не оторвавший задницу от коврового покрытия.

– Это центральный материал номера. Дополнительного Спец Номера к стандартным двенадцати номерам, выходящим ежемесячно, – говорит Ади так, будто готовил эту речь заранее.

Все в стеклянном кубе внимательно слушали его. Он не молчал:

– Двенадцать месяцев, двенадцать номеров. Дополнительный спец выпуск – это тринадцатый номер, Джаз. Тринадцатый номер, вышедший в тринадцатом месяце. По-моему, я уже так разжевал, что уже прям как в Голливуде: все вышли и раскланялись в конце…

Джаз ухмыльнулся. Облизал губы:

– Да, ладно… Хорошо… Только не забудьте сфоткать красивые бритые мужские икры, красивые мужские колени и… пожалуй, всё…

Упрррругие мегаваттные басы лупят так, что зубы дребезжат со скоростью 140 ударов в минуту.

Сэт DJ Ди-Джея из «ПИ$$ТОНОВ».

Он миксует цифровые потоки с виниловой стружкой.

Жёсткое electro с атмосферными колебаниями.

Двести потных человеческих тел на танцполе.

На глубине 52 метра.

В большой круглой шайбе с низким потолком.

Это там – за двух метровой железобетонной стеной.

Здесь – негромкая хрустальная мелодия из Исландии. С исландским же фальцетом.

Здесь – широкие удобные диваны, обитые непохожим ни на что, но приятным на ощупь материалом.

Сидишь в них утопая.

Сидишь, чуть ниже собственных коленей. С бокалом алкоголя в руке.

Лёд почти растаял. Нет. Совсем растаял. Теперь не «виски со льдом», а «виски с чуть тёплой водой»…

Следующая по счёту afterparty, перетекающая в party и так до?..

– Какое сегодня число? – спросил вдруг Свят, прерывая Джаза.

– Что? – Джаз облизал губы и жадно хлебнул из бокала.

– Число, какое? – напряжённо спросил Свят.

13-й @chtung (!).

С диском.

На котором (кроме прочего) лучшие из найденных актёров читают лучшие 10 рассказов.

TOP 10 от Экс Спермо Ментального [ф] ашизма. Под музыку, специально написанную для этого «Ёлочными Игрушками“, „noir7» и кучей другого народа.

13-й @chtung (!) уходит полумиллионным тиражом куда-то в необъятное море его читателей. Жить своей жизнью. Кочевать из рук в руки, собирая на своих глянцевых страницах тысячи отпечатков пальцев. Собирая невидимые отпечатки сотен сетчаток. Оседать на них и передаваться по мельчайшим нервным окончаниям глубже. В мозг. Пускать @chtung (!) корни в подсознание.

(Это моя речь? – спросил Ади. – Кто это написал???)

30 декабря.

NEW @chtung (!) YEAR PARTY.

Они выпустили 13-й номер и устроили бешеную попойку с кучей неприлично дорогого алкоголя и толпой молодых жадных женщин. На вечерине раздавали серебряные @chtung (!) брелки и падали в фонтан в верхней одежде. Ади напоил в какаху двух чуваков из русского «Плейбоя». А те, в свою очередь, незадолго до того как уйти в полный объебос, убили Свята и Джаза каким-то нереальным марокканским дубасом.

Проснулись оба уже в новом две тыщи каком-то.

Ехали на моторе к Джованни, стреляя шампанским в открытые до упора окна.

Подрались с охранником в «Шоколаднице».

Разбили зачем-то витрину чуть дальше по улице. Каким-то чудом убежали от ментов. Позвонили Радуге. Та долго не брала трубку и, когда Свят уже собирался нажать «отбой», вдруг сказала прямо в ухо радостно:

– Алё!

Позвала к себе. Ехали в метро, к ней на «Кантемировскую». Избили прямо в вагоне какого-то цыганского тинейджера и забрали у него баян. Приехали с этим баяном к Радуге. А там, кроме неё, три в жопу синие тёлки. Пили «мартини» из поллитровых пивных кружек. Прыгали по диванам под «вампирский музон» из первого «Блейда».

Свят открыл глаза в полдень.

Голый.

С голой Радугой под одним тонким одеялом.

Джаз – с остальными тремя и с лопнувшим гондоном на стёртом в кровь члене.

При свете январского солнца Джаз рассмотрел страшненьких коренастых бабёнок с целлюлитом в самых неожиданных местах их немолодых тел. Одна Радуга выглядела, как всегда: ещё лучше, чем вечером.

– Как всегда, – сказал Свят, безуспешно пытаясь найти в штанине свои трусы. Увидел наконец их в другом конце комнаты.

– Что? – спросила Радуга, потягиваясь.

– Ты с похмелья выглядишь мило заспанной, а я активно помятым… – Свят натянул штаны, застегнул мятую рубашку и посмотрел на себя в большое зеркало. В зеркале рубашка казалась ещё мятее.

Ра была по настоящему ненормальной тёлкой, родившейся в год, когда Свят трахнулся в первый раз.

– Я бы хотела сделать операцию по смене расы, – сообщила она как-то, – и быть ниггером! И пола… И быть ниггером!

– Сними… – сказала Радуга. – Я поглажу…

Свят обернулся, тронув рукой воротник:

– Поглaдишь???

Радуга включила в розетку маленький дорожный утюг. Чуть позже сварила вкусного кофе. К тому моменту Свят и Джаз вскрыли холодильник и убрали 0.5 «перцовки».

Кофе в тот момент Святу точно был не нужен.

Дальше он ничего не помнит.

Вроде бы познакомился с чуваком, которого все называли Печь. Но кто были эти «все», Свят никак не мог вспомнить. Помнил метро. Потом Мак Дональдс. Или до?.. В Подмосковье? Он же, вроде, ехал к кому-то в Подмосковье?.. Потом, наверное, побывал дома. Точно… Потому что одежда его, но другая. Переоделся. Когда?..

И вот.

Упругие мегаватные басы лупят так, что зубы дребезжат со скоростью 140 ударов в минуту. Жёсткое electro пополам с атмосферными колебаниями на глубине 52 метра.

Тюнингованное бомбоубежище в каком-то очередном Подмосковье. Свят уже не помнил, где они пересеклись с DJ Ди-Джеем, но это он приволок их сюда на своём микроавтобусе. В эту большую круглую подземную шайбу с низким потолком, где беснуются две сотни потных тел.

Там.

За двухметровой бетонной стеной.

Здесь: негромкая хрустальная мелодия из Исландии, с исландским же фальцетом из искусно скрытых в пробковых стенах динамиков.

Здесь: полумрак. Полусвет.

Удобные, широкие, низкие диваны.

Сидишь в них, утопая. В той плоскости, когда находишься чуть ниже собственных коленей.

С бокалом виски в руке.

Лёд почти растаял.

Нет.

Совсем растаял.

Теперь это не «виски со льдом».

Теперь это «виски с тёплой водой».

Свят понял, что он уже не может пить.

Рядом надоедливо жужжало. Недалеко от левого уха. Он повернул голову, сморщившись.

Джаз, видимо, принявший чего-то «быстрого», говорил, энергично размахивая пустым стаканом и блестя глазами:

– И, короче, этот маньячина третью жертву приковывает к стене, ставит перед чуваком свой смартфон на зарядке, а сам ходит по музеям там, клубам, в такси ездит, вообще шарится везде и в камеру на мобиле это всё рассказывает, а тот – прикованный, видит, как тот пиво пьёт, трахается, а тот, прикованный, смотрит, прикинь, ссыт под себя там, срёт, короче…

– Какое сегодня число? – спросил Свят.

– Что? – Джаз облизнул губы, швырнул пустой стакан на пол, схватил колу и жадно отхлебнул.

– Число какое? – Свят услышал, как стекло стукается о зубы Джаза.

– Э-э-э… – сказал Джаз.

– Понятно, – Свят поставил виски на низкий столик, с трудом поднялся и пошёл в сторону значков «WC».

Он сунул голову под ледяную струю из хромированного широкого сопла в раковине под большим зеркалом. Сделал один длинный глоток прямо из крана, чувствуя, как хрустнули гланды. Вытерся ворохом полотенец.

Выключил воду.

Посмотрел на себя того, в зеркале.

Услышал звук смываемой воды.

Увидел (в зеркале), как одна из дверей за его спиной открылась. Мужчина в аккуратном тёмном костюме вышел из кабины, подошёл к раковинам.

Выдавил жидкое, зелёное мыло из хромированного цилиндра. Стал медленно мыть свои аккуратные пальцы и красивые узкие ладони.

– Существуй Общество Защиты Прав Левшей, оно засудило бы владельцев этого заведения, – произнёс мужчина, глядя на своё отражение. Словно контролировал собственную артикуляцию. Или наблюдал свои мимические морщины?

Свят осмотрел его хорошо освещённый профиль и вернулся к созерцанию себя.

– К сожалению или к счастью, такого Общества не существует, – сказал мужчина, выключил воду и стал медленно вытирать руки. Свят ещё раз посмотрел на него.

«ФСБ», – подумал он. Сказал вслух:

– За что засудили бы?

– За отсутствие контейнера с мылом с левой стороны раковины. Вернее даже, за присутствие таковых контейнеров только лишь с правой стороны каждой раковины… – мужчина коснулся пальцами своей правой брови. Повернулся к Святу.

– Хотите холодного чаю? – спросил он.

Свят подумал.

– Да, – сказал через время.

***

Они сидели в глубоких креслах со спинками высотой с человеческий рост. Красивая женщина поставила на стол перед ними два высоких бокала. Ушла, покачивая красивой причёской и прижимая поднос к бедру.

Села за столик в углу.

Помещение. Просторное.

Явный VIP.

У Свята сушняк. Он залпом выпивает полстакана.

– М-м-м!!! – мычит он. Глотает:

– Вкусно!

– Буряты считают этот напиток целебным, – говорит мужчина, – очень простой состав. Простой, но удачный. Сюда добавляется особый мёд, собранный в определённом месте из особых ульев…

Мужчина сделал глоток из своего стакана. Промокнул губы салфеткой.

– Вы бывали в Африке? – спросил неожиданно.

– А вы что, бывали? – Свят допил свой чай. Стукнул дном стакана о столешницу: поставил. Красивая женщина встала со своего места в углу и подошла к их столу. Свят уставился на её колени.

– Нет, – сказал мужчина.

– Я понял, – Свят кивнул, – это вы об Африке.

– Да, – кивнул мужчина.

– Я ещё такого чаю хочу, – Свят посмотрел на грудь красивой женщины, скрытую от него тёмной тонкой тканью. Через полминуты полный стакан стоял перед ним.

– Вы хороший журналист, Святослав, – сказал мужчина.

– А вы, значит, в туалеты под землёй не просто так ходите? – Свят показал зубы: улыбнулся.

– Вы хороший журналист, – сказал мужчина. – Ваш фоторепортаж о подпольных собачьих боях на заброшенном заводе в Донбассе выше всяких похвал. Мне очень понравилось.

– Вы, гей? – спросил Свят.

Мужчина захохотал.

– Нет, – сказал, успокоившись, – как чай?

Свят вдруг понял, что тупая ноющая ржавчина недопохмелья внутри рассосалась:

– Чай хороший.

Мужчина кивнул.

– Кто вам рассказал о тринадцатом месяце? – спросил он.

Свят понял, что за его спиной, за правым и за левым плечом кто-то стоит. Ещё он понял, что ему вовсе не хочется оборачиваться и смотреть. Зато очень хочется залезть пальцами в рот, дотянуться до корней языка и почесать их ногтями. Или вырвать?

– Этот человек лежит в психиатрической клинике «Сватово», – неожиданно для себя произнёс Свят.

Мужчина молча смотрел в его сторону. Свят:

– Этого человека зовут ЯR. Год назад в Подмосковье его угостили «кислотой». Идёт он после этого по тропинке и встречает человека. ЯR вправо. И человек вправо. ЯR влево. И человек влево.

– Чё, смелый, да? – спросил человек.

– Что? – спросил ЯR.

– Смелый, видно, – продолжил человек. – А не боишься, что тело твоё займут, пока трипуешь? А то тут много таких, как я, по лесу сейчас бродит.

– А ты кто? – спросил его Ярик.

– Я-то? Я, известно, кто. Я…

И человек назвал своё имя. А потом…

– Стоп, – сказал мужчина, сидящий напротив Свята, – я хочу знать это имя.

– Но я его не знаю, – пожал плечами Свят. Правым и левым.

– Кто знает? – Свят понял, что его собеседник смотрит не на него, а за него.

– ЯR.

– И где ЯR?

– В Сватово.

– В Сватово его нет, – покачал головой мужчина, – там есть доктор. Доктор уверен сам и уверяет других, что его там и не было. Но ЯR есть. Не в Сватово. Где?

Свят какое-то время смотрел на сидящего напротив.

– Ну а я то откуда знаю? – спросил наконец.

Сидящий напротив какое-то время смотрел на Свята.

– Не знаю, – сказал мужчина, которого полчаса назад Свят принял за сотрудника ФСБ, – верить ли вам, Святослав?.. Вы сами-то в это верите?

– Во что?

Сидящий напротив какое-то время рассматривал Свята. На лице его не читалось никаких эмоций. Потом вдруг:

– А хотите попробовать?

– Что? – спросил Свят.

– Урожай 13.

Иногда можно проснуться и сразу понять, что находишься в незнакомом месте. Лежать с закрытыми ещё глазами. Секунд десять назад всего вынырнуть в своё тело из сна. И сразу понять: находишься в незнакомом месте. Как?

По запаху?

А ведь у Дома есть запах. У того места, в котором ты спишь, смотришь телевизор и принимаешь гостей, тоже есть запах. Ты не замечаешь его, пока не пробудешь вне дома более-менее продолжительный промежуток времени: ты был, например, в летнем лагере и наконец вернулся. Или вдруг неожиданно началась война, а тебя на неё взяли и забрали. Причём даже не важно, какого ты пола. Тебе там найдут применение в любом случае. Если ты мужчина, то будешь убивать других мужчин. Если женщина, будешь заделывать в мужчинах дырки. Когда человек с войны или летнего лагеря возвращается, он сразу чувствует запах Дома. Своего Дома. И когда ты там – Дома просыпаешься – ты сразу понимаешь, что ты Дома.

А иногда можно проснуться и сразу понять: ты не Дома.

Как?

Почувствовать? Чем? Зачем?

Гулкую тишину пустого большого помещения?

Что в этом помещении есть окна?

Что за окнами этими светло?

Свят открыл глаза.

Он лежал на чём-то не мягком, и его подушкой была его же затёкшая правая рука. Свят переместился в сидячее положение и посмотрел себе за спину.

Через минуту он вышел на улицу под серое небо, затянутое облаками.

Перед ним – большой пустой парк с деревьями без листьев и длинным стогом прошлогоднего сена на соседнем с парком поле. Позaди Свята – большой дом. Абсолютно пустой. Здесь вчера была вечеринка?

Свят чувствует себя так, будто пил дней восемь подряд. Он долго бредёт по парку. Потом по дороге, петляющей по полям. Причём поля вывернулись наружу кишками дождевых червей, блестят влажной раскуроченной, взрезанной плугами на гусеничной тяге землёй с остатками снега. А дорога? Дорога – сухая утоптанная глинистая почва без травы. Свят идёт по этой дороге и вдруг видит некоего господина в чёрном. Ещё Свят видит мальчика лет тринадцати, который приближается к господину в чёрном с другой стороны. Стороны лица. Ибо к Святу этот человек стоит спиной.

Свят поравнялся с господином в чёрном одновременно с мальчиком. У мальчика на лбу написано разборчиво, словно маркером:

ПОСЫЛАЕМЫЙ ЗА СМЕРТЬЮ

– Здравствуйте, – сказал Свят

– Посылаемый за смертью? – спросил мальчика мужчина.

– А ты кто? – ответил тот дерзко.

– Человек, который дрочит на VJ Машу, не должен говорить мне «ты», – удручённо покачал головой господин. Потом мотнул подбородком:

– Иди с глаз моих долой…

И Свят проснулся. Он лежал на чём-то не мягком, и его подушкой была его же левая рука. Свят переместил тело в сидячее положение и обернулся. Прошёлся по многокомнатному помещению, пахнущему пустотой. Здесь вчера была вечеринка?

Свят чувствует себя так, словно пил восемь суток подряд. Он с минуту бродит по абсолютно пустой квартире и наконец, найдя дверь, выходит в подъезд. Спускается по широким ступеням. Бродит между железными гаражами и наконец попадает на улицу с трамвайной линией. Двадцать минут пешком – и вот она.

Станция Московского Метро.

Свят не спеша идёт к турникету, доставая «единый» из заднего кармана штанов.

Он суёт проездной в электронный нос пропускающего механизма, но тот никак не реагирует на прямоугольную карту с большой красной «М».

Свят прикладывает её снова. И ещё раз. И опять.

Ноль.

– Чё там такое?

Он обернулся: тётенька в форменной одежде Московского Метрополитена.

– Вот, – сказал Свят, – не работает что-то.

Тётенька взяла проездной в свою руку и поднесла к глазам.

– Да он истёк! – сказала она громко. И даже, как показалось Святу, радостно.

– Как истёк? Я его позавчера купил!

Тётка хохотнула и сунула Святу проездной обратно:

– Ну вы артист! Где ж вчера-то? Месяц назад истёк! Просроченный.

Она ещё раз хохотнула и, повернувшись спиной, пошла к своей прозрачной будке. Свят осмотрел проездной с обеих сторон. Буркнул:

– Просраченный, – и кинул его в урну. Пошёл в сторону будки.

– А пропустите меня, пожалуйста, – сказал Свят.

– Да щас! – тётка фыркнула.

– Ну, пожалуйста! – взмолился Свят.

– Ну, проходи, – сказала тётка удивлённо и пропустила его к самодвижущейся лестнице, ведущей к Подземной Железной Дороге.

Через полчаса он вышел из лифта на этаже @chtung (!).

Сквозь большие (от пола до потолка) тройные окна-витрины он видел толстый слой пыли на произвольно расставленных по просторному помещению столах.

Слой пыли на всём:

На отключенном от 220 вольт аппарате по производству и продаже эспрессо.

Ковровом покрытии невнятного цвета.

Стенах со светлыми квадратами и прямоугольниками там, где висели постеры и рамки с фото.

Пыли нет только в центре: большое квадратное яркое пятно.

Свят развернулся, сел в лифт и уехал. Вверх? Вниз?

Говорят, что сейчас он под псевдонимом пишет подводки для дикторов Первого Канала.

Говорят, он уехал в Берлин.

А кто-то пустил слух, что он тупо работает на мясокомбинате в Царицыно.

Точно не известно.

Но номер его мобильника, указанный на визитке, уже год не отвечает.

На самом деле, он сел в лифт и вышел из него в Ничто.

Лифт за его спиной сомкнул дверцы, словно веки, и стал Ничем.

Он осмотрелся.

Увидел дверь с кривой надписью «выход».

Он открыл эту дверь, покинул Нечто и ударил человека, сидящего за рулём по голове. Выкинул его за километр до ближайшего поста ДПС. Свернул в поля.

Долго ехал, наматывая грязь на шипастые дорогие колёса и разшвыривая её вправо и влево.

Загадал, что остановится тогда, когда в баке закончится бензин.

Сутки ехал строго на Восток, по компасу на приборной панели. Солнце за эти 24 часа успело сесть и подняться четыре раза. Он ехал ещё шесть часов на Юг. И ещё шесть – на Запад. Всё это время рaдиоприёмник бесперебойно транслировал лёгкие мягкие переливы. Словно сотни хрустальных колокольчиков легонько стукаются друг о друга. И так – бесконечное количество раз. Затем Свят услышал щелчок в динамиках.

– В эфире Рaдио «Тишина», – сказал незнакомый, но красивый мужской голос.

Свят ехал ещё шесть часов на Север. Потом – вдоль железнодорожного полотна. Когда «мяу!!!» с пассажирского сидения стало невыносимым, он остановился. Заглушил машину. Накинул на плечи чужую кожаную куртку. Крепко сжал в кулаке ручку голубой пластиковой корзины для транспортировки мелких домашних животных и вышел из автомобиля.

– И вот он здесь, – сказал Павел.

Посмотрел на сидящих справа от него.

Слева.

Вздохнул вдруг так тяжело, что влага выступила на его глазах.

Глава Восьмая. Псевдо Part 2

– Вы Свят777??? – спросила Алина.

– Спросила так, будто к тебе только что подошёл человек, которому ты веришь безоговорочно, и объявил, что весь мир вокруг – эксперимент, а ты сама – самец.

– Вы Свят777??? – повторила Алина.

– Ты, – сказал Свят.

– Ты Свят777???

– Да, – кивнул он.

Первая из свечей, стоящих на столе, потухла в эту секунду.

– Какой вопрос вы хотели нам задать? – Андрей Петрович посмотрел на часы – пятьдесят пять минут назад погасла вторая свеча. Мигнула перед этим несколько раз – и погасла.

– Какое сегодня число? – неожиданно спросил Свят.

Алина. Второе.

Татьяна. Одиннадцатое.

Наташа. Двадцать восьмое.

Остальные (Андрей Петрович, его сын, Зинаида) оторопело промолчали.

– Вот видите, – сказал Свят, – про месяц и спрашивать не буду.

Все молчали, глядя друг на друга.

В кармане Петра Продана пискнуло и завибрировало.

– Даже не думай, – бросил Свят через стол.

Пётр замер, уже погрузив пальцы по вторую фалангу во тьму кармана и не дотянувшись какого-то сантиметра до своего мобильника.

– Что же теперь делать? – спросила Татьяна испугано.

– Мне было видение, – сказал Свят, – нужно встать спиной к Москве и двое суток идти в сторону Бесконечности. Не останавливаясь, поесть и поспать. Там, возле недостроенного железобетонного завода, стоит Дом. Прямо в центре спирали из многорядного железного забора, местами тронутого ржавчиной. Один человек – бывший военный – по схемам из учебника для ПТУ 1956 года издания собрал самодельный сварочный аппарат и стал варить забор возле заброшенного пятиэтажного общежития. Он купил краденых электродов. Нашёл в полуобвалившихся цехах нависающего рядом завода арматуру и стал варить. Он начал от первого подъезда и через неделю, приварив очередную секцию, увидел, что ещё десять метров – и забор замкнётся кольцом. Но электродов было ещё много. И арматуры в подвалах завода было ещё достаточно. И он стал варить дальше. Когда забор, раскручиваясь от центра, которым был Дом, опоясал здание тройным кольцом, появилась Она. Она минут пять, не мигая, смотрела на искры, летящие из-под электродов, а потом открыла рот и спросила:

– Ты Сварщик, что ль?

– Сварщик, – кивнул он.

Говорят, они вдвоём заложили окна первого, второго, четвёртого и пятого этажей. Кирпичами, которые выбивали из стен внутри дома. Говорят, что внутри теперь совсем нет стен. Есть большой каменный куб с несколькими окнами на высоте третьего этажа. И одна Дверь. И тройная спираль забора вокруг этого. Говорят, что электроды у него волшебные и никогда не заканчиваются. Что заборы, сваренные этими электродами, не пропускают СДВИГ.

– А что такое СДВИГ? – спросила Татьяна.

– Это то, что происходит сейчас.

Свят помолчал.

– Так вот, – продолжил неожиданно, – я иду к этому Дому.

– Кккогда? – спросила Татьяна.

– Сейчас, – Свят встал. Взвизгнули ножки его стула, царапнув о потемневший от времени паркет.

– Я с тобой, – сказала Алина. Она смотрела на него снизу вверх.

– Я тоже, – сказали из голубой пластиковой корзинки для транспортировки мелких домашних животных.

– Наконец-то!!! – во всё горло проорал мужчина, утверждавший ранее, что он Павел и одним прыжком оказался на столе. Он схватил пластиковую ёмкость обеими руками и в секунду исчез во мраке.

– БЭМ!!! – входные двери где-то там же.

Три раза мигнув, погасла последняя, двадцатая свеча.

– Вот и всё, – сказал женский голос в непроницаемой тьме, пахнущей оплавившимся стеарином.

Это она тебе.

– Это конец, – сказал тот же женский голос.

Это она тоже тебе.

– Реально конец, переверни страницу. Всё.

Глава Девятая

Сидел как-то Ади дома и, держа в руках ножовку по металлу, отпиливал свой левый рог. Правый уже лежал на расстеленной у мусорного ведра газете. Ади чувствовал запах горелых ногтей и слёзы на своих щеках.

Это третьи по счёту рога, выросшие и отпиленные им после Демонизации. До встречи с Углём, Снегом и мальчиком ещё остаётся какое-то время. Ади ничего не знает сейчас о причислении своём к лику демонов. О встрече своей с говорящими собаками даже не помышляет. Он допиливает левый рог, заворачивает оба в газету и прислоняет получившийся свёрток в углу. Он опрокидывает пузырёк зелёнки на белоснежный носовой платок и прикладывает к голове:

– СССССсссссссССССС!!! – шипит сквозь зубы он. Потом наливает себе стакан коньяка и выпивает его в два глотка. Хватает кусок хлеба, суёт в ноздри и шумно втягивает воздух сквозь него.

Он выпивает бутылку «Martel» за пять минут, но чувствует себя кристально трезвым. Он лезет куда-то в соль-перец-лаврушку и достаёт туго забитые полпапиросы. Открывает балкон и выкуривает эти полпапиросы, стоя на высоте 20 метров прямо в центре Москвы. Он возвращается в комнату, сaдится на диван и понимает, что его убило просто нереально. Он видит свои глаза в зеркале и начинает хохотать, но очень быстро замолкает: звук его голоса царапает сейчас внутреннюю поверхность ушей.

– Ни фуя себе сено… – говорит Ади и вдруг чувствует, как кто-то поглаживает его по бедру. Судорога по всему телу и – ХЛОП! – Ади вскакивает, отпрыгнув от дивана на метр. И тут же соображает, что это мобильник, стоящий на «вибро». Ади вдруг понимает, что слово «вскакивает» вызывает у него стойкую ассоциацию со словом «всплакнул». Это слово всегда забавляло Ади. Так вот, если представить себе, что некий человек решил по какой-то причине заплакать, но вместо этого всплакнул, то почему не могло бы случиться так, что тот же человек решил покакать, но вместо этого вскакнул. И теперь периодически Вскакивает.

Ади не мог остановиться минут десять. С ним приключилась самая настоящая истерика.

– Ни фуя себе сено… – повторил он, еле отдышавшись и перестав нервно похихикивать.

Ади похлопал себя по карманам и извлёк, наконец, трубу.

Два часа ночи.

Sms.

От кого:

VovilaMobila.

Гениальный текст в самом сообщении:

«МА-Ь»

Убитый в жопу Ади двадцать минут втыкал в это под Aphex Twin, а потом вдруг понял, кто такой Вовила. И сразу же вспомнил, что этот чувак родился в Тбилиси, жил в Нальчике, Вятских Полянах, Новом Уренгое и Москве. А ещё однажды этот чел учился в Казанском Суворовском Военном Училище. СВУ. И был там с Вовилой один случай. Вернее, даже не с Вовилой. И «случаем» произошедшее тоже не назовёшь. Скорее всего, правильнее было бы сказать, что это череда случаев, произошедших в Казанском СВУ, в то время, когда Вовила в нём как раз учился. Вот. Ну что такое СВУ? Сам Вовилa, спустя много лет, вспоминал то время с лёгким ужасом.

Подъём в шесть утра. Завтракаешь, обедаешь и ужинаешь в одно и то же время. Скоро и срать начинаешь с точностью до минуты, хоть часы по тебе сверяй. Большое количество молодых организмов, одетых в одинаковую одежду, поделенное на взводы и спящее большими группами в больших спальнях.

Физические и моральные ежедневные нагрузки. Для некоторых – чрезмерные. Буквально через неделю стал ссаться по ночам Дима Жуков из Воронежа.

Тестостерон летает по воздуху кусками размером с кулак.

Здесь очень быстро выясняется, кто чего стоит. Кто Как Все, кто Не Как Все, кому вообще Всё Равно и кто Сильный, но Тупой. Кто стучит начальству, а кто ворует деньги и мамкины гостинцы из тумбочек. И кто Лидер.

Таковой во взводе Вовилы проявился в течение первых 48 часов. Чувак очень грамотно преподнёс себя преподавательскому составу. Тремя чёткими ударами в живот и одним сломанным носом сразу передвинул себя на самый верх местной иерархии. Чувак реально поставил себя во взводе круто и, как до сих пор считает Вовила, вполне обосновано.

Начальство отреагировало ожидаемо: вручило Лидеру сержантские нашивки. И стал он Вообще Самым Крутым во взводе. Был этот чувак сильным и более-менее вменяемым. Но одного курсанта он чморил ужасно. Просто тромбовал пацана круглосуточно. Втаптывал. Убивал морально. Подавлял. Вовила вспоминает, что чувак-то был нормальный. Но никто за него вступаться не собирался. Все радовались, что им повезло быть в СВУ Как Все.

Служба идёт. Маленькие радости. Какие-то огорчения. Потом первая смена белья. Потом сотая. А Лидер того чела всё трамбует. Продолжает чморить. И к этому (как к подъёмам в 6 утра, жратве и сральне в одно и то же время) привыкли. Как привыкли к нечастым увольнениям и вообще всем прелестям курсантской жизни. Запирались по вечерам в «красном уголке» и, сидя на жёстких стульях, в полной темноте слушали последний альбом «Metallica». Этот ритмичный невидимый шум. Вовила говорит, что никогда потом «Metallica» не вставляла так, как в этом долбанном «красном уголке». В полной темноте.

И вот как-то праздники. Отличникам строевой и учебной подготовки, лучшим спортсменам училища и ещё паре-тройке стукачей дали короткие отпуска и отпустили в их родные города. К родителям и бабушкам с блинами. Местным повезло больше всего: их тупо отпустили по домам и всё. Остальные остались в казармах. На каникулярном положении. Но как же быстро летят эти первые праздники? Очень быстро.

На первом же построении Вовила и всё Казанское СВУ слушает разнообразные приказы и распоряжения командного состава. Блестят на кителях маленькие бляхи с буквами «ПУРВО» (Приволжско Уральский Военный Округ). Курсанты стоят многосотенными рядами. Слушают в пол уха громкие, но нечёткие фразы офицеров. Фразы рикошетят от старого асфальта, которым укатан плац. Эхом долетают до задних рядов. Курсанты шепчутся. Меняют жвачку на нашивку «Megadeth». Рассказывают анекдот. Вдруг стоящий справа толкает Вовилу в бок:

– Слы?! Чё там говорят?..

Начинают вертеть головами. Вслушиваться в то, что говорит дежурный офицер.

По рядам приглушённо:

– Чиво-чиво?

– Чё он там?..

– Кого?..

Становится известно, что лишается сержантских нашивок Лидер Вовилиного взвода. Курсанты вертят головами в два раза энергичнее:

– Кого???

– Да ну!..

– Чё он там?

– За что?..

– Да хэ его знает!..

Все пытаются высмотреть того, о ком речь. Привстают на цыпочки. Вовилу снова толкают в бок:

– Вот он! Вот он!

Лидер взвода стоит как-то сбоку и явно пытается быть незаметным. Он выглядит, словно побитый пёс. Смотрит себе под ноги. Побитым он выглядит не в переносном – в прямом смысле. На правой скуле – большой кровоподтек. Левая половина лица лилового цвета. Губы – лопнувший вареник с черной смородиной. Все оторопело рассматривают его. Сержантских нашивок на его кителе уже нет.

– Ррразойдись!!!..

Говорят, позавчера у Сани Карася – ну того чувака, чей магнитофон, – так вот у Карася прихватило пузо. Яблок зеленых нажрался и дристал жидким пару суток. Вот побежал он, когда очередной раз прихватило в туалет. Просрался хорошенько, только вставать – чувствует: скоро опять начнется. Сидит Карась на очке дальше. Чтоб по стописят раз не бегать. Сидит надписи на стенах кабинки читает. Слышит, как кто-то в туалет зашел. Затаился. С ногами на унитаз залез и в щелочку стал смотреть.

Когда Вовиле рассказали это в первый раз, он сказал:

– Что???

Он даже не понял то, что ему рассказали. Его мозг отказался воспринять эту информацию и прокрутился в холостую. Форматировал всю инфу, полученную органами слуха: Саня Карась видел, как Лидер просил у Чмыря пососать. Вот здесь вот мозг курсанта обнулился и он спросил:

– Что???

Саня Карась видел, как Лидер просил у Чмыря пососать. Не чтобы Чмырь у него пососал. Чтобы Чмырь достал свой болт и дал ему в рот. И, оказывается, Лидер делал это. Брал за щеку. И постоянно жестоко чмырил чувака. Нормального, вроде бы, чувака. Но никто вступаться за него не собирался. Никто не собирался задумываться, за что чмырят чувака. Все радовались, что им повезло быть в СВУ Как Все.

Лидер брал в рот и жестко чмырил чувака, чтобы тот никому не рассказал.

– Что???

Всё – ВСЁ!!! – стало с Ног на Голову.

А Голова? Голова юного курсанта в алых погонах? Пацана, которого только начали мучить первые поллюции? Который ещё девку за коленку в кино не держал – что в голове такого чувака? Там ядерная бомба с говном взорвалась – вот что. Все перевернулось с ног на голову.

Лидер исчез из училища почти мгновенно – РРРАЗ!!! – и перестал существовать в истории Казанского СВУ, роты, взвода и личной жизни каждого курсанта. Даже в фотоальбомах его снимка не завалялось. Даже Вовила, рассказавший эту историю десять лет назад, забылее уже. А накуренный в жопу Ади вдруг вспомнил. Вспомнил и подумал: как же сложилась судьба того Лидера? Он же был достаточно агрессивным человеком с юных лет, раз смог завоевать и самое главное: отстаивать свой авторитет. Авторитет среди сверстников и начальства. Командир роты сам – лично – вручил ему сержантские знаки отличия. А тут такая муйня.

И Ади ловит глюк.

Он видит Лидера.

Лидер стоит сейчас один посреди бескрайних болот с огромным рассекающим воздух мачете. Лидер чётко понимает, что он женщина. И что он сейчас зачем-то отрубит себе руку. Зачем, очевидно, знают полсотни мужиков, стоящих вокруг с занесёнными железными кольями.

Ади понял, что нужно попускаться, и сразу же без перехода вспомнил свою первую тёлку.Ей было девятнадцать, и она казалась ему ТАКОЙ СТАРОЙ!.. У неё был ребёнок и муж в армии. Когда она хотела трахаться, то говорила «погладь мне ладошку». У неё было шестеро любовников. Но удовлетворял её только один – здоровенный Дыма, переехавший из какой-то Засратовки. Дыма долбил её, как швейная машинка. А она в этот момент держала в вытянутой руке зеркальце у лобка под нужным углом и смотрела, как член входит в неё. И выходит.

Ади вспомнил, как однажды жил в сквоте. В доме под снос, с чужой матерью и чужой сестрой на одной кровати. В соседней комнате обосновалось несколько героинщиков из города Счастье Луганской области. Ади вспомнил, как в тот период своей жизни пил по чёрному. Фуй знает, что… Фуй знает, с кем… Неделю однажды не чистил зубы. Ходил с треснувшим ребром, пока само не зажило. Потом чуть не спрыгнул с балкона, куда вышел покурить…

Ади вдруг вспомнил, что три примерно месяца того года трахал красивую печальную девочку. У девочки были чудесные глаза и неописуемое тело. У него не стриженные месяц ногти на руках и ногах. Он кончал ей на живот и сразу засыпал. Встретил её неожиданно год назад в гостинице какой-то возле аэропорта.

Она с мужем. Он один.

Сидели в кафе. Муж вышел в туалет. Она смотрела не мигая.

– У нас с тобой не заладилось… – сказал Ади зачем-то.

– У тебя мало с кем заладилось в тот год, – она посмотрела на его губы. Опять в глаза:

– У тебя внутренний твой градус настолько превышал твой возраст, привлекательность и размер мозга, что ты вообще был не совсем адекватен по отношению ко всему, что тебя тогда окружало…

Ади посмотрел в сторону туалета.

– У меня аномалия, – тихо сказала она.

– Аномалия?

– У меня сердце справа.

Ади захлопал ресницами.

– Справа?

– Да… Мне ещё в четырнадцать сказали, что я умру через полгода… А я живу…

Она протянула свою руку с красивыми тонкими пальчиками и аккуратно прикоснулась к его запястью. Ади ощутил прохладу её тела. Обратил внимание на отсутствие лака на её ногтях. Поднял глаза.

Он помнил, что у неё были большие красивые сиськи с большими красивыми сосками. Что с гондонами ей не нравилось. Что после того, как кончала, у неё сводило пальцы ног. Если не врала. Он вдруг подумал, что ни разу не слышал её голоса по телефону. Что они никогда не звонили друг другу. Трахались везде, где приспичило, во всех позах, которые могли придумать, а по телефону ни разу не разговаривали. Почему? Ади не мог вспомнить. Ещё однажды в метро на эскалаторе он вдруг понял, что вертит головой. Шарит глазами. Сканирует толпу. И вдруг осознаёт: пахнет ей. От какой-то женщины, едущей сейчас на этом же эскалаторе (вверх? вниз?) пахнет точно так же, как и от неё. У Ади тогда встал член. Сейчас – тоже.

У него непрерывно стояло, пока они сидели в том кафе, в какой-то гостинице, при каком-то аэропорте. С её мужем.

Мужа звали Виталик.

Муж обращался к ней «Зая» и «Солнце».

Ади не называл её никак.

Он не помнил, как её зовут.

Вообще. Ни фамилии. Ни имени. Ни прозвища.

Он помнил сиськи, гондоны и духи.

– Что ж за год-то такой… – сказал Ади вслух. Он стоял перед зеркалом.

Обнаружил, что держит в руке наполовину истлевшую сигарету. Когда прикурил? Зачем?

Смял окурок в пепельнице. Смотрел, как он, плохо затушенный, отправляет тоненький столбик дыма к потолку.

Он не помнил, как её зовут.

Вообще.

Ни фамилии. Ни имени. Ни прозвища… Вроде бы у неё была подруга с дефектом речи?.. С таким… С интересным… Лиля?.. Или это не у неё?.. А мама у неё, вроде, была старенькая совсем… И брат очень взрослый… Или брата не было?..

Тот период жизни отсутствовал в памяти большими кусками. «Неудивительно, – мрачно подумал Ади, – так бухать…».

Мужа её звали Виталик.

Муж называл Её «Зая» и «Солнышко». Один раз «Солнце».

Ади во время всей той встречи не называл её никак. Он тупо не мог вспомнить, как зовут эту тёлку.

А она помнила.

Встретились, действительно, случайно. Она держала мужа под руку, одетая в аккуратный бежевый костюм: юбка до коленa и короткий жакет.

– Привет.

– Привет… – сразу же ответил он. Узнал с первого взгляда.

– Познакомьтесь, – она указала на мужчину, за предплечье которого держалась левой рукой:

– Мой супруг Виталий…

Пожали друг другу руки.

– Виталий… – сказала она, – познакомься с Дмитрием.

Заскрипел зубами тогда.

Заскрипел зубами сейчас, снимая стружку пожелтевшей от никотина эмали.

– С Дмитрием… – произнёс, хрипло глядя в свои зрачки так пронзительно, как может смотреть в глаза только их собственный обладатель:

– Что ж за год-то такой, да?..

Из своих тридцати – двадцать лет Адольф Кейль звался Дмитрием Петровым.

В день его двадцатилетия мать сообщила ему, что его настоящий отец – этнический немец.

Вот так вот живёшь себе всю сознательную жизнь Димой Петровым, а в двадцать узнаёшь, что твой Настоящий Отец – другой мужчина. Потомок сосланных много лет назад в Казахстан. А тот, кого ты всю жизнь считал отцом, – какой-то тебе, получается, дядя Коля.

– Какой же я теперь «Николаевич»? – спросил тогда сам себя Дима Петров.

Таня Петрова приехала в Целиноград учиться на химика. Училась хорошо, сильно скучала по маме. Целиноград был тогда Большим и Новым. И весь как-то так же и пах. Соответствующий источал запах то есть. Танечка Петрова ходила на танцы. На танцах познакомилась с молодым, вежливым и красивым Вaдимом и его младшим братом Артуром. Оказалось, что они учились в одном университете, только на разных курсах.

Вaдим Кейль.

Он часто приходил к ней в общежитие.

Именно там она забеременела. Именно оттуда уехала в Донецк, подальше от своих родственников. И от Вaдима. Который никогда не узнал, что у него есть сын.

Татьяна Петрова, никому ничего не сказав, перевелась в Донецкий Политех, училась с толстым КВН-щиком Сивохой в одной группе, а замуж вышла за простого парня Колю Петрова. Однофамильца.

Она дала сыну имя Дмитрий, отчество Николаевич. Всегда считала, что «Петров» у сына от Её, а не от мужниной фамилии.

– Какой же я теперь Дима Петров? – спросил тогда сам у себя Дима Петров. – Я немец. Я долбаный немец. Какой-то, мля, Адольф.

Он шмыгнул носом.

– Адольф Гитлер.

Он ещё раз шмыгнул носом.

– Или Адольф Даслер.

Ещё раз.

– Или Адольф Кейль.

Вообще-то он никогда никому не рассказывал о том, какой он испытал шок оттого, что он – немец.

Сначала он очень разозлился на мать.

Очень: у него был все эти годы отец, а он не знал о его существовании. Причём, судя по всему, оба не знали о существовании друг друга. Он решил, что мать украла у него полжизни. Заставила двадцать лет называть папой какого-то левого дяхона. Он думал так десять часов. С девяти вечера до семи утра.

К семи утра, выкурив три пачки «Житана», он понял: мать сделала ему самый лучший подарок за последние семь лет. Уже семь лет Дима Петров ничему не удивлялся. Ничему. Вообще. Он считал, что удивить его невозможно. Ни практически, ни теоретически. Это удручало его. Это наполняло его гордостью. Он чувствовал себя Особым молодым человеком. Он подбирал себе подходящий новый термин, могущий обозначить его ммм… (неудивляемость?), когда вдруг узнал, что он – немец. Что у него есть отец. Тоже немец. Вaдим Кейль.

– Никакой я не Дима Петров, – сказал он тогда сам себе, прикуривая шестидесятую сигарету от пятьдесят девятой.

На станции Дебальцево, он сел в поезд «Симферополь-Алматы» и через несколько суток знал о своём отце всё. Это «Всё» было таким:

Вaдим Кейль и его брат Артур пропали без вести за восемнадцать лет до описываемых событий. Просто пошли в гараж чинить мотоцикл и исчезли. Мотоцикл на месте. Их нет. И не нашли за все эти годы. Ни живыми, ни мёртвыми. Родители Вaдима и Артура умерли в восьмидесятые. Так что ни бабушки, ни дедушки у Димы Петрова по этой линии уже не было. В маленьком городке под Астаной жила семья Кейль. Но они были просто однофамильцами. Это он узнал абсолютно точно. Он вернулся в Донецк, сразу же обратился в паспортный стол и перестал существовать.

Сейчас он стоял перед зеркалом. И смотрел в свои зрачки. И был при этом Главным Редактором @chtung (!) РОССИЯ. Он плюнул в лицо самому себе, развернулся и пошёл к холодильнику. Он очень быстро выпил много граммов ледяного алкоголя, запивая всё это другим ледяным алкоголем.

Он не помнит, что ему снилось в ту ночь.

Он проснулся – и сразу начал пить.

Чтобы удержать в себе это ощущение Злобного Страха.

Рога были на месте. Они стали ещё длиннее и толще. Ади выпил бутылку, прежде чем облевался. Что он сделал? Он продолжил пить дальше. Даже ссать не выходил из комнаты. Ссал в пустую пластиковую бутылку. Он пил и пил. Довёл себя до абсолютно космического состояния.

И вырубился.

И вот тут ему приснился длинный-длинный, нескончаемый просто какой-то переулок. Между высокими-высокими домами. Стены справа и слева уходили вверх бесцветными бесконечностями. Где-то там – вверху – виднелась узкая полоска неба. Ади тащил под мышками свои отпиленные рога. Ади не знал, как долго он шёл по этому переулку, потому что сейчас он стоял.

А перед ним стояли Мальчик, Белый пёс по имени Уголь и Чёрный пёс по имени Снег.

Сейчас они скажут ему про голову, зелёнку и святую воду.

Если вам интересно то, что сейчас будет происходить, то отправляйтесь за Ади Кейлем, в Прошлое. Ибо он летит туда сейчас.

Хотите – следуйте за ним.

Потому что эта глава заканчивается.

Всё.

Закончилась.

Глава Десятая. Навсегда твоя Н.

Бородатый восторженный мужчина.

С круглосуточно влажным ртом.

Глядящий всегда куда-то поверх голов своих собеседников. Куда-то на уровень третьего этажа. И у него есть брат близнец. Абсолютно идентичный восторженностью и влажностью рта.

Неадекватная толстуха в очках. На корпоративной пьянке перед Новым Годом, пока её коллеги танцуют, ходит по ресторану и собирает из ваз фрукты в большой полиэтиленовый пакет. Её дочь – хрупкое бледное существо, с тёмными кругами под глазами, тоненькими ручками и ножками. Ребёнок не родной. Удочерила. Но никто об этом не знает. Толстухе около сорока, но выглядит она, как слегка помолодевшая Бабушка-Жабушка. Муж её – реальный дед. Такой себе пенсионер со стажем. Фото их семьи, сделанное в салоне год назад и стоящее на рабочем столе толстухи, производит гнетущее впечатление на весь коллектив.

Тёханша. Реальная тёханша, похожая на вконец объебошенную стероидами Клару Новикову. Потенциальная сектантка. Психолог без диплома, но по призванию – самое ужасное сочетание. Поставила себе как-то в домашних условиях внутриматочную спираль. Не сама, конечно. Позвала специального доктора. И тот прямо в зале, возле телика на кресле, всунул всё куда надо. Муж её в тот момент был дома. Показал её через неделю другому врачу. Другой врач поставил диагноз «неустойчивая психопатия». Она подала на него в суд и потребовала независимой экспертизы. В зале суда долго смеялись: независимая экспертиза обнаружила у неё шизофрению.

Все эти люди пять дней в неделю сидят в одном кабинете с Мирославом Мотузным. Они его сослуживцы. Коллеги. Собратья по перу. Они корреспонденты газеты «Знамя». Общественно политической газеты города Электродара. Печатный орган Городского Совета Депутатов. Главный Редактор – худющая тёлка с огромными сиськами, которая сосала у всех полубандитов и полубизнессменов населённого пункта. Потом вышла замуж за странного персонажа. Который позже неожиданно для всех заработал до хрена денег. И тут тёлке слегка сносит (и так никогда не стоявшую на месте) башню. Она вдруг решает, что она офигенно-офигенная аристократка. Хотя слово «бл*дь» написано на лбу крупными буквами. Она вообще не врубается в журналистику. Делает пятнадцать ошибок в заметке на четыреста знаков. И она начальник Мирослава.

Он корреспондент газеты «Знамя» в Электродаре. У него даже удостоверение «пресса» есть, с печатью и фото. Когда Мир раз в неделю натыкается на него, роясь в кармане пиджака, у него начинают болеть зубы. Он работает с этими людьми. Сидит с ними в кабинете за одним из исцарапанных столов. Пишет ужасающие его самого статьи про подготовку к зиме ЖЭУ-3 или интервью с Инспектором Налогового Управления таким-то. И хочется ему писать совсем не те тексты, которые он пишет. Он хочет, чтобы люди, открывшие завтра газету, прочли: «Провинциальная Налоговая – скопище Порока и Скверны. Нормальные ранее люди идут на работу в эту структуру и становятся Другими. Такое ощущение, что там инопланетяне мозги промывают и выпускают в мир био-роботов. Лишённых всех признаков воспитания, чувства такта и уважительного отношения к человечеству – в частности. К этой планете – вообще. Налоговики – это быстро толстеющие молодые мужчины, безвкусно, но дорого одетые. Такие же водятся в „шестых отделах“, СБУ и других угрожающих аббревиатурах».

Мир Мотузный бухает.

Не может он не пить после такого. Пять раз в неделю. Уже год как.

Он напивается каждый день.

В последнее время всё чаще в одиночестве.

В выходные даже не выходит из дома. Он просыпается в субботу, подходит к окну, видит через дорогу большой щит: «С праздником, Электродарчане!!!», – и сразу идёт к холодильнику за водкой.

В школе рядом с его домом, в подвале репетирует какая-то группа. Иногда при открытых окнах в тёплое время года можно услышать плавающий нечёткий барабанный ритм, фонящую гитару и тонкий женский вокал. Миру даже нравится одна из их песен. Слов он разобрать не может, но мелодия, которую выводит вокалистка, настолько безрадостна, что Мотузный даже улыбается.

Он в глубокой осознанной депрессии.

Он в глубоком осознанном запое.

Он не пьёт только количество часов, определённое КЗОТ, как «рабочее время». Плюс те несколько часов, когда удаётся поспать. Однажды печень прихватывает так (!), что приходится вызвать скорую. Утром молодой врач в городской поликлинике говорит, что если Мирослав Мотузный не хочет умереть, то ему следует, хотя бы несколько дней, принимать вот эти (доктор потряс небольшой пластиковый флакон) таблетки. Пить таблетки, но не алкоголь. Алкоголя больше нельзя сейчас. Ясно?

– Ясно… – хмуро сказал Мир. Печень еле-еле попустило после третьей инъекции. Об алкоголе даже мысли не возникало. Уже уходя из кабинета, заметил в углу кофр с надписью «Gibson».

Он берёт больничный на неделю.

Едет на троллейбусе домой.

Он впервые видит город в это время суток. Трезвый. Он вдруг замечает несколько подряд красивых девушек. Они идут куда-то по городу, стоят на пешеходных переходах, дожидаясь правильного сигнала светофора, курят возле офисов. Сидят на скамейках возле памятника танку. Они едут в одном троллейбусе с Мотузным. И даже управляют этим троллейбусом.

На остановке «Дворец Культуры» он рассматривает афишу фильма и понимает, что даже вскользь ничего не слышал об этой роли Джонни Деппа.

В Электродаре начало осени. Самое начало. Ещё тепло настолько, что ночью может быть душно. Мир выходит на своей остановке. Видит надпись «Интернет-кафе-бар Матрица» через дорогу. Он вдруг понимает, что уже год не заглядывал в своё «мыло». Он вдруг понимает (и от этого сразу начинают ныть все зубы), что уже год здесь. Что он уже год «спец. корреспондент М. Мотузный». Он достаёт из кармана синее удостоверение и с остервенением раздирает его напополам. Потом пытается надорвать сами корочки. Но они слишком плотные и прочные. Мир впивается в них зубами. Наконец бросает их на асфальт и рычит так злобно, что бабулька, торгующая семечками, и покупающая у неё «большой стакан» девочка на велосипеде испуганно смотрят в его сторону. Мир тяжело дыша смотрит на них.

Ему хочется выпить. Засандалить сразу полстакана. И выдохнуть эту боль изнутри. Эту гниль, расползающуюся вокруг сердца. Он чувствует, как шевельнулась печень.

– Долбаный ливер, – говорит Мир, держась за правый бок. Симпатичная женщина, только что подошедшая на остановку, оборачивается. Мир отводит взгляд. Глядя в асфальт, он медленно бредёт по скверу. Сворачивает во двор. Сумка трёт ремнём по усыпанному перхотью плечу. Постукивает по заднице. На сумке маленькое блестящее Лого @chtung (!). Совсем маленькое. Если представить себе, что мозг Мирослава размером с эту сумку, то @chtung (!) в нём столько места и занимает. То есть какими-то мелкими и блестящими буковками по краешку второстепенного слоя сознания. Но блестящими.

Он не пылесосил в квартире год.

Весь год было пох, а сейчас стало неприятно. Он включил телик с толстенным слоем пыли на экране. Областное телевидение в очередной раз повторяло какой-то из самых омерзительных выпусков «Маски-Шоу».

Мир чувствует, как зубы заныли ещё сильнее. Он выключает телевизор и тут же видит свой лэп-топ, раскрытый несколько недель назад. Клавиатура в чём-то липком. Мир без всякой надежды кликает на большое красное «О» и (чудо!) через несколько секунд оказывается в своём почтовом ящике. Он крутит колесом мыши и видит плотные ряды спама, какие-то дурацкие электронные открытки от администрации его mail.

«Выделить»

«Удалить»

«Выделить»

«Сообщить о спаме»

«Удалить»

«Сообщить о спаме»

«Сообщить о спаме»

«Сообщить о спаме»

«Сообщить о…»

Курсор замер.

Мир сам не шевелится.

Только глаза его.

Он видит четыре письма в папке «Входящие».

Четыре письма. Даты? Годичной давности…

Человека, приславшего эти письма, уже нет.

Четыре письма умершего год назад человека.

«Сообщить о спаме?»

«Выделить?»

«Удалить?»

Он никак не решается выбрать одно из предложенных ему действий.

«Архивировать?»

«Отправить в корзину?»

«Открыть?»

Мир знает, что удалить эти письма у него не поднимется рука.

Это точно.

Но и прочесть их он никак не решится.

Электронные письма.

Письма, не шуршащие тлеющей бумагой в пожелтевших конвертах, письма, у которых нет шанса затеряться между страницами Хорошей Старой Книги. Письма, могущие перекочевать при чьём-то желании на бумагу. Выехать в формате А-4 из жужжащей машины 12-м шрифтом.

Он не решился открыть их.

Пялился в монитор.

Смотрел на них.

Ласкал их кончиком курсора, чувствуя, как нагревается «мышь» в руке.

Он смотрит на цифры в углу монитора и понимает, что прошло (ох ни фига себе!) уже несколько часов. Мир вдруг понимает, что затекла задница и что он хочет есть. Вздохнув, он отрубается от инета. Бредёт в кухню. Находит на одной из полок холодильника пару яиц, в морозилке – пельмени. За ними, в глубине, 0.7 «перцовки». Мир отводит глаза и захлопывает дверцу. В такой вот последовательности. Он видит таракана, бегущего по кафелю к вентиляционной решётке. Первоначальный цвет решётки утрачен. Неразличим под лохмотьями потемневшего жира пополам с копотью и пылью. В принципе, все предметы в кухне (да и в квартире) утратили свои первоначальные цвета. Все они покрыты либо чем-то жирнолипким, либо сладколипким. Все они либо в копоти, либо в пыли. Либо – и это чаще всего – в различных сочетаниях всего вышеперечисленного. Мир жарит пельмени на сале и вбивает туда яйца. Он сглатывает слюну. Хмуро, но с аппетитом съедает всё до последней крошки. Прямо так, стоя у плиты и шваркая вилкой о дно чугунной сковороды.

Разрывает посеревшее полотенце и подставляет получившуюся тряпку под струю воды. Ледяной воды. Горячей в этом городе нет с середины девяностых. Лифты стоят с того же примерно времени. Троллейбусы настолько старые и так дребезжат, что Мир иногда реально боится в них ездить.

На работе он «человек из Москвы».

– Вы, наш сделавший себе имя в мировой журналистике, земляк! – говорила ему главный редактор год назад. – Для нас было бы честью, если бы вы…

Мотузный тогда (год назад) смотрел на то, как она по-бл*дски держит сигарету – средним и безымянным пальцами левой руки. Мир видел её большой рот. Он сидел тогда по другую сторону широкого редакторского стола.

Мир вспомнил об этом, вытирая сейчас кухонный стол от крошек, и у него встал член. Редакторшу трахал водитель. Ленивый губастый Паша. У него в «шестёрке» всё время воняло травой и играл диск «The best of Dr. Alban». Паша был не злым, трахал всё, что движется, и небольшое пузико ему даже шло. Это он привёз Мотузного в Электродар. Мотузный не испытывал по этому поводу никакого чувства благодарности. С другой стороны, Паша его НЕ бесил. Этого было вполне достаточно.

Они познакомились год назад. Мир уже неделю провёл в Углегорске, куда переехали из Стаханова его родители, пошёл в единственный супермаркет за пивом и сигаретами и столкнулся с одноклассницей. В классе она считалась самой красивой чиксой, сразу после выпускного вышла замуж за какого-то рано полысевшего чувака на облезлой «тойоте», а через пару лет уехала «танцевать в Ливан». Мир с особым удовольствием представлял себе, сидя в Москве, как спиваются его одноклассники, превращаясь в усатых дядек. Как сереют его одноклассницы на нелюбимых работах. Как в их ртах появляются золотые зубы, а в гардеробах – безвкусное шмотьё с областного рынка.

Он берёт из холодильника два «светлого», пачку «ультралайт». И возле кассы слышит:

– О!.. Привет!..

Он оборачивается. Рядом двое – высокая брюнетка в огромных солнцезащитных очках и молодой кавказец, жующий жвачку.

– Привет!.. – повторяет тёлка и снимает очки. И Мотузный её сразу узнаёт.

– Привет… – говорит он, – Карина…

Длинные густые волосы её собраны в длиннющий хвост на затылке. Огромные глаза, чистый лоб. Пухлые губы. Грудь под красной маечкой – два больших идеально круглых шара. Открытый плоский загорелый живот.

Мотузному неприятно смотреть на эту тёлку. Он сто раз представлял себе её потасканной и опухшей, с раздолбанной грязными арабами вагиной и «рабочими» жадными губами. Одноклассница Карина выглядит просто офигительно. От этого у Мотузного начинают ныть жёлтые от никотина зубы.

– Как дела? – спрашивает она, улыбаясь. Белая эмаль её – словно из рекламы.

– Нормально…

Они, обмениваясь ничего не значащими фразами, выходят на улицу.

– Подбросить тебя? – спрашивает вдруг Карина. Он соглашается. В машине, за рулём, ещё один. Это и есть Паша.

Через несколько дней отец зовёт Мирослава к телефону.

– Да?.. – говорит он в трубку.

– Привет!

– Кто это?

– Блин, богатым буду, ёпти!.. – хихикают в трубке. – Это, короче, Паша… Карина тогда сказала, что ты, типа, журналист с Мaсквы…

– Ну и чё? – Мир посмотрел на стоящего рядом отца. Пожал плечами. Отец кивнул и ушёл куда-то вглубь квартиры.

– Ты, типа, надолго сюда или насовсем?

– А чё?

– Ну, короче, есть одна знакомая тёлка, редактор, короче, в газете… Ну она тут сказала, что им, типа, корреспонденты нужны… Ну а я сказал, что у меня, типа, есть один с Мaсквы знакомый… А ты там где работал?

– В журнале, – сказал Мир после паузы.

– В каком?

– В толстом, – Мир видел своё отражение в зеркале над телефоном, – что за газета?

Через сутки он сидит в кабинете главного редактора газеты «Знамя».

– Вы, наш сделавший себе имя в мировой журналистике, земляк! – говорит ему главный редактор год назад. – Для нас было бы честью, если бы вы…

А ещё через сутки он сдаёт первую статью. Она выходит на первой полосе. Автор: «спец. Корреспондент М. Мотузный».

Мир вспоминает всё это, сметая крошки со стола и чувствуя вкус пельменей и яичницы во рту. Он с омерзением моет посуду. Потом подметает пол в кухне. Бросает в конце концов веник и совок на пол и присаживается покурить. В приоткрытую форточку влетают первые аккорды, преодолевшие 50 метров от подвала школы. Мотузный узнаёт ту самую песню. Слов он разобрать не может, но мелодия, которую выводит тонкий женский вокал, настолько безрадостна, что обычно Мотузный даже улыбается.

Но не сегодня.

Сегодня он слушает эту музыку с неровным плавающим барабанным ритмом и фонящей гитарой без тени улыбки. Он курит и слушает. Смотрит в окно. Видит почтальона, пересекающего двор. Мир тушит сигарету в замызганной пепельнице, идёт в зал, включает лэптоп и открывает одно из четырёх писем, уже год лежащих в его ящике, в папке «входящие».

Он видит Её фото.

Где она совсем молоденькая, в купальнике, сидит на старой деревянной лодке. Письмо:

«Привет:) Помню обещала тебе эту фотку. Извини, подарить оригинал действительно не могу. Существует в ед. экземпляре. Мне здесь 16 лет. Это Севастополь. Подписать фотку на память?:))) Щаз, за фломастером сбегаю))) Цём:)!».

Мирослав Мотузный долго рассматривает изображение рыжеволосой девочки в купальнике. Он открывает следующее письмо. И следующее. И ещё одно.

Все четыре.

В них ещё одно фото, маленький (совсем коротенький) рассказик с пометкой «на конкурс Экс Спермо Ментальный [ф] ашизм», ещё одно фото.

Мир читает крошечный рассказик.

Милый-милый, тёплый-тёплый текст.

Перечитывает ещё раз.

Он пьёт водку прямо из горлышка. Размазывает слёзы по широкому лицу, а остальные глотает, запивая «перцовкой».

Она была его единственным другом.

А он даже на похоронах не был.

Она не говорила ему, что больна. Не хотела расстраивать? Не успела?

Год назад бухал все выходные. Вырубился у какой-то шлюхи за столом.

Проснулся в воскресенье на закате.

Голова гудела огромным чугунным котлом.

Он добрёл до кухни, достал из холодильника пиво. Выпил полбутылки, жадно дёргая кадыком. Выдохнул шумно воздух. Полез в карман за мобилой посмотреть сколько времени. Увидел «непрочитанное сообщение». Нажал «открыть»:

08.00_Ksyusha Mobilnik.

«Nastya segodnya umerla».

Она сгорела за две недели.

И, говорят, последние три дня никого уже не узнавала. Говорят, только повторила однажды несколько раз «Славик» и умерла вскоре.

А ему было некогда тогда.

Не приехал на её похороны.

А сейчас обнаружил эти четыре письма и разрыдался. Рыдал и бухал «перцовку» прямо из горлышка, чувствуя, как в ужасе шевелится его печень.

Открыл глаза утром.

Обнаружил заблёванные постель, ковёр и джинсы, валяющиеся у кровати. Долго стонал, лёжа на спине. Потом добрёл до ванной. Принял ледяной душ. Побрился, почистил зубы. Натянул чистую футболку. Пошёл в магазин.

Хмурый бродил с тележкой вдоль рядов с едой и питьём. Набрал сосисок и пива. Сунул в эту гору бутылку 0.7 «Столичной Особой». Пришёл домой, щурясь и потея под сентябрьским солнцем. Поставил воду в кастрюле на плиту. Сунул в морозилку водку. Взял банку «нефильтрованного», пошел, хлебая её на ходу, к своему компу. Смотреть, не пришли ли отзывы на размещённое в инете резюме:

«35 лет, В. О., прописка Москва, спецкор, ответ. сек., опыт работы в глянце 5 лет и т. д.»

Мир лезет в свой ящик и видит три письма.

Одно предлагает стать участником он-лайн игры. Второе – самый настоящий, бесстыжий, махровейший спамище.

Третье называется «Re: прости».

Он в каком-то ступоре жмёт «открыть». Текст:

«Прощаю. Твоя Н.».

Он в оцепенении смотрит на эту строчку. Потом – после долгой-долгой паузы – шевелит мышкой. Пару раз кликает левой кнопкой.

В «отправленных» – письмо.

Его письмо. Письмо с одним словом.

«Прости».

Он отправил его вчера. Когда???

Не помнил самого момента. Видимо, совсем пьяный опять залез в своё мыло и рассматривал Её фото. Видимо, в алкогольном коматозе выбрал «ответить», набрал это «Прости» и нажал «отправить».

И вот.

Ответ.

Письмо, которое, судя по дате и времени, пришло несколько мгновений спустя после его «Прости».

«Прощаю. Твоя Н.».

Настя.

Он называл её Нака.

Она его – Славик.

Дружили с детства. Ходили в одну школу.

В университете дали прозвище декану Луковый Суп и придумали коктейль из кефира, водки и томатного сока. «Кровь спермотозоида», – объявляли они, готовя коктейль для своих друзей на одной из вечеринок. В водку лился томат, а сверху – капля кефира. У них была большая весёлая компания.

Провожая его в Москву, сказала вдруг:

– Станешь там буржуа… Забудешь меня…

– А ты стюардессой, – ответил тогда он, – буду лететь в Канны, а ты принесёшь мне бесплатное шампанское от авиакомпании, да?..

Она улыбнулась в ответ.

Нака в детстве хотела стать стюардессой.

Ходить в тёмно-синей форме с розовым шейным платком.

На вечеринку (когда они последний раз отмечали Новый Год всей группой в общаге) она пришла в специально сшитом костюме стюардессы. Словно девушка из старого кино. Девушка в облегающем кителе, короткой юбке, обязательно розовом шейном платке и маленьком «стюардесском» головном уборе. Она всегда одевалась и красилась очень скромно. А тут… Славик вообще не мог оторвать от неё глаз. На фото оставшихся с того новогоднего party, она была самой заметной, стильной и… сексуальной? Славику никогда ранее при взгляде на Наку не приходило в голову слово «секс». Вспоминая стюардессу Наку, он почему-то только о сексе и думал. Ему было странно и стыдно. Он гнал от себя эти мысли, а потом понимал, что опять думает о сексе. Сексе с Накой—стюардессой.

А потом Москва.

@chtung (!).

Sms: «Nastya segodnya umerla».

А теперь вот «Re: прости».

Теперь вот «Прощаю. Твоя Н.».

Он сидит и смотрит на эту строчку.

Бесконечное количество секунд. За это время пиво в его руке даже не успело нагреться. Он прожил заново огромный кусок своей жизни, а банка всё ещё холодит ладонь. Он сделал большой глоток и смял жестянку в руке. Швырнул мятый алюминий в окно, но старая штора, подняв облако пыли, приняла удар в себя. Мир схватил лэптоп и бросил его обратно на стол. Пнул стул, на котором сидел секунду назад. Быстро прошёл на кухню, выхватил из морозилки 0.7 и в несколько глотков сделал из неё 0.5.

Потом он помнит, как совал банки с пивом и почти пустую бутылку водки в сумку. Потом он в каком-то баре пил коньяк, запивая запотевшим бокалом разливного. Помнил, что просил таксиста «сделать погромче». Но какую песню? Какого исполнителя?

Untitled artist.

Точно помнит, что в каком-то клубе орал Dj-резиденту на ухо, перекрикивая «буц-буц-буц!!!»:

– Поставь ганзизроузиз!!! Новэмбэр рэйн!!! Ганзизроузиз!!!

Потом танцевал «медляк» с какой-то телкой, которая даже после всего выпитого казалась страшной и толстой. Потом купил стакан водки и ушёл с ним из клуба. Брел, пошатываясь, в почти полной темноте по плохо освещённому главному проспекту Электродара. Прихлёбывал ледяную водку так, словно она горячий чай.

Знал, что автопилот доведёт домой. Проспект постепенно сужался. Редкие фонари горели где-то вне его территории. Сюда долетали только обрывки снопов света из автомобильных фар – вспышки меж стволов далёких деревьев. Деревья подступали всё ближе. Ветви акаций, стоящих справа и слева, касались друг друга, сплетались где-то над головой Мирослава. Здесь было так темно, что даже звёзды на небе отсутствовали. Листва застыла в безветрии плотной, непроницаемой органической крышей. Мир сделал несколько шагов в полной темноте. И остановился. Чернота плотно обступала его со всех сторон. В этой черноте Мир почувствовал, как чёрные стрелки его наручных часов закрутились назад. Вместо еле слышного «тик-так» он услышал еле слышное «кат-кит».

В этой черноте из-за чёрного дерева за чёрной скамейкой вышла женщина в голубой вязаной кофте с пучком седых волос на затылке. И Мир увидел это. Очки в тонкой стальной оправе, но с толстенными диоптриями, словно запотели изнутри. Не было видно глаз её. Но взгляд, невероятно упругий и глубокий, чувствовался на расстоянии.

Мороз по спине.

Мир знал эту пожилую женщину.

Она была бабушкой Мирослава Мотузного по материнской линии. Она умерла семь лет назад. От старости. Мир чувствовал запах гари.

– Придёт к тебе человек один, – сказала пожилая женщина в голубой вязаной кофте, – Посланник Ничего Хорошего. Захочет, чтобы ты отдал ему икону мою. Просить будет. Деньги предлагать станет. Не отдавай. Ни за какие деньги.

– Что? – спросил Мир. Запах гари стал продираться в горло. Лезть в нос.

– Чего? – спросил Мир.

– Мля! Этот мудак спит!

– Чего? – спросил Мир.

Он почувствовал всем своим телом, всем своим существом какой-то невероятный дискомфорт.

Ещё один сильный удар по щеке.

Ещё один. Грубые пальцы вонзились в плечи и сделали больно: встряхнули.

Мира вывернуло наизнанку: у него было ужасное впечатление, что блевотина бесконечной источающей зловоние рекой исторгается из его желудка. Он чувствовал спазмы органов дыхания. Кто-то ударил его со всей силы по щеке:

– Вставай давай!..

Он открыл глаза. Некто безобразный – порождение ночного кошмара – нависает над ним. Некто с уродливой непропорциональной головой кричит ему:

– Сука, мясо он варил! Грёбаный мудак! Какого фуя ты поставил курицу, мля, вариться в два часа ночи??? А??? Какого фуя ты ставишь вариться, сука, ночью мясо, а сам, бл*дь, ложишься спать, а??? Сосед твой – падла ещё та, не спалось ему, сука, тоже вышел на улицу покурить!!! А у тебя со всех форточек, бл*дь, дым!!! Вот скажи мне – какого фуя все расчёты срываются в четыре утра после звонка на «01», а??? – выпалил человек сорванным голосом и снял пожарный шлем. И Мир узнал прапорщика Плугатаренко из Городской Пожарной Части №1. Корреспондент Мотузный, собирая материал для статьи о Ежегодном Областном Сборе Пожарных Частей, брал как-то интервью у прапорщика Иванова. За соседним с ним столом в одном с ним кабинете сидел прапорщик Плугатаренко.

– Здравствуйте… – сказал Мотузный. Он лежал в своей комнате. На своей постели. В помещении густым плотным облаком висел дым. Пахло ужасно. Гарью и блевотиной.

– Здравствуйжопановыйгод! – воскликнул прапорщик. – Который это уже раз за месяц? Правильно! Третий. Готовь штраф две тыщи гривен!

В Электродаре Городской Совет Народных Депутатов именно такую сумму установил за ложный вызов Пожарных, «Скорой» и «02».

Ну конечно же. Он как обычно притопал невменяемый домой, поставил варить себе курицу и вырубился.

– Мляяаааа… – простонал Мир.

– Да! – радостно покивал прапорщик Плугатаренко, – Именно!

Пожарные выбили входную дверь.

И, видимо, в отместку разбили окно в кухне. Подмотали несколько фирменных DVD.

Мир до рассвета проветривал квартиру, сидя в старом продавленном кресле, которое кто-то ещё полгода назад выставил на площадке этажом ниже. Он сидел в полудрёме. Его разбудил один из соседей. Тот самый, который заметил дым в этот раз.

– Ну ты чё? – спросил он Мирослава.

– Я? Ничё, – ответил тот, открыв глаза.

Мир вошёл в свою воняющую квартиру, подпёр входную дверь стулом и плашмя упал на диван в зале. И сразу же заснул. Ему снился большой и светлый салон аэробуса, летящего на огромной высоте. Над облаками. В салоне не было круглых дыр-иллюминаторов и людей. Над дверью? За ней? Перед ней? Там. Здесь. Везде висело табло, на котором несуществующими знаками несуществующей письменности было написано:

– Дрыыыыыыыиииииинь!

– Тызззззыыыыыыы!..

– Дрыыыыыыыиииииинь!

В дверь и в будильник звонили одновременно.

В будильник Время напоминало, что оно есть.

В дверь… кто?

Мир вынул лицо из подушки. Протянул руку в сторону тумбочки. «Дрыыыыыыыиииииинь» прекратилось. Стало слышно, что «Тызззззыыыыыыы!..» долетает по коридору издалека. От самой двери. В которую, кстати, кто-то уже постучал пару раз. Судя по звуку, – лбом. Мир накрывает голову подушкой.

– Тызззззыыыыыыы!!! – от двери.

– Тызззззыыыыыыы!!! – через паузу.

– Тызззззыыыыыыы!!!

Мотузный глухо стонет сквозь птичий пух, упрятанный в наволочку. Ему кажется, что это мерзкое царапанье барабанных перепонок прорывает куски тканей и втыкает ржавые инфицированные нойзом иглы прямо в мозг.

Мирославу Мотузному плохо.

Очень плохо. Как только он решает, что утро настолько мерзкое, что лучше сдохнуть на месте, оказывается, что существует утро в сто пятьдесят тысяч миллионов хуже.

– Тызззззыыыыыыы!!!

– Ну, хватит уже… – стонет Мир.

– Тызззззыыыыыыы!!! – он понимает, что тот, кто стоит под его дверью и звонит, занимается этим уже достаточно давно:

– Тызззззыыыыыыы!!!

И Мирослав Мотузный делает попытку встать с кровати. Он делает попытку идти. Делает попытку не врезаться в шкаф. Пытается двигаться, не цепляя плечами стены.

Мирослав Мотузный идёт к входной двери.

Человек, стоящий у порога, одет в коричнево-клетчатый костюм, цветастую рубашку с огромным отложным воротником. Коричневые брюки расклешаются к низу двумя колоколами, почти скрывая лаковые туфли. Коричневые.

Туфли – это первое, что бросилось в глаза.

Мир посмотрел на туфли.

На клеша.

На пиджак и интенсивно многоцветный воротник, лежащий двумя треугольными лопухами практически на груди. Наконец взгляд добрался до лица того, кто ТАК вторгся в сон, а теперь и в явь Мотузного.

– Да, – сказал Мир.

– Я вас приветствую! – сказал стоящий у порога.

– Кто?

– Кто Я?

– Да, – сказал Мир. Ему хотелось сдохнуть.

– Я – Мистер Шик. Мистер Люкс. Мистер Всё Самое Лучшее.

Человек щёлкнул пальцами, привлекая внимание то ли к золотым часам, то ли к брильянтовым запонкам.

– Лучшее – Враг Хорошего, – сказал Мир.

Голова гудела. Мигрень вбила свои тупые гвозди пока не глубоко. Но зато несколько: в оба виска, в затылок, в левую половину лба.

Мужчина улыбнулся. Мир отметил, что глаза его тоже улыбаются.

– Я Мистер Шик. Мистер Люкс. Мистер Всё Самое Лучшее, – повторил он.

– Вы пригласите меня войти? – спросил Мистер Шик. Мир отметил, что его зубы не совсем ровные. Но зато идеально белые. «Да что же это такое! – подумал Мир. – Почему у всех вокруг меня и кроме меня – идеально белые зубы?!».

– Если вы что-то продаёте от какой-то там американской компании, и у вас сегодня акция, и я один из десяти счастливчиков, то идите-ка сразу в жопу, – проговорил Мир и скривился: один из гвоздей влез в голову на миллиметр глубже.

– Я не продаю, – сказал Мистер Люкс, – вы пригласите меня войти?

Мир зевнул. Сглотнул воняющую, чёрт знает чем, слюну.

– Вы бриолином голову мажете? – спросил он.

– И самым лучшим, – кивнул Мистер Шик, улыбаясь ещё шире. Секунду назад Мир думал, что «ещё шире» просто невозможно. Возможно.

– Вы пригласите меня войти? – спросил Мистер Люкс.

– Я понял, – сказал Мир и погрозил ему пальцем.

Мистер Лучшее улыбался.

– Входите… – Мир сделал шаг в сторону, почувствовал, как просел пол под ним и скривился: мигрень пристукнула по шляпке того гвоздя, который ныл в затылке.

– Представьте себе самолёт с большой чёрной «У» в красном треугольнике на крыльях, фюзеляже и хвосте. И вы за штурвалом. Вот что такое ваша жизнь, – сказал обладатель коричнево-клетчатого костюма.

– Вы входите?

Человек шевельнулся, и Мир заметил в его руках коричневый кожаный портфель. Портфель был очень дорогой. Либо самой качественной подделкой, которую только видел в своей жизни Мирослав Мотузный.

Подошва одного из коричневых туфель нарушила воздушное пространство порога и приземлилась на суверенный линолеум Мировского коридора.

Мистер Шик, Мистер Люкс, Мистер Лучшее вошли наконец.

Мирослав мотнул правой рукой в сторону комнаты. Левой прикрыл дверь. Потом вспомнил, что замок отныне выкорчеван пожарной фомкой. Придвинул ногой стул к двери. Ещё раз ткнул в сторону комнаты:

– Проходите.

Мистер Шик кивнул и пошёл. Он улыбался. Как?

Мир улыбаться не мог. Воняло – просто пиздос. Они вошли в зал с распахнутыми настежь рамами. Пахло вкусно асфальтом, который варили и тут же укатывали прямо под окнами. При раздвинутых шторах Мир видел свою квартиру впервые. Многорукая мигрень взяла четыре чугунных молота и одновременно вбила по самые шляпки свои ржавые пульсирующие гвозди в оба виска, затылок, половину лба.

– Мммммм… – промычал он, закрыв глаза и прикоснувшись к голове подушечками всех десяти пальцев. Он не знал, сколько он так простоял. Когда он открыл глаза, Мистер Шик находился в той же точке пространства. Он улыбался.

– Я прошу вас, Мирослав, отдайте мне икону, – сказал он, – по-хорошему.

Пауза в несколько секунд.

Далее следует пятнадцатиминутный диалог, во время которого участниками было произнесено практически равное количество слов.

– О нет, – говорит по истечении всего указанного Мистер Люкс, – о нет. Я просто так не уйду.

Далее следует трёхминутный спор, который завершается следующей фразой Мирослава Мотузного:

– Не отдам. Я мерзкое чмо, алкоголик и сволочь. Но икона – это окно в Другой Мир. Чистый и Светлый. А такому, как ты, ТАМ делать нечего.

Мирослав увидел невообразимое: Мистер Люкс улыбнулся ещё шире. Мир понял, что это не улыбка. Это пасть.

– Да-да-да!!! – пролаял он. – Окно!!!

Он схватил Мирослава за руку.

Мистер Шик рывком сдёрнул его с места и одним правильным сильным движением, словно в танго-стрит-кор, переместил Мира к зеркалу.

Далее Мирослав видит всё словно сквозь видоискатель испортившейся видеокамеры.

Мистер Люкс хватает его за плечи и встряхивает у самого стекла – Мир едва не клюнул своё собственное отражение своим собственным носом. Мир впивается в себя глазами. Он вдруг понимает, что впервые в жизни видит Мирослава Мотузного таким, какой он есть. Без прикрас. Но самое главное – без лишних пятен.

– Вот! – говорит Мистер Шик за его спиной, и Мир краями обоих глаз видит края его улыбки. И размытое её отражение в зеркале. Мистер Люкс выхватывает из нагрудного кармана толстый чёрный маркер. С громким «чпок!» стаскивает колпачок зубами.

Мистер Люкс пишет на зеркале «БОГ» и говорит:

– Вот твоя икона.

Мир заворожено смотрит на себя

– Вот оно – окно! – говорит Мистер Шик.

– Окно в Другой, в Следующий, в Любой из миров, – говорит Мистер Люкс.

Мирослав Мотузный заворожено смотрит на себя, опухшего и больного.

– Нет, – говорит он, – не отдам.

И не отдаёт.

Вылечившийся душой, переставший пить, похудевший и посвежевший Мирослав Мотузный, идущий пять лет спустя со своей второй и Любимой женой Мариной в кино, завершают эту главу.

Глава Одиннадцатая

Сентябрь.

Закат.

Стеклянная крыша одного из самых высоких зданий в Европе. Очень тепло: некоторые полутораметровые прозрачные сегменты, из которых состоит эта крыша, приподняты. Этакие приоткрытые гигантские форточки, в которых отражаются несколько полутораметровых квадратов глубоко голубого неба.

Если влезть по пожарной лестнице наверх, к тарелкам спутниковых антенн, то станет понятно, что поверхность крыши не так уж идеально прозрачна, как кажется снизу. С точки, находящейся на пятнадцать метров ниже, стеклянная крыша выглядит кристально чистой.

Здесь, в большом полутёмном и гулком помещении, похожем размерами на университетский спортзал олимпийского класса, начинается последняя глава. Тихо гудят в одном из углов автоматы по продаже сладкой газировки и рака лёгких. Мигают какими-то очередными своими слоганами. Слоган газировки как всегда ни о чём. Рака лёгких – о сигаретах. Рядом с ними молчит древний, давно сломавшийся автомат по продаже эспрессо.

Изредка еле слышно жужжит цифровым своим зумом камера Службы Безопасности здания. Охранник, сидящий перед стеной чёрно-белых мерцающих мониторов, видит светящееся квадратное пятно посреди гигантского офиса @chtung (!) РОССИЯ.

Еле заметно покачиваются от сквозняка огромные буквы @chtung (!) из толстого пенопласта, подвешенные на невидимой прочной леске. Пенопласт пожелтел понизу от никотинового дыма, а сверху посерел от слоя пыли.

Охранник видит, что в прозрачном кабинете из толстого стекла кто-то находится. Но кто именно не разобрать. Возможности камеры не позволяют. А может, правда то, что говорят. Что стекло, из которого сделан кабинет @chtung (!) Редактора, доступен только невооружённому живому глазу. Вооружённому глазу ничего не углядеть во внутренностях Куба. Неясно даже, сколько человек сейчас там. Видно, что кто-то есть. Но сколько? Не разобрать. Единственный способ – это подняться в лифте на последний этаж и посмотреть самому.

Охранник новенький и молодой. Месяц как из армии. Назад, в Челябинск, не хочет. Там он будет отбирать мобилы у малолеток и бухать. Здесь нужно сидеть перед мониторами, пить дорогой растворимый кофе, запомнить и выполнять одно правило: ни в коем случае, никогда не подниматься на Последний Этаж. Эта территория неприкасаема. Никто толком не знает как, но Главный Редактор @chtung (!) РОССИЯ с помощью анонимного юриста смог оформить и оплатить Полное Владение Территорией. Срок: средняя продолжительность человеческой жизни умноженная на два.

Охранник новенький. О многом он пока только слышал, но кое-что уже и видел. С Aдольфом Кейлем он поздороваться не решился ещё ни разу.

Каждое утро у главного входа Ади Кейль появляется из большого черного автомобиля и один из швейцаров отгоняет машину на подземную стоянку. Говорят, что каждый такой раз швейцар получает чаевыми золотую монету с большой цифрой «0» на обеих сторонах. Вместо орла и решки. Швейцары раз в сутки – как раз на закате – тянут жребий. Вытянувший из шапки бумажку с карандашным «0» внутри утром принимает из рук Ади ключи от черного большого aвто. И отгоняет машину на подземную стоянку.

Итак, Ади Кейль каждое утро появляется из автомобиля и входит в открытые настежь высокие стеклянные двери главного подъезда.

Новенький охранник смотрит на него, открыв рот.

Ади Кейль входит в здание.

Толстенные электронные ворота из сапфирового стекла смыкаются за его спиной.

Ади движется к прозрачным капсулам лифтов.

Он в чёрном сюртуке, чёрных галифе и чёрных хромовых сапогах по колено. Он никогда не снимает на людях чёрный рогатый мотоциклетный шлем вермахта и чёрную марлевую повязку. Похожий одновременно на Дарта Вейдера и Майкла Джексона, он сидит в своём Кубе сутками. Когда не посмотри, он там. С прижатым к уху большим, старым спутниковым телефоном. Поцарапанный пластиковый кирпич с кривой толстой антенной и стёршимися цифрами на клавишах.

Охранник видит, что в прозрачном кабинете кто-то есть. Кто именно – не разобрать. Возможности камеры не позволяют.

Но мы не через камеру смотрим на происходящее. Мы видим Ади Куб с расстояния пяти метров. Этого вполне достаточно, чтобы рассмотреть: он весь покрыт мелкими чёрными письменами. Неизвестными знаками неузнаваемого алфавита.

– Сие защита от демонов и одержимых бесами, – отвечает Ади обычно всем интересующимся. И далее эту тему развивать отказывается.

Если кто-то уж совсем тупой спрашивает о крошечных значках дважды, то в ответ слышит примерно следующее:

– Ты запрограммирован на неудачу. Ты почему-то позволяешь Кому-то указывать Тебе, как Тебе же строить пирамиду своей собственной эволюции от «Нуля» К.

В третий раз о мелких письменах на толстых прозрачных стенах обычно уже не переспрашивают.

В Ади Кубе сейчас находится сам Ади. Он сидит в своём кресле. Напротив – через стол – FF.

FF в выгоревшем жилете цвета хаки поверх чёрной футболки. Ади в чёрном плаще с наглухо застёгнутым под горло воротником. Сейчас, когда Ади сидит, тончайшая кожа, из которой сделан плащ, касается пола. Марлевая повязка болтается на шее. Шлем – на голове.

На столе стоит пятилитровая бутылка Джека Дэниелса. Ади и FF пьют с полудня.

– Она из этого сделала шоу, – говорит FF,– хотела умереть красиво. И чтоб я её красиво сфото, мля, графировал и включил в «Невесты Смерти 2». Но она же сначала неделю рассказывала мне, какой я охерительный, потом неделю у нас был бешеный секс, а потом вываливает это всё. Этих своих тараканов размером с ладошку… Я морожусь от неё плотно – она меня находит. Я сваливаю в Москву – она меня опять находит. Я ей говорю, что у меня и в мыслях не было… Что «Невесты 2» я даже во сне не мог запланировать. «Нет! – говорю. – И всё!». Ну она губы надула, вены порезала и свалила… А я её люблю получается…

– Хе-хе, – говорит Ади.

Они выпивают. Оба уже допились до состояния, когда даже стакан вискаря залпом особой погоды не сделает. Состояние экипажа – ослепительная красота.

– Это ты мучаешься… – говорит Ади. – Смотришь на её улыбку, милые ямочки на щеках, трогательный локон, ну, мля, или чё там у неё?.. Гладкие девичьи колени, сладкие девичьи поцелуи… Вот это всё, знаешь, где на самом деле?

FF отрицательно покачал головой. Ади протянул правую руку через стол и постучал его по левому виску:

– Вот здесь всё… Это у тебя, болвана пятидесятилетнего, в голове… Вся эта пижня… Эти мотыги с пятнадцати лет чпокаются направо и налево. Каждую вторую отодрали за лифтом на её же лестничной площадке. И ей это пох абсолютно. Для неё это, как жвачку в ларьке купить. Она просто представляет себе, что её трахает какой-нибудь Тимберлейк или Бред Питт – и всё ништ… У них у каждой гондоны в сумке. Они каждое утро новую пачку берут в ларьке у метро. Как сигареты, мля… А ты – ЛЮБЛЮ…

FF молча опрокидывает в себя one drink.

– Понимаешь? – говорит Ади. – А ты «люблю»…

– А это что? – FF тыкает пальцем в дальний от него угол стола. Там какие-то крошки плюс нечто похожее на овощечистку. Всё это сгрудилось у правого локтя Ади.

– Это я анти-нецке из рогов режу… Прикладное такое… Искусство…

– Что за рога? – поднимает брови FF.

Ади смотрит на него без всякого выражения. Говорит наконец:

– Ну а ты как думаешь?

Выпили. Достали по сигарете. Закурили. Дыма не было. Он рассеивается в доли секунды: в Ади Кубе стоит уникальная система кондиционирования воздуха. Вторая такая – правда чуть хуже – была когда-то на орбитальной станции «МИР».

– Ты знаешь… – говорит Ади. – Щаз мода пошла фоткаться с закрытыми глазами в гробу… Один чувак даже ателье такое открыл возле метро «ВДНХ»… У него там гробы в студии… Белый, чёрный там… Дерево…

– Это где на «ВДНХ»?.. – FF так долго наводит резкость на Ади, что сам Ади даже помахал ему рукой.

– Это где на «ВДНХ»? – ещё раз спрашивает FF.

– Там, где было «срочное фото на документы».

– ХА-ХА-ХА!!! – громко говорит FF прямо в стеклянный потолок. Потом:

– Пох… Ну и чё там?..

– Ну и фоткает там тёлок и педиков всяких… У нас в рубрике «От100й» был абзац про это… Ещё месяц назад…

– ХА-ХА-ХА!!! – громко говорит FF в потолок из толстого стекла.

– Больные мудаки! – вдруг стукнул по столу кулаком Ади.

– Кто?

– Все!

Налили. Выпили.

– Я хочу, чтоб у меня на могиле фотки не было, – говорит Ади, – не фуй на меня всяким больным пялиться…

Налили.

– А я не хочу, но у меня будет написано: «Умер от старости. Никогда так не делайте»… – говорит FF.

Выпили.

– А где Свят?

– Не знаю.

– Да ладно…

– Ну вот, смотри… – Ади достаёт мобильник, нажимает пару клавиш, включает громкую связь и кладёт его на стол. Слышен шум эфира, потом щелчок, потом длинный гудок. Ещё гудок. Ещё один. Щелчок.

– Здравствуйте, – говорит голос Свята,– в данный момент я не могу разговаривать с вами, потому что беру сейчас интервью у Адама и Евы. Мама их родила двадцать лет назад одновременно. Решила, что это дико круто, и назвала их Адам и Ева. А потом умерла. Но не сразу. До своей смерти она успела реализовать большинство своих шизофренических мечт. Теперь, Адам и Ева, накопив денег не совсем обычным способом, сделали операцию по сшиванию и вновь стали сиамскими близнецами. Так же им пришлось поменять пол обратно. Обоим. Поэтому получается, что они поменяли полы. Или пола? Мама у них была такая. Весёлая. Короче, перезвоните позже. Сообщения ваши мне, нах, не нужны.

Щелчок.

– Понятно, – сказал FF, – козёл.

Налили. Выпили.

– Это я не про Свята, – сказал FF.

Пятнадцать минут спустя мы видим Ади и FF стоящих на улице. За большой бетонной колонной у центрального входа в здание. Темно. Колонна «Г» – образной формы (а всего их четыре – по две с каждой стороны крыльца), такой себе двухметровый кусок угла, в котором стоят совершенно невидимые FF и Ади. Только огоньки сигарет светятся в тёмном углу этой «Г». Изредка Ади выглядывает из-за колонны и осматривает асфальтовый ярко освещённый пятак перед широкими ступенями. В этой темноте не виден ярко-красный лак на его ногтях. В этой темноте не видно, но FF закрыл глаза и прислонился спиной к бетону. Он молча курит. Он слушает Ади. Ади выглядывает из-за угла. Ади говорит:

– ЯR гений. Я жестоко сожалею, что мне не удалось поработать с этим чуваком. Он Реально Гений Креатива. Свят силён. Очень силён. Но ЯR в десять раз круче. Однажды тёлка, которую он чпокал у себя в машине, ляпнула, что её папа не может найти работу. Что типа все его попытки заняться бизнесом провалились. И что мотыге лично пох, но мама сильно переживает за папика, а маму ей жалко. Так вот ЯR через пять минут позвонил её папе и прямо на ходу продиктовал текст про небольшое, но милое частное кладбище. Очень чистенькое на возвышенности. С аккуратными дорожками и недешевым [[[х]]] дизайном ландшафта. Яр посоветовал перезахоронить на это чудесное кладбище парочку знаменитых покойников с Новодевичьего. Сейчас папа один из ста самых богатых людей России, – сказал Ади и добавил, – всё. Додик приехал.

FF открыл глаза, сделал пару шагов и тоже выглянул из-за колонны.

У центрального крыльца одного из самых высоких зданий Европы остановился японский мини-скутер с рекламой «суши-доставка» на ящике позaди водителя. Курьер заглушил движок, достал из мини-рефрижератора две пластиковые коробки. Быстро взбежал по широкому блестящему черному мрамору ступеней. Вошел в разъехавшиеся перед ним здоровенные ворота из сапфирового стекла.

Еще через минуту Ади и FF вереща, как сбежавшие из дурдома клинические идиоты, были уже далеко от этого места. Суши-скутер гудел на высокой ноте «ре». Ади не сбрасывал газ на поворотах. Со скоростью 80 км/ч они приближались к станции метро Алексеевская.

– ХА-ХА-ХА!!! – это FF.

– ХА-ХА-ХА!!! – это Ади.

Они тормозят у какой-то заправки и, непрерывно хохоча, покупают пластиковую десятилитровую канистру с бензином и ящик пива. Они, смеясь, выливают пиво и, неоднократно облившись, вливают в узкие стеклянные горлышки «девяносто пятый».

– ХА-ХА-ХА!!! – сгибается пополам FF, тыкая в Ади. Тот осматривает себя и тоже:

– ХА-ХА-ХА!!!

В немецкой каске с рогами.

В чёрном плаще по самый асфальт длиной, с наглухо застёгнутым под горло воротником. С бутылкой «молотова» в руке.

Фитили они скрутили из полотенца, которое нашли в большом пластиковом отсеке для суши.

Ещё через несколько минут скутер тормозит у ряда стеклянных магазинчиков, недалеко от станции метро «ВДНХ».

Они, вопя и ликуя, швыряют «молотов» в стеклянную витрину с чёрным и белым пластиковыми гробами. Потом так же, ликуя и вопя, Ади и FF убегают от ментов по направлению к Останкинской телебашне. Потом они долго кашляют и плюются слизью из прокуренных лёгких за какими-то гаражами рядом с какой-то детской площадкой. Они слышат пожарные сирены в отдалении.

Потом они выбредают в какой-то переулок, долго идут вдоль глухой стены и неожиданно оказываются на перекрёстке. Они видят между домами кусок проспекта, по которому с бешеной скоростью пролетают фары. Шумящий и воняющий выхлопными газами автопоток.

– А вот у Юльки Коллеги, у неё, знаешь, чем чувак её болен? – спрашивает Ади. Он стоит, расстегнув ширинку, и держит свой член в правой руке, направив его прямо в стену. – У него, короче, рак мозга, прикинь?..

FF стоит, пошатываясь на проезжей части, подняв правую руку. Большой палец его указывает в небо. Он смотрит в сторону Ади. Ади говорит:

– И вот чувак жрёт всякие колёса, просто шиздос какие… и живёт при этом в каком-то лесу… в избушке прям реальной… и она его реально любит… И никому не даёт… прикинь?.. Он по полгода в избушке, она в Москве… Вот…

Зажурчало.

– Фуууухххх!.. – сказал Ади. – Фуууххх!.. Вот… Он, прикинь, короче, из-за колёс и болей не спит по две недели. А потом его реально на трое суток выключает. И он, прикинь, вот так вот больше семидесяти часов непрерывно спит. Не шевелясь. Вот в какой позе падает – в той и просыпается, прикинь?.. А потом в тетрадку всё, что во сне видел, записывает. У него уже больше ста тетрадей… Толстых таких, знаешь?..

Журчание. Ади посмотрел куда-то в район паха. Повернул голову в сторону FF. Сказал ему:

– Ну ты давай уже… Быстрей лови тачку…

– А я, млядь, что? Медленно её ловлю, что ли? – огрызнулся FF.

Ади застегнул ширинку, вырвав при этом собачкой несколько волосков из паха и зашипев от боли.

– FUCK!!! – громко сказал он, задрав голову к невидимой сейчас луне. Потом подошёл к FF и стал говорить, держа руки в карманах плаща:

– Спирохете и [Ф] Ольге недавно приснился сон. Обоим. Одновременно. Один и тот же сон. Что будто бы сидят они на двух стульях неизвестно где и берут интервью у ещё неродившейся девочки. Причём они не знают эту девочку, а она их знает. И она – эта девочка – дала им интервью. Интервью из Утробы. Она сказала «ЭТО СДВИГ. ЭТО вам за то, что сеяли Тупое, Злое, Сиюминутное». Спирохета и [Ф] Ольга спрашивают: «Что ЭТО?». А девочка им говорит: «Спросите у Ади», – и расхохоталась.

FF помолчал. Сказал, глядя куда-то мимо Ади:

– А эта тёлка… Ну та… Которая Джудит Жужжит.

– Которая?

– Ну Джудит… Ну Жужжит!..

– А-а-а!.. – Ади заулыбался. – И чё она?

– Это я тебя спрашиваю, – сказал FF, посмотрев наконец в лицо Главного @chtung (!) Редактора.

– А-а-а!!! – сказал Ади, улыбаясь ещё шире. FF передёрнуло от этого зрелища. Он отвернулся.

– Я понял! – Ади погрозил FF пальцем. – Джудит Жужжит!

Он полез в карман плаща и выудил из него свой смартфон в титановом корпусе. Ади ткнул в него пальцем и сунул осветившийся экран под нос FF. Тот увидел девушку. На девушке не было ничего, кроме белых гольф по колено. Она лежала на кровати, держа в правой руке сигарету, а в левой мобильный телефон. Им она снимала своё отражение в зеркальном потолке. Именно поэтому первые несколько секунд у FF было ощущение, что в этом изображении какая-то неправильная физика. Положение тела и предметов не совсем обычные. Теперь он понял: да, лежит голая на постели под зеркальным потолком и снимает своё отражение мобильным телефоном. Курит, разглядывая себя. Рыжие волосы разбросаны по простыне.

Щёлк.

Изображение исчезло.

Появилась та же девушка, но уже в другом месте, в другое время суток и, вполне возможно, в другое время года. На ней чёрная короткая куртка с серым мехом по краю капюшона. Рыжие волосы затянуты в тугой хвост. Ночь. Изо рта с каждым слогом вылетает облачко пара. Она идёт, быстро говоря на ходу. Зрачки – огромные тёмные дыры на бледном лице. Облачками пара изо рта:

– Прикинь, такие спиды, которые прут сто лет минимум!!! Ты такие спиды принял, тебя всю жизнь пёрло, потом ты умер, а тебя прёт, прикинь??? Разлагаешься уже, зубы высыпаются, а тебя ещё колбасит!!! Потом сто лет прошло – а у тебя гроб аж подпрыгивает!!! Прикинь??? Это моя сестра младшая вчера задвинула, прикинь???

Щёлк.

Появилась та же девушка. Она сидит в кухне на табурете и сонно курит. Говорит куда-то мимо объектива. Возможно, и не подозревает, что её монолог сейчас записывается:

– Вот ты зря так… Так всё можно списать на провалы в памяти… «Забыл»…

Она хмыкнула. Продолжила через затяжку:

– Чтоб не забывать, память нужно тренировать. Способов – куча. Например: сходи с девушкой в мексиканский ресторан, закажи самый острый чили. Потом вези её домой и делай куниллингус. Только не вздумай чистить перед этим зубы. Она получит абсолютно нереальный орал. Она запомнит тебя на всю жизнь. Без медикаментозного вмешательства и гипноза…

Щелчок.

Экран осветился заставкой, означающей, что видео-файлы в этой папке закончились. Ади суёт телефон в карман.

– Вот она, Джудит Жужжит, – говорит он. – Моя сверхновая…

Потом Aдольф Кейль и FF, шатаясь, идут в сторону проспекта.

– Эй! – говорит вдруг Ади и FF понимает, что это своё «эй!» Ади сказал откуда-то из-за его спины.

FF оборачивается.

Ади стоит перед широкой витриной какого-то магазина. В витрине несколько голых манекенов. И только один одетый пластиковый болван.

– Смотри! – говорит Ади, восторженно тыкая в него. И FF видит коричнево-клетчатый костюм с расклешающимися к низу штанинами. FF видит интенсивно цветастую рубашку с огромным отложным воротником.

– Смотри! – говорит Ади. Он начинает пританцовывать под слышимую только ему музыку, изредка прищёлкивая пальцами. FF видит, как Ади расстёгивает свой плащ и швыряет его на асфальт.

– Я Мистер Шик! – говорит Ади.

– Я Мистер Люкс! – слышит FF.

– Я Мистер Лучшее! – кричит Ади и хватает здоровенную урну, стоящую у входа в магазин.

Летящая в толстое стекло витрины тяжёлая урна из листовой стали и никогда и никем не виданное ранее выражение на лице Ади завершают эту главу.

Да, собственно, и весь этот гипно некро спам тоже.

КОНЕЦ.

<скрытый трэк>

Автор: Дэн Дениска.

Файл: Кнопка @.

Я вез маленький гроб для ее мертвой собачки. Она заказала его в Англии. Он помещался в большую спортивную сумку. Я поехал на поезде. Проводником в моем вагоне был странный человек. По моему глубокому убеждению, этот человек убил проводника, надел его одежду, а дальше не знал что делать. Этот человек не был мужчиной. После общения с ним я понял, что мне нравятся: б) худые бабы, которые дают; а) молчат.

Я пошел в вагон-ресторан вместе с сумкой.

Когда-то я ездил в Таллин с триппером и хором. Сейчас я ехал с гробом и с ногтями, крашенными черным лаком, в город Атырау, Казахстан. Мне нужно добраться до Астрахани, а дальше через ближайшую таможню в Казахский Прикаспий. Представляю, как охренеют казахские пограничники, когда откроют мою сумку. Они вообще на некоторые вещи реагируют не совсем стандартно. А тут карликовый гроб стоимостью пять тысяч фунтов. В придачу мои черные ногти. Ненавижу запах вот этого лака. Ногтевого. Но как объяснить это казахским таможенникам?

Ногти мне накрасила Фольга. И хоть убейте меня – это не лак. А если и лак, то почему он третий месяц ничем не смывается?

Вагон-ресторан.

Официантки страшные.

Столы грязные.

Половина посетителей нанята специально для того, чтобы портить настроение другой половине.

В вагоне-ресторане было два свободных места. На одно я определил гроб в костюме спортивной сумки, на второе сел сам и сразу заказал полстакана водки и порезанную полукольцами и жаренную в сахаре большую луковицу.

Я ненавижу лук, сахар и полукольца. Когда они отдельны друг от друга возрастом, расстоянием и полом. Я люблю их, когда они все вместе тают в оливковом масле на бескрайней сковороде. Я люблю ими закусывать ледяную, вязкую, прямо из морозилки водку. Мне двадцать восемь лет. Я так устал. Не поверите.

Я вышел в Астрахани.

Я не сдал гроб в камеры хранения. Через двадцать минут я был на рынке «Большие Исады». Через полчаса в очереди за шаурмой я познакомился с Ирочкой. Ирочка приехала из Туркмении. На таможне ее тормознули с десятью граммами гаша. Отмазалась за бабки. Сосать у туркменов не пришлось. Врёт, наверное.

– Что у тебя в сумке? – спросила она.

– Утром расскажу,– сказал я и опрокинул в себя полтинник коньяка.

– Так уже обед! – возмутилась она.

– Выводы? – я отрицательно покачал головой и опрокинул следующую.

– Что у тебя в сумке?

– Я очень хотел бы, чтобы в моей сумке лежала запасная печень.

Потом я ничего не помню. Помню, едем на заднем сидении легкового автомобиля, и Ирочка крепко держит меня за член. Уже ночь. Такси едет по огромному мосту. Под мост заползает огромный корабль в огнях. Потом мы в ее квартире на окраине Астрахани примеряем ее собачку в английский гроб стоимостью пять английских тысяч фунтов стерлингов. У нее оказалась собачка, у меня с собой был гроб.

Утром я сказал Ирочке, что моя фамилия Щавель.

Перед этим я выкинул ее собачку с балкона.

Еще раньше я проснулся и увидел след своих зубов на ее правой ягодице. Где-то там же я попытался сунуть в нее свой вялый член. Кажется, не получилось.

И тут у меня зазвонил телефон.

Сначала проснулась ее собака. Потом она. Потом я снял трубку. Зачем?

Вы знаете, что у каждого курьера вместо имени номер? Что есть Саня Десюлик, Натаха Восемнадцатая?

Итак, у меня зазвонил телефон. На этот номер у меня стоит САМЫЙ МУДАЦКИЙ ЗВОНОК (или МУДАТСКИЙ?). Настолько мудацкий, что просыпаюсь я от него моментально. Это такой фирменный рингтон от SIEMENS. Входит в стандартный набор мелодий. Называется «дельфины».

И вот эти дельфины от SIEMENS хватают меня своими пастями в моем же глубоком сне, где я нарисованная медуза, и выбрасывают в 6.30 утра в город Астрахань на разложенный диван.

Я увидел загорелое женское тело без одежды со свежим укусом на правой ягодице. Потом я увидел большой раскрытый чемодан, в котором лежала и смотрела на меня маленькая мохнатая собака.

– ГАВ! – сказала она.

Я в полсекунды оказался на ногах. Я обеими руками схватил гроб, выбежал на балкон и, держа его словно раскрытую большую книгу, вытряхнул собаку в полет с пятого этажа.

Я услышал громкий «Шмяк (!)» откуда-то очень снизу, и почти сразу же хриплый женский голос за моей спиной произнес:

– Мля! Выключи это!

Я обернулся. Женщина с надкушенной ягодицей и бодро торчащими сиськами держала в руках мою верещащую по дельфиньи трубу. Я закрыл гроб и аккуратно зажал его под мышкой. Сделал три шага по направлению к ней. Взял телефон в свою правую руку. Приложил к своему правому уху. Сказал:

– Сопли – Перхоть – Ногти – Гной!

Ты – следила – не – за – мной!

Ики – Пики – Грама – Тики!

Плюс!

«Ирочка!» – вспомнил я, глядя на недавно выбритый лобок женщины, стоящей в полуметре от меня.

Гроб упирался в мои ребра. Судя по накладной, он весил 15 килограммов 250 граммов. Я поставил ногу на табурет и принял этот вес на левое бедро. Оторвал трубку от уха, приложил ее к груди и сказал Ирочке:

– Погладь, пожалуйста, мои штаны.

Снова приложил трубку к уху.

– Сколько? Это кто же это? Так вы если сможете вывезти груз из Астрахани дешевле, то вы мне перезвоните обязательно. Я вам поаплодирую.

Ирочка взяла меня за член. Я выключил телефон.

– Блин! – сказала она. – У тебя такой классный животик!

В правой руке она держит мой член, в левой забитый с вечера косяк. И тут я ей сообщаю, что я только что убил ее собачку? Фольга как-то сказала, что у меня нет мозга. Но не до такой же степени.

Ирочка стоит передо мной голая, в правой руке держит член (мой), в левой косяк (мой). Говорит:

– Лицо такое кислое!

– Фамилия потому что у меня Щавель.

То, как это прозвучало, не понравилось мне самому. Х*ли делать. Уже сказал.

– Укуси меня, пожалуйста, в левое полупопие, – сказала Ирочка. – Для симметрии.

– Чем ты там, говоришь, болела вчера вечером? – я протянул руку и забрал у неё туго забитую папиросу. Вставил в угол своего рта.

– СПИДом, – сказала она.

– Хорошего мало, – я взял с подоконника зажигалку. Прикурил. Сделал затяжку. Передал папиросу ей. Сказал сдавленно, не выпуская дым из лёгких:

– Как жить думаешь?

Она затянулась. Пожала плечами. Передала папиросу мне. Подумала. Ещё раз пожала плечами. Выпустила дым в потолок. Произнесла слегка удивлённо:

– В смысле МЫ?

– В смысле ТЫ, – я затянулся. Когда пытаешься говорить с дымом в лёгких – голос как у мутанта. Она видит мутанта перед собой. Она слышит голос мутанта:

– У меня последний раз так стояло на концерте U2 в Гамбурге.

Ирочка, не выпуская папиросы изо рта и щурясь от дыма, склонила голову на бок. Посмотрела на мой член и сжала его в своём кулаке чуть сильнее. Развернулась и пошла в комнату, ведя меня за собой.

– Пионеры нашли слонёнка, – сказал я, прижимая гроб к своим груди и животу обеими руками.

Она разрешила кончить ей в рот. Потом я решил покурить.

– Кнопка! – Громко сказала Ирочка.

Я передумал курить именно сейчас.

– Кнопка, детка!!! – громко сказала Ирочка.

К этому моменту я успел застегнуть молнию на штанах.

И тут в кармане заворочался мой телефон. Заверещал в ужасе по дельфиньи:

– ЖИВИ!!!

– Кнопа?! Кнопа-Кнопа?!

– ЖИВИ!!!

– Кнопа, иди к маме!

– ЖИВИ!!!

Я снял трубку:

– Или у вас напрочь отсутствует чувство такта, или?

– Кнопа?!!!

– Ах вот как?

– Кнопа-кнопа!

– Что я об этом думаю? – я поднёс телефон к своей заднице и громко выпустил газы через сфинктер. Через секунду я орал в запирающий от перегруза микрофон:

– Вот, млядь, что я думаю об этом!!! Достаточно ясно выразился???

Я открыл гроб и бросил почти разряженную трубу в бархатное нутро. Защёлкнул упругие полуавтоматические немецкие запоры. Нащупал в заднем кармане штанов твёрдый прямоугольник «visa». Надел рубашку. Сверху – не застегнув её – накинул пиджак. Достал из внутреннего кармана мятую пачку сигарет. Пустая. Сунул обратно.

– Пусть у тебя постоит, – сказал я. – Послезавтра заберу.

В самолёте место у иллюминатора заняла брюнетка, место у прохода я, а кресло между нами никто.

Брюнетка полдороги читала какой-то толстый журнал на английском. Когда она разговаривала со стюардом, то ровно три раза улыбнулась. Совсем как Амели Пулен, Сахарный Ангел моих подростковых мастурбаций.

Я, не допив стакан тоника, встал и прошёл по проходу в хвостовой туалет. Я заперся и через полторы минуты кончил в скомканное бумажное полотенце. Я нажал блестящую педаль, и почти сразу послышалось низкое, плотное шипение. Моя сперма, целлюлоза и H2O на высоте десять тысяч метров оказались за бортом, моментально превращаясь в мелкий лёд.

Я вернулся и сел в своё кресло. У прохода. Брюнетка повернулась и посмотрела на меня.

– Оху… – сказал я. – Фигеть! Вы – Екатерина Андреева с ОРТ!

Она улыбнулась:

– Да.

Я покачал головой:

– Рассказать кому, не поверят.

Я положил руку на сердце.

– Катя, – сказал я. – Вам кто-нибудь говорил, что у вас улыбка Амели Пулен?

До самого Домодедово Катя Андреева улыбалась одному лишь человеку на планете Земля. Мне. 23 минуты на высоте 10 000 метров и скоростью 1000 км в час.

Каждое утро, смотря в зеркало, я вспоминаю об этом.

А потом тупо улыбаюсь.

Мне 28 лет. Я так устал. Не поверите.

Content

Гипно Некро Спам
Олег Гладов

Глава Первая. Маленький белый конверт из бумаги

Глава Вторая. Раста, Свят и все остальные

Глава Третья. Телефония

Глава Четвёртая. Звукозапись и Мыло

Глава Пятая. Экс Спермо Ментальный ашизм

Глава Шестая. Псевдо

Глава Седьмая. Рассказ Павла

Глава Восьмая. Псевдо Part 2

Глава Девятая

Глава Десятая. Навсегда твоя Н.

Глава Одиннадцатая

<скрытый трэк>