Дональд Томас

Казнь Шерлока Холмса

Моим родителям, Джастину Мэлвиллу Гвину Томасу (1900–1992) и Дорис Кэтлин Томас, урожденной Серрелл (1906–1955)

Я чрезвычайно признателен Хелен Д’Артиллак-Брилл, сотруднице Кардиффского университета, за любезно предоставленные сведения об Иоганне Людвиге Каспере и Карле Лимане, а также Мартину Бозуэллу из Имперского военного музея (Лондон) за информацию о респираторах времен Первой мировой войны.

Пролог

Прежде чем я начну свое повествование, следует несколькими штрихами набросать портрет покойного Чарльза Огастеса Милвертона из Аплдор-тауэрса, что в Хэмпстеде. Тем читателям, которые знакомы с опубликованным мною рассказом о его конце, содержание нижеследующего предисловия отчасти уже известно. Спустя три года после собственной смерти этот негодяй чуть было не навлек на Шерлока Холмса страшную беду, повредив ему куда больше, чем сам профессор Мориарти. Чарльз Огастес Милвертон! Мой друг называл его худшим человеком в Лондоне. По его словам, даже самый отъявленный преступник из пятидесяти убийц, с которыми нам приходилось иметь дело, не мог вызвать такого отвращения. Холмс сравнивал его с рептилией, скользкой ядовитой тварью со смертельно холодным взглядом и злобной приплюснутой мордой. Истинный король шантажа, Милвертон жил в роскоши благодаря сведениям, купленным у вероломных лакеев и горничных, которые служили высокопоставленным особам. Его жертвой могла стать чистейшая душа, повинная в ничтожной оплошности, простой неосторожности, не более. Негодяю нередко хватало одного-единственного необдуманного письма или даже записки в пару строк для того, чтобы привести благородное семейство к краху.

Слава Милвертона как разрушителя репутаций достигла таких высот, что раз или два его имя даже появлялось в печати. К примеру, Холмс показал мне эпиграмму из лондонского журнала, посвященного лошадиным бегам, спортивным состязаниям и светским новостям. Вот она:

Милвертон змеей ужален: что же приключилось?

Он живехонек. Гадюка насмерть отравилась.

Таков был наш враг. По замечанию Холмса, под маской круглолицего улыбчивого добряка таился хищник с сердцем, словно высеченным из мрамора. Милвертон порабощал жертву постепенно, сначала запугивая, а затем лживо обещая спасение. Образно говоря, он заносил у человека над головой камень и постоянно напоминал о том, что расправа не заставит себя ждать. Те, кого он преследовал, полагали, что избавятся от гнета, заплатив раз-другой. Но они заблуждались. Мерзавец отпускал пленников на свободу лишь после того, как обирал их до нитки. За исключением двух случаев, когда несчастные, зарядив пистолет одной пулей, запирались в гардеробной и больше оттуда не выходили…

Последней добычей Милвертона должны были стать семь тысяч фунтов, которые он рассчитывал получить от леди Евы Брэкуэл незадолго до ее свадьбы с герцогом Доверкорским. Такую цену шантажист назначил за несколько необдуманных писем, отправленных девушкой годом ранее одному скромному сквайру. Эти послания подводили итог нежной детской дружбе, на краткое время переросшей в любовное увлечение. К несчастью для леди Евы, вымарать или переправить даты их написания не составляло труда. Таким образом, появлялся повод обвинить ее в том, что она тайно поддерживала прежнюю «дружескую связь», уже будучи обрученной. За щедрое вознаграждение подлый слуга сквайра вручил письма Милвертону, а тот грозил передать их герцогу Доверкорскому за неделю до свадьбы, если не получит от леди Евы назначенной суммы. Он заверил ее светлость в том, что неизменно исполняет свои намерения: однажды проявленная слабость означала бы для него потерю реноме и источника заработка.

Злодеяния этого шантажиста столь ужасающи, что человек благородного ума предпочел бы не поверить в подобное вероломство. Но я собственными глазами и ушами убедился в низости Милвертона, поскольку присутствовал при его встрече с Холмсом в нашей квартире на Бейкер-стрит в январе 1899 года. В тот вечер шантажист, поправив галстук пухлой ручкой, голосом, который я сравнил бы с мягким, но прогорклым маслом, произнес: «Можете не сомневаться, уважаемый сэр, что, если четырнадцатого я не получу денег, восемнадцатого свадьбы не будет». Как хитер и ловок был этот злодей! Как умело он находил добычу! Многие женихи могли бы простить своей невесте былое увлечение, о чем Холмс и сказал нашему посетителю. Но Милвертон привык тщательно выбирать жертву и впрыскивать струю присущего ему яда в те лживые сплетни, которые, как правило, приводят к расторжению помолвки в высшем обществе.

За год до смерти Милвертона капитан [1] Александр Доркинг бросил ему вызов, отказавшись выкупать чеки от ювелира и гостиничные счета — свидетельства давно разорванной связи с одной легкомысленной особой. За два дня до венчания капитана с достопочтенной мисс Клементиной Майлс в «Морнинг пост» появилось объявление, возвестившее миру о том, что бракосочетание не состоится. Невеста, увы, не обладала столь безграничным великодушием, чтобы не придавать значения тени, брошенной на доброе имя жениха. Кроме того, что были обнародованы компрометирующие его документы, Милвертон распустил в клубах на Пэлл-Мэлл грязные слухи о дурной болезни, подхваченной Доркингом десятью годами ранее, еще в студенчестве, в пору безрассудных страстей. Сплетни стали известны всему обществу и дошли до ушей родственников мисс Майлс.

Леди Ева была прекрасно осведомлена о том, какие истории поползут по Лондону, попытайся она уличить негодяя в шантаже. После этого ей, скорее всего, оставалось бы только мечтать о замужестве. Поколебавшись, Шерлок Холмс согласился выступить посредником между девушкой и Милвертоном, предложив тому ее небольшое состояние в две тысячи фунтов. Не желавший отступаться от своих притязаний мерзавец расхохотался моему другу в лицо и заметил, что ее светлость с легкостью выручит недостающие пять тысяч, если заменит бабушкины драгоценности на копии, изготовленные из искусственных бриллиантов. Однако Холмс предупреждал свою клиентку, что уступать хищнику нельзя, иначе он вернется за новой добычей. Пока в кошельке у жертвы есть хотя бы пенни, вымогательству не будет конца.

Это дело стало одним из немногих случаев, когда мой друг и я решились пойти против закона во имя торжества справедливости. Компромиссов быть не могло. Существовал единственный способ для того, чтобы разорить гнездо гадюки. Неделю спустя, холодным и ветреным зимним вечером, мы направились в Хэмпстед, вооружившись, по определению Холмса, «современным, полностью отвечающим требованиям прогресса набором инструментов для кражи со взломом». Предполагалось, что мы подкрадемся к дому через большой, густо заросший лавровым кустарником сад, когда Милвертон будет уже в постели. Чтобы найти слабое место в укреплениях противника, нам потребовалось всего несколько минут. С помощью стеклореза с алмазным наконечником Холмс беззвучно проделал круглое отверстие в двери оранжереи, и мы, заперев ее изнутри, прошли в гостиную, а затем в кабинет. Наши лица были скрыты под черными бархатными масками, как у заправских разбойников из Лаймхауса. Огонь в камине горел довольно ярко, и Холмс принялся вскрывать большой зеленый сейф, не включая электрического света.

Детектив работал, не оставляя ни следов, ни царапин на зеркальной стали замка. Он орудовал своими инструментами с ловкостью и аккуратностью хирурга, в отточенных до механизма движениях тонких, но сильных пальцев чувствовалась уверенность, достигнутая долгими тренировками. Через двадцать минут замок (несколько устаревшей милнеровской конструкции) поддался. Холмс приоткрыл дверцу, и мы увидели десятка два пакетов, подписанных и перевязанных розовой лентой, наподобие юридических досье. В этот момент в глубине дома хлопнули дверью, послышались приближающиеся шаги. Холмс прикрыл сейф, и мы спрятались у окна за длинными шторами. В кабинете кто-то появился. Щелкнул выключатель, вспыхнул резкий свет. Сквозь щель между бархатными портьерами мы смогли рассмотреть вошедшего — это был Милвертон. На его лице не отражалось и тени подозрения. Поддернув бордовую домашнюю куртку, он уселся на красный кожаный стул, закурил и, держа сигару на отлете, взял какой-то документ и погрузился в чтение. Глядя на его широкий седеющий затылок с наметившейся лысиной, я ощутил дрожь в пальцах при мысли о том, что удар по черепу воровским ломиком так легко мог бы избавить мир от этого мерзавца с утонченными манерами. Но наша цель состояла не в этом, а посему мы не знали, как долго нам предстоит прятаться за плотными шторами. Между тем не подозревающий о нашем визите хозяин все чаще и нетерпеливее поглядывал на часы. Он явно ждал чего-то — или кого-то. В этот момент на веранде раздались шаги, и мы услышали легкий стук. Милвертон поднялся и вышел, чтобы отворить дверь. Из нашего укрытия я уловил обрывки разговора, но не разобрал слов, поняв только, что ночным гостем Милвертона была женщина. Но вот они повернулись, чтобы войти в комнату, и тогда я расслышал: «Вы опоздали на полчаса! Из-за вас я пожертвовал сном!» — а затем он более отчетливо произнес: «Если у вашей хозяйки дурной нрав, вы, вероятно, желаете свести с нею счеты. Значит, у вас есть намерение продать пять писем, компрометирующих графиню д’Альбер? Что ж, я хотел бы их купить. Осталось лишь сговориться о цене».

Теперь собеседники были в кабинете. Посетительница оказалась высокой стройной дамой в темной накидке, завязанной под подбородком. Ее лицо скрывала вуаль. Милвертон проговорил: «Конечно же, я должен сначала изучить письма». Его гостья стояла к нам спиной, но по ее движениям было ясно, что она подняла вуаль и развязала тесемки плаща. Хозяин, казалось, растерялся, но в ту же секунду принял насмешливый вид. В его голосе не прозвучало даже намека на страх:

— Боже праведный, так это вы!

— Да, я та, чью жизнь вы разрушили! — твердо промолвила она. — Вы разбили благородное сердце моего мужа, и он погиб от собственной руки!

— Но вы были так упрямы! — сказал Милвертон таким мягким и ласковым тоном, будто желал ее утешить. — Я назначил вполне посильную для вас сумму, и все же вы отказались платить. — Вдруг он переменился в лице, очевидно заметив нечто крайне неприятное. — Предупреждаю: стоит мне лишь крикнуть, позвать слуг, и вы будете арестованы!

Женщина слегка повернула голову, и на ее тонких губах мелькнула легкая усмешка. Раздался хлопок — не громче треска сухой древесины. Милвертон, словно окаменев, впился в свою гостью неподвижным взглядом. Вновь раздался тот же резкий звук; рука дамы была вытянута, и дуло маленького серебряного револьвера теперь поблескивало менее чем в двух дюймах от груди шантажиста. Женщина выстрелила в третий и четвертый раз. Еще мгновение Милвертон стоял не шелохнувшись, словно патроны были холостыми, затем повалился на стол, заходясь кашлем и судорожно хватая пальцами бумаги.

— Вы прикончили меня! — прохрипел он и замер.

Бросив оружие на пол, незнакомка поспешила прочь и исчезла в темноте веранды.

Холмс вышел из-за портьеры и на ключ запер дверь, отделявшую кабинет от другой части дома. В его глубине уже слышались голоса и топот. Не говоря ни слова, мой друг распахнул сейф, выгреб из него столько документов, сколько смог ухватить, протащил их через всю комнату и швырнул в камин. Так он проделал дважды или трижды. Поглотив связки писем, огонь ярко вспыхнул. Наконец Холмс поднял серебряный револьвер и сказал:

— Он может нам пригодиться, Ватсон. Думаю, в нем осталось еще две пули.

Мы кинулись стремглав через газон к кирпичной стене, отделявшей сад от Хэмпстедской пустоши, на бегу пересекая полосы света, который лился из всех незанавешенных окон дома. Несколько человек неслись за нами по пятам и едва нас не поймали: один из них ухватил меня за лодыжку, когда я перелезал через ограду. Он мог стащить меня вниз, и тогда я оказался бы в руках преследователей, но в эту минуту Холмс выстрелил поверх их голов последними пулями из маленького пистолета. Люди Милвертона бросились наземь. Мы пробежали пару миль по темному парку и только тогда почувствовали себя на свободе.

Имя прекрасной преступницы недолго оставалось для меня тайной. Спустя несколько дней после происшествия Холмс подвел меня к витрине на Оксфорд-стрит и показал фотографию дамы среди портретов других звезд прошлого столичного сезона. Серебряного револьвера я больше не видел. Когда я спросил об этом Холмса, тот ответил:

— Я выбросил его, как только мы перебрались через стену. Он был разряжен.

— Но его могут найти! — запротестовал я.

— На это я и рассчитываю, мой дорогой друг. Разве вы не понимаете? Леди, избавившая свет от этой рептилии, находилась в опасности. В смятении она уронила оружие на ковер, и это могло бы стоить ей жизни. Стало бы очевидно, что револьвер — орудие убийства, и в случае установления его принадлежности дама подверглась бы смертельной угрозе либо со стороны блюстителей закона, либо со стороны преступного мира. Теперь на ее покой никто не посягнет, чего она вполне заслуживает после долгих страданий в лапах шантажиста. Вряд ли подумают, будто эта леди — одна из тех двоих, которые перемахнули через шестифутовую стену и во весь опор бросились бежать по пустоши.

— Но полицейские могут заключить, что револьвер ваш.

— Надеюсь на это, — ответил Холмс, раскуривая трубку длинным бумажным жгутом. — Я подготовлюсь к встрече с ними.

Подобное благородство было свойственно моему другу, однако, как вы впоследствии увидите, ему пришлось дорого за него заплатить.

Джон Г. Ватсон, доктор медицины

Исчезновение

С той ветреной январской ночи, когда мы с Холмсом посетили Хэмпстед, прошло три года. Мне казалось, что мир никогда больше не услышит о Чарльзе Огастесе Милвертоне. И как же я заблуждался!

Не думаю, что в жизни бывают горести тяжелее пропажи близких — друга, мужа, жены, ребенка, — которые покидают дом при крайне странных обстоятельствах и не возвращаются. Безусловно, нет ничего ужаснее отсутствия вестей, пусть даже о смерти, ранении, умопомешательстве или бегстве. Так, в 1902 году однажды утром Шерлок Холмс вышел из нашей квартиры на Бейкер-стрит. Я не был тому свидетелем, но слышал, как он спустился по лестнице и попрощался с миссис Хадсон. Надо сказать, что мой друг, занимаясь важным расследованием, иногда таинственно исчезал на несколько суток. Как раз незадолго до того мы изучали дело «обнаженных велосипедисток», в результате чего открылись необычайные обстоятельства убийства на Моут-Фарм [2]. Однако едва ли у Холмса были причины уйти, ни словом не предупредив меня.

Мой друг отсутствовал пару дней. Ожидание стало тяготить меня, и я принялся штудировать столбцы частных объявлений в «Морнинг пост», для верности пробегая по ним пальцем. Таков был наш условный язык в случае опасности, из миллионов читателей понятный лишь нам двоим, знающим шифр. Каждое из адресованных мне объявлений предварялось литерами NB, что означало nota bene. Эти буквы под рубрикой спроса и предложения были не совсем привычными, однако не казались чем-то исключительным. Непосвященный мог принять их за простую рекламную уловку. Благодаря такой помете объявление сразу же бросалось в глаза.

Наша тайная переписка неизменно начиналась со слов «Макассаровое масло [3] Роуленда». То, как она протекала, удобнее пояснить на примере: предположим, Холмс находился в каком-либо секретном месте столицы и желал, чтобы я прибыл к нему на помощь. После рекламы бальзама для волос в следующем объявлении с нашим кодом указывался город или графство. В данном случае оно могло иметь такой вид: «Трубочный табак „Гордость Лондона“ — 3 пенса за унцию». Стало быть, из этого выпуска «Морнинг пост» я узнавал лишь то, что мой друг где-то неподалеку. На следующий день после литер NB я читал: «Отель „Гранд Атлантик“, Уэстон-Сьюпер-Мэр. Отличные номера по низким ценам». Уже зная, что Холмс в Лондоне, я просто подсчитывал количество букв: шестьдесят. Из папки лондонских карт я извлекал лист с соответствующим номером. Тот, кому доводилось пользоваться бесценным произведением Картографического управления Великобритании и Ирландии, возможно, припомнит, что на карте № 60 изображен Паддингтон — от Гайд-парка на юге до канала Риджентс-парка на севере и от Чепстоу-плейс, Бейсуотер, на западе до Сеймур-плейс в Мэрилебоне на востоке. Ниже могло размещаться очередное объявление, начинающееся с NB: «Кубик „Бисто“ для ваших супов». На этом переписка завершалась. Подсчитав буквы в словах, я получал: 5 + 5 + 5 + 5.

Наши карты мы расчертили на сто равных частей по вертикали и горизонтали. Комбинация 5 + 5 и 5 + 5 означала, что координаты местонахождения Холмса — 55, 55. Взяв лист № 60, я отсчитывал по его нижнему краю 55 клеток с востока на запад и столько же с севера на юг по левой стороне. Затем при помощи линейки от этих двух точек проводил перпендикуляры: они пересекались на западной стороне Спринг-стрит, близ здания Паддингтонского вокзала. На карте был отмечен каждый жилой дом, хотя бы в виде миллиметрового квадратика. Поэтому я понимал, что Холмса следует искать по адресу: Паддингтон, Спринг-стрит, 8. Именно туда я и должен направиться.

К шифру, с помощью которого можно было не только определять точки на карте, но и узнавать другие ценнейшие сведения, мы прибегали весьма нечасто. С тех пор как я стал другом и помощником Холмса, прошло более двадцати лет. За это время мы продумали тактику поведения в самых различных обстоятельствах. Однако невозможно было в здравом уме представить себе ужасы, которые мы пережили весной того злополучного года. Шли дни, но мой друг не подавал о себе весточки в частных объявлениях «Морнинг пост».

Минула неделя, за ней другая. Я принялся наводить справки об утопленниках, жертвах дорожных аварий, убитых и самоубийцах, посетил морги больниц в Ламбете, Сент-Панкрасе и Челси. Это ни к чему не привело. Преодолев отвращение к определенным пристрастиям Холмса, я стал бывать в доках Лаймхауса и Шедуэлла, заглядывал в подвалы и на чердаки, где собирались курители опиума. Попытка поделиться опасениями со знакомыми инспекторами из Скотленд-Ярда также не увенчалась успехом. Услышав, что Холмс исчез неизвестно куда, Лестрейд и Грегсон лишь скривили лица и усмехнулись, — по их мнению, наш общий друг «затеял очередную шутку».

Если вы читали мой рассказ о последней встрече Холмса с профессором Мориарти в 1891 году и об их смертельной схватке на берегу Рейхенбахского водопада, на краю бурлящей бездны, вы вспомните, что этим событиям предшествовали недели и даже месяцы ожидания. Входя в комнату, Холмс закрывал ставни, чтобы защититься от пули. «Пренебрегать опасностью, когда она подошла совсем близко, — скорее глупость, чем храбрость», — сказал он тогда. Это было так не похоже на его всегдашнюю самоуверенность, что я забеспокоился о его здоровье. Он казался более бледным и худым, чем обычно.

В том году преступники совершили еще три покушения на жизнь Холмса, причем все в один день. Утром неподалеку от нашей квартиры, на углу Бентинк-стрит и Уэлбек-стрит, на него на полном ходу налетел пароконный фургон. Мой друг едва успел отскочить на тротуар: стоило ему замешкаться хотя бы на долю секунды, он бы погиб. Повозка быстро скрылась с места происшествия.

Не прошло и часа, как на Вир-стрит детектив снова столкнулся со смертельной опасностью. На этот раз прямо у его ног раскололся на мелкие куски большой кирпич, упавший с крыши дома. Вызвали полицейских, но они заключили, что лошадьми управлял умалишенный, а кирпич сбросило ветром со штабеля, приготовленного для перестройки верхнего этажа.

Вечером на Холмса напали открыто: посреди темной улицы какой-то громила попытался вышибить ему мозги дубиной. Предполагаемая жертва нокаутировала преступника, и он был передан в руки стражей порядка.

Однако теперь ничего подобного не происходило. Мой друг был поглощен расследованием трагедии на Моут-Фарм, однако тут, казалось бы, мотивы для убийства сыщика отсутствовали. Тем не менее, припоминая те давние покушения на его жизнь, Холмс нередко говорил, что в основе внешне не связанных между собой происшествий может лежать один крупный преступный заговор. Он называл это «мощной организующей силой, которая вечно стоит на пути правосудия, заслоняя бандитов и убийц своим щитом». Люди, которым эта сила подчинялась, безусловно, отдали бы все, лишь бы уничтожить Шерлока Холмса. По его уверениям, он продолжал ощущать их присутствие даже после того, как дело бывало распутано, не исключая случаев, когда детектив не принимал личного участия в следствии. Разоблачив профессора Мориарти, Холмс решил было, что монстр преступного мира обезглавлен. Однако на месте одной отрубленной головы у этой гидры вырастало множество новых.

Мориарти погиб, сомнений быть не могло. И все же я стал мысленно перебирать имена людей, которые имели особые причины желать смерти Шерлока Холмса. Правда, многие из его врагов сошли со сцены, но оставили после себя других, не менее люто ненавидящих сыщика. Не так давно мой друг на пятнадцать лет отправил за решетку герра Гуго Оберштайна, сыгравшего роль международного агента в деле о секретных чертежах подводной лодки Брюса-Партингтона. Холмс защитил и оправдал в глазах закона тех, кто избавил мир от Джузеппе Джорджано из лиги «Алое кольцо» — злодея, носившего на юге Италии заслуженное прозвище Смерть. Оберштайн томился в тюрьме, Джорджано — в преисподней, но за первым стояло иностранное правительство, а за вторым — банда головорезов, поклявшихся мстить. Не скрою, вспоминая недругов Холмса, я совершенно забыл о Чарльзе Огастесе Милвертоне.

По прошествии трех недель после исчезновения моего друга среди наших общих знакомых остался лишь один человек, к чьей помощи я еще не прибегал. Напрасно, ему-то и следовало поверить мои страхи. Это был Майкрофт Холмс, член-учредитель клуба «Диоген», что на Пэлл-Мэлл, в то время занимавший в правительстве пост главного советника по межведомственным вопросам. Я решил, что пора рассказать ему о пропаже младшего брата. «Он не просто советник британского правительства, — сказал мне однажды Шерлок Холмс, — иногда он сам и есть британское правительство». Тем не менее я сомневался в том, что Майкрофт в силах помочь. Страшно признаться, но мой внутренний голос твердил, будто мне не суждено больше увидеть того, кого я всегда считал лучшим и мудрейшим из людей.

Если у вас достанет терпения дочитать мое повествование до конца, вы убедитесь в моем заблуждении. Спешу заметить, что состояние, в котором я нашел своего друга, оказалось поистине печальным. Ко дню нашей встречи Шерлок Холмс уже представлял, как у него над головой покачивается петля. Также вы поймете, почему рассказ великого сыщика невозможно было опубликовать до сего момента. Даже теперь я время от времени спрашиваю себя, не лучше ли сжечь эти записки и все относящиеся к ним свидетельства, чтобы тайна умерла вместе со мной. После тех событий мы с Холмсом не слишком любили о них говорить. Но я и сейчас как будто слышу однажды сказанные им слова: «Вы честный человек, Ватсон, и беспристрастно поведаете миру о моем фиаско». Смею надеяться, потомки рассудят, что в этом поражении Шерлок Холмс поднялся до таких высот, каких не достигал ни прежде, ни впоследствии.

Суд

— Уильям Шерлок Скотт Холмс! Вы обвиняетесь в том, что вместе с другими лицами, находящимися на свободе, шестого января тысяча восемьсот девяносто девятого года в Хэмпстеде, что в графстве Мидлсекс, совершили преднамеренное убийство Чарльза Огастеса Милвертона. Признаете ли вы себя виновным?

Холмс с самого начала знал, что его враги хотят покончить с ним во что бы то ни стало. Фальшивый судебный процесс растянулся на три вечера: эта увертюра к казни требовалась им исключительно для собственного удовлетворения. Когда ритуал был завершен, воспоминания о «слушаньях» стали мучить Холмса по ночам: они снились ему на протяжении всего времени, оставшегося до эшафота. Каждый раз в высокоорганизованном мозгу моего друга кошмар принимал одну и ту же форму.

«Сон», как Холмс позднее называл свои тогдашние видения, неизменно начинался с сильного сокращения сердечной мышцы, знаменовавшего собой некое предостережение или просто приступ страха. Этот толчок выводил Холмса из глубин бессознательного в туман наркотического забытья. В глаза ему били яркие лучи дуговой лампы. Затем двое мнимых судей оглашали его имя и зачитывали обвинение. За исключением кратких мгновений, когда самозванцы садились или покидали свои места, он видел их, как актер различает ряды зрителей за слепящими огнями рампы. В этом буйстве света Холмс пытался выразить протест, шевелил губами, но горло его не могло исторгнуть ни единого звука. Наяву же, неделю назад, он отвечал просто и ясно:

— То, что я убил Чарльза Огастеса Милвертона, — неоспоримый факт. Я желал избавить человечество от худшего из мерзавцев. Я действовал в одиночку и теперь поступил бы точно так же. Думаю, моя жизнь не слишком высокая цена за это.

— Рыцарство, с которым вы защищаете своего друга доктора Ватсона, похвально, — сардонически заметил судья. — Только все напрасно. Ваше заступничество не помешает ему однажды оказаться на скамье подсудимых. Свидетели показали, что вы вдвоем с ним бежали с места преступления. О присутствии молодой женщины в доме убитого следствию тоже известно.

— Вы заблуждаетесь. Чарльз Огастес Милвертон умер от моей руки. Ни в чьей помощи я не нуждался.

— Признаете ли вы себя виновным? Да или нет? Отвечайте! — рявкнул судья.

— Я не собираюсь держать ответ перед бандитами и самозванцами.

— Ваш отказ приравнивается к непризнанию вины, — проговорил некто невидимый в свете лампы. — В таком случае разбирательство по вашему делу начнется незамедлительно.

Холмс мог бы поклясться, что узнал голос председателя суда: он принадлежал тому, кто на наших глазах погиб от пуль, весьма решительно выпущенных молодой леди из серебряного револьвера три года назад в Аплдор-тауэрсе. Впоследствии в «Таймс» мы прочли отчет об осмотре тела Чарльза Огастеса Милвертона и заключение, согласно которому он «был убит неизвестным лицом либо несколькими неизвестными лицами».

За широким дубовым столом напротив Холмса восседали две смутные фигуры. Позади них стоял человек в форме тюремного надсмотрщика. Его называли «господин главный старшина». Он должен был охранять и при необходимости усмирять закованного в наручники арестанта.

Холмс сидел на прямом деревянном стуле, ослабленный снотворным, которое на протяжении многих часов гасило его сознание. Что бы он ни говорил, его слова были криком одинокого узника, находящегося где-то на краю земли. Пока продолжалась эта пародия на судебный процесс, детектив, не вслушиваясь в речи обвинителя, неразличимого в свете лампы, пытался подсчитать, как долго его держат в состоянии наркотического забытья. Сегодня, когда началось «разбирательство», Холмс впервые за долгое время пришел в себя. У него перед глазами плавал туман, но холодный рационалистический ум великого сыщика работал на полную мощь. Что происходило с ним в предыдущие дни? Он не помнил ничего, кроме вкуса, который появился у него во рту, прежде чем померк разум. Холмс полностью сконцентрировался на этом ощущении. В нем присутствовала сладость, маскировавшая что-то соленое и резкое. Это был первый ключ. Мой друг не сомневался: обыкновенный молочный сахар, повсеместно применяемый для того, чтобы пациент мог легче проглотить пилюлю, делал снотворное приторным. Ну а скрывался под этой сладостью бромисто-водородный скополамин — наркотик, находясь под действием которого человек забывает все, что слышит, видит или чувствует.

Занимаясь аналитической химией в своей лаборатории на Бейкер-стрит, Холмс раз или два пробовал скополамин с кончика пальца, и этот вкус так же надежно хранился в картотеке его непобедимого ума, как если бы был помещен в научный архив госпиталя Святой Марии или больницы Радклифа. Сыщик прекрасно понимал, насколько мощным оружием может стать наркотик в руках преступников. Те, кто принудил его принять скополамин, очевидно, были уверены, что из памяти жертвы выпадут последующие события, но они ошибались, полагая, будто вкус снадобья тоже забудется.

Теперь Холмс сидел перед своими врагами, заслонившимися от него щитом ослепительного света. В первую очередь ему необходимо было разгадать, кто эти люди, где он и как сюда попал. Во время «процесса» гениальный детектив пришел к выводу, что его хотят не просто убить. Жаждавших отомстить ему пригласили на этот спектакль в качестве зрителей. А «блюстители закона» стремились сломить дух подсудимого, чтобы публика увидела, как он станет униженно просить о пощаде и умолять сохранить ему жизнь, когда его потащат на виселицу. Никакой успех не смог бы воодушевить преступное сообщество больше, нежели весть о том, что Шерлоку Холмсу под конец отказало мужество.

Каждую ночь ему, лежащему на деревянной койке в камере смертников, предлагали сделать выбор: либо он до утра погрузится в забытье, выпив содержимое мензурки, либо его насильственно усыпят подкожной инъекцией. Он соглашался на первое, только чтобы определить, каким наркотиком его опаивают. Для этого ему было достаточно коснуться жидкости языком.

Тюремщики Холмса приняли все меры предосторожности. Они надели узнику на ногу узкий стальной браслет с пятифутовой цепью, впаянной в пластину, которая крепилась к стене четырьмя глубоко вбуравленными в камень болтами. Пленник мог дойти до расположенной за изголовьем кровати маленькой ниши с тазом и сточным отверстием, но цепь была слишком коротка, чтобы позволить ему дотянуться до надсмотрщика, ни днем ни ночью не сводившего с него глаз. При каждом движении оковы впивались в разодранную до кости плоть.

Зарешеченные двери, ведущие в коридор и тюремный дворик, всегда держали запертыми. За стеной сидели еще два надзирателя, готовые прийти на помощь своему товарищу при первом же подозрительном звуке и каждые десять-пятнадцать минут поглядывающие на арестанта через потайное оконце. В камере, под рукой у стража, был звонок, чтобы в случае чего вызвать подмогу.

Бороться с действием еженощной дозы скополамина казалось делом безнадежным, и Холмс это отлично знал. Однако, впервые приняв наркотик из рук тюремщиков, он понял и другое: сладковатый растительный вкус снадобья свидетельствовал о том, что к скополамину примешано второе вещество. Чтобы усилить влияние зелья, к нему добавили опиат. В стремлении всецело подчинить Шерлока Холмса своей власти его враги, сами того не ведая, дали ему в руки нить, ведущую к победе.

Убежден, что в те годы никто на свете, кроме меня, не знал о пагубной тяге к наркотикам, которой мой друг поддавался в дни, свободные от расследований. Теперь о его влечении известно каждому, кто читал мои записки, но, пока Холмс был жив, я не раскрывал этой тайны ни одной живой душе. В последнее время много говорят о пристрастии Шерлока к кокаину и подкожным уколам, чуть меньше — о том, что он употреблял опий. Именно этот порок гнал моего друга в притоны Уэппинга и Шедуэлла, о чем я уже писал. Возможно, сей факт неизвестен широкой публике, но каждый медик знает: опиаты вызывают у человека привыкание. Чем больше дозы и чем чаще принимается наркотик, тем слабее его эффект. Разумеется, нелепо предполагать, что организм моего друга мог противостоять отраве, которую вливали в него каждую ночь. Однако еще до окончания «суда» Холмс добился невероятного: усилием подсознательной воли к утру он выныривал из бездны беспамятства в состояние полудремы, уменьшая влияние микстуры до воздействия, оказываемого одним лишь скополамином. Позднее Холмс признавался мне, каким мучительным было это частичное пробуждение. Каждая попытка стряхнуть с себя наркотический дурман сопровождалась галлюцинациями — моему другу казалось, будто его приковали к какой-то дьявольской машине: с огромным трудом, терпя непереносимую боль, он вращал колеса и давил на поршни. Наконец, сопротивление механизма удавалось преодолеть, и, подчинив себе его движущую силу, сознание Холмса высвобождалось.

Но с резким ударом сердца сон начинался заново. В нем, как при многократной демонстрации фильма или непрерывных репетициях одной и той же пьесы, обвинители неизменно усаживались на свои места. Странная особенность этого видения заключалась в том, что оно позволяло гениальному детективу разглядеть детали, не замеченные им наяву. Видимо, на «суде» его бодрствующий мозг был частично затуманен после многодневного приема опия. И только сейчас, в скополаминовой дремоте, Холмс наконец-то узнал тени, которые прятались от него в сиянии дуговой лампы. Мой друг вспомнил, что накануне, когда «судьи» занимали свои места, перед ним мелькнуло гладковыбритое лунообразное лицо одного из мучителей. Из-за яркого света разглядеть черты во всех подробностях не удалось, но полусонное подсознание Холмса сообщило этой застывшей физиономии жестокую улыбку, а воображение добавило холодные серые глаза и очки в золотой оправе. Память восстановила голос, звучавший ровно и учтиво, но оттого не менее зло. Холмс будто бы слышал, как этот человек обращался к нему. Правда, мой друг не мог понять, были те слова плодом фантазии или же донеслись до его слуха сквозь пелену наркотического оцепенения во время вчерашней пытки.

— Вы считаете нас самозванцами, мистер Холмс. Однако никто другой не имеет большего права требовать от вас расплаты. Чарльз Огастес Милвертон, которого вы убили, был моим старшим братом. Я Генри Кайюс Милвертон, и вы при желании могли бы узнать о моем существовании. Прошу вас, не отрицайте вашего преступления. Серебряный револьвер двадцать второго калибра найден, и не к чему играть в детские забавы, сличая отпечатки пальцев на его рукояти с теми, которые вы столь любезно, хотя и ненамеренно, оставили на некоторых предметах.

Холмс цеплялся за ощущение реальности этого голоса. Возможно, он приписал его Генри Кайюсу Милвертону во сне? Нет, инстинкт сыщика подсказывал, что фразы действительно были произнесены, но утонули в скополаминовом мороке. Холмс мысленно попытался отвернуться от слепящего света и рассмотреть то, что находилось позади лампы. Тут человек, назвавшийся братом убитого, заговорил снова, представляя второго «судью»:

— Мой коллега капитан Джеймс Кэлхун, которого вы объявили главарем банды убийц из штата Джорджия, не сгинул в морской пучине вопреки вашему предположению. Вы так решили, когда после сильнейшего шторма посреди океана был найден ахтерштевень [4] его судна. Вам не хватило проницательности, какой вы похваляетесь перед всем миром. Иначе вы догадались бы незамедлительно, что обломок с буквами «О. З.» был специально сброшен на воду. «Одинокая звезда», которую ожидали в Саванне, три недели спустя приплыла в Баию, переименованная в «Алькантару». Чтобы обмануть вас, мистер Холмс, потребовалась всего лишь пара мазков краски.

— Вы много мните о себе, Холмс, — протянул толстяк, оказавшийся Кэлхуном. — Но с тех пор как вы взялись за мое дело, за вами следили. Вы были под наблюдением, даже когда изучали судовые журналы и ллойдовские страховые досье в Лондоне.

Генри Милвертон усмехнулся колкому замечанию Кэлхуна и вновь продолжил свою речь:

— Среди нас нет полковника Джеймса Мориарти: его задержали дела, связанные с фамильными ценностями. Это довольно необычно, но он носит то же первое имя, что и его брат-профессор, одиннадцать лет назад сброшенный вами в пучину Рейхенбахского водопада. Немало времени прошло с тех пор, как вы полагаете? Но вам, мистер Холмс, наверняка известна старая итальянская пословица «Месть — это блюдо, которое подают холодным». Прежде чем ваша история придет к печальному завершению, полковник Мориарти призовет вас к ответу за смерть брата, и вы не сможете избежать расплаты. — Милвертон издал сочный смешок, радуясь собственному остроумию. — Или вспомним случай с греческим переводчиком. Вы поверили газетной вырезке, где сообщалось, будто Гарольд Латимер и Уилсон Кемп, которых вы разыскивали как убийц, зарезали друг друга в вагоне поезда недалеко от Будапешта. Однако не стоит, мистер Холмс, верить всему, что пишут в газетах. Этих и других джентльменов пригласят полюбоваться, как вы будете плясать с петлей на шее в последние полчаса вашей жизни.

— Тот самый Латимер, — мягко сказал мой друг, — негодяй, истязавший брата девушки, на которой обещал жениться, и в итоге убивший несчастного с целью отнять у него фамильное состояние.

— Это всего лишь ваши слова, мистер Холмс.

Во сне он не ответил на замечание «судьи». Мысли великого сыщика были далеко. Сосредоточившись на обстановке «зала заседания», он с усилием, вызывавшим почти физическую боль, пытался уловить смутно припоминаемые детали. Несмотря на свет, бивший прямо в глаза, Холмс заключил, что место действия представляет собой не обычную комнату, а сводчатое помещение, где сходятся четыре вымощенных камнем коридора и каждый из них венчает готическая арка. Ничто во тьме этих переходов не подсказывало ему, находится ли он в Англии или на континенте, в уединенной крепости или в большом городе. По крупицам Холмс восстанавливал в памяти убранство зала, и следующим утром, когда он проснулся, основной клубок был уже распутан. Ключом к разгадке послужило имя Генри Кайюса Милвертона, которое мой друг беззвучно повторял, боясь утратить его в следующем сновидении.

На протяжении нескольких дней в перерывах между «слушаниями дела» Холмса держали взаперти. Камера, последнее его прибежище перед казнью, напоминала тоннель с голыми белеными стенами и сводчатым кирпичным потолком, поддерживаемым металлическими балками. За изголовьем кровати располагалась маленькая открытая ниша с водопроводным краном, тазом и сточным отверстием. День и ночь за Холмсом следили приставленные Милвертоном надзиратели.

Меблировка была убогой: приподнятое над полом дюймов на девять узкое деревянное ложе с тонким матрасом, грубым тюремным одеялом и холщовой подушкой; поставленные рядом столик и стул с прямой спинкой — их убирали на ночь из боязни, что узник воспользуется ими для побега. В другом углу стояли стол со стулом для надзирателя. Свет проникал сюда через два маленьких окна с матовыми рифлеными стеклами и мелкими железными решетками. Пол был выложен блестящими красными плитами. Еду Холмсу приносили уже нарезанной и подавали на белой оловянной тарелке без приборов: тюремщики опасались давать ему нож — вдруг заключенный вздумает сбежать или свести счеты с жизнью до назначенной даты.

Благодаря наметанному глазу сыщик легко измерил камеру: длина ее составляла почти девятнадцать футов, ширина — восемь, своды потолка в самом низком месте опускались до семи футов над полом. Напротив окон и выхода во двор, на длинной стене, смежной с коридором, не было ничего, кроме пластины, к которой крепилась цепь с ножным браслетом, и двойного газового рожка для освещения в темное время суток. В торцевой стенке, на противоположной стороне от кровати, находилась дверь, ведущая в проход, сообщавшийся с коридором под прямым углом.

Легкая цепь с браслетом при вытягивании во всю длину позволяла Холмсу добраться до ниши за изголовьем. Если он шел по направлению к выходу, его путь заканчивался почти на середине комнаты. Рукой подать до двери во двор и стола, за которым постоянно сидел надзиратель. (Тюремщики несли вахту в камере попарно, как и те, кто дежурил в коридоре.) Дотянуться до стража Холмс не смог бы при всем старании, даже если бы это давало ему шанс на свободу. Тарелка с едой ставилась перед ним так, чтобы он едва мог ее достать, после чего охранник быстро отстранялся. Холмсу дали понять, что отсюда он сможет выходить только на заседания «суда», пока однажды утром его не выведут во двор к виселице. Надсмотрщики не сомневались: никто не вызволит пленника, а сам он без посторонней помощи и подавно не справится. Эту уверенность великий детектив считал их самой большой слабостью.

Несмотря на то что ночью Холмс погружался в наркотическое забытье, надзиратель не покидал камеры, а караульные сидели в коридоре, готовые в любую секунду явиться на зов. И все-таки сон давал моему другу надежду на спасение. Его ежесуточно заставляли выпивать стакан бромисто-водородного скополамина, что, вероятно, казалось тюремщикам излишней предосторожностью, поскольку узник мог отойти от кровати лишь на несколько шагов. Двери находились от него на достаточном расстоянии, а дотронься он кончиками пальцев до решетки ближайшего окна, его тут же бы увидели и услышали. При таких обстоятельствах надзиратели не придавали особого значения тому, глотал ли пленник зелье или нет. Однако они выполняли приказ неукоснительно, боясь ослушаться Милвертона. Холмс понимал, что наркотик ему дают лишь затем, чтобы в ночные часы он не доставлял охране излишнего беспокойства мольбами или проклятиями. И он старался вести себя тихо. Через пару суток бдительность стражей ослабла, и человек, который приносил скополаминовый коктейль, иногда отвлекался и поглядывал по сторонам. Улучив момент, Холмс, обычно сидевший нога на ногу, выплескивал часть жидкости на свои шерстяные носки. Тот, кто забирал стакан, наклонялся, чтобы проверить, исходит ли от заключенного специфический запах. Дыхание Холмса неизменно отдавало сладковатым душком, и тюремщики оставались довольны его послушанием. Без распоряжения Милвертона они не решались дать узнику дополнительную дозу, а тот, судя по всему, редко оказывался поблизости.

Несколько ночей Холмс провел, борясь с действием наркотика. В результате затворник мало-помалу научился приходить в состояние, которое он называл сумеречным. Однажды, находясь между сном и явью, мой друг расслышал мерное посапывание. Выяснилось, что тюремщик, уверенный в беспомощности узника, боґльшую часть ночи проспал, сидя на стуле. Это и послужило основой плана, впоследствии разработанного сыщиком. Через сутки или двое погруженный в транс Холмс уловил другие звуки. Обыкновенный человек не обратил бы на такую мелочь внимания, но великому детективу она помогла раскрыть тайну собственного похищения.

Сперва он не поверил своим ушам. А вдруг это галлюцинация, навеянная скополаминовыми парами? Казалось, гудела адская машина, к которой он был прикован, когда сражался с наркотическим дурманом. Однако мой друг знал: если звук не порождение фантазии, он обязательно раздастся снова. Так и произошло, опять послышались четыре удара, один за другим. Нет, понял Холмс, это не адская машина, а большие часы: пробило четыре. Он решил было дождаться пяти, чтобы определить, откуда доносится этот мелодичный звон. Но, к его удивлению, через несколько секунд удары повторились, только на тон выше, чем в прошлые два раза. Холмс, скрипач, композитор, автор трактата о песнопениях Орландо ди Лассо, обладал абсолютным музыкальным слухом. Едва уловив звук, он мог сразу же назвать соответствующую ноту. В ту ночь он четырежды услышал ми, затем си-бемоль октавой ниже и соль октавой выше. Добавлю, что никто лучше Холмса не знал улиц и зданий Лондона. Благодаря своим наблюдениям в области кампанологии детектив сообразил, что звучание этих нот через определенные промежутки может означать только одно: прозвонили сначала в церкви Гроба Господня, потом в соборе Святого Павла, следом подал голос дискант на колокольне Сент-Мартин-ле-Гранд.

Проснувшись утром, Холмс ликовал, как ребенок в Рождество. То, чего нельзя было расслышать из «зала суда» в глубине здания или из камеры в часы, когда улицы наводнялись людьми, достигло слуха ночью, в пору затишья между криками припозднившихся пьяниц, бредущих домой, и грохотом первых повозок, которые ехали на рынок. Теперь Холмс знал точно, как если бы произвел триангуляцию по карте, что находится в мрачных заброшенных стенах Ньюгейтской тюрьмы. Сводчатое помещение, где заседал «суд», было не чем иным, как местом пересечения четырех огромных коридоров, расположенных крестообразно, подобно главному и боковым нефам храма.

Моим читателям, должно быть, известно, что Ньюгейт, некогда битком набитый отребьем рода человеческого, считался одной из самых страшных тюрем Англии. Преступников держали здесь, пока шли судебные разбирательства. Осужденные на смертную казнь или телесное наказание томились в застенке до приведения приговора в исполнение. К эшафоту, сооруженному во дворе, вел коридор, куда выходили пятнадцать камер для смертников. Его венчала арка с начертанным на ней простым изречением: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Теперь Холмс нисколько не сомневался, что он заперт в такой камере. Никому в целом мире не пришло бы в голову искать его здесь, в старой закрытой тюрьме, каменном воплощении отчаяния.

Враги с дьявольской точностью выбрали время для мщения. Парламент и городские власти постановили снести тюрьму на Ньюгейт-стрит и построить на этом месте здание суда Олд-Бейли. В 1901-м здесь в последний раз повесили мужчину, годом раньше казнили женщину Аду Чард, убившую ребенка, которого она за плату приняла на воспитание. Остальных арестантов перевели в другие места заключения. Здание перешло из рук тюремных властей к подрядчикам муниципального совета лондонского Сити. В течение нескольких месяцев перед сносом оно пустовало, однако газ для освещения поступал и виселица оставалась в рабочем состоянии. Через пару недель подрядчики должны были передать строение субподрядчикам.

Генри Милвертон и его сообщники запланировали зрелищную расправу над Шерлоком Холмсом в назидание всем, кто имел дерзость встать на пути великой преступной империи. Но наивно было бы полагать, будто весь этот спектакль разыгрывался лишь для того, чтобы уничтожить одного человека, которого можно просто переехать экипажем или убить сброшенным на голову булыжником. Публичная смерть Холмса доставила бы его врагам огромное удовольствие, к тому же они явно собирались совместить его казнь с каким-то масштабным начинанием. Затея с судом и виселицей во дворе Ньюгейтской тюрьмы, вероятно, служила прикрытием некоего события, призванного потрясти мир. И возможно, только Холмс был в силах это предотвратить.

В чем бы ни заключался замысел преступников, его успешное воплощение, очевидно, зависело от того, сумеют ли они на протяжении нескольких месяцев или недель распоряжаться тюрьмой по собственному усмотрению. Пока Холмс не мог установить, какова их цель. Но он поклялся себе, что все выяснит.

На следующий день моему другу зачитали приговор. Как ни странно, на душе у него стало легче. Похоже, кошмар близился к концу. Холмс не испугался и даже не удивился, когда Генри Милвертон елейным тоном произнес ритуальную фразу: «Вас препроводят туда, откуда привели, а затем к месту законной казни. Там вы будете повешены за шею до наступления смерти». Любой другой человек, прикованный к стене камеры для висельников, находящийся под наблюдением тюремщиков, которые дежурят по обе стороны от двери, и не имеющий никого, кто помог бы ему избежать скорого восхождения на эшафот, наверняка утратил бы всякую надежду. Но Холмс верил в один неопровержимый факт: сила его разума, способность к наблюдению, мощь той аналитической машины, в каковую он превращался в подобные моменты, были сильнее, чем все враги, вместе взятые.

Крупный седеющий мужчина, к которому обращались по званию «старшина», увел подсудимого с последнего заседания, надев на него наручники. На сей раз Холмса не препроводили прямиком в камеру: заключенный под конвоем проследовал в противоположном направлении, к металлической двери со стальными пиками по верху. При помощи массивного ключа комендант отпер невероятных размеров замок с подвижными вырезами модели Джозефа Брамы. Бронзовый засов с грохотом отодвинулся, и узник с тюремщиком пересекли мощеный мрачный зал с высокими потолками. Затем они вошли в помещение, служившее, по видимости, конторой начальника тюрьмы. Стены были увешаны предписаниями — в них запрещалось приносить заключенным горячительные напитки и разъяснялись правила посещения подопечных для священников и адвокатов.

В хорошо освещенной приемной, где составлялись описания примет и телосложения узников, стоял открытый шкаф с оковами, в которых содержался Джек Шепард — знаменитый грабитель восемнадцатого столетия, четырежды бежавший из-под стражи. Они были сделаны из металлических прутьев толщиной в полтора дюйма и длиной в пятнадцать. Холмс заметил и ножные кандалы, соединенные перекладиной дюймового диаметра и скрепленные тяжелыми гвоздями. Стену конторы все еще украшали две картины, изображавшие штрафную колонию в Ботани-Бей. Однако внимание моего друга привлекли не они, а посмертные маски, в три ряда расположенные над низким шкафом, — они были сняты с мужчин и женщин, повешенных в Ньюгейте за последние сто лет.

Генри Милвертон, сопровождавший узника, остановился позади него и указал на самый примечательный из этих трофеев:

— Вот, мистер Холмс, Курвуазье. Он был публично казнен шестьдесят с лишком лет назад за убийство лорда Уильяма Рассела. Посмотрите, как опустились брови и исказилась нижняя часть лица. Верхняя губа чрезвычайно утолщена. Так будет и с вами, мистер Холмс, вследствие прилива крови, вызванного процессом повешения, точнее, удушения. Вы можете видеть, что некоторые, подобно Курвуазье, погибли с открытыми глазами, а иные — с закрытыми. Для одних смерть наступила мгновенно, от перелома шеи при падении. Другие болтались на короткой веревке и умерли от удушья. Вы будете из их числа, мистер Холмс.

Сыщик ничего не ответил. В этот момент он увидел большие весы в углу комнаты.

— Вы нас очень обяжете, — проговорил Милвертон, — если встанете вот сюда. Господину главному старшине необходимо знать, сколько вы весите, чтобы ваш конец был таким, как мы желаем. Многие люди, мистер Холмс, слишком долго ждали этого представления, и вам негоже разочаровывать их чересчур коротким прощальным концертом. Вы причинили нам столько бед, что теперь просто обязаны немного нас позабавить. Поэтому, боюсь, вам придется поплясать, мистер Шерлок Холмс.

Мой друг молча встал на металлическую платформу. Седовласый старшина принялся возиться с медными грузами: сначала добавил один, потом заменил его другим, поменьше. Наконец плечо весов, поколебавшись, замерло. Милвертон притворялся, будто занят какими-то бумагами, но, как только со взвешиванием было покончено, поднял глаза.

— До свидания, мистер Холмс, — сказал он. — До утра знаменательного дня мы с вами не увидимся. Как известно, существует обычай предоставлять в распоряжение осужденного три воскресенья перед казнью. Увы, мы не можем себе этого позволить. Однако у вас есть неделя или даже больше: мы ожидаем прибытия наших друзей. До тех пор можете утешаться, взывая к милосердию любых богов. Но настанет момент, когда после пробуждения вы не будете уверены, что оно для вас не последнее. И если вам позволят прожить еще сутки, вы почувствуете себя счастливейшим из смертных. Только подумайте, мистер Холмс! Когда ваше отчаяние станет невыносимым, вы благословите нас лишь за то, что мы подарили вам один скоротечный день! Нет, вы даже не представляете, как славно мы с вами поладим!

Холмс пронзил своего врага неподвижным острым взглядом. В течение секунды Милвертон не отводил глаз, но потом усмехнулся и снова уткнул нос в бумаги.

Обратно пленника повели другой дорогой: сначала по темному коридору, затем по крытому мосту. Моему другу удалось мельком увидеть четыре галереи камер под стеклянной крышей. Все они были пусты и безмолвны. В сопровождении конвойных Холмс проследовал в металлические ворота, затем по узкому проходу, вымощенному сланцем, мимо плаца, за которым, по всей вероятности, протянулась Ньюгейт-стрит. Гениальный детектив запечатлевал в каталоге своей памяти каждый дюйм этого короткого пути. Смею предположить, что он смог бы назвать точное число камней, по которым прошел, и сказать, сколько на них было сколов и трещин.

За мостом находилась стена с крючками, на которых висела форменная одежда. Рядом была ниша с раковиной, тремя бритвами и щетками, ручным зеркальцем, лежащим на каменной столешнице лицевой стороной вниз. Как я неоднократно наблюдал, в такие минуты мой друг воплощал собой непобедимый интеллект. Казалось, он был лишен сердца и нервов, не подвластен никаким чувствам. Эти сосредоточенность и непроницаемость были необходимы ему, чтобы не погибнуть.

Холмс прошел за своими тюремщиками под арку, и перед ним открылся двор, куда выходили окна его камеры с матовыми стеклами. Солнечный свет сюда не проникал. Высокие стены были гладкими, как мрамор, и упирались в то, что Уайльд, поэт-узник, назвал «лоскутком голубизны» [5]. «Оставь надежду…» Строители темницы удачно выбрали девиз для этого крыла. Даже если бы человеку удалось избавиться от цепи на ноге, сделаться невидимым для надзирателя, сидящего в камере, отпереть замки наружной двери и очутиться во дворе, в конце концов ему все равно пришлось бы сдаться палачам. Ровные плоскости тюремной ограды казались неприступными: не было ничего, за что беглец мог бы ухватиться. Только в северо-западном углу, посредине каменной кладки, Холмс заметил старый, давно не использовавшийся бак для воды. По верху каждой стены тянулась толстая деревянная балка с прикрепленной к ней колючей стальной проволокой. Без соприкосновения с острым металлом невозможно было перелезть это препятствие, разве что заключенный смог бы удерживать свой вес на одном пальце.

Холмс медленно прошел между конвоирами, как будто ходьба требовала от него невероятных усилий. Они не торопили своего пленника, видимо находя немалое удовольствие в том, чтобы продемонстрировать ему всю безвыходность его положения. Оставалось лишь предполагать, какую роль они играли в преступном мире, прежде чем надеть мундиры тюремных надзирателей, подчиненных Милвертона.

У одной стены мостовая растрескалась из-за оседания грунта. На камнях на расстоянии друг от друга были высечены буквы «a», «c», «l», «m» и «g». Холмсу не требовались объяснения, чтобы понять: перед ним кладбище мужчин и женщин, повешенных в Ньюгейте. Разложение трупов в негашеной извести и вызвало просадку почвы. Конвойные улыбнулись при мысли о том, что прославленный Шерлок Холмс проходит мимо собственной могилы. В конце двора располагался сарай, напоминающий небольшую конюшню. Через открытые двери виднелась черная платформа на колесах, достаточно большая, чтобы на ней поместились несколько человек. К помосту вели тринадцать ступеней. Назначение его было вполне ясно, хотя с перекладины над ним не свисала веревка. Бросив беглый взгляд на это сооружение, мой друг уяснил для себя свой дальнейший путь.

Вернувшись в камеру, Холмс сел на кровать. Один из охранников закрепил у него на ноге браслет с цепью и снял наручники. После этого великого сыщика оставили в покое. Зеркала в камере не было, но он и на ощупь знал, что волосы его взъерошены, а на щеках начинает прорастать борода. Однако сейчас такие мелочи не имели значения. Холмс, притулившись на краю узкого деревянного ложа, всецело погрузился в размышления. Вся сила его мощнейшего интеллекта была направлена на победу над врагами. Сами того не предполагая, они указали ему путь к свободе — ненадежный, но единственный. И прежде чем на него ступить, Холмс должен будет выиграть важную битву.

По своему обыкновению, он молча сидел в изголовье кровати, положив ногу на ногу. Взор его был устремлен на дежурного, развалившегося за столом в дальнем конце камеры. Человек, приставленный, чтобы следить за гениальным детективом, был недосягаем для его сильных и ловких рук, но проницательные немигающие глаза Холмса видели тюремщика насквозь.

Капрал кавалерии

В камере пленника, спал ли он или бодрствовал, сутки напролет попеременно несли вахту два человека. Каждый из них проводил на посту два дня, а затем две ночи подряд. Ночью они дремали на деревянном стуле, уверенные, что от посаженного на цепь узника их отделяет безопасное расстояние.

Сыщик выяснил, что фамилия первого караульного — Креллин. Это был высокий сильный человек с выступающей нижней челюстью, темной шевелюрой, напоминающей старинный придворный парик, и звериным коварством во взгляде. Казалось, с его лица не сходит скептическая усмешка. На самом же деле эта особенность объяснялась исключительно кривизной рта. Креллин мог смеяться, но никогда не улыбался.

Второй надзиратель был менее плотного сложения. Солнце окрасило его скулы насыщенным багровым цветом, а обтягивающая их кожа так лоснилась, будто он только что вынырнул из котла с кипящей водой. Холмс слышал, как его окликают: «Мак». На первый взгляд этот субтильный тип казался безобиднее своего напарника, и Холмс решил испытать свой план на нем. Необязательно было одерживать победу над всеми тюремщиками: вполне хватило бы и одного.

Однажды мой друг заметил, что при помощи логики по единственной крошечной капле воды можно сделать вывод о существовании Ниагарского водопада или Атлантического океана, ни разу не увидев ни того ни другого. Теперь, зная лишь имя надзирателя, Холмс собирался проторить себе путь на свободу из камеры для висельников, охранявшейся строже всех темниц мира. Решение подобной задачи казалось настолько невероятным, что даже Милвертон не посчитал необходимым принять на этот случай дополнительные меры предосторожности.

С момента, когда дневной страж входил в камеру, и вплоть до секунды, когда он покидал ее при наступлении темноты, Холмс сидел, скрестив ноги, неподвижный, как идол, и буравил взглядом лицо тюремщика. Тот не знал, куда деваться; мысли его рассыпа́лись, будто кегли, под всевидящим взором этих ястребиных глаз. Я сам не раз становился свидетелем того, как подобным образом мой друг выводил на чистую воду опытных мошенников и закоренелых негодяев в какие-нибудь полминуты. Никто не мог дольше выдерживать это испытание. Некоторые, такие как профессор Мориарти, смеялись, но внутри их жег огонь. Трудно описать ощущения человека, которому пришлось бы гореть в этом пламени много часов кряду.

Сперва Креллин в ответ злобно зыркнул на Холмса. Затем прорычал какую-то угрозу и отвернулся, притворившись, будто дело улажено. Но о покое ему пришлось забыть. Несмотря на оковы, гениальный детектив проникал в потаенные глубины темной души своего тюремщика. И все-таки Холмс напрасно потратил время в поединке с Креллином. Тот ежился, но не уступал. Он получил милвертоновский шиллинг и теперь должен был делать то, что ему велено. Выдержав час, охранник пригрозил пустить в ход свои тяжелые кулаки, но все же не рискнул приблизиться к Холмсу.

Мак повел себя иначе. Уголки его губ низко опустились, однако в этой мрачности сквозила тревога, какую испытывает нашкодивший ребенок. Возможно, беря плату, он не подряжался караулить человека, которого хотят повесить без вины. Разумеется, Мак не собирался рисковать собственной жизнью ради спасения заключенного, однако беспокойство он выказал гораздо более явно, чем Креллин. От неподвижных глаз идолоподобного узника некуда было укрыться, камера оказалась чересчур тесной. Поначалу охранник отворачивался от Холмса, потом встал и подошел к окну, будто сквозь матовое стекло открывался прекрасный вид на добрую половину мира, затем сел боком к пленнику, за которым должен был неотрывно наблюдать. Притворился читающим. Опять поднялся. Сцепив руки за спиной и опустив подбородок, совершил бессмысленную прогулку вдоль восьмифутовой стены, притворяясь, что погружен в раздумья. Наконец крикнул, обращаясь к Холмсу: «Может, перестанете пялиться на меня? Смотрите куда-нибудь в другое место, черт возьми!» Но человек, к чьей смерти он, Мак, должен был приложить руку, так и не проронил ни слова до самого вечера.

Через два дня моему другу стало ясно, что этот надзиратель боится входить в камеру. Холмс нашел погрешность в плане, придуманном его врагами. Она была связана не с надежностью замков, крепостью цепей или действенностью наркотика, а с охранником по прозвищу Мак. У бедняги оказалась неустойчивая психика, и он боялся, что о его слабости узнают. Холмс понял это по преувеличенно громкому отрывистому смеху Мака, звучавшему в коридоре, — тот изображал бывалого вояку перед заступлением на пост. Стоило ему шагнуть за порог, показная храбрость испарялась.

Шерлок Холмс, при всей своей славе, был смертен. Ни мне, ни другой живой душе неведомо, какой ужас мог охватывать великого сыщика в те долгие часы. Но он не произнес ни единого слова, которое выдало бы страх, веки его ни разу не дрогнули. Возможно, кто-либо из читателей усмехнется и скажет, что все это пустая бравада и так ведут себя только герои из школьных хрестоматий. Нет, мой друг не бравировал. Он лишь всецело сосредоточился на своем плане. Его разум сделался твердым, как алмаз, и чистым, как незамутненный хрусталь. С точностью до минуты он рассчитывал время, наиболее подходящее для того, чтобы нарушить безмолвие. Шанс на спасение был только один.

Благоприятный момент настал ближе к вечеру четвертого дня. Холмс четко, но не слишком громко, резким, как щелчок циркового хлыста, тоном произнес:

— Послушайте, Макайвер!

Голос узника заставил Мака подскочить на месте. Вероятно, бедного малого потрясло, что заключенный знает его имя. По представлениям надзирателя, этого не могло быть.

Не меняя своей всегдашней позы, Холмс снова заговорил, на сей раз тихо, чтобы слов нельзя было разобрать в коридоре, и успокаивающе мягко, доверительно:

— Капрал Макайвер Двадцать первого уланского полка, по-моему, нам с вами пора потолковать.

Красное лицо Мака превратилось в застывшую маску, миндалевидные глаза вытаращились в ужасе. Он стал похож на крысу, увидевшую перед собой василиска.

— Понимаю, — продолжил Холмс, — вы боитесь, что ваш хозяин Милвертон, или как там бишь его, перережет вам горло, решив, будто вы назвали мне ваше имя. Однако повторю: вы капрал Двадцать первого уланского полка, вернее, были им. В сражении при Омдурмане участвовали в кавалерийской атаке против суданских повстанцев. Недавно уволены из армии по болезни — у вас трахома. Сейчас вы мечтаете только об одном — жениться на девушке, в которую с детства влюблены. Но устроить это непросто, правда?

На протяжении многих часов Холмс осторожно воздействовал на Мака, доводя его нервную систему до необходимой податливости. Теперь под гипнозом величайшего сыщика нашего времени недоумение в глазах надзирателя сменилось беспримесным страхом.

— Мы никогда не встречались за стенами этой камеры, — проговорил он возбужденным шепотом, опасаясь, как бы его не услышали за дверью. — Я ничего не знаю о вас, а вы обо мне.

— Действительно, мы раньше не были знакомы, — умиротворяюще сказал Холмс. — Но поверьте, мне известно о вас многое, если не все: где вы служили, где сражались, почему вышли в отставку, на ком надеялись жениться. Сведений вполне достаточно, чтобы неприметно нацарапать где-нибудь, например на стенной штукатурке, несколько слов о вас. Когда здание будут сносить — а это вскорости произойдет — надпись прямиком наведет полицию на ваш след. Однажды человек по фамилии Бенсон, заключенный этой самой тюрьмы, бросил на пол клочок влажной бумаги, чтобы кто-нибудь из надзирателей случайно наступил на него и вынес на подошве ботинка за ворота. Но не бойтесь. Уверяю, мне хватит благоразумия не совершать подобных трюков. Есть способы получше этого, не сомневайтесь.

— Мистер Милвертон знает все ваши фокусы, — поспешно парировал Макайвер.

— Думаю, не все, — ответил Холмс мягко. — Но, несомненно, он уверен: оказавшись в руках полиции, вы выдадите его вместе со всеми сообщниками. А вам, капрал Макайвер, прекрасно известно, что, если он услышит те слова, которые я сейчас говорю, вы не доживете до сегодняшнего вечера.

— Какие такие слова?

— Я могу сказать достаточно для того, чтобы ваша жизнь завершилась раньше моей. Если Милвертон узнает, что я все про вас выяснил и собираюсь поведать об этом миру, вы не протянете и часа. Сообщу я ему о своей осведомленности или нет, зависит от вас.

Мак, прежде старавшийся не встречаться взглядом с Холмсом, теперь не сводил с него глаз. Поддавшись внезапной панике, надзиратель подтвердил выдвинутый моим другом постулат: «Не имеет значения то, что ты способен сделать в этом мире. Важно заставить людей поверить в твои возможности». Величайший сыщик современности не назвал и половины тех фактов, которыми располагал, а его несчастный оппонент уже отчаялся оттого, что посторонний человек раскопал всю его подноготную.

— Когда из Египта вас отправили домой, — продолжал Холмс, — и отчислили из полка, вам пришлось искать средства к существованию. Будь ваше звание не ниже сержанта, вы смогли бы жить на пенсию. Но сержант — rara avis in terra, редкая птица. В кавалерийском полку, если не ошибаюсь, он всего один — тогда как рядовых шестьдесят, а капралов шесть, — и этот чин вам не достался. Неудивительно, что после возвращения вам не удалось найти постоянной работы. Болезнь исковеркала всю вашу жизнь.

Пока Холмс говорил, на лице Макайвера отображались противоречивые чувства человека, который понимает, что попал в силки и запутывается все безнадежнее, но при этом надеется на чудесное освобождение.

— Вы угадали, мистер Холмс, — сказал он пренебрежительно, однако не без явной примеси страха. — Хотя знать не знали обо мне. И мистера Милвертона вам не обмануть.

— Я не угадывал, — спокойно ответил мой друг. — Я действую только наверняка. Милвертон имел возможность убедиться в этом на собственном опыте. Не забывайте, что в последние несколько дней не только вы следили за мной, но и я за вами. Вы простой тюремный надсмотрщик, для меня же наблюдение — целая наука. Узнать ваше имя было нетрудно: я отчетливо слышал, как кто-то назвал вас Маком.

Макайвер встал со стула и замер, словно готовился броситься на заключенного:

— Это ничего не значит!

— Само по себе… — В голосе Холмса зазвенела сталь, и это заставило надсмотрщика снова сесть. — Само по себе ничего. Но я многое замечал, даже когда вы находились вне досягаемости для моего слуха. На второй день, по пути в камеру из «зала суда», человек, которого, кажется, зовут Креллином, остановился подле вас в коридоре и что-то сказал. Вы обернулись. Произнесенное им слово заставило вас это сделать. Значит, он назвал ваше имя. Ну а умение читать по губам, разумеется, совершенно необходимо в моей профессии. Я даже написал небольшую монографию об артикуляционных жестах, сопровождающих различные звуки речи, от усмешки до крика.

Теперь Макайвер не сводил с Холмса глаз и, казалось, впитывал каждое его слово.

— Так вот, я не сомневался, что первый слог вашей фамилии — Мак, ведь я слышал это прозвище. Произнесите его сами, и вы заметите: губы сначала определенным образом сжимаются, потом разжимаются. Затем ваш напарник снова сказал «а». Это самый широкий гласный, и при его воспроизведении рот раскрывается сильнее, чем при любом другом звуке. Потом последовал звук «в», о чем свидетельствовало характерное прикусывание нижней губы. Наконец горло Креллина слегка напряглось, благодаря чему я восстановил последний слог вашей фамилии. Для наметанного глаза это совсем не сложно.

— Ну надо же, как вы умны! — Макайвер был потрясен, но по-прежнему сохранял презрительный вид.

— Еще я обратил внимание на ваши ботинки.

— А что в них такого особенного?

— Это армейские ботинки, — ответил Холмс. — Вы продолжаете их носить после ухода в отставку.

— Каждый может купить себе такие. И они больше похожи на рабочие, чем на солдатские.

— Верно, — проговорил Холмс терпеливо. — Они шьются из черной пупырчатой кожи, и гражданские их тоже носят. Но посудите сами: первое, что приказывают сделать рекруту, — это отутюжить мыски до безукоризненной гладкости. Затем перед каждым парадом обувь полируют так, чтобы бедняга-солдат мог, простите за банальность, увидеть свое отражение. Ваши ботинки не похожи на те, какие носят рабочие. Это ботинки человека, который до недавних пор служил в армии и не может позволить себе новые.

Умозаключения, сделанные моим другом касательно обуви, почему-то произвели на Макайвера впечатление еще более сильное, чем чтение имени по губам.

— И как вы не боитесь? Просто не понимаю, — внезапно пробормотал он.

Тонкие твердые губы Холмса сложились в улыбку.

— Если бы я боялся, никто бы об этом не узнал. Ведь страх порождает страх, и в итоге — полное бездействие. С вашего позволения я продолжу. Таких ботинок, как у вас, сержанты не носят: их обувь изготавливается из глянцевой кожи, она легче и удобнее. Как я понял, что вы кавалерист, даже не спрашивайте. Просто обратите внимание на свою походку, когда окажетесь возле зеркала. Недавно вы вернулись из-за границы, где прослужили несколько лет: это видно по цвету вашей кожи. Раз вы страдаете трахомой, или египетской офтальмией, значит были в походе лорда Китченера на Судан. Любому человеку, имеющему обыкновение читать утренние газеты, известно, что в Омдурманском сражении принимал участие лишь один британский конный полк — Двадцать первый уланский, который и возглавил атаку.

Тут Макайвер кивнул и уставился в пол, чтобы скрыть смущение. Заметив это не без некоторого удовольствия, Холмс тихо продолжил:

— Изменение цвета эпидермиса в результате воздействия солнца — явление, хорошо изученное криминалистикой. Ваш египетский загар, едва начавший бледнеть, держится уже не один год. Белыми остались лишь внутренние поверхности запястий и узкая полоска под кромкой волос на лбу (это место было защищено каской). Чтобы так загореть, нужно провести под южным солнцем не менее пяти-шести лет, а именно шесть лет назад Двадцать первый уланский полк и отбыл из Великобритании для участия в суданском походе. Вы, судя по всему, довольно способный человек и вряд ли могли прослужить столь длительный срок, не поднявшись до капрала или хотя бы исполняющего его обязанности. В этой кампании полк понес существенные потери (причем умерших от болезней оказалось больше, нежели погибших в бою), а при подобных обстоятельствах выжившие вполне могут рассчитывать на повышение. Вне зависимости от того, окончательно ли вы утверждены в звании, вас следует именовать капралом Макайвером. Ваши скромные успехи на военном поприще свидетельствуют о том, что вы были честным солдатом, следовательно, на преступный путь вас толкнула необходимость в деньгах, а не изначальная порочность натуры.

Бедняга поднял глаза. Он не мог указать своему мучителю ни на единую ошибку, и это приводило его в отчаяние. Вероятно, опровергни он хотя бы один аргумент Холмса, остальные рассыпались бы сами собой.

— Вы не врач. Откуда вам знать, почему я вернулся домой?

— Медицина не мой профиль, — подтвердил Холмс все так же тихо и сочувственно. — Но следы вашей болезни отпечатались у вас на веках и вокруг глаз. Трахома — инфекционное заболевание, которое на протяжении многих лет привозят из Египта наши солдаты, имевшие несчастье или неосторожность попасть в дурную компанию. Кроме того, я заметил, что в начале и конце ночного дежурства в моей камере вы достаете два пузырька с таблетками и глотаете по одной из каждого. Это всего лишь гомеопатические порошки, которые для удобства часто спрессовывают. Я не жалуюсь на зрение и смог прочитать ярлыки. {1}

Теперь Макайвер всем своим видом показывал, что побежден.

— Argentum nitricum, нитрат серебра, и hepar sulfuris, сульфид кальция: каждый из этих препаратов является эффективнейшим средством в борьбе против многих болезней, но, как пишет доктор Руддок в своем «Спутнике гомеопата», одновременно их применяют лишь при лечении трахомы и язвенного фарингита. Симптомов второго заболевания у вас нет, следовательно, вы страдаете первым. Поэтому вам и пришлось расстаться с военной службой, — заявил детектив.

Макайвер ничего не ответил. Помолчав немного, Холмс продолжил:

— По непонятной причине вы стали преступником, хотя, судя по всему, совершенно не подходите для этого ремесла. Нищета вам не угрожала, поскольку на службе вы продемонстрировали способность к упорному труду, а болезнь ваша вполне совместима со многими честными профессиями. Значит, вы нуждались не просто в средствах к существованию, но в достаточно крупной сумме. Ради чего люди вашего возраста и положения, вопреки собственной натуре, бросаются в погоню за большими деньгами? Чаще всего с целью вступить в брак. Вы недавно прибыли из Египта и по возвращении вряд ли успели найти себе даму сердца. Это означает, что с вашей возлюбленной вы познакомились еще до того, как поступили в полк, и все эти годы девушка вас преданно ждала. Как вы думаете, долго ли она будет оставаться в безопасности, если Милвертон сведет с вами счеты?

Последний удар пришелся точно в цель. На минуту воцарилась тишина. Холмс не нарушал ее: он сказал все, что хотел. Наконец Макайвер посмотрел на него и дрогнувшим голосом спросил:

— Что вы собираетесь сделать?

Капрал больше не сомневался, что расстанется с жизнью еще до заката, стоит Холмсу переговорить с Креллином или Милвертоном. И возможно, смерти будут предшествовать такие муки, что сама она покажется благодатью. Мой друг не спешил с ответом. Он по-прежнему неподвижно, подобно живому изваянию, сидел в изголовье кровати, положив ногу на ногу. Я привык видеть его точно в такой же позе в нашей гостиной на Бейкер-стрит: не хватало лишь изогнутой курительной трубки.

— Нет, — спустя несколько томительных секунд проговорил он. — Думаю, капрал Макайвер, вопрос в том, что собираетесь делать вы.

Несчастный солдат увяз в трясине панического страха и теперь не знал, как выбраться.

— Я не могу вас спасти, мистер Холмс, не могу! Меня обыскивают всякий раз до и после дежурства. Иногда я не выхожу из тюрьмы целыми днями, потому что мне не разрешают!

— А я и не прошу меня спасать. Я не боюсь смерти. Речь идет всего лишь о мелочах, на которые имеет право каждый человек, даже приговоренный к казни.

Как рассказывал мой друг, в тот миг лицо Макайвера выразило такое облегчение, которое невозможно было перепутать ни с одним другим чувством. Этот малый, скорее слабый духом, нежели дурной, вдруг обрел надежду на спасение. При этом ему было не важно, погибнет его узник или останется в живых.

— О каких мелочах? — нетерпеливо спросил он, желая узнать цену своего избавления от смертельной угрозы.

— Например, о воде, — сказал Холмс. — О стакане чистой воды, в которую не подмешано наркотическое вещество. Он стоит у вас на столе, и вы будете подносить мне его, когда потребуется.

— Это я, конечно же, могу. Я бы и раньше давал вам пить, если бы вы меня просили.

— Кроме того, — произнес сыщик, подумав, — мое здоровье подорвано оттого, что я скован цепью и мало двигаюсь.

— Но я не могу снять с вас цепь, мистер Холмс!

— И не нужно. Пока вы мой друг, а я ваш, вам не о чем беспокоиться: я не подвергаю своих друзей опасности.

Казалось, Макайвер сейчас упадет на колени и выдаст какую-нибудь театральную нелепицу вроде: «Благослови вас Бог, мистер Холмс!»

— Я испытываю ужасную вялость: пища отягощает желудок, аппетит пропал, — вздохнул мой друг.

Бывший капрал воззрился на своего узника, совершенно сбитый с толку:

— Так чего же вы желаете, сэр?

— Сбежать отсюда я не могу, а у вас нет полномочий, чтобы меня освободить, — медленно проговорил Холмс. — Но вы можете облегчить мои последние дни. Я нуждаюсь в очень простом снадобье. В течение всего отпущенного мне срока я хотел бы ежедневно получать пакетик пастилок из активированного угля, которые продаются в любой аптеке. Надеюсь, они весьма улучшат мое самочувствие.

После объяснения, происшедшего между заключенным и надзирателем, эта просьба показалась настолько ничтожной, что у Макайвера мелькнуло подозрение: как человек, осужденный на смерть, но при этом умудрившийся подчинить себе тюремщика, может просить о такой чепухе?

— Это все? — спросил капрал с сомнением в голосе.

— Пока да, — ответил Холмс. — Потом будут и другие небольшие поручения. Но не беспокойтесь, вы ничем не рискуете. Подвергнув вас опасности, я ничего не выиграю.

Макайвер едва не рассмеялся от облегчения.

— Разумеется, я принесу вам запас угля, которого хватит на неделю или две. Это пустяк. Скажу, что принес пастилки для себя. И воду вы будете получать, когда пожелаете. — Внезапно его лицо снова омрачилось. — Только откуда мне знать, что вы никому ничего не расскажете?

— Даю вам честное слово, — процедил Холмс ледяным тоном. — Я всегда и при любых обстоятельствах держу свои обещания. Даже когда имею дело с профессором Мориарти и ему подобными. К тому же, предав вас, я не увеличу своих шансов на спасение. Поэтому, пока вы выполняете мои маленькие просьбы, вам ничто не угрожает.

В тот вечер Макайвер перед уходом незаметно для других надзирателей принес Холмсу стакан воды. Через несколько минут в камеру вошел ни о чем не подозревающий Креллин с раствором скополамина. Убрав на ночь прикроватный стол со стулом, мрачный детина повернулся к своему узнику и проследил за тем, чтобы тот проглотил зелье до последней капли. Человек, которому Холмс хоть раз демонстрировал ловкость своих рук, не усомнился бы, что сыщик выпил воду. Действительно, добрая половина наркотика была выплеснута под одеяло.

Ночью, когда газовые рожки потухли и блеск их металлических раструбов померк, как заходящее солнце, Креллин уснул, навалившись на стол. Стоявшая на полу масляная лампа зашкварчала и медленно погасла. Воцарилась тьма. Холмс, стараясь не шуметь, стал нащупывать швы старого матраса. До рассвета с помощью зубов и ногтей ему удалось проделать в нем прореху около нескольких дюймов в длину. Дыру скрывала складка холстины, а если ее и заметят, не беда — видавший виды тюфяк вполне мог прохудиться. Но все-таки Холмс надеялся, что обыскивать его не станут: ведь он цепью прикован к стене, еженощно выпивает порцию скополаминовой микстуры, находится под непрестанным наблюдением в запертой изнутри и снаружи камере, а ключи хранятся в недосягаемом для него месте. Ему ничего не приносят, кроме питья и еды, да и ту нарезают заранее, чтобы он обходился без вилки и ножа. С точки зрения тюремщиков, прятать узнику совершенно нечего.

Закончив работу, Шерлок Холмс опустил голову на подушку и задумался. Его ждало трудное восхождение на гору, казавшуюся неприступной. Выбраться из камеры — это только начало. Выйти из здания по тюремным коридорам невозможно: повсюду дежурят караульные, и первый пост выставлен всего в нескольких шагах от двери. Оставалось одно — преодолеть шестьдесят футов гладких гранитных стен, которыми обнесен плац. Враги знали Шерлока Холмса как детектива, но его частная жизнь была для них тайной за семью печатями. Сыщик никогда не предавал огласке, что он, помимо прочего, неплохой химик, а также последователь Паганини и знаток полифонической музыки. Недруги не догадывались и о том, что Холмс опытный скалолаз, который штурмовал ледяную вершину горы Маттерхорн, прозванной Вдовьей. С первого раза она ему не покорилась, но он был одним из немногих, кто вернулся из экспедиции живым.

Однако свои надежды Холмс связывал не с химией, не с музыкой и даже не с альпинизмом. Никто в мире не смог бы соревноваться с ним в знании литературы о преступлениях и расследованиях. Книги, занимающие полки обширной библиотеки на Бейкер-стрит, показались бы Милвертону и его шайке скучным чтивом. Но сыщик знал их едва ли не наизусть.

Две-три страницы этого собрания были посвящены Генри Уильямсу — человеку, который в детстве чистил трубы, а повзрослев, стал взломщиком. Холмс читал о его деле шестидесятилетней давности и даже посетил старика на смертном одре. Тогда-то Генри Уильямс, чьи приключения украшают двадцатую главу «Ньюгейтских хроник», и открыл моему другу секреты своего мастерства. В те годы, когда кража со взломом еще каралась смертной казнью, он был приговорен к повешению и сидел в той самой тюрьме, где сейчас томился Холмс. Уильямс избежал виселицы, став единственным заключенным, перебравшимся через страшные стены Ньюгейта.

Могильное безмолвие

Благодаря моральному убожеству Милвертона и его приспешников Холмс получил отсрочку до прибытия «свидетелей», желающих насладиться красочной сценой убийства. Времени у него было немного, однако он знал, что момента, благоприятствующего свершению задуманного, нужно еще дождаться. Второго шанса у него не будет. Холмс собирался бежать в ночь дежурства Креллина, после того как Макайвер покинет свой пост, — детектив не хотел причинять зла капралу. Это был единственный человек в тюрьме, которого мой друг смог себе подчинить и в котором нуждался. Какие бы подозрения ни посещали отставного солдата, он не смел сообщить о них Креллину или Милвертону из страха, что Холмс расскажет им его историю. Тюремщик и узник были неразрывно связаны соглашением о молчании.

Через два дня узник сумел разобрать слово, оброненное одним из молодчиков в краденом мундире тюремного караульного. Оно подсказало Холмсу, что ближайшим вечером в Ньюгейт прибудет сам Милвертон. Значит, к следующему утру старшине приказано готовить виселицу. Теперь в распоряжении моего друга оставалась только одна ночь, чтобы освободиться или погибнуть: если ему суждено умереть, он заберет на тот свет Милвертона и как можно большее число его сообщников. Некогда с той же решимостью Холмс вышел на бой с профессором Мориарти у Рейхенбахского водопада. Тогда мой друг сказал, что его жизнь — вполне умеренная плата за искоренение такого зла.

Макайвер завершил свое дневное дежурство в камере. В продолжение ночи ему вместе с другим надзирателем предстояло нести вахту в коридоре: они должны были спать по очереди и при необходимости прийти на помощь Креллину. Незадолго до смены караула капрал принес стакан приторного маслянистого раствора.

— Воды, если можно, — тихо сказал Холмс. — Вкус этого зелья так же неприятен, как и его действие.

Нервы тюремщика были истощены. Он не мог выносить тяжелого, пронзительного взгляда заключенного, вероятно, потому, что знал о назначенной на утро казни. Когда Макайвер отошел, чтобы налить воды, Холмс на случай, если его увидит кто-нибудь другой, поднес стакан скополамина к губам и запрокинул голову, словно решив выпить всю жидкость залпом. Прежде чем охранник обернулся, сыщик стремительно выплеснул микстуру в щель между стеной и кроватью. Омерзительное пойло лишь намочило ему губы, сообщив дыханию кисло-сладкий запах. Макайвер подал пленнику стакан воды. Догадывался ли капрал о том, что скополамин не выпит? Да так ли важно, принял заключенный снотворное или нет, если он скован цепью и находится под постоянным надзором? В конце концов, микстура предназначалась лишь для того, чтобы приговоренный не проявлял беспокойства. А он всегда бывал на удивление сдержан.

— Время почти истекло. Думаю, больше нам не доведется разговаривать, — мягко сказал Холмс, возвращая Макайверу стакан. — Вы слабый, недальновидный, но, похоже, не злой человек. Мой совет: впредь прислушивайтесь к голосу совести. Едва ли мне удастся вам помочь, но, если выпадет случай, я сделаю все возможное для вашего освобождения, будьте уверены.

Взгляд Макайвера выдавал его полную растерянность. Он пробормотал совсем тихо:

— Не говорите со мной сейчас, сэр. Молчите, если желаете мне добра!

Холмс улыбнулся. Во второй раз надзиратель назвал его «сэр». Это была дань уважения, которую бывший солдат инстинктивно выказывал тому, кому готов был подчиняться. Еще несколько дней, и мой друг превратил бы тюремщика в своего союзника.

— Хочу добавить лишь одно, — спокойно проговорил сыщик. — Ни при каких обстоятельствах не входите завтра в камеру раньше других. Пожалуйста, запомните мои слова.

Это было все, что Холмс мог сделать для перепуганного капрала кавалерии.

По всей вероятности, остальные надзиратели, услышав о приготовлениях к казни, в ту ночь ослабили бдительность. Они полагали, будто им осталось продержать человека, опоенного наркотиком, восемь или девять часов взаперти. А на рассвете три тюремщика и старшина в присутствии Милвертона потащат полуживого узника к эшафоту, сооруженному в каких-нибудь двадцати ярдах от камеры, на краю плаца.

Когда Креллин открыл дверь, Холмс уже лежал на боку, накрытый одеялом. Заперев замок и прицепив связку ключей к поясу, охранник без особого тщания произвел обыск. Его ноздри уловили висящий в спертом воздухе маслянисто-сладкий запах скополамина. И тюремщик, и заключенный молчали. Что до Холмса, то он ощутил неизменно исходивший от Креллина алкогольный дух. Подвыпивший головорез осмотрел браслет на ноге узника и подергал цепь у стенного крепления. Затем направился к деревянному стулу, на котором сидел во время дежурств, и опустился на сиденье спиной к стене, повернувшись к Холмсу боком и облокотившись на голые доски стола.

Мой друг взвесил свои возможности с помощью несложной арифметики. До Креллина было не дотянуться. Цепь позволяла отойти от кровати лишь на пять футов: ее хватало, чтобы добраться до ниши с тазом и водостоком, а двинься Холмс в противоположном направлении, он мог бы прибавить себе лишних шесть футов да еще по меньшей мере два, если бы распластался на полу и вытянул руки. Приблизительно измерив напольную плитку возле койки, он понял: в любом случае от стула Креллина его будет отделять расстояние не менее двух футов. Генри Милвертона нельзя было упрекнуть в том, что он недооценил своего пленного. Тюремщики всегда оставались для Холмса вне досягаемости.

Креллин начал дежурство как обычно. Он взял лампу — это была модель «Геспер» бирмингемской фирмы «Джонс и Уиллис», и ее можно было зажигать и гасить, не поднимая стекла, — и поднес поближе к заключенному. При полном резервуаре она горела довольно долго, но предыдущей ночью фитиль потух через пару часов. Надзиратель убедился, что узник спокойно спит, отошел от кровати и поставил светильник на пол возле стула. Затем, по обыкновению, пересек камеру и дернул за цепочку газового рожка: два «рыбьих хвоста» под стеклянным колпаком поникли, превратившись в медленно дотлевающий огонек. Перекрыв газ во второй горелке, закрепленной над стулом, Креллин притушил лампу и снова опустил ее на пол, футах в восьми от себя. Камера погрузилась в полумрак, подобно детской, освещаемой лишь крошечным ночником.

Холмс лежал неподвижно, скорее с нетерпением, нежели со страхом ожидая момента, когда можно будет приступить к делу. Но уже дважды на протяжении часа вахтенный совал фонарь в дверное оконце. Минуя Креллина, который клевал носом на стуле, луч падал на постель заключенного и верхнюю часть ниши за изголовьем. Из коридора не доносилось ни шороха. Если человеческой натуре свойственна выдержка, то Холмс в эту ночь стал ее воплощением. Дважды прозвонили в церкви Гроба Господня, и этому звуку вторило басовитое гудение соборного колокола.

Великий детектив рассчитал каждый свой шаг с точностью до дюйма и до минуты. Как все пьяницы, Креллин уснет на полночи так крепко, что его пушками не разбудишь. Но потом глубокий сон сменится беспокойным, и охранник может открыть глаза в любую секунду, совершенно внезапно. Значит, осуществить задуманное следовало в ближайшее время. Холмс прислушивался к дыханию надзирателя: оно становилось все медленнее и глубже, пока не выровнялось, почти не нарушая тишины. Креллин не шевелился, положив голову на руку, которой опирался о стол.

В первые же часы своего пребывания в камере Холмс вычислил ее размеры: девятнадцать футов в длину, восемь в ширину и семь в высоту. Тысяча шестьдесят четыре кубических фута. Часть этого объема занимали светильники и предметы обстановки, прежде всего массивный стол у двери и деревянная кровать. Оставалось около тысячи пятидесяти кубических футов. Холмс учел даже стул, который на ночь отодвигали от ложа. Казалось, его изготовили специально для этой камеры: все перекладины тщательно соединялись в сковородень, чтобы ни один торчащий гвоздь не помог приговоренному освободиться или раньше положенного свести счеты с жизнью. Сдвоенные светильники, висящие на стенах, были самые обыкновенные, с горелками модели № 1 фирмы «Сагг-Лезерби». Каждый из четырех «рыбьих хвостов», как прозвали подобные рожки за характерную форму пламени, потреблял десять кубических футов горючего в час. По легкому запаху спирта Шерлок Холмс заключил, что эти лампы работают на самой дешевой разновидности топлива — так называемом водяном газе, который часто используется для освещения общественных зданий. Если горелка погаснет, то содержащаяся в нем окись углерода за шестьдесят минут отравит воздух в камере. Тот, кто будет здесь находиться, возможно, не умрет за это время, однако придется повозиться, чтобы привести его в чувство. Поэтому враги Холмса не сомневались: он задохнется первым, если отыщет способ дотянуться до рожков.

В числе томов, которые мой друг чаще прочих снимал с полок своей библиотеки на Бейкер-стрит, были труды доктора Холдейна из Эдинбурга. В одном из них речь шла об отравляющих веществах. В Ньюгейтской тюрьме, как и во многих других подобных заведениях, применялись наиболее экономичные виды горючего, в частности водяной газ, поступавший к светильникам через сеть труб. Прежде его получали путем разложения водяного пара, но в последнее время в качестве сырья употреблялась нефть, в результате чего при горении появлялся спиртовой запах. Это было выгодно, а яркость такого освещения объяснялась высокой концентрацией оксида углерода. Водяной газ чаще использовался в старых постройках с плохой вентиляцией, нежели в жилых зданиях. Его редко поставляли владельцам частных домов из-за опасности взрыва при неправильном обращении.

Надзирателям, несущим вахту в коридоре, полагалось время от времени заглядывать в дверное оконце с фонарем. Предыдущей ночью Холмс заметил, что сначала они делают это примерно раз в полчаса, но потом, укладываясь спать по очереди, удовлетворяются одной проверкой в час. После того как один из караульных подошел к двери с лампой, мой друг приступил к выполнению своего плана. Полночь уже миновала, теперь луч не скоро осветит камеру.

Ни один человек в мире не умел двигаться так тихо, как Шерлок Холмс. Он никогда не делал лишних движений. Производя не больше шума, чем бесплотная тень, сыщик снял с себя рубашку и взял ее в одну руку, а другой подхватил легкую стальную цепь. Теперь она не касалась пола и перестала предательски позвякивать, словно превратившись в шелковый шнур. Натянув ее до отказа, Холмс остановился в нескольких футах от Креллина. Этот верзила, бледный от выпитого, спал так глубоко, что дыхание его было едва слышно. Рот у пьяницы приоткрылся, на лбу выступил липкий пот. Холмс легко опустился на холодные плиты и растянулся во весь рост, пытаясь достать масляную лампу, стоявшую возле стула Креллина. Надзиратель не шелохнулся, ведь звук был не громче шороха крыльев птицы, пролетевшей над головой. Расчеты моего друга оказались точны: чтобы дотянуться до цели кончиками пальцев, ему не хватало какого-нибудь фута. Тогда он сцепил рукава рубашки за пуговицы манжет и набросил ее на лампу, как лассо. Неслышно задев стеклянный цилиндр, петля соскользнула. Впервые за многие годы размеренное сердцебиение Холмса участилось, перестав подчиняться его воле. Он повторил попытку: на сей раз скрепленные рукава рубахи зацепились за стекло. Стараясь как можно ровнее дышать, чтобы не разбудить спящего, Холмс осторожным встряхиванием спустил петлю к основанию светильника.

Великолепный слух моего друга сосредоточенно улавливал малейшие изменения в дыхании Креллина. Лампу нужно было притянуть к себе, не производя шума, способного потревожить сон тюремщика. Задача казалась непростой: нижняя часть модели «Геспер», а именно резервуар для масла и фитиля, изготавливалась из металла, который при соприкосновении с плитами пола мог заскрежетать.

Охранник судорожно сглотнул, и Холмс тут же замер. Выждав, когда посапывание надзирателя снова станет ровным, детектив слегка наклонил светильник, потянув за импровизированное лассо. Теперь пола касался лишь гладкий закругленный край донца лампы. Тремя короткими дугообразными перекатами, будто по ободку колеса, Холмс подтащил ее к себе. Шума вышло не больше, чем если бы по двору пробежала крыса.

В следующие десять минут Креллин лишь раз пошевелился, издав тяжкий вздох. Холмс осторожно высвободил светильник из петли. Пьяница не двигался. Пальцы моего друга коснулись теплого металла. Возвращаясь в свой темный угол, он нес в руках сокровище ценнее королевских бриллиантов.

Не медля ни минуты, Холмс поместил лампу в нишу за кроватью и уменьшил пламя, насколько это можно было сделать, не рискуя вовсе погасить его. Вдруг послышался металлический лязг отодвигаемой заслонки дверного оконца. Холмс успел скользнуть обратно в постель и накинуть на себя одеяло, прежде чем в камеру проникла струя жидкого света. Сыщик не особенно опасался этих ежечасных инспекций: дверь охраняли два человека, одним из которых был Макайвер, а вторым — либо грозный старшина, либо кто-то из его помощников. Когда вахту несут двое, сильнейший спит, а совершать проверки поручается более слабому. Вне всякого сомнения, им оказался Макайвер.

При тусклом огоньке, освещавшем камеру из ниши, Холмс направился к газовому выключателю. Цепочки, с помощью которых зажигались и гасились «рыбьи хвосты», находились ближе к кровати, чем место, куда Креллин поставил масляный светильник, но располагались довольно высоко. Одна из них висела прямо над стулом надзирателя. Повернувшись боком, Холмс мог дотянуться до точки, от которой оставался фут до стены, а потом еще столько же вверх до конца цепи выключателя. Сделав беззвучный вдох, мой друг ударил по ней своим лассо, заставив ее раскачиваться, как маятник. Затем повторил трюк еще раз, с большей силой, но так, чтобы металлические звенья не задевали о стену. Амплитуда колебаний стала увеличиваться: в крайней точке траектории конец выключателя приблизился к вытянутой руке Холмса сперва на расстояние восьми дюймов, потом шести, затем, как он определил на глаз, четырех. Но недостающие дюймы были для узника все равно что мили: это перечеркивало весь план побега. Наконец последнее звено задело пальцы Холмса, но он не сумел его поймать. Следующая попытка оказалась успешной: сосредоточив всю свою энергию, мой друг крепко ухватился за цепочку. Теперь оставалось лишь аккуратно ее потянуть. Через мгновение послышалось тихое шипение газа, струящегося из сдвоенного сопла над головой спящего Креллина.

Убедившись, что операция с дальним светильником удалась, Холмс взялся за второй рожок. Его выключатель был ближе к кровати, и для решающего маневра оказалось достаточно одного взмаха хлопковой петли. Мой друг беззвучно дернул за цепочку. Теперь газ лился в камеру мощным потоком. Исход дела по-прежнему оставался в руках судьбы, но перед Холмсом лежал единственный путь, и, куда бы он ни вел, выбирать не приходилось. Сорвав с подушки грубую наволочку, он скомкал простыни так, чтобы ворох очертаниями напоминал человеческое тело, а сверху набросил одеяло. Макайвер вряд ли заподозрит подвох. Затем Холмс извлек из тонкого матраса принесенные капралом пакетики с активированным углем.

Будучи легче воздуха, водяной газ, льющийся из горелок, скопился под потолком и постепенно наполнял камеру. Надо было торопиться. В нише за кроватью все еще слабо горела лампа, через несколько секунд ее следовало погасить. Холмс опустился на колени, склонившись над отверстием сливной трубы, которая соединялась с зарешеченным люком во дворе. Струя зловония заставила сыщика отшатнуться, но это была единственная возможность дышать. Взяв холщовую наволочку, Холмс быстро повязал ее наподобие хирургической маски. В свое время он на основании опытов установил, что активированный уголь служит неплохим фильтром, поглощающим ядовитые газы. Вскоре станет ясно, справятся ли с этой ролью аптечные пастилки. Пока Холмс работал, колокол церкви Гроба Господня пробил три, словно поторапливая рассвет.

Здесь я раскрою читателю тайну, запрет в разглашении которой уже утратил свою силу. Шерлок Холмс внес весомый вклад в развитие науки вообще и химии в частности, однако не издавал свои труды под собственным именем, чтобы враги оставались в неведении относительно его ученых изысканий. Мир не знал о том, что в 1871 году под псевдонимом Хантер мой друг опубликовал в журнале Общества химиков статью «О влиянии давления на поглощение газов углем». Эта работа по сей день сохраняет свою научную ценность. Изучая историю, Холмс не оставил без внимания тот факт, что в 1812 году, за три года до битвы при Ватерлоо, лорд Кокрейн предложил план разгрома наполеоновских войск. Суть его сводилась к вторжению во Францию под прикрытием «серных кораблей». Для осуществления такого рода операции нападающие должны были иметь защитные маски, каковыми британская армия в ту пору не располагала.

В 1878 году Холмс вступил в переписку с ныне покойным доктором Джоном Тиндалем, изобретателем респиратора, позволявшего пожарным дышать в удушливом дыме на протяжении более тридцати минут. Это устройство спасло жизнь многим шахтерам, иначе они отравились бы газом. Респиратор Тиндаля состоял из маски, соединенной с металлическим фильтром в форме цилиндра или трубы. Внутрь помещался уголь, обернутый слоем смоченной в глицерине ваты. Прокладка с абсорбирующим веществом удерживалась на месте с помощью проволочной сетки.

Холмс погасил лампу и снял с нее стеклянный колпак. Действуя с ловкостью искусного ремесленника, он нащупал головки двух болтов, прикреплявших держатель фитиля к основанию светильника, и, открутив их, осторожно снял металлический цилиндр. На его суженном конце имелось отверстие размером в обхват большого и указательного пальца. Этого было вполне достаточно. Через прорезь, расположенную ниже, к фитилю поступал воздух.

Времени оставалось в обрез. Мой друг работал в свойственной ему манере — поспешно, но не суетливо. Он вытащил из матраса немного пакли и выложил ею внутренность цилиндра. За неимением чистого глицерина Холмс смешал жидкое мыло, которым умывался в заключении, с небольшим количеством воды и смочил прокладку у верхнего отверстия и возле прорези. Эта пропитка должна была задерживать бо́льшую часть вдыхаемого угара. Разломанные пастилки активированного угля, похожие на маленькие камешки, заполнили сердцевину фильтра. Снова взяв в руки кувшин, Холмс увлажнил сделанную из наволочки маску и поместил держатель фитиля внутрь, широким концом к носу и рту. Покончив с изготовлением примитивного респиратора для защиты от удушливого газа, детектив лег на холодные плиты, приблизив голову к сливному отверстию под раковиной. Импровизированный фильтр должен был хотя бы частично поглощать зловоние, шедшее из канализационной трубы, а также окись углерода, постепенно заполнявшую камеру. Холмс надеялся, что в нишу за кроватью газообразный яд проникнет в последнюю очередь.

Если бы я задался целью сделать из моего друга героя романа, то написал бы: «Этот гений сыска, лежа на полу и ровно, но экономно вдыхая воздух через маску, усердно молился». Однако каждый, кто пробыл в обществе Холмса хотя бы пять минут, знает: он представлял собой идеальную машину, воплощение чистого интеллекта в соединении с непревзойденной наблюдательностью. Сыщик не отрицал того, что верит в доброе начало, свойственное человеческой натуре. Но в ту ночь эта вера не могла его спасти: он рассчитывал лишь на свой холодный разум и зоркий глаз. Однажды мой друг сказал мне, что к самым сокровенным религиозным истинам можно прийти с помощью одной лишь логики. Тогда же Холмс задал себе вопрос: в чем смысл круговорота страданий, насилия и страха, в котором мы живем? Когда-то это должно завершиться, если только нашей вселенной не управляет случай, что совершенно немыслимо. Но каков будет финал? Здесь, по словам Холмса, кроется величайшая тайна всех времен, разгадать которую человечество по-прежнему не в силах.

Не знаю, как долго Холмс лежал на полу, цепенея от холода, стальным лезвием пронзавшего тело до костей. Часы церкви Гроба Господня и вторящий им соборный колокол прозвонили еще по меньшей мере дважды. По верху ниши скользнул свет: охранник в очередной раз заглянул в камеру. Но Холмс все рассчитал с присущей ему сверхчеловеческой точностью. Кто бы ни приблизился с лампой к глазку, он должен был увидеть нечто укрытое одеялом и принять это за спящего узника. Ведь Креллин находился на посту и до сих пор не подавал сигналов тревоги. Не будь в камере надзирателя, караульные совершали бы более частые и тщательные инспекции.

Скорчившись в железной стуже ночи, Холмс ждал, когда желтый луч фонаря снова осветит кровать, но этого не произошло. Не переставая вслушиваться в тишину, мой друг успокаивал нервы мысленным повторением фраз из книги, которую он впервые прочел в десятилетнем возрасте. По его утверждению, она в значительной степени сформировала его характер. Это была не сказка о великанах или гоблинах, а «Первая аналитика» Аристотеля. «Силлогизм есть речь, в которой если нечто предположено, то с необходимостью вытекает нечто отличное от положенного в силу того, что положенное есть…» Рассудок твердил великому сыщику, что его план удачен. Но в такую ночь, как эта, разум мог ослабеть или дать осечку. Все расчеты оказались бы напрасными, если бы поток воздуха, не принятый моим другом во внимание, отнес газ из дальнего конца камеры, где сидел Креллин, к нише.

Как заправский палач, Холмс вычислил положение жертвы. Вот-вот мышцы перестанут держать корпус, и надзиратель рухнет со стула. Повалиться вправо он не мог: с этой стороны мешал стол. Если же Креллин упадет влево, ключи на поясе наверняка окажутся в пределах досягаемости. Но существовала большая вероятность, что труп наклонится вперед. При условии, что он сдвинется чуть левее, есть шанс на спасение. Но если тело окажется немного правее, пиши пропало. В камере, наполненной газом, детектива постигнет участь самоубийцы. Здесь его гений был бессилен. Как при игре в рулетку, все решал поворот колеса.

Такая скрупулезность расчетов может показаться фантастической, учитывая обстоятельства. Ведь Холмс лежал на полу тюремной камеры, покрываясь холодной испариной от страха, что едва уловимый гнилостный запах водяного газа просочится сквозь маску из наволочки и аптечного угля. Если бы Креллин продержался еще несколько минут, мой друг мог бы считать себя покойником. Но я никогда не считал Шерлока Холмса обычным человеком. Уверен, он был единственным из смертных, кому под силу бегство из такого плена. После того как в церкви Гроба Господня снова прозвонил колокол, в дальнем конце камеры раздался глухой звук, хорошо различимый в нише, но неслышный в коридоре, за толстыми стенами и массивной дверью. В этот момент Холмс, и без того дышавший с чрезвычайной осторожностью, вовсе затаил дыхание, ожидая падения стула, которое могло оказаться более шумным. Но стул стоял на месте: рухнул лишь сидевший на нем надзиратель. Сыщик, несмотря на то что долго лежал без движения, ринулся вперед с быстротой тучи, проносящейся мимо лунного диска в ветреную ночь.

Во мраке камеры, куда сквозь незашторенное окно проникало лишь слабое свечение неба, темнели очертания тела Креллина. Вдохнув столько воздуха, сколько вмещали легкие, Холмс устремился к нему, в облако клубящихся спиртовых паров. Надзиратель либо уже мертв, либо просто потерял сознание. Если он упал под стол, связку из полудюжины ключей, прикрепленную к его поясу, будет не достать. Тогда оба, и тюремщик и узник, будут уничтожены взрывом, который потрясет Ньюгейт-стрит. Вероятность успеха составляла не более пятидесяти процентов, но в ту ночь и фортуна, и математика оказались на стороне храбрых: Креллин повалился влево, так что Холмс на своей цепи вполне мог дотянуться до его головы и плеч. Ощущая боль в легких, мой друг задержал дыхание и подтащил тяжелую тушу тюремщика к себе. Ключи от дверей в коридор и во двор, безусловно, прицеплены у него на ремне. И если только удача не отвернулась от моего друга, на этом же кольце должен висеть ключ от ножного браслета.

Удушливый газ сдавливал горло Холмса, кровь стучала в висках. Логика и вера в победу боролись в нем со страхом. Едва прикоснувшись к ключам, он ощупью определил, что три из них слишком велики. Перед его глазами яркой вспышкой промелькнул образ лисицы, отгрызающей себе лапу, чтобы высвободиться из капкана. Один из трех ключей поменьше застрял в скважине браслета. Холмс медленно и аккуратно вытащил его, превозмогая боль в голове и груди. Следующий ключ оказался слишком мал. Оставался всего один. Очевидно, из-за темноты мой друг начал подбор не с того конца связки. Но когда он вставил в замок последний из ключей, защелка открылась. Впервые за много дней Холмс избавился от стального кольца, сковывавшего лодыжку.

Теперь нужно было выбраться во двор. Первый из трех больших ключей не подошел. Вторая попытка удалась, и беглец сильно, но беззвучно надавил на ручку двери. К его недоумению, она не поддалась. По коже пленника пробежала дрожь. В приступе удушья Холмс глотнул отравленный воздух, но мощным усилием воли заставил себя сделать выдох. Судорога стиснула его горло, и в этот момент в агонизирующем мозге блеснула спасительная мысль: камера заперта не только на ригель, но и на несколько засовов. Холмс мягко их отодвинул, осторожным движением толкнул дверь и провалился в прохладу ночного воздуха, прижимая к лицу холщовую маску, чтобы заглушить конвульсивный кашель. Нет, за свободу еще придется побороться. Это был всего лишь шанс ее обрести. Шанс, который большинство людей, окажись они на месте великого детектива, сочли бы призрачным.

Наследие Генри Уильямса

Холмс потерял счет минутам. Долго ли он пролежал во дворе у порога своей темницы? Жив ли наглотавшийся угарного газа надзиратель? С трудом приподнявшись, мой друг увидел, что дверь захлопнулась. Он встал и подергал за ручку: замок остался незапертым. Прикрыв рот и нос влажной наволочкой, детектив шагнул в темноту. Следом за ним в камеру проникла струя свежего воздуха. Небо светлело, и в сумраке неясно проступали контуры предметов.

Холмс обнаружил Креллина на том же месте. Он простерся в прямоугольнике лунного света лицом вниз. Сыщик осмотрел бездыханное тело. Похоже, с этим бандитом покончено. Его голова с полузакрытыми глазами была вывернута вбок, точно у идиота, и, когда Холмс приподнял ему веки, на него уставились неподвижные расширенные зрачки. «Судебную токсикологию» Диксона Манна мой друг знал не хуже, чем любой образованный житель Великобритании — словарь английского языка. Даже при тусклом освещении на щеках Креллина угадывался яркий румянец, а на губах блестела влага. Очевидно, на них выступила пена, после того как прекратилось дыхание. Даже не щупая пульса, детектив понял, что Креллин был мертв как камень, прежде чем ему, Холмсу, удалось выбраться во двор.

В той части камеры, которая была ближе к открытой двери, воздух очистился, однако в противоположном конце помещения по-прежнему вяло клубился водяной газ, заполняя открытое пространство и пробираясь в складки материи. Холмс выглянул наружу, сделал глубокий резкий вдох и, напрягши мышцы больного горла, перекрыл летучей отраве доступ в легкие. Затем вернулся и подтащил тело к кровати. Собрав остатки сил, он взвалил Креллина на свою постель и укрыл одеялом. Потом снова вышел во двор и запер за собою дверь.

Из погасших рожков продолжал сочиться угар. Макайвер был предупрежден о том, что в камеру нельзя входить первым, а к появлению остальных тюремщиков Холмс подготовился как следует. Каждое утро, на рассвете, они наносили узнику визит и обязательно брали с собой фонари — в глубокий колодец тюремного двора с трудом проникали солнечные лучи, поэтому здесь царил полумрак даже спустя несколько часов после восхода. Взрыв, вызванный возгоранием газа от пламени светильников, мог до полной неузнаваемости изуродовать труп, лежащий на кровати, а также тела вошедших. Врагам останется лишь гадать, был ли их пленник среди погибших. Сам Холмс тоже не сразу узнает, кто из преступников сгинул в огненной стихии. Для пущей убедительности он надел Креллину на лодыжку браслет, чтобы караульные, посветив в дверное оконце, к своему удовлетворению, увидели: никуда их узник не делся; вот он лежит, укрытый одеялом; его темноволосая голова покоится на подушке, а нога надежно прикована цепью к стене.

Город окутывала серая предрассветная дымка. Через полчаса восточный край весеннего неба вспыхнет расплавленным золотом, и восход расчертит улицы длинными тенями. Шерлок Холмс стоял в холодном тумане возле запертой двери. Если ему не удастся перебраться через мрачные стены Ньюгейта, то, несмотря на всю проявленную им доселе находчивость, он будет схвачен и убит прежде, чем в миле отсюда заблестит на солнце крест собора Святого Павла. На сыщике были темные брюки, белая рубашка и носки. Ботинки, связанные шнурками, висели у него на шее. Сейчас ему предстояло на собственном опыте проверить правдивость рассказа старого Генри Уильямса.

Напротив чернел узкий приземистый сарай, внутри его был виден эшафот с торчащей над ним виселицей. С трех сторон над пленником нависали мертвенно-гладкие стены. Казалось, они задевают бледное облако, которое плыло в тающем лунном свете. Корпус висельников с тремя рядами зарешеченных окон замыкал двор с четвертой стороны. Крыша сооружения была на двенадцать футов ниже ограды, но Холмс повернулся к нему спиной: по верху фасада тянулась металлическая сетка, слишком хрупкая, чтобы выдержать вес человеческого тела. Она служила ловушкой для беглецов. Если верить Генри Уильямсу, на свободу вел только один путь.

Холмс окинул взглядом голую гладкую стену и, прикоснувшись к ней, ощутил под ладонью леденящий отполированный камень. Бесполезно искать в нем щели, куда можно было бы просунуть ступню или пальцы рук. Плиты так спрессовались под собственной тяжестью, что в зазоры между ними не протиснулся бы и ноготь, даже если бы строители забыли положить раствор.

Тюремная премудрость была известна Холмсу, как никому другому. Изученные им «Ньюгейтские хроники» повествовали о смельчаках, которые рискнули жизнью и проиграли. Они понадеялись на свою силу да на подошвы, подбитые гвоздями. Парочке молодцов удалось вскарабкаться на несколько ярдов, но тот и другой сорвались и упали на брусчатку плаца. Несчастных поймали и повесили в назначенный срок.

На высокой перекладине в углу двора был закреплен металлический бак для воды. От него по каменной кладке сбегала ржавая дорожка — след от струйки, которая время от времени текла из переполненной емкости. Выше, чуть в стороне, висела обмотанная колючей проволокой деревянная балка. Такие заграждения тянулись вдоль каждой из трех стен. Человек, ухватившись за острые шипы, неминуемо должен был разжать руки и грянуться оземь. Тюремное начальство пребывало в полной уверенности, что никто из заключенных не способен взобраться по скользким стенам и тем более преодолеть страшный барьер из колючей проволоки. Если и найдется такой ловкач, то он застрянет на головокружительной высоте и уже не сумеет ни подняться, ни спуститься самостоятельно.

Люди Милвертона решили не лишать моего друга прогулки по ньюгейтской территории, а себя — удовольствия полюбоваться на пленника, осознавшего весь ужас своего положения. Поэтому по пути в камеру из «зала суда» Холмс успел украдкой осмотреть укрепления Ньюгейта. Конвойные были бы счастливы, если бы он потерял самообладание и взмолился о пощаде, но он не доставил им этого развлечения.

Впрочем, великий сыщик тоже не всегда проявлял снисходительность по отношению к другим. Теперь же от него требовалась безжалостность к самому себе. Он должен был отринуть страх и повторить путь, некогда проделанный простым трубочистом. Встав в углу двора под пустым водяным баком, Холмс снова дотронулся до камня. Строители непостижимым образом подняли такой крупный и тяжелый предмет, как металлическая емкость, на большую высоту и закрепили его без каких-либо опор, которые нарушили бы кладку. Никаких ступеней или впадин для ног и рук в стене, разумеется, не было. Но Генри Уильямс научил Холмса одной уловке — оказывается, используя малейшие неровности на вертикальной поверхности, можно удержаться на весу, если давить на ступни и ладони тяжестью собственного тела.

Невзирая на утренний холод, мой друг, босой, как акробат или подмастерье трубочиста, стоял перед стеной, которую собирался штурмовать. Даже Уильямс не владел искусством лазания по трубам и бегства из темницы так уверенно, как Холмс, его последний ученик. По словам старика, нужно было примоститься в углу и ползти вверх, по-крабьи перебирая руками, а ногами упираясь в стену. Перед смертью Уильямс успел похвастаться, что таким манером он однажды выбрался из огромной фабричной трубы. «Только вот чулки и туфли надобно снять, — предостерег он. — Кто полезет неразутым, свалится, как пить дать». Заинтересованный Холмс незамедлительно опробовал способ на практике, и у него неплохо получилось. Сейчас эта сноровка ему весьма пригодилась. Он нащупал за спиной несколько камней, поцарапанных или выщербленных при водопроводных работах. Холмс прислонился к холодной стене и приготовился подвергнуть премудрость старого трубочиста решающей проверке.

До сих пор из мрачного тюремного здания не доносилось ни звука. Значит, караульные не обнаружили ничего подозрительного. Заглядывая в камеру, они по-прежнему видели темноволосого человека, лежащего под одеялом. Стул надзирателя находился вне поля зрения того, кто смотрел в дверное оконце. Охранник, который не сомневается, что Креллин на своем посту, вряд ли войдет к узнику раньше положенного времени.

Отогнав от себя мысли о возможном преследовании, Шерлок Холмс занял исходную позицию. Обеими руками нужно было держаться за ту стену, что за спиной, а в другую — упереться ногой. Этот трюк тысячи юных трубочистов осваивали, не успев проститься с детством. Вторую ногу Холмс подтянул, чтобы действовать ею как рычагом. Оторвавшись от земли и почувствовав ступнями слегка бугристую поверхность камня, он на мгновение неподвижно повис в воздухе.

Трудность заключалась в том, чтобы двигать руками так, как говорил старый Уильямс, — на манер крабьих клешней. Отталкиваясь от одной стены ногами, Холмс стал подниматься по второй, переставляя ладони. Дети могут развлекаться подобным упражнением на небольшой высоте. Взрослый мужчина с крепкими нервами, который натренирован не хуже Генри Уильямса, способен таким образом подняться над землей на шестьдесят футов. Взглянув наверх, Холмс увидел плывущие по небу тонкие облака. В них тонули лучи рассвета.

С терпением, присущим ему в минуты крайней опасности, Холмс медленно, дюйм за дюймом, продвигался все выше и выше. Туман уже рассеялся, сменившись серым предутренним светом. Темнота постепенно отступала под натиском дня. Повиснув между двумя стенами, мой друг ловко нащупывал на камне царапины и сколы, за которые можно было ухватиться. Отсчитывая уходящие мгновения, Холмс чувствовал, как от волнения кровь ускоряет свой бег по жилам, но продолжал действовать с безошибочностью механизма. Прижимая ладони к шершавому камню, он до крови раздирал себе кожу, однако старался дышать размеренно.

Иногда под рукой не оказывалось удобной выщербины. Один раз пальцы Холмса соскользнули, но он сумел удержаться на весу, инстинктивно ухватившись за сколотый угол плиты парой дюймов ниже. Мой друг остановился и сделал несколько медленных вдохов, не глядя вниз. Он разбился бы насмерть, если бы упал с такой высоты. Изредка сыщик слегка поворачивал кисть, чтобы отереть об одежду кровь или пот. Наконец ржавое дно водяного бака оказалось прямо над его головой.

Шерлок Холмс со свойственной ему скромностью говорил, что он не сильнее большинства людей. И все-таки, хоть он и не походил на атлета в общепринятом представлении, в его жилистых руках заключалась невиданная мощь. Гениальный детектив не только мог придать кочерге форму дуги, но как-то раз даже распрямил ее, согнутую незадолго до этого разъяренным посетителем. Не обладай Холмс другими талантами, он вполне сумел бы зарабатывать на хлеб, исполняя роль ярмарочного геркулеса. В опасные моменты его не раз выручала недюжинная крепость собственных мышц.

Мой друг боролся за свою жизнь, медленно поднимаясь по тюремной стене. Двумястами футами ниже, по ту сторону ограды, жались друг к другу крыши лавок, где торговали географическими картами и корабельными снастями. В месте крепления бака стена была повреждена. Удачно ухватившись за нее, Холмс дотянулся до перекладины. Моля всех богов, чтобы металл не оказался насквозь проеденным ржавчиной, детектив оттолкнулся ступнями и, взявшись покрепче, повис на руках, будто под куполом колокольни.

Ноги беглеца остались без опоры. Но благодаря акробатической гибкости и длине конечностей он справился с трудным положением. Холмс раскачивался до тех пор, пока снова не уперся подошвами в стену. Затем, держась за перекладину одной рукой, вытянул другую вверх и в сторону. Поставив ногу на металлическую планку, Холмс сделал рывок и упал лицом на крышку бака. Значительную часть пути мой друг преодолел, однако впереди его ждало жестокое испытание.

От ближайшей крыши, с которой можно было спуститься на улицу, а значит, обрести свободу, сыщика отделяло немалое расстояние. Но он не сомневался в своих силах (качество, весьма раздражавшее многих врагов великого детектива). Холмс твердо знал, что сумеет повторить трудный и опасный опыт своего учителя.

Теперь нужно было встать, потянуться вбок и зацепиться за деревянную балку с колючей проволокой. Рубашка или любая другая тряпка, намотанная на руку для защиты от стальных шипов, помешала бы беглецу крепко хвататься за брус. «Колючки ранят, — сказал Генри Уильямс, — но не убивают. Разве только сам дашь себя убить. Надо крепко-накрепко затвердить, что ты должен проползти сотню футов. А это не так уж и много. Держишься что есть мочи и считаешь. Прошел десять — осталось девяносто, прошел сорок — осталось шестьдесят. Одолел тридцать, значит скоро будет полста, не вздумай сдаваться. А когда хоть на фут перевалил за пятьдесят, впереди у тебя уже меньше, чем позади. Если столько терпел, то теперь уж никак нельзя упасть, верно? Глупо проигрывать, когда ты, почитай, в дамки вышел! Это ведь всякому ясно».

На секунду Холмс задержался на крышке бака и улыбнулся мудрости старика. Во второй раз за утро мой друг сказал себе: «Фортуна любит храбрых». Между прочим, рассказывая мне о своих приключениях, он ни словом не обмолвился о последствиях возможной неудачи. А я уверен, что Холмс думал об этом. Генри Милвертон наверняка добрался бы и до моей персоны, и до той молодой особы, чей серебряный револьвер избавил мир от старшего брата этого мерзавца.

Каждый рывок на шесть дюймов приближал Холмса к цели, и с каждым движением кровь обильнее сочилась из ран. Колючая проволока раздирала руки, которые приняли на себя всю тяжесть тела. Да, боль сильна, но не вечно же придется ее выносить. Возможно, через несколько минут все будет позади. Отбросив прочь ненужные мысли и переживания, Холмс абстрагировался от происходящего, будто это не он, а кто-то другой далеко отсюда терпит физические страдания. Он сосредоточился на перехватах пальцев, безошибочно подсчитывая число пройденных футов. Перед его внутренним взором таяла цифра, обозначающая оставшееся расстояние. Перевалив через середину, он снова услышал голос старика Уильямса: «Если столько терпел, то теперь уж никак нельзя упасть, верно? Это ведь всякому ясно». Переставляя руки, Холмс думал только о крыше, до которой должен был добраться. Стараясь не замечать боли, он продолжал мысленно передвигать риску по стофутовой линейке.

Наконец Холмс оказался над кровлей заброшенного тюремного корпуса. Теперь оставалось лишь выпустить край бревна и приземлиться, пролетев двенадцать футов. Отмечу, что большинство знакомых находили моего друга скорее вялым, чем быстрым и энергичным. Однако, когда того требовали обстоятельства, он демонстрировал феноменальную ловкость. Вот и теперь он спрыгнул на крытую свинцовыми листами поверхность аккуратно и мягко, словно кошка, даже не подвернув ноги́. С крыши этого строения можно было попасть на улицу.

Чуть помедлив, чтобы перевести дух, Холмс поднялся и стал прислушиваться. Тюремный двор до сих пор был погружен в сумрак. Голоса, доносившиеся издалека, наверняка принадлежали торговцам. Они, похоже, выкладывали товар на лотки и сновали туда-сюда с корзинами на голове, переговариваясь на ходу. Пригнувшись, мой друг спрятался от прохожих за парапетом крыши: не для того он одолел столько препятствий, чтобы кто-нибудь принял его за вора, схватил и притащил к воротам тюрьмы в надежде получить вознаграждение.

Перед Холмсом простирались плоские крыши тюремных корпусов и уличных строений, разделенных узкими проходами. Теперь нужно было соблюдать особую осторожность. Если верить Уильямсу, где-то поблизости находилась низкая кирпичная стена переплетной мастерской. Там заканчивалась тюремная территория и начинался город. Двое беглецов, последовавшие за трубочистом, совершили ошибку: они спустились слишком поспешно и очутились в западне, попав в старый давильный двор. Тут некогда до смерти пытали самых неподатливых подозреваемых. Чтобы выбить из них показания, им на грудь клали тяжелые железные грузы.

Разговоры и окрики, доносившиеся с улицы, стихли. Холмс полз вдоль парапета, прижимаясь к кровле и стараясь не выходить из тени, которую пока не рассеяло утреннее солнце. Время шло, но чуткий слух моего друга не улавливал звуков, которые свидетельствовали бы о переполохе или приближающейся погоне. Через несколько минут он приподнял голову и увидел невысокую, примерно ему по пояс, разделительную стену. На ней было белыми буквами выведено: «Переплетных дел мастер».

Детектив направился к прорубленному в крыше люку, надел ботинки и, никем не замеченный, быстро проскочил через мастерскую. Прикидываясь работником, спешащим по своим делам, он перешел улицу и исчез в прокопченном городском лабиринте. Желтый свет нового дня уже заливал улицы. И вдруг за спиной у Холмса холодное небо озарила вспышка — как будто где-то вдалеке сверкнула молния. И воздух, и даже мостовая под ногами затряслись от мощного удара, витрины лавок задребезжали. Через пару секунд следом за взрывной волной над Лондоном прокатился низкий и гулкий рев. Потом раздался шум, похожий на стук градин, будто камни посыпались с небес. Зазвенело разбитое стекло. Извозчики и уличные торговцы запрокинули голову, ожидая появления грозовых туч, но гром пророкотал и стих. Повисла тишина. Затем воздух наполнился едким запахом гари, послышалось потрескивание, явственно свидетельствующее о пожаре.

Обессилевший беглец в испачканной рваной одежде продолжал свой мучительный путь по грязным лондонским улицам, петляя между лотками со всякой всячиной. Он на ходу подсчитал, что фонари палачей, вошедших в камеру, воспламенили более тысячи кубических футов водяного газа. От взрыва такой силы каменные стены должны были разлететься, как от пушечного ядра.

Брат Майкрофт

Поведав читателю о злоключениях Шерлока Холмса так, как он описывал их самолично, я вынужден обратиться к обстоятельствам собственной жизни в пору его отсутствия.

Весна 1902-го, насколько вам известно, ознаменовалась большими торжествами. Чуть более года назад, после шестидесяти четырех лет правления, почила великая королева Виктория. Большинство подданных, за исключением глубоких стариков, жили под ее властью, сколько помнили себя, и им трудно было привыкнуть к мысли, что британский трон займет другой монарх. Прошлогодний январь стал месяцем народной скорби, пышных похорон и поминовения. Но теперь в ярком весеннем небе снова реяли высоко поднятые флаги: шли приготовления к коронации старшего сына Виктории. В августе его должны были провозгласить королем Эдуардом VII.

Всеобщее ликование лишь усугубляло мою тревогу. Колонки «Морнинг пост» ничего мне не сообщали, поэтому, признаться, меня мало занимали гербы и гирлянды, венценосные головы и фейерверки. После того как я поговорил о странном исчезновении Шерлока Холмса с нашими друзьями из Скотленд-Ярда, прошло около недели. Вестей по-прежнему не было. Чем бы смогли помочь Лестрейд и Грегсон, пойди я снова к ним и скажи о том, что Холмс все еще не вернулся? Кроме того, я столкнулся с печальной необходимостью сообщить Майкрофту Холмсу о его младшем брате, наверняка погибшем в результате несчастного случая или от рук преступника. Настала середина апреля, и откладывать встречу было уже неприлично. Мы договорились пообедать в клубе «Диоген» на Пэлл-Мэлл. Но о чем рассказывать брату моего друга, если я ничего толком не знал? Да и сможет ли Майкрофт Холмс (я не говорю уже обо всем правительстве страны) принять нужные меры?

Точными сведениями о наблюдении за моей скромной персоной я тогда не располагал и все-таки почти не сомневался, что шпионы не спускают с меня глаз. Если Холмс не ошибался, говоря о разветвленной преступной сети Лондона, мои враги, скорее всего, постарались приставить ко мне разных соглядатаев, чтобы я не обнаружил слежки. Они могли сменять друг друга через каждый час или через каждую милю моего пути. Поэтому пришлось распрощаться со старыми добрыми кебами и пользоваться новой подземной железной дорогой. За экипажем следить легче, чем за поездом: я приноровился входить в вагон, как только он подъезжал к станции, и высаживался в последний момент, поглядывая, не выскочил ли кто-нибудь сзади. Преследователь непременно должен был себя выдать. Иногда, сойдя с поезда, я успевал сесть в него снова, если не замечал ничего настораживающего, но порой стоял на платформе до прихода другого состава, а при малейшем подозрении пропускал и его. Однако при всех ухищрениях я ничего не выгадывал, если очередная «тень» поджидала меня на следующей станции.

Случалось, я выходил из подземки на дневной свет и видел человека, который читал газету у фонарного столба, но при моем появлении сворачивал ее и шел за мной. Конечно, с вероятностью сто к одному, это был честный малый, просто пожелавший узнать курс золотообрезных облигаций или ставки на фаворита эпсомских скачек. Так или иначе, откуда филеру знать, что я решил сойти именно здесь? Правда, на линии, идущей от Бейкер-стрит к Ватерлоо, всего шесть станций, почему бы не поставить по одному человеку на каждой? Впрочем, охоту за мной вполне могли поручить целой дюжине соглядатаев. Если Холмс верно оценил масштаб преступного заговора и я для этих бандитов достаточно крупная дичь, им должно быть под силу наблюдать за мной днем и ночью, к примеру, из окон противоположного дома на Бейкер-стрит.

Так, постоянно оглядываясь и никому не доверяя, я прожил несколько недель. Поначалу мне казалось само собой разумеющимся, будто все мои шпики — мужчины. Но однажды мне пришло в голову, что среди них могут быть и дамы. К такому повороту я был совершенно не готов. А если улучить момент, когда поблизости окажется полицейский, и бросить шпиону вызов, предложив играть в открытую?

Однажды я заметил субъекта, направившегося следом за мной, едва я вышел из дому. Кровь у меня закипела, и я хотел броситься на него без дальнейших рассуждений. Тем более что лицо этого человека было мне смутно знакомо. И тут я узнал в нем Фозергилла, студента-медика из Кембриджа, который практиковался в госпитале Святого Варфоломея. Несколько раз я видел его на регбийных матчах: он играл за «Арлекинов», я — за «Блэкхит». Мне стало ясно, что так продолжаться не может. Если за мной действительно непрестанно следят, лучше успокоиться и попытаться обернуть это в свою пользу.

В то апрельское утро я вышел из поезда на Трафальгар-сквер, чтобы встретиться с Майкрофтом Холмсом. Поднявшись по ступеням, я пересек залитую солнцем площадь, посреди которой над зацветающими каштанами возвышалась колонна Нельсона.

Многие лондонские джентльмены без преувеличения могли бы назвать улицу Пэлл-Мэлл своим вторым домом. Свернув с площади на Кокспер-стрит, я миновал роскошный ампирный особняк клуба Королевских вооруженных сил, в высоких георгианских [6] окнах которого виднелись парадные портреты генералов Крымской войны. Затем прошел мимо элегантного здания «Атенеума», собиравшего в своих стенах философов и литераторов, мельком взглянул на штаб-квартиру Общества путешественников и, наконец, вдохнул аромат свежей прессы и либеральных политических идей, витавший у «Реформ-клуба» [7]. Но даже на Пэлл-Мэлл ощущалось, что времена меняются, и, на мой взгляд, в нелучшую сторону. Если бы сэр Роберт Пиль или лорд Палмерстон мог пройти сегодня от Кокспер-стрит до Сент-Джеймсского дворца, он ужаснулся бы при виде такой суеты. Что бы подумали великие государственные мужи прошлого, если бы увидели здесь шарманщика, наигрывающего кафешантанный мотивчик «Цветочек мой Рози», и констебля в мундире, умиленно слушающего и будто благословляющего это представление!

Пока я шел по улице, некогда бывшей воплощением вкуса и благопристойности, ко мне трижды приставали попрошайки. Один из них преградил мне путь, обдав меня пивным духом, и принялся бормотать что-то о жене и трех малютках, которых он должен кормить. В ответ на его нытье я предложил ему найти работу в доках Уэппинга или Шедуэлла. Второй бродяга пожаловался на необходимость собрать кругленькую сумму до субботы: наверняка пропил жалованье и задолжал какой-нибудь таверне в Ламберте или Кларкенуэлле.

Потом я увидел однорукого нищего — он сидел, прислонясь к стене, между «Реформ-клубом» и «Диогеном». Я не был бы медиком, если бы не понял с первого взгляда, что вторая рука «инвалида» была тщательно замаскирована под лохмотьями. Гремя своей жестянкой, он призывал прохожих помочь «старому солдату, получившему увечье в Майвандской битве». Вероятно, читателю известно, что в Афганской кампании, в сражении при Майванде, мне нанесли рану, положившую конец моей карьере военного хирурга. И я бы съел собственную шляпу, если этот молодчик хоть раз путешествовал на юг дальше Клэпемского узла [8]. Меня нелегко вывести из себя, но от такой наглой лжи я пришел в ярость. Ведь бессовестный жулик оскорблял память моих товарищей, павших на поле боя! Я крикнул ему, что он позорит отчизну и пятнает славу британского оружия, но на него найдется управа (уж не знаю, как я собирался это сделать), и мало ему не покажется. Выслушав мою речь, оборванец хитро и даже насмешливо проговорил:

— Подойдите-ка поближе, господин хороший, а то слышу я плоховато, не то что раньше.

Такого вопиющего издевательства не выдержал бы ни один человек из плоти и крови. Я подскочил к нищему и ощутил вонь давно не мытого тела. Теперь я мог во всех подробностях разглядеть эту бесстыжую физиономию: рыжие волосы, спутанную бороду, коварно прищуренные глаза и нос, почуявший возможность легкой наживы.

— Я немедленно…

Но, прежде чем я успел доложить о своих намерениях, попрошайка мягко произнес:

— Если вам дороги наши жизни, Ватсон, передайте меня тому полицейскому. Видите субъекта, который стоит на углу Сент-Джеймс-парка? Он уже полчаса следит за мной. Ступайте в «Диоген» и пожалуйтесь на меня швейцару.

Невозможно выразить, как трудно мне было сохранить самообладание, когда я услышал эти слова. Но очевидно, у Холмса были серьезные основания, чтобы заговорить со мной. Поэтому я выпрямился и воскликнул:

— Вы не солдат, вы негодяй! Вода и хлеб — даже это вам не по заслугам!

Я поднялся по ступенькам и дал указания привратнику. Он выглянул за дверь, и ему открылась описанная мною картина: полицейский все так же слушал шарманку, а «старый солдат, ветеран Майвандской битвы», сидел с безутешным видом у стены «Реформ-клуба» и протягивал прохожим свою жестяную кружку. По другой стороне улицы медленно прохаживался человек в длиннополом пальто, слишком теплом для апрельского дня. Он то и дело поглядывал на часы, как будто ждал кого-то.

Швейцар пересек Пэлл-Мэлл и направился к полицейскому. В эту секунду у меня за спиной раздался голос Майкрофта Холмса:

— Мой дорогой Ватсон! Почему вы пришли один? Разве Шерлок не с вами?

Как ни удивительно, оба брата носили первое имя Уильям, поэтому ни один из них им не пользовался. Высокий и плотный Уильям Майкрофт Холмс во многих отношениях был противоположностью моего друга. Его нескладная фигура наверняка приводила в отчаяние всю Сэвил-роу [9]: тщательно скроенный костюм сидел на ней каким-то бесформенным комком. Круглое лицо Майкрофта составляло разительный контраст с суховатыми чертами Шерлока, отличавшегося орлиным профилем, хотя серые глаза смотрели столь же проницательно. Над необычайно широким лбом росли прямые волосы, подстриженные коротко, как у мальчишки-школьника. При всей несуразности телосложения Майкрофта такое строение головы, в сущности некрасивой, свидетельствовало об успехах, которых добился ее обладатель, изучая древние языки в Оксфордском университете, или математику в Кембридже, или и то и другое. Старший брат, как говорил мне мой друг, был членом совета колледжа Всех Святых и каждую неделю обедал в Оксфорде в обществе образованнейших людей Великобритании. Его приняли в этот круг за вклад, который он внес в классическую грамматику, представив на конкурс блестящее эссе об энклитике δε. {2} Иногда над Майкрофтом посмеивались, но он явно не понимал смысла этих шуток. По словам Шерлока Холмса, в студенческие годы на его брата написали эпиграмму, вошедшую в знаменитый сатирический сборник Бейллиол-колледжа:

Я Уильям Майкрофт Холмс, гигант средь крошек-гномов,

Мне мудростью дано блистать в кругу мужей ученых.

Неужто греческий глагол забыли вы опять?

Минуту: я подумаю, прошу не отвлекать.

— Где Шерлок?

Чтобы не тратить время на объяснения, я подвел Майкрофта Холмса к окну. Именно в этот момент шарманка смолкла, и мы увидели, как полицейский перешел улицу и, приблизившись к нищему, что-то проговорил. Тот, не вставая, воззрился на него.

— Не понимаю, — просто сказал Майкрофт.

Констебль схватил оборванца за руку и, заставив подняться, повел в сторону полицейского участка на Вайн-стрит.

— Это ваш брат.

Человек в пальто, стоявший на углу Сент-Джеймс-парка, еще раз посмотрел на часы (несомненно, лишь для правдоподобия) и зашагал в противоположном направлении.

— Мой брат? Шерлок? Тот бродяга?

Я кивнул. Потрясение, пережитое десять минут назад, и предшествовавшие ему недели тревожной неизвестности обессилили меня.

— Он самый.

— Переоделся нищим и попрошайничает на Пэлл-Мэлл? Но зачем? Разве ему не ясно, в какое положение он ставит меня?

— Скоро я расскажу вам все, что знаю.

Мое обещание не смягчило негодования Майкрофта Холмса. Он посмотрел на меня с высоты своего роста и медленно покачал головой. На его посуровевшем лице выразилось непонимание, смешанное с осуждением.

— Я столько раз терпел его выходки, Господь свидетель! — жалобно проговорил старший брат великого детектива. — Но должен же быть какой-то предел! На пути сюда я услышал, как он рассказывал о своем ужасном ранении. История так меня тронула, что я остановился и дал ему полсоверена. Нет, по-моему, это слишком!

Возвращение

У меня гора упала с плеч, когда я понял, что Шерлок Холмс жив, однако тревога не утихла окончательно. Если наши подозрения касательно незнакомца, стоявшего напротив клуба «Диоген», были верны, то жизни моего друга по-прежнему угрожала опасность. Однако я знал: когда Холмс ведет войну со своими врагами, не следует ему мешать. Как только констебль увел за собой таинственного нищего, соглядатай, дежуривший на другой стороне улицы, покинул свой пост. Думаю, на сей раз мы победили. Хорошо, что я удержался от желания заключить Холмса в дружеские объятия. Иначе мы оба сейчас плыли бы вниз по Темзе с перерезанным горлом.

Неудивительно, что он не спешил связаться со мной. Нашим противникам не составило бы труда перехватить письмо, подкупив бесчестного почтальона, или (это еще более вероятно) устроить в сортировочную контору своего человека по фальшивой рекомендации. Записка, нацарапанная на полях или вложенная между страницами газеты, которую каждое утро бросали в наш почтовый ящик, также была бы прочтена.

Если я первым делом подумал о письме или о приписке на номере «Морнинг пост», то рассуждения наших недругов, скорее всего, совпадали с моими. Однако человек, хорошо осведомленный о гениальном уме Холмса, должен был знать: он умеет передавать важные и весьма обстоятельные сообщения тайно, привлекая внимание адресата к недостающим в картине деталям. Помню, как он предложил мне задуматься над тем, что делала собака в ночь убийства. «Но она ничего не делала!» — возразил я. «Вот именно, — ответил Холмс. — В этом-то и загадка».

Наутро после встречи на Пэлл-Мэлл я сел завтракать и, открыв газету, ожидавшую меня на столе, не поверил собственным глазам: это была не «Морнинг пост», а «Таймс», причем позавчерашняя. Взглянув на первую страницу, я увидел отчетливую надпись: «Бейкер-стрит, № 221б». Случалось, мальчишки-разносчики по рассеянности доставляли нам не тот экземпляр. Но в ящик попал выпуск двухдневной давности, а это не могло быть простой ошибкой.

Если вы знакомы с обстоятельствами расследования убийства в Лористон-гарденс, описанного в повести «Этюд в багровых тонах», или же читали историю о знаке четырех, вам наверняка известно о «нерегулярной армии Бейкер-стрит», неизменно подчинявшейся моему другу. Уличные мальчишки являлись по первому зову Холмса: стоило ему послать за ними Билли, маленького слугу миссис Хадсон, и через десять минут на лестнице уже раздавались громкие детские голоса и шлепанье босых ног. Под испуганные возгласы нашей хозяйки в гостиную вваливалась орава оборвышей. И если секундой ранее они вели себя крайне шумно и неучтиво, то присутствие Холмса делало их весьма сообразительными и послушными.

Юные разбойники нередко становились нашими глазами и ушами. Однажды они доказали, что могут отслеживать движение судов по Темзе лучше инспекторов Скотленд-Ярда. Безусловно, парнишке из этой шустрой ватаги ничего не стоило прокрасться в контору, откуда по Бейкер-стрит разносили газеты. А за мерзавцем, шпионившим за Холмсом, наверняка наблюдали двадцать пар глаз, подмечавших каждый жест, каждый шаг. Как известно, самый отъявленный негодяй и даже крупная, хорошо организованная банда бывают обречены, если им противостоят люди доброй воли. Маленькие сорвиголовы помогали Холмсу не только с целью получить полусоверен, но и ради увлекательного приключения, которое сулила работа под началом знаменитого сыщика.

Я раскрыл газету, догадываясь, кто и как мне ее передал. Но в ней не содержалось ни послания, ни приписки — только указанный адрес. Я встал и перетряхнул все листы. Ничего не выпало. Тогда я снова уселся на место и принялся штудировать номер. Ага, в нем недостает одной страницы. На это вряд ли обратит внимание тот, кто ищет пометы на полях или между строками. То, что страница отрезана, тоже не вызовет подозрений, поскольку между двойными листами сегодняшних газет нередко дополнительно вкладывают одинарный.

Бросив завтрак и не допив кофе, я выбежал из дому, нанял кеб возле Риджентс-парка и отправился прямиком в свой клуб «Ист-Индия» на Сент-Джеймс-сквер. Он выписывает все лондонские газеты, утренние и вечерние, а также многие из лучших провинциальных изданий. Отыскав нужную страницу позавчерашней «Таймс», под сводкой результатов крикетных матчей я увидел статью из раздела «События в Англии». Очевидно, в этой публикации и заключалось посланное мне сообщение:

…

«Электрический взрыв. В Сити снова взорвалось здание

Появились новые сведения об обстоятельствах электрического взрыва, прогремевшего в лондонском Сити ранним утром прошлого четверга. В окрестностях Ньюгейта и прежде случались подобные происшествия. О последнем из них вы могли прочесть в выпуске от 6 января сего года: на Ньюгейт-стрит, напротив церкви Гроба Господня, заметили дым, идущий от электрораспределительных коробок, которые затем вспыхнули, вызвав возгорание. Теперь же в заброшенном здании Ньюгейтской тюрьмы произошел взрыв куда мощнее. Вопреки более ранней информации, никто не пострадал. Как оказалось, рабочие подрядной организации еще не прибыли на место. Благодаря скорее этому обстоятельству, нежели бдительности электрической компании, удалось избежать смертей и серьезных ранений. От взрыва на Ньюгейт-стрит потрескались стекла в нескольких окнах, одна витрина разбилась. Горожане увидели высокий столб дыма, поднимавшийся над плацем тюрьмы. Любого человека, оказавшегося там в момент происшествия, ждала неизбежная гибель.

Предполагалось, что электрическое освещение (удобство, которое имелось лишь в нескольких тюремных помещениях) уже отключено. В данном случае это не было выполнено. Кроме того, продолжалась поставка водяного газа, которую осуществляла Олдгейтская угольно-коксовая компания. По всей вероятности, взрыв вызвала электрическая искра. В настоящее время электрическая компания Чаринг-Кросса и Сити производит работы по отключению тюремных построек от распределительной коробки на Ньюгейт-стрит.

Как сообщают агенты фирмы-подрядчика, разрушительные последствия взрыва затронули лишь принадлежащее тюрьме небольшое строение, которое подлежало сносу в ближайшие недели. Пламя удалось быстро погасить, не прибегая к помощи лондонской пожарной бригады. Тем не менее событие наводит на тревожные размышления о нарушениях правил безопасности, что имело место при оказании услуг абонентам электрической компании Чаринг-Кросса и Сити. Также недопустима подача водяного газа, обладающего большой летучестью, в старые, плохо вентилируемые постройки. На очередном собрании домовладельцев пожарный комитет Криплгейта представит отчет о случившемся. Причины взрыва будут обсуждаться в следующую среду на ежемесячном заседании суда городского совета, которое состоится в лондонской ратуше».

Подробности этого дела я узнал из уст моего друга. Оказывается, газ, заполнявший камеру висельников, взорвался от соприкосновения с пламенем фонарей как раз в тот момент, когда Холмс шел навстречу своей свободе по Ньюгейт-стрит. Был и другой факт, недоступный газетным репортерам: от взрыва на плац вылетели окна и дверь, а также несколько футов стены. Но даже из статейки «Таймс» я почерпнул в сотню раз больше сведений, чем рядовой читатель, ведь мне, военному медику, не раз приходилось сталкиваться с ранениями, полученными в артиллерийском бою. Сомнений не было, взрыв подобной силы наверняка убил бы всех, кто находился в камере, и многих оказавшихся поблизости. Сидя на диване в библиотеке перед горящим камином, я понимал: передо мной косвенный рассказ о том, как Шерлоку Холмсу удалось пройти самое суровое из бесчисленных испытаний, каким его подвергала судьба. Все ли враги уничтожены? По меньшей мере один — тот, кого мы видели на Пэлл-Мэлл, — продолжает выслеживать Холмса. Знают ли эти негодяи, что их узник спасся? Если они не совсем глупы и осознают, с кем имеют дело, они не припишут происшедшее несчастному случаю. Но ход мыслей может быть таков: пленнику было нечего терять и он принял решение бежать или погибнуть, забрав с собой своих мучителей.

Отмечу без ложной скромности, что прежде, чем Холмс поведал мне о своих злоключениях, я подошел к истине довольно близко. Как врач, я понимал: на месте взрыва водяного газа наверняка обнаружили человеческие останки, однако определить, есть ли среди них труп заключенного, должно быть, весьма непросто. Я тогда не знал, что мой друг надел на ногу мертвому Креллину браслет с цепью. Возможно, обгоревшее до неузнаваемости тело надзирателя приняли за погибшего Холмса. Пока мне оставалось лишь вернуться на Бейкер-стрит и ждать новых вестей.

На следующее утро я снова получил «Таймс». Газета, как и накануне, оказалась позавчерашней, но вырванных страниц в ней не было. Отодвинув от себя завтрак, я с огромным вниманием приступил к чтению. В колонках новостей не содержалось ничего, представляющего хотя бы малейший интерес. Я стал водить пальцем по столбцам с некрологами. Когда я достиг нижних строк первого из них, мое сердце подпрыгнуло и остановилось. Угол страницы был оторван. На первый взгляд могло показаться, что кусочек бумаги застрял в почтовом ящике или кто-то отщипнул его по неосторожности. Взяв экземпляр «Таймс» в библиотеке клуба, я нашел недостающий некролог, который, конечно же, отрезали неслучайно:

…

«Генри Кайюс Милвертон, Уиндлшем, Суррей, скоропостижно скончался в Клермонте, Кейптаун, 14-го числа сего месяца. Погребение праха и поминальная служба состоятся в церкви Св. Георга, Уиндлшем. День похорон будет объявлен».

Нам с Холмсом доводилось иметь дело со многими преступниками, но с полдюжины имен мы не забудем никогда. Милвертон из их числа. Того Милвертона, о котором говорилось в траурном объявлении, я не знал. И все-таки без труда понял, что хотел сказать мне мой друг с помощью этого некролога: кем бы ни был покойник, смерть настигла его не в Капской провинции Южной Африки, а гораздо ближе к дому! Сообщение в «Таймс» явно публиковалось для тех любопытных, кто мучился вопросом: куда же бесследно испарился их знакомый? Знали бы они, как недалеки от истины! Конечно, я не мог подтвердить свою догадку, но чутье подсказывало: Генри Кайюс Милвертон разлетелся на куски при взрыве в Ньюгейтской тюрьме.

Следующим вечером меня неожиданно посетил Майкрофт Холмс. Он был, с одной стороны, раздражен игрой, которую, по его мнению, вел его брат, с другой — не на шутку обеспокоен.

— Я говорил с Лестрейдом, — сказал он сердито, сбрасывая пальто и садясь у огня. — Инспектор и его люди стоят ниже нас в правительственной иерархии и должны нам подчиняться. Это бывает довольно кстати. И все же то, что Шерлок валяет дурака на глазах у всего Лондона, никак не на пользу моей репутации. — В чрезвычайном волнении Майкрофт Холмс вскочил с места. Сделав круг по комнате, он, взмахнув рукой, остановился у стола с химическими приборами, которые на протяжении нескольких недель находились в печальном бездействии. — Почему бы брату не успокоиться и не заняться чем-нибудь стоящим? Что он находит во всей этой дребедени? Однажды нам с вами придется расплачиваться за его эскапады!

— Хотелось бы мне, чтобы он сейчас был здесь и смог объяснить вам, чем полюбилась ему эта профессия, — грустно ответил я.

Майкрофт, казалось, немного смягчился. Он налил в стакан виски из графина, плеснул каплю сельтерской и снова сел.

— Я пришел к вам, Ватсон, из-за того, что наговорил мне Лестрейд. На мой взгляд, это звучит как небылица из журнала для школьников, но вы все-таки послушайте.

— Пожалуйста, рассказывайте.

— Хорошо. Так вот, Лестрейд упомянул о преступлении, которое расследовал несколько лет назад. В Англии были убиты трое. Все из одной семьи — Опеншо.

— Дело пяти апельсиновых зернышек. {3}

Майкрофт Холмс состроил гримасу:

— Называйте как хотите. Впрочем, да, Лестрейд сказал, что перед смертью каждый из убитых, по слухам, получил конверт с пятью апельсиновыми зернами. Это был знак, который предупреждал: «Прощайся с жизнью!» Чепуха! Наивная школярская выдумка!

— Ну так что же?

— Преступники прибыли из Америки, из штата Джорджия. Все они оказались членами ку-клукс-клана, а возглавлял эту банду капитан Джеймс Кэлхун.

— Верно, — кивнул я. — После убийства Опеншо он бежал из Англии. Но в ту же осень его корабль «Одинокая звезда» попал в шторм, пересекая Атлантику. От судна остался только ахтерштевень, который потом подобрали посреди океана.

— А вот и нет! — Майкрофт Холмс хлопнул себя по колену.

— Что вы имеете в виду? Пожалуйста, объясните, — осторожно сказал я.

— По словам Лестрейда, все должны были считать, будто корабль затонул. На самом же деле Кэлхун благополучно вернулся в Америку. Но теперь он мертв.

— Не понимаю.

Майкрофт Холмс вздохнул, словно досадуя на мою несообразительность.

— Лестрейд узнал об этом от казначейского чиновника, с которым поддерживает связь по долгу службы. Несмотря на вашу с Шерлоком версию, в американском департаменте финансов никогда не верили, что капитан погиб в море. Ахтерштевень! Все это немудрено было подстроить! С тех пор Кэлхун действовал под вымышленными именами, и ультраправые его старательно покрывали. А тот казначейский инкогнито затесался среди куклуксклановцев и проник на заседание их генерального совета — или как там они называют свое сборище. Он узнал Кэлхуна среди присутствующих.

— Но теперь его нет в живых?

Майкрофт Холмс вытянул ноги к огню точно так же, как делал его брат.

— Да, Кэлхун погиб, причем совсем недавно. Любопытно, что это, как сказал Лестрейд, произошло здесь, в Англии.

В ту минуту я будто бы услышал голос Шерлока Холмса, призывавший меня хранить благоразумное молчание.

— Странная история, — пробормотал я, удержавшись от иных комментариев.

Майкрофт рассмеялся, что было не в его манере, и с раздражением ткнул кочергой в камин.

— Она еще удивительнее, чем вы можете вообразить. Если верить Лестрейду, Кэлхун отправился на тот свет в Лондоне. Вероятно, это преднамеренное убийство, однако тело не найдено.

Ах вот как! Я немедленно вспомнил о Генри Кайюсе Милвертоне, после которого осталась лишь горстка пепла, однако ни словом не обмолвился об этом. Мое объяснение прозвучало довольно беспомощно:

— Ваш брат лишь предположил, что Кэлхун погиб при кораблекрушении, но никогда не считал это доказанным фактом.

Майкрофт Холмс насмешливо приподнял густые брови:

— Говорите, он только предположил? Шерлок никогда не ограничивается догадками — так он уверен в себе и своей неуязвимости! Думаю, вам стоит при встрече рассказать ему о нашем разговоре. Кстати, доктор, вы точно не знаете, где скрывается мой брат?

— Мне ничего не известно, — скромно сказал я.

Мой посетитель поднялся, с грохотом отодвинув кресло.

— Просто безобразие, что он ломает комедию на виду у всего Лондона. Подумать только! Однорукий нищий! Скажите вашему другу, что этот чертов маскарад вредит не ему одному. К вам он, кажется, прислушивается. И еще: человеку его положения не пристало якшаться с Лестрейдом и ему подобными. Непременно передайте мои слова Шерлоку, когда увидитесь с ним.

— Не сомневайтесь. Передам.

На этом наша беседа закончилась. Майкрофт, тяжело ступая, спустился по лестнице. Кучер с лошадью в течение всего визита терпеливо ожидали его у входа. С присущей ему респектабельностью мой гость сел в кеб и направился в свой маленький мирок, где солнце каждое утро всходит над Уайтхолльским дворцом [10] и каждый вечер садится на Сент-Джеймс-стрит. Все, что было вне этих пределов, казалось Майкрофту Холмсу погруженным в беспросветный мрак.

Итак, двое таких субъектов, как Генри Кайюс Милвертон и Джеймс Кэлхун, сгинули в одно и то же время при невыясненных обстоятельствах. Это навело меня на мысль, что в истории со взрывом в Ньюгейтской тюрьме явно оставалось много пробелов. На следующее утро я не получил «Таймс». Как обычно, мне доставили свежий номер «Морнинг пост». Я прочитал его за кофе с гренками, свернул и хотел было отложить в сторону, но вовремя заметил, что на первой странице вместо «Бейкер-стрит, № 221б» был указан карандашом другой адрес: «Денмарк-сквер, № 23». Мне приходилось бывать там в студенческие годы. Денмарк-сквер находится близ Сити-роуд, в той части улицы, где она спускается к Финсбери-Пейвмент. Это место нельзя назвать самым красивым и чистым в городе: ряды одинаковых обветшалых домов обступают клочок земли, поросший пыльной травой, с несколькими чахлыми деревцами посредине. Взяв на полке папку с картами Лондона, на 53-м листе я отыскал дом № 23, расположенный в юго-восточном углу площади. На оборотной стороне, в списке указанных на карте заведений, значилось, что первый этаж интересующего меня здания принадлежит фирме «Джеймс Покок и сын: починка фортепьяно и других музыкальных инструментов».

Должно быть, здесь-то я и найду Шерлока Холмса. Скрывается он там, удерживают его силой или же он просто ожидает моего прихода? Несомненно, лучше отправиться туда не мешкая. Иначе может быть слишком поздно. Через час я спустился на станцию метро, чтобы сесть в поезд, идущий от Бейкер-стрит до Ливерпуль-стрит. В подземке висел табачный дым и было так людно, что я не мог определить, следят ли за мной. Состав с грохотом покатился по глубокому тоннелю с облицованными камнем стенами. Над нами тянулись кварталы складских помещений и газовых заводов, чьи высокие трубы напоминали минареты. Огнедышащее горло открытой реторты алело, как жерло вулкана. Сити-роуд, застроенная грязными некрашеными зданиями, была наводнена громоздкими телегами. В захудалых устричных барах и маленьких пивнушках с немытыми окнами без штор царило утреннее оживление.

Я свернул на Денмарк-сквер. В высоких неухоженных домах, окружавших площадь, когда-то проживала вполне процветающая публика: адвокаты, биржевые маклеры, торговцы индийским каучуком и норвежским лесом. Теперь нарядные фасады заросли сажей, а в каждой комнате над мастерскими первых этажей ютилось по семейству. В центре площади было некое подобие газона с вытоптанной до земли травой. Над ним покачивались два голых каштана, которые, судя по всему, не собирались распускаться. Я сел на скамью, стоявшую посреди этого пропыленного пустыря. Слежки за собой я не замечал, однако это вовсе не значило, будто за мной не наблюдают.

Я достал газету и принялся читать. С Сити-роуд доносился несмолкающий шум повозок, кебов и двухпенсовых омнибусов. Из окон музыкальной лавки лились гаммы и арпеджио. Бо́льшую часть прибыли подобным заведениям приносит починка скрипок, и я не удивился, когда мастер стал настраивать струны, а потом заиграл, все громче и увереннее. Потеряв интерес к чтению, я подумал, как удивительно слышать столь благородные звуки в таком убогом месте. Но что это была за музыка? Безусловно, сочинение Баха. Мелодии вились и переплетались, образуя причудливую ткань величественного контрапункта. Я без труда узнал манеру игры и возблагодарил небо за то, что Шерлок Холмс никому, кроме меня, ни врагам, ни союзникам, не открывал своего музыкального таланта. Сейчас на Денмарк-сквер пела не его любимая скрипка, творение Страдивари, но я знал, что мой друг способен извлекать божественные звуки даже из самого дешевого инструмента. Как бы то ни было, концерт предназначался не для того, чтобы подбодрить и успокоить меня. Если Холмс вел расследование, то каждый его шаг, каждый его жест имел одну-единственную цель. {4}Великолепная фуга брала начало от простой темы. Она то исчезала, то прорастала снова, и я поймал себя на ощущении, что произведение смутно мне знакомо. Но название ускользало от меня. «Я слышал эту пьесу раньше, готов поклясться! — сказал я про себя. — Просто я малосведущ в музыке и не отличаю одну фугу Баха от другой. Вероятно, ее исполняли в Сент-Джеймс-холле, куда мы ходили вместе с Холмсом».

Сложная и бесконечно щедрая композиция наливалась соком и становилась все мягче — близился финал. Словно вечерние облака, темы растворялись друг в друге, сливаясь в триумфальном созвучии. Наконец минорная тональность уступила место торжествующему мажорному аккорду, который медленно растаял. Неуловимый мотив опять зазвучал в одиночестве. Теперь я узнал его и, слушая, стал тихо подпевать:

Фунтик риса за два пенни, сливы на отвар…

Вот и денежки ушли — тащи сюртук в ломбард!

Только Холмс мог соткать роскошную материю из такой грубой нити! Подивившись одаренности своего друга, я вдруг вспомнил следующую строчку этого детского стишка:

Вверх и вниз по Сити-роуд, в «Орел» и из «Орла»…

«Орел»! Отсюда было рукой подать до знаменитой таверны на Сити-роуд. Я частенько захаживал в нее в молодые годы, когда был практикантом в больнице Святого Варфоломея, старейшей в Лондоне. Увеселительное заведение славилось своим музыкальным залом, оркестром, играющим в саду, волшебными зеркалами, канатными плясуньями-француженками и маленькими фокусниками. Бывало, сидя в «Орле», мы с приятелями громко распевали немудреную песенку — именно ее только что так виртуозно исполнил Холмс. Ведь я не раз делился с ним воспоминаниями о студенческих днях…

Делая вид, будто просто коротал здесь время, я встал и кружным путем отправился на Шепердс-Уок, к знакомому зданию, верхние этажи которого облицованы желтоватым лондонским кирпичом, а черный цоколь украшают золоченые надписи и блестящие зеркальные стекла. Миновав вестибюль с выложенными керамической плиткой стенами и зелеными мраморными колоннами, я проследовал к длинной буфетной стойке. В таверне было довольно пусто. Никто из посетителей даже отдаленно не напоминал Холмса.

Вдруг какой-то человек, сидевший за столом один, поднялся с места. Это был тучный краснолицый мужчина. Его яркая рыжая шевелюра с годами слегка потускнела. В ту секунду, когда он проходил мимо меня, я не узнал его, за что впоследствии возблагодарил судьбу. Иначе я машинально поприветствовал бы его, тем самым выдав себя. С тех пор как мы в последний раз виделись, прошло несколько лет, и сейчас я понял, кто он, не столько по лицу, сколько по выражению глаз. Мистер Джабез Уилсон! Годами я вел журнал наших с Холмсом расследований, и одна из первых записей касалась Союза рыжих, который был создан изобретательными злодеями, замышлявшими дерзкое преступление. Мой друг спас Джабеза Уилсона от невольного участия в ограблении банка и обеспечил ему скромное вознаграждение от страховщиков. Тогда мистер Уилсон навеки объявил себя должником Холмса. Вовсе не удивительно, что теперь, в трудную для своего благодетеля пору, он приютил его у себя, в доме № 23 на Денмарк-сквер. {5}

Мы разошлись как незнакомцы. Я присел за стол со стаканом эля и стал слушать пианиста, наигрывавшего «О Дейзи! Ответь мне!». На кожаном сиденье соседнего стула лежал раскрытый номер «Рейсинг таймс». Я взглянул на газету, не беря ее в руки. В списке участников челтнемских скачек была подчеркнута кличка лошади — Noli Me Tangere. Я не сомневался, что это сделано рукой мистера Уилсона. Евангельская фраза означает в переводе с латинского «не прикасайся ко мне» или, как гласит девиз пехотного полка американской армии, «не подходи ко мне».

Итак, я понял, чего хотел мой друг. Я допил свой эль, затем достал часы и, взглянув на циферблат, заспешил вниз по Сити-роуд с видом человека, опаздывающего на встречу. У двери с медной табличкой, на которой красовалась надпись «Глазной врач», я остановился, заглянул в приемную и осведомился, может ли доктор меня осмотреть.

Потратив полчаса и одну гинею, я снова вышел на улицу. Проходя мимо часовни Уэсли и статуи ее великого основателя [11], я увидел сиротку, торговавшую цветами. Перед ней на холодных камнях были разложены не распроданные за день фиалки и желтофиоли, розы и гвоздики, расцветшие в парнике прежде назначенного природой срока. Одетая в незатейливое темное платье с узором, девочка выглядела скромно, но опрятно, однако ее обувь явно знавала лучшие времена. Юной цветочнице было лет пятнадцать, а босоногому созданию, крутившемуся рядом, должно быть сестренке, — около одиннадцати. Скорее всего, эти дети жили в доходном доме где-нибудь на Друри-лейн и делили комнату с двумя-тремя другими семьями. Старшая девочка подошла ко мне и прокричала:

— Купите цветочки, прекрасные весенние цветочки! Всего два пенса за бутоньерку! Два пенса нам на ночлег — не на выпивку!

Я и не сомневался в том, что бедняжка нуждается в деньгах, но прежде, чем я успел ей это сказать, она подскочила ко мне и дотронулась до моей щеки.

— Видите, какая холодная у меня рука! — проговорила цветочница, деловито прикалывая к лацкану моего сюртука белую гвоздику, и добавила, на сей раз со смешком: — Только будьте осторожны, когда станете снимать цветок!

— Вот, возьми, моя бедная девочка.

Порывшись в кармане, я положил на ее протянутую ладонь соверен. Продавщица изумленно посмотрела на него.

— Да благословит вас небо, сэр! — вскрикнула она и повернулась к своей маленькой сестре.

Завладев таким богатством, они могли складывать свой товар и не сомневаться, что вечером получат и кров, и горячий ужин.

«Только будьте осторожны, когда станете снимать цветок…» Едва ли не у всех солдат «нерегулярной уличной армии» имелись сестры и кузины под стать им самим. «Пусть меня застрелят, если это не одна из них», — подумал я.

Обуздав нетерпение, я вышел из закопченных кирпичных стен метрополитена на Бейкер-стрит и направился к дому так неспешно, будто в запасе у меня была целая вечность. За мной по пятам никто не шел, но за нашей парадной дверью следили наверняка. Очутившись в гостиной, я задернул шторы, зажег газ и наконец-то вытащил из петлицы гвоздику. Стебелек был обернут серебристой фольгой. Развернув ее, я обнаружил тоненькую полоску бумаги, исписанную микроскопическими буквами, — первая прямая весточка, полученная от Шерлока Холмса со дня его исчезновения.

Мой дорогой Ватсон! Пишу эти строки с чувством признательности к нашему рыжеволосому другу. Как Вы уже, наверное, догадались, я бежал из плена. Генри Милвертон и Джеймс Кэлхун погибли в тот самый час, который, по их замыслу, должен был стать последним в моей жизни. Выжили двое приспешников. Опасайтесь разжалованного унтер-офицера, флотского палача, старшины Алкера. И пожалуйста, пошлите мне завтра с первой же почтой коробку из-под туфель, обернутую коричневой бумагой и перевязанную голубой лентой с восковой печатью, по адресу: «Лондон, почтовое отделение Сити-роуд, до востребования». Сделайте это совершенно открыто. Наши жизни по-прежнему в опасности. Noli me tangere.

В ту ночь я почти не спал, размышляя над тем, как отправить Холмсу посылку, чтобы враги увидели написанный на ней адрес, но не заподозрили, что я нарочно привлекаю их внимание. В подобные минуты мне особенно недоставало советов моего друга. Вдруг я больше не интересен шпионам и они перестали за мной следить? Но нет, на сей счет можно быть спокойным: до тех пор пока Холмс снова не попал к ним в руки, моя персона важна — я скорее, чем кто-либо другой, могу вывести их к нему.

Дул по-летнему теплый ветер, наполняющий воздух ароматом цветения. Я шагал по Бейкер-стрит, держа под мышкой завернутую в коричневую бумагу коробку из-под обуви. Ярлыка с адресом на ней еще не было. Повсюду шли приготовления к главному событию сезона — коронации нашего нового монарха Эдуарда VII. Витрины канцелярских и сувенирных лавок пестрели карточками, напечатанными огромным тиражом: все они казались на удивление большими и эффектными. На каждой изображался кто-либо из членов венценосной семьи: король Эдуард, королева Александра, принц или принцесса — в малиновом или ярко-синем парадном одеянии с золотой лентой. В Риджентс-парке в исполнении военного оркестра гремел торжественный марш сэра Эдварда Элгара. Вскоре коронационную оду на стихи доктора Бенсона из Итона должны были подхватить все хоры огромной империи: «Земля надежд и славы, родина свободы…»

В почтовой конторе я купил гуммированную этикетку и, наклеив ее на сверток, крупными буквами стал выводить указанный моим другом адрес. Прежде чем я успел закончить, какой-то человек протиснулся сквозь толпу, приблизился к деревянному столу, за которым я сидел, и задел мой локоть — готов поклясться, намеренно. Дрогнувшее перо перечеркнуло написанное. Я резко обернулся и увидел краснолицего толстяка с рыжими волосами, поблекшими с возрастом. Мистер Джабез Уилсон из Союза рыжих снова не показал виду, что мы знакомы. Приподняв шляпу, он лишь пробормотал: «Виноват. Прошу прощения, сэр. Мне, право, очень жаль».

Глядя вслед мистеру Уилсону, опять исчезнувшему в толчее, я понял: Холмс приоткрыл для меня дверь. Мне стало ясно, что я должен делать. Беззвучно ворча, будто бы в крайнем раздражении, я сорвал испорченную этикетку, скомкал ее и швырнул в проволочную корзину для мусора, стоявшую в углу. Купил новый ярлык и, наконец-то передав посылку почтовому служащему, направился к выходу. Солнце лилось на крыши с востока и согревало стены домов, приближая лето. Остановившись на крыльце, я вдруг развернулся, словно что-то забыв, и снова подошел к прилавку. Купил дюжину конвертов кремового цвета с тисненой голубой маркой и громко спросил, точно ли посылка, отправленная мною в половине десятого утра, будет доставлена на Сити-роуд до конца дня. Служащий заверил, что можно не беспокоиться. Я двинулся к двери и, будто бы желая обойти очередь, приблизился к мусорной корзине. Несколькими минутами ранее, кидая в нее испорченный ярлык, я заметил, что она почти пуста: на дне валялись лишь два сложенных листка бумаги да огрызок яблока, выброшенный мальчишкой-посыльным. Листки и огрызок были на месте. Но скомканная этикетка с адресом Холмса исчезла.

Ко времени получения почты я, в дорожном костюме и шляпе, явился в кафе на углу Сити-роуд и Денмарк-сквер. На противоположной стороне улицы находилась контора, куда должны были доставить мою посылку. Поодаль, за пыльным газоном, виднелся дом № 23. Нацепив на нос приобретенные у оптика роговые очки с простыми стеклами, я вел пристальное наблюдение за происходящим вокруг и, не щадя желудка, поглощал одну чашку кофе за другой. Люди входили и выходили через тяжелую дверь, по разные стороны которой висели таблички с надписями «Толкайте» и «Тяните». Но посетители меня не интересовали: я высматривал коричневый сверток, перевязанный голубой лентой. Нести его мог кто угодно, мужчина или женщина. Скорее всего, за посылкой должен был прийти мистер Джабез Уилсон, если только Алкер или другой преступник не опередит его, выдав себя за адресата. Напрасное ожидание тянулось почти до пяти часов пополудни. Вдруг, к своему крайнему недоумению, я увидел самого Шерлока Холмса. Он был в темном костюме и шляпе и уверенно шагал через Денмарк-сквер к почтовой конторе, явно привлекая к себе внимание. Почему он, несколько дней тщательно скрывавшийся, вдруг решил себя выдать?

Из боязни навредить другу, я, невидимый за спинами посетителей, остался сидеть за чугунным столиком под жестяным навесом кафе. Холмс вышел из конторы с посылкой в руках, но не свернул на Денмарк-сквер, а направился по Сити-роуд в сторону улицы Мургейт, где располагалась станция метро. Как раз в это время на тротуары Сити высыпали торговцы и клерки, спешащие по домам. Я встал и, не успев выйти из кафе, увидел человека, который, без сомнения, был старшиной Алкером. Он не слишком походил на шпиона, следившего за Холмсом на Пэлл-Мэлл, пока тот исполнял роль ветерана Афганской кампании. И все-таки чутье подсказывало мне, что это тот же тип. Я пригляделся внимательнее: на его широком лице застыло выражение улыбки, но глаза были холодными и настороженными. Старшина не отличался ростом, однако сложение имел плотное, а в руках угадывалась сила, которая наверняка позволяла ему легко усмирять несчастных, пытавшихся продлить себе жизнь хоть на несколько судорожных вдохов. Если верить официальной биографии Алкера, он надел петлю на шею семи убийцам, трем мятежным матросам тихоокеанской эскадры и несметному множеству китайских и индийских повстанцев. Несмотря на мягкую погоду, старшина кутался в темное пальто с поднятым воротником.

Мое внимание ненадолго отвлек кривоногий человечек с багровым лицом, поднявшийся из-за соседнего столика. Но он направился в противоположную сторону, будучи, по всей вероятности, обыкновенным праздношатающимся выпивохой.

На шумной торговой улице, слишком оживленной в этот час, Холмс вряд ли мог заметить, что его кто-то преследует. Мой друг, ни разу не обернувшийся, был сейчас в смертельной опасности, и все же внутренний голос не велел мне спугивать врага. В кармане я держал револьвер, но стрелять с такого расстояния не посмел бы, боясь ранить кого-нибудь из неповинных прохожих. Алкеру же ничего не стоило, приблизившись к Шерлоку Холмсу в людской гуще, всадить ему нож меж ребер.

Работая локтями, я занял позицию футах в десяти от Алкера и зашагал сзади. Даже если бы старшина оглянулся, то наверняка не узнал бы меня. Да и не будет он крутить головой по сторонам, чтобы не упустить намеченную жертву. Мы прошли сквозь поток грохочущих повозок и приблизились к станции. К тому моменту я не сомневался, что сообщников Алкера поблизости нет.

Старшина был всего лишь грубым животным, не лишенным, однако, первобытной хищной повадки. Он выбрал место на многолюдной платформе неподалеку от Холмса, чтобы втиснуться в следующий вагон. Несколько раз мой друг из предосторожности менял дислокацию, но всякий раз его маневр оказывался недостаточно ловким. Обмануть терпеливую ненависть невидимого врага не удавалось.

Не имея ни малейшего представления о том, куда мы держим путь, я купил самый дорогой билет, чтобы сойти, где потребуется. Итак, Холмс, старшина и я расположились в трех соседних вагонах. Мне нельзя было приближаться к Шерлоку (это могло бы нас выдать), и вместе с тем я был уверен, что должен перехитрить Алкера.

Если мы направлялись на Бейкер-стрит, то, несомненно, наиболее длинный и долгий путь пролегал через Тауэр-Хилл, Вестминстер и Кенсингтон, минуя унылые западные окраины, Паддингтон и Мэрилебон. «Холмс, должно быть, знает, что делает. Да и ничего с ним не случится, пока Алкер сидит в другом вагоне», — утешал я себя. На каждой станции я внимательно следил за выходящими. Когда мы подъехали к Кенсингтону, я увидел, что Холмс шагнул на платформу и не спеша двинулся к выходу. Кенсингтон, по-моему, вовсе не имел касательства к нашему делу. Возможно, это был стратегический ход? Мой друг даже не оглянулся на Алкера, который устремился за ним, соблюдая дистанцию. Пропустив вперед нескольких пассажиров, я тоже вышел.

Это двойное преследование напоминало фарс, и финал его, как вскоре выяснилось, был смертельным. Огибая круглую громаду Альберт-холла и мемориал принца Альберта, я без труда удерживал в поле зрения Холмса и его «тень». Неожиданно мой друг, не догадываясь о том, как близко подошла к нему погибель, совершил ужасную ошибку. В сгущающихся сумерках он свернул к Воротам Александры. Перед нами простирался огромный неосвещенный Гайд-парк. Чтобы выйти на улицу, ведущую к дому, мы должны были пересечь его. Но солнце уже село: вскоре деревья, кусты и лужайки погрузятся во мрак, и более подходящего места для убийства будет не сыскать.

Тропинки быстро пустели. Фотограф выкатывал из ворот свою черную полотняную будку. Нарядные дети с лентами на шляпках возвращались с прогулки в сопровождении гувернантки, неся игрушечную яхту, которую пускали в Круглом пруду Кенсингтон-гарденс. Алкер беспрепятственно следовал за Холмсом, петляя среди бесчисленных лавров и рододендронов. Сперва мы шли параллельно аллее Кенсингтон-Гор. Затем Холмс повернул, как будто совершенно позабыв об осторожности и вознамерившись пересечь Роттен-роу. Он шагал неспешно, с задумчивым видом, под мышкой у него все так же торчал сверток. Казалось, мой друг совершает самоубийство.

Я достал из кармана пистолет, пряча его в рукаве. За дальними деревьями брезжили огни: в верхних этажах роскошных домов на Парк-лейн уже зажегся свет. Скоро станет слишком темно, чтобы стрелять. Тогда мне останется лишь наброситься на Алкера. Его фигура маячила на лужайке ярдах в сорока от Холмса, а я крался на таком же расстоянии от него. Наконец перед нами появилась широкая коричневая полоса Роттен-роу, обсаженная каштанами. В шестидесятые годы прошлого столетия это место облюбовали «прелестные маленькие наездницы» [12], укрощавшие не столько лошадей, сколько мужские сердца. Но и в наши дни Роттен-роу не утратила своего блеска: воскресным утром по ней торжественно следует так называемый церковный парад [13] — открытые экипажи с кучерами и грумами, щеголяющими в ливреях и шелковых шляпах, — а в будни здесь галопируют, поднимая облака пыли, конные полки.

В следующую минуту произошло нечто неправдоподобное. Все случилось в мгновение ока, так что я долго не мог поверить собственным глазам. Холмс неожиданно развернулся и рассерженно прокричал: «Ватсон, лучше бы вы предоставили это мне!» И тут, как по сигналу, вдалеке послышался стук, будто кто-то в хорошем темпе колотил боксерскую грушу. Отличная гнедая лошадь, опустив голову и натянув поводья, неслась по твердой земляной дороге. Я остолбенел от изумления, — казалось, прямо на нас, набирая скорость, летел призрак. В седле сидел человек в военном мундире. В надвигающихся сумерках еще можно было разглядеть красный камзол с бронзовыми пуговицами и кавалерийскую шапку.

Алкер тоже остановился. Он собрался было перейти Роттен-роу вслед за Холмсом, но приближавшийся всадник ему помешал. Он мчался во весь опор, будто за ним гналась свора церберов. Я стоял поодаль, но даже мне был слышен храп скакуна. Старшина сделал пару шагов назад, освобождая путь коню, из-под копыт которого разлетались комья грязи. Наездник наклонился вперед и прильнул к лошадиной шее, словно готовился исполнить цирковой трюк, на полном скаку подобрав с земли какой-то предмет. Вдруг в его руке появилась кавалерийская сабля. Он отвел ее в сторону. Лезвие не сверкало, поскольку было уже темно, однако я мог поклясться, что вижу неяркий блеск. Взмах сабли оказался почти беззвучным, но вслед за ним раздался свист: это воздух выходил из тела Алкера. В этот миг голова его, снесенная с плеч, покатилась по высохшей земле.

Я застыл на месте, испуганный и завороженный. Что, если этот умалишенный зарубит и нас с Холмсом? Перед тем как рухнуть, обезглавленный труп несколько секунд оставался на ногах, словно запоздалый сигнал из отделенного мозга еще продолжал держать в подчинении умирающие члены. Раньше мне рассказывали о подобных случаях, которые происходили во время кровавых конных атак. {6}

Оказалось, что беспокоиться относительно намерений всадника не стоило: не глядя ни вправо, ни влево и не убавляя скорости, он пронесся мимо. Топот копыт постепенно стих, и пыльное облако скрыло от нас наездника — бывшего капрала кавалерии, как я узнал позднее.

Шерлок Холмс хранил полную невозмутимость.

— Слабый человек, — спокойно сказал он, — но, пожалуй, не дурной. Теперь ему некого бояться. Я не выдам его нашим друзьям из Скотленд-Ярда. Надеюсь, будете молчать и вы. Если мой расчет верен, теперь он единственный, кто остался в живых из злоумышленников, с которыми мне пришлось иметь дело в последние несколько недель. Их сообщники по той или иной причине не явились. Хотя, боюсь, однажды они напомнят о себе. Ну а пока мы можем благодарить судьбу за то, что очистили мир от большинства участников этой преступной шайки.

Я не ответил. Через несколько минут после пережитого потрясения ко мне вернулась способность двигаться, но всю ночь я не спал и утром следующего дня был не в силах говорить. Не знаю, сам ли Макайвер решил расправиться с последним заговорщиком, угрожавшим его собственной жизни, или же они условились об этом с Холмсом. Могу лишь подтвердить, что мы с моим другом не выдали капрала кавалерии.

На протяжении многих дней газеты наперебой кричали о таинственном «человеке без головы», найденном на Роттен-роу. Прежде чем страсти улеглись, нас посетил инспектор Лестрейд. Мы ничего ему не рассказали. Сыщики Скотленд-Ярда установили, что орудием убийства послужила кавалерийская сабля, но узнать подробности им не удалось. Об Алкере им было известно немного: пятьдесят пять лет, в сорок завершил флотскую карьеру и пополнил ряды торговцев женской плотью, таких как Генри Кайюс Милвертон. Вероятно, нашим друзьям-полицейским нелегко далась фраза: «Мы будем вам признательны, мистер Холмс, если вы поделитесь своим мнением». Но гениальный детектив, способный моментально увидеть и сопоставить множество деталей преступления, умел порой закрывать глаза на самые очевидные вещи. Он выслушал отчет гостя о собранных уликах и вздохнул: «Увы, Лестрейд, нельзя сделать кирпич без соломы».

Мой друг считал себя в долгу перед капралом Макайвером. Теперь этот долг был возвращен. Когда мы остались одни, Холмс поведал мне обо всем, что ему пришлось пережить. Закончив рассказ, он немного помолчал, а затем оживился и заговорил совсем о другом:

— Помните мою маленькую импровизацию, прелюдию и фугу на тему детской песенки «Фунтик риса за два пенни»? Вы слышали их, когда я скрывался в доме мистера Джабеза Уилсона на Денмарк-сквер.

— Конечно же помню. Это было очень изобретательно.

Я хотел сказать, что это была замечательная музыкальная шутка, но, к счастью, мой друг не дал мне договорить:

— Раньше я никогда не помышлял о том, чтобы записывать свои сочинения и предлагать их для публикации. Но в этот раз мне хочется сделать исключение из правила. Я мог бы послать рукопись в лейпцигское издательство «Петерс» или в «Аугенер»: пару раз они интересовались моими произведениями.

— Но ведь мир знает вас как частного детектива! Если перед публикой появится Холмс-композитор, не вызовет ли это недоразумений?

Он вынул изо рта трубку и остановил взгляд на гипсовой розе, украшавшей люстру.

— Верно. Придется выдумать псевдоним и работать, как говорят французы, sous le manteau [14], а в этом есть что-то принижающее музыку. Лучше представить свое сочинение как случайно открытый опус одного из мастеров контрапункта, созданный в прошлом столетии. Разумеется, смешно и до глупости самонадеянно посягать на славу Иоганна Себастьяна Баха. Но, полагаю, я вполне могу назваться одним из сыновей великого немца. К примеру, Карлом Филиппом Эммануилом Бахом. Да. Думаю, это именно то, что нужно.

— Но помилуйте, Холмс, как же так? Ведь песенка «Фунтик риса за два пенни» всем известна!

— Мой старый добрый друг! Вы недооцениваете культурное высокомерие нашего века. Песенку все узнают, несомненно. Но кто из посетителей Вигмор-холла или другого концертного зала Лондона отважится признаться в том, что слух его уловил столь вульгарный мотив?

Он отложил трубку и встал. Затем извлек из футляра скрипку Страдивари и смычок. Протестовать было бесполезно. Теперь Шерлока Холмса не остановила бы ни одна сила в мире.

Тайна греческого ключа

1

Если в понедельник Шерлок Холмс, не щадя сил, защищал честь скромной горничной, то вторник он с неменьшей вероятностью мог посвятить спасению репутации пэра. Весь людской род с присущими ему слабостями и недостатками был для моего друга предметом неутолимого интереса. Наблюдая за работой гениального детектива, я нередко вспоминал латинское изречение, которое заучил в школе: «Homo sum, humani nihil a me alienum puto» — «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо». Однажды мне стало интересно, как понимает эти слова сам Холмс, и я заметил, что высказывание принадлежит великому римскому оратору Цицерону. Мой друг посмотрел на меня, поднес трубку ко рту и ответил: «Вы легко можете убедиться, Ватсон, что Цицерон ничего подобного не говорил. Если желаете знать, это цитата из одного скучнейшего античного драматурга, который родился почти на столетие раньше вашего великого оратора». {7}И все же в своем суждении о Шерлоке Холмсе я не ошибся. После его смерти я, как душеприказчик, должен был составить опись его корреспонденции, хранившейся в старом жестяном сундуке на чердаке нашего дома на Бейкер-стрит. Я нашел множество писем к бедным, отчаявшимся людям. Холмс помогал им безвозмездно — так лучшие адвокаты порой берутся защищать обездоленных, не рассчитывая на вознаграждение. Как-то раз его спросили, почему он это делает. Вторя Фрэнсису Бэкону, мой друг сказал, что «каждый человек является должником своей профессии» и обязан, по мере сил, отдавать долг.

Частная методика расследования вынуждала детектива вступать в деловую переписку и с представителями высшего общества. Среди его бумаг нашлось три черновика, исчерканные правками и начинавшиеся внушительной фразой: «Мистер Холмс, покорный слуга Вашего Величества…» Об обстоятельствах написания одного из этих посланий я и хочу поведать читателю. Листок с помарками слегка пожелтел и стал хрупким от времени, однако более раннее обнародование этих фактов могло оказаться небезопасным для нашего государства. Впрочем, подробности будут ясны из моего рассказа.

Началось все октябрьским утром 1908 года в Дорсете. Уже рассвело. На пологом склоне холма, возвышающегося над утесами мыса Святого Альдхельма, несколькими группами расположились люди. Одни были в шинелях и кителях старших офицеров флота, другие накинули пальто поверх торжественных костюмов. Все смотрели на море. Солнце коснулось бледно-зеленых волн Ла-Манша, хотя горизонт еще тонул в утреннем тумане.

По желанию Шерлока Холмса мы встали в некотором отдалении от остальных, тем самым подчеркивая: он и я лишь гости, но не полноправные участники событий. Мой друг надел серый дорожный плащ, на голове его плотно сидело матерчатое кепи. Всем своим видом он показывал, что его отделяет от прочих собравшихся нечто большее, нежели расстояние в несколько футов. Позади нас, примерно в миле от берега, дежурили солдаты морской пехоты. Они охраняли тропки, ведущие к берегу от деревеньки Уорт-Матраверс: в течение ближайшего часа здесь не должно быть посторонних. Попытки отыскать среди встречающих морских атташе из европейских посольств, находящихся в Белгравии, на Итон-плейс, оказались бы тщетными. Никого из иностранных дипломатов не пригласили.

Мы молча слушали нарастающий шум машин, который разносился над водной гладью, подобно барабанному бою в честь древнего бога войны. Недавно сошедший со стапелей левиафан приближался к началу мерной мили: он выдержал испытания в Атлантике и теперь, миновав западные фарватеры Ла-Манша, возвращался на Портсмутскую верфь. Настоящая проверка была для него позади, а это утреннее представление предназначалось для высокопоставленной публики. Точка, сверкающая в октябрьском тумане, неумолимо и стремительно выросла, превратившись в корабль. Яркое небо отражалось в его светло-серой броне. В немноголюдной толпе, состоявшей из офицеров высокого ранга и правительственных сановников, прошелестело: «Дредноут»! [15]Один из самых мощных и тяжеловооруженных линкоров мира скользил пред нами, разрезая ласковые волны с грациозностью прогулочной яхты. Даже Шерлок Холмс безмолвно залюбовался его чистыми очертаниями. На палубах мы не заметили обычной для военных судов суеты. Перед двумя современными дымовыми трубами, а также за ними находилось несколько орудийных башен, которые благодаря уникальному механизму вращались почти на триста шестьдесят градусов. Трехногая мачтовая вышка позволяла командованию централизованно управлять огнем и наблюдать за действиями артиллерийских офицеров. Пушки калибром десять и двенадцать дюймов могли уничтожить противника с расстояния шести миль или более, а с трех — пробить самую прочную бортовую броню.

Своим присутствием на этом благородном собрании я был обязан знакомству Холмса с сэром Джоном Фишером, адмиралом, начальником Морского Генерального штаба и создателем нового Королевского флота, автором максимы «Бей первым, бей сильнее, бей без передышки». Фишер считался близким другом короля Эдуарда. Поговаривали, будто он убеждал монарха, пока Британия еще не утратила господства на море, «копенгагировать» [16] {8} немцев под Килем, напав на них неожиданно, без объявления войны. Это предложение привело в негодование и короля, и кабинет. Впоследствии адмирал в беседе с друзьями сетовал на то, что империи недостает руководителя, подобного Уильяму Питту или хотя бы Бисмарку.

Для Холмса дружба с Фишером началась с дела военного договора. С тех пор в присутствии моего друга нельзя было и слова сказать против сэра Джона, которого он считал человеком, совершенно чуждым всякого позерства и достойным девиза: «Ни одной из партий я не присягал; не могу молчать я и вовек не лгал» [17].

У створа мерной мили «Дредноут» резко взял курс на Портсмут, словно развернулся на каблуках, и вновь набрал скорость. К изумлению публики, махина массой в восемнадцать тысяч тонн двигалась легко и уверенно, как торпедный катер. Корабль скрылся в тумане прежде, чем разгладился след, оставленный на прибрежной зыби его кормой. Именитые зрители замерли. Некоторые из них приложились к своим биноклям, однако не было слышно ни поздравлений, ни возгласов ликования. Такая мощь могла внушить людям лишь благоговейный страх. Моему другу вспомнилось стихотворение Киплинга:

Огнями мысы не зажглись,

И банки не видны,

Мы безнадежно отдались

Слепой игре войны! [18]

— Помяните мое слово, Ватсон, «слепой игре войны» будут предшествовать шпионские баталии. Адмирал фон Тирпиц и его подчиненные из берлинского морского министерства об этом позаботятся, — мягко, но зловеще добавил Холмс.

Мы направились к экипажам, которые привезли нас на берег и теперь дожидались, чтобы доставить обратно к железнодорожной станции.

— А хоть бы и так, — ободряюще произнес я. — Джеки Фишер оставил Тирпица с носом. В доках Клайда и Тайна уже строится пять монстров, подобных «Дредноуту», а у немцев нет ни одного. Для таких судов пришлось бы углублять и расширять Кильский канал для выхода из Балтийского моря в Северное, а также драгировать подступы к верфям. Тогда и наши тридцать три боевых корабля смогли бы пройти по этим морским путям, чтобы вести обстрел с близкого расстояния.

— Все не так просто, — нетерпеливо сказал мой друг, шагая по склону холма. — Вот увидите.

Холмс не ошибся. Кайзер Вильгельм и его гроссадмирал потратили колоссальные средства на переустройство Кильского канала и подходов к военным портам Северного моря для нового флота: у немцев появились дредноуты и подводные лодки. Благодаря своему линкору Фишер выиграл время, но не гонку вооружения. Для этой игры Великобритании требовались новые козыри, но они не шли в руки. Я не мог похвастать осведомленностью о военных делах империи, однако от Холмса знал о ссоре между двумя военачальниками.

Тирпиц пустил слух о том, что Фишер намеренно преувеличивал агрессивность германской военно-морской политики, желая добиться от парламента более щедрого финансирования флота, в чем якобы сам признался прусскому атташе в Лондоне. Встретив того на вечернем приеме, английский адмирал сказал ему: «Передайте Тирпицу бессмертные слова доктора Джонсона: „Вы лжете, сэр, и вам это известно“» [19]. Больше ничего произнесено не было. С тех пор отношения между двумя великими морскими державами оставались напряженными.

Теперь я предлагаю читателю перенестись в ту пору, когда две империи, готовившиеся к Первой мировой войне, стали открыто противостоять друг другу — к глубокой печали тех, кто помнил эпоху великой королевы Виктории, в царствование которой Англия и Пруссия были близкими союзниками. Король Эдуард и кайзер Вильгельм, сын и внук императрицы, вместе преклоняли колени у ее одра, а потом шли за монаршим гробом. Теперь же, когда над водами нешироких европейских морей разносилось рычание злобных псов войны, старая дружба была позабыта.

2

Стояла ранняя осень, и деревья в парках едва-едва начинали желтеть. Летнее тепло не хотело покидать Лондон, поэтому зеленщики и книготорговцы Бейкер-стрит не спешили убирать полосатые навесы и заносить товар с тротуара в лавки. По звукам, доносящимся с улицы, мы с Холмсом всегда безошибочно определяли, когда к двери нашего жилища подъезжал посетитель. На этот раз в шуме прибывшего экипажа не слышалось бодрого позвякивания упряжи. Значит, это был не кеб. Я поднялся со стула и сквозь тюлевые занавеси увидел омнибус, направлявшийся к триумфальной арке. Проезд в нем стоил два пенни. Его бока пестрели рекламными плакатами, призывавшими оценить достоинства виргинского табака «Старое золото», какао «Ван Хутен», а также новой постановки «Соперников» [20] в театре «Хеймаркет». Но вот омнибус прошел мимо, и на противоположной стороне улицы я заметил закрытый экипаж: черный верх блестел, медные лампы были безукоризненно отполированы, а смирная лошадь вполне могла бы участвовать в соревнованиях на «Золотой кубок Аскота». Облаченный в ливрею кучер открыл дверцу. Двое мужчин вышли и приготовились переходить улицу. Мой взгляд упал на маленькую изящную корону, украшавшую черную лакированную дверную панель кареты. Имя первого джентльмена я назвал, едва тот пересек Бейкер-стрит. Из предосторожности он приехал в штатском, но и без мундира сэра Джона Фишера узнали бы тысячи людей — по фотографиям в газетах и по карикатуре в журнале «Вэнити фэйр». Это был человек с коротко подстриженными темными волосами и открытым честным лицом: изгиб рта говорил о сильном характере, а в светлых глазах тихо поблескивали веселые искорки. Желтоватый цвет кожи свидетельствовал о том, что родился сэр Джон на Цейлоне. Недоброжелатели поговаривали, будто его мать — сингальская принцесса и от нее он унаследовал коварство и двуличие.

Разглядев спутника Фишера, я понял, что неспроста дверцу экипажа украшает корона. Этих двоих связывала дружба продолжительностью более двадцати лет: виконт Эшер поддерживал адмирала в стремлении создать новый флот, отвечающий требованиям современности, а также в реформировании Комитета обороны империи. Трудно было найти в Англии двух других людей, в чьих руках сосредоточилась бы такая власть. Двенадцатью годами ранее Эшер был назначен секретарем Столичного комитета по коммунальным службам. Эта должность, на первый взгляд не самая блестящая, давала ему закулисную силу настоящего «серого кардинала». В обязанности виконта входило управление монаршими резиденциями, обеспечение комфорта правящей семьи и поддержание королевского церемониала. Его близости к венценосной особе позавидовали бы многие премьеры. В пору болезни королевы Виктории он соорудил лифт в Виндзорском замке и собственноручно возил императрицу в кресле-каталке, когда она изъявляла желание побывать в Кенсингтонском дворце, где прошло ее детство. В 1897 году Эшер организовал пышные торжества в честь шестидесятилетия царствования «обожаемой и достопочтенной леди». Он убедил ее продлить маршрут королевской процессии к югу от Темзы, чтобы и беднейшие из подданных имели возможность ей рукоплескать. Как и следовало ожидать, после смерти императрицы виконт остался близким другом ее сына, Эдуарда VII.

— Так-так… — проговорил Холмс, становясь позади меня. — Похоже, джентльмены явились по делу. С дружеским визитом Джеки Фишер и Реджи Эшер приехали бы поодиночке. Но раз они прибыли вдвоем, значит стряслась какая-то беда.

Тут раздался стук в дверь, и миссис Хадсон, взволнованная более обыкновенного, проводила в гостиную наших высокопоставленных гостей. Состоялся обмен сердечными приветствиями, и меня представили лорду Эшеру (я сразу же узнал его по фотографии, опубликованной на прошлой неделе в «Иллюстрейтед Лондон ньюс»). Фишер погрузился в мягкие глубины кресла, куда усадил его мой друг, и изрек:

— Дорогой Холмс, простите мою неучтивость, но я вынужден безотлагательно перейти к главной цели нашего визита. Очень скоро вы поймете мое нетерпение. До сих пор некоторые обстоятельства были известны лишь Эшеру и мне, а также еще одному лицу. Не сомневаюсь, вы догадываетесь, о ком я говорю.

— Полагаю, это не мистер Асквит? — произнес Холмс сардонически.

Эшер покачал головой:

— Нет, джентльмены. Всех подробностей не знает даже премьер-министр. Мы здесь с ведома и одобрения самого короля Эдуарда Седьмого. Очевидно, имя Шерлока Холмса внушает ему доверие.

— Несколько лет назад я оказал его величеству небольшую услугу в так называемом деле баккара [21]. Причиной скандала стало возмутительное поведение человека, который, будучи офицером и джентльменом, позволил себе вести нечестную игру в присутствии его величества, в ту пору принца Уэльского. Шулер подал на обвинителей в суд за клевету, и наследник престола был вынужден давать показания.

В ответе моего друга мне послышалось некоторое жеманство. Фишер, чуть повернувшись, в упор посмотрел на него:

— Вспомните другие расследования: дело о морском договоре, дело мисс Ирен Адлер, шантажировавшей коронованную особу, и в особенности дело о пропаже секретных чертежей подводной лодки Брюса-Партингтона. {9}— Разумеется, я сохранил бумаги по каждому из них.

— Речь идет не о тех документах. Скажите, вы когда-либо получали доступ к шифру, который используется для передачи сведений о германском военном флоте? — с нетерпением, служившим своеобразной движущей силой его характера, спросил Фишер.

— Или, раз уж на то пошло, к любому шифру, что у немцев в ходу, — тихо добавил лорд Эшер.

Холмс посмотрел на своих гостей, явно подозревая их в лукавстве. Он набил свою трубку, однако до сих пор не зажигал ее, вероятно из почтения к сановным особам.

— Насколько мне известно, ни одно из расследований не касалось военного флота Германской империи, — сказал мой друг, взмахивая спичкой.

На лицах наших посетителей отразилось разочарование.

— Однако, — продолжал Холмс, — некоторые практические знания в области шифрования, бесспорно, необходимы в моей профессии. Благодаря им я разгадал смысл «пляшущих человечков», а также тайну обряда дома Месгрейвов — именно тогда, как вы наверняка знаете, была найдена древняя корона английских королей, потерянная Стюартами после казни Карла Первого. Кроме того, если вы пожелаете, я охотно предложу вам свою небольшую монографию, посвященную греческой тайнописи. Она использовалась во время Греко-персидских войн пятого века до Рождества Христова. Послания, направляемые из Афин в Спарту, представляли собой цепочки букв на узких полосках бумаги. Когда такую полоску накручивали на деревянную палочку особым образом (угол спирали был известен лишь отправителю и адресату), литеры, на первый взгляд, лишенные всякого смысла, складывались в слова.

— Очень интересно, мистер Холмс, — протянул лорд Эшер с довольно безразличным видом. — Однако вопрос в том, сможете ли вы на основании своего опыта или научных изысканий расшифровать немецкий военно-морской код. Причем сделать это нужно не позднее чем в двухнедельный срок.

— Если существует необходимость, к чему откладывать так надолго? — ответил Холмс тоном апатичной самоуверенности, в равной степени раздражавшей и его врагов, и Скотленд-Ярд. — Смею заверить, что любой дурак справится с этой задачей, будь у него достаточно времени. Ну а две недели… Для человека, обладающего мало-мальским интеллектом, этого более чем достаточно.

— Должен сказать, что наши лучшие криптографы работают вот уже два месяца, и пока безрезультатно, — прервал моего друга Фишер.

— Я нисколько не удивлен. Прошу вас рассказать мне все, что известно об этих интереснейших шифрах. Для чего они используются?

Первый лорд Адмиралтейства и виконт Эшер переглянулись. Судя по едва уловимой перемене в выражении их лиц, они молчаливо условились открыть Холмсу больше, нежели намеревались изначально.

— Мы получили указания… — начал Фишер.

— От его величества, надо полагать?

— Мы получили указания, — повторил лорд, — сообщить вам все, что может оказаться полезным для решения этой задачи. И вы сейчас поймете почему. По всей вероятности, в самое сердце адмиралтейской разведывательной службы прокрался шпион. Очевидно, он располагает сведениями о строении боевых кораблей, их скорости, вооружении и одному дьяволу известно о чем еще. Если отбросить прочь фарисейство, я могу вам сказать — строго конфиденциально, разумеется, — что у нас в Берлине есть свой человек. Он передает информацию нашему военно-морскому атташе.

— Я бы крайне удивился, если бы такого человека у вас не было, — спокойно проговорил Холмс.

— По данным, полученным из этого источника, предатель, который затесался в наши ряды, пересылает информацию вражескому агенту, действующему в Англии. Затем зашифрованные сообщения передаются с помощью кода Морзе на сравнительно небольшое расстояние. Можно предположить, что принимает их одно из германских военных судов в международных водах — вероятно, всего лишь в пяти-десяти милях от Дувра или Хариджа. Оттуда сведения направляют в Берлин, на Вильгельмштрассе, в военно-морское министерство. Наш лазутчик не имеет официального доступа к раскодированным сообщениям и, существенно рискуя, смог увидеть только два из них. В обоих речь шла об артиллерийских сигналах Королевского флота. Кроме того, ему удалось передать нам несколько шифрограмм. Они совпадают с теми наборами букв, которые были перехвачены нашими телеграфистами. Из всего, что мы имеем, понятно лишь несколько слов, да и то по чистой случайности. Ясно одно: отдельный код применяется не только для каждого нового сообщения, но и для каждого нового слова.

— Его величество намерен, — добавил Эшер, — как можно скорее разоблачить изменника и отправить за решетку. Король сожалеет о том, что в мирное время негодяя нельзя повесить или расстрелять.

Холмс недоуменно приподнял брови:

— К чему такая поспешность, милорд?! Как покорный слуга его величества уверяю вас: следует воздержаться от разоблачения преступника. Разве не очевидно? Ведь этот шпион — самая ценная фигура на вашей доске. Если вы его вычислите и позволите ему некоторое время продолжать свою деятельность, все может окончиться хорошо. Но если его сразу упрятать в тюрьму, их связь с Тирпицем будет прервана и вы потеряете единственную нить, которая могла бы вывести вас из лабиринта. Посему лучше не совершать скоропалительных действий.

Судя по выражению лица лорда Эшера, перспектива его не слишком обрадовала. Ну как он доложит королю о том, что Шерлок Холмс счел монаршие указания ошибочными?

— Поскольку мы дорожим временем, — с энтузиазмом проговорил мой друг, — не взглянуть ли нам на эти необычные документы прямо сейчас?

Сэр Джон Фишер оглядел комнату и, к своему неудовольствию, обнаружил: бумаги можно было разложить разве что на рабочем столе детектива. Сие украшение нашей гостиной пестрело многочисленными следами неустанных химических опытов хозяина. Здесь находились помещенный в масленку медицинский скальпель, разобранный револьвер «элей», окровавленная дубинка полицейского, торчащая из газетной обертки. Холмс, нисколько не смущенный, нетерпеливо стряхнул все это на пол. Адмирал раскрыл портфель и достал папку с шестьюдесятью перехваченными сообщениями. Все они были похожи друг на друга: никаких слов, лишь бессвязные наборы — каждый из четырнадцати букв. В качестве примера вполне достаточно привести одну строчку:

ЫЛАЬКДЫШСЬВЛЦО АЛУТЫЗКДВВДКЬА УЖАБСЛВГЦРАЬВЛ

Мне казалось совершенно невероятным, что под этой бессмыслицей могут скрываться сведения о конструкции военных судов, об испытаниях их вооружения, скорости, о расходе топлива и толщине брони. Фишер поднял на нас глаза:

— Не трудитесь подставлять одни буквы алфавита на место других. Шифровальщики Адмиралтейства неоднократно предпринимали такие попытки.

— У меня и в мыслях нет ничего подобного, — сказал Холмс, встал и легко прошелся по гостиной до окна и обратно. — Смысл сообщений недоступен нам в данный момент. Но в природе кода сомневаться не приходится.

— Неужели? — скептически уронил Эшер, сочтя, что Холмс выбрал неподходящий момент для рисовки.

Мой друг снова сел.

— Если ваши сведения верны, то перед нами, безусловно, зеркальный код.

— Не могли бы вы объяснить, что это означает? — спросил первый лорд Адмиралтейства с тревогой в голосе.

Холмс посмотрел сначала на него, затем на Эшера:

— Отправитель и адресат получают одинаковые фрагменты простого текста, взятого из любой книги: из романа или, например, из Библии. Это и есть шифровальный ключ. Предположим, вы хотите закодировать знаменитые слова Нельсона: «Англия ждет» [22]. Допустим, ключ, доступный каждому из вас, — «И сказал Бог». Теперь вам нужно составить шифрограмму. Желательно, чтобы передача была как можно более быстрой. Поэтому, ради удобства и скорости, лучше заранее приготовить алфавитную сетку, расположив в ней буквы от А до Я слева направо и сверху вниз. Длинные тонкие пальцы Холмса, орудуя карандашом и линейкой, ловко двигались по обыкновенному листу бумаги. Вот что он написал.

Ключ: «И сказал Бог».

Сигнал: «Англия ждет».

а б в г д е ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я

б в г д е ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я а

в г д е ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я а б

г д е ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я а б в

д е ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я а б в г

е ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я а б в г д

ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я а б в г д е

з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я а б в г д е ж

и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я а б в г д е ж з

й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я а б в г д е ж з и

к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я а б в г д е ж з и й

л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я а б в г д е ж з и й к

м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я а б в г д е ж з и й к л

н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я а б в г д е ж з и й к л м

о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я а б в г д е ж з и й к л м н

п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я а б в г д е ж з и й к л м н о

р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я а б в г д е ж з и й к л м н о п

с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я а б в г д е ж з и й к л м н о п р

т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я а б в г д е ж з и й к л м н о п р с

у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я а б в г д е ж з и й к л м н о п р с т

ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я а б в г д е ж з и й к л м н о п р с т у

х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я а б в г д е ж з и й к л м н о п р с т у ф

ц ч ш щ ъ ы ь э ю я а б в г д е ж з и й к л м н о п р с т у ф х

ч ш щ ъ ы ь э ю я а б в г д е ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц

ш щ ъ ы ь э ю я а б в г д е ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч

щ ъ ы ь э ю я а б в г д е ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш

ъ ы ь э ю я а б в г д е ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ

ы ь э ю я а б в г д е ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ

ь э ю я а б в г д е ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы

э ю я а б в г д е ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь

ю я а б в г д е ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э я а б в г д е ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю

Холмс работал так напряженно, что, готов поклясться, на минуту он забыл о нашем присутствии. Наконец он поднял голову:

— Без такой сетки можно и обойтись, но лишь очень немногие способны кодировать сообщения в уме. Итак, джентльмены, берем по порядку буквы нашего сообщения и буквы ключа. Начало получается совсем простое: спускаемся по левому краю от А к И. Далее, если вы проследите за кончиком моего карандаша, вы увидите, что линия, проведенная вниз от Н верхнего горизонтального ряда встречается с линией, идущей направо от С бокового ряда, на букве Ю. Продолжаем: перпендикуляры от Г и К пересекутся на Н. Надеюсь, вы поверите, что в итоге мы получим: ИЮНЛПЯСЕУХ.

Мне показалось, будто наши гости пытаются повторить операцию, которую молниеносно проделал Холмс.

— Сейчас вы поймете преимущества этой простой системы, — продолжал мой друг так же спокойно и уверенно. — Сообщение будет передано в виде того набора букв, который я вам назвал. Обычные приемы расшифровки здесь бессильны. Криптографам из Адмиралтейства нет резона ломать голову над тем, что соответствует литерам А, Б, В и так далее. Выяснять, какие буквы встречаются чаще других, тоже бесполезно: как известно, А, Е и Т частотны во многих языках. В нашем исходном сообщении они присутствуют. И если букв А в кодируемой фразе несколько, при зеркальном шифровании каждая из них получает различное соответствие. Поэтому в тексте, уже готовом к передаче, повторение литер ничего не значит.

Воцарилась полная тишина. Через минуту лорд Эшер ее нарушил:

— Выходит, мистер Холмс, плохо наше дело.

— Иными словами, — быстро произнес Фишер, — код не может быть расшифрован.

— Этого я не говорил. Но необходимо узнать или логически вывести тот текст, который используется в качестве ключа.

— Да, но существует множество текстов, напечатанных на десятках языков в тысячах книг, на миллионах страниц. Так что код расшифровке не подлежит. Сомневаться в этом не приходится. Единственное, что наши сотрудники смогли установить: некоторые группы букв повторяются. Если код таков, каким вы его описываете, то за повторяющимися сочетаниями литер могут стоять одинаковые слова или разные слова, получившие одинаковые обозначения при шифровании.

Холмс пожал плечами.

— Взломать код можно двумя способами, — терпеливо пояснил он. — Можно вскрыть его частично, если вывести принцип шифровки на основании внутренних наблюдений. К большему успеху может привести метод проб и ошибок. Криптографы Адмиралтейства его величества сделали немало попыток, судя по всему, безуспешных. Проверим, смогу ли я справиться лучше. Пока у меня есть преимущество: я хотя бы определил, с каким кодом имею дело.

Нечего и говорить, что под конец этой встречи я чувствовал себя весьма неловко. От меня не укрылось, что адмирал Фишер и лорд Эшер пару раз обменялись негодующими взглядами. Но, как и в разговорах с инспекторами Скотленд-Ярда, Холмс оставался чужд ложной скромности. Он не скрывал своего убеждения в том, что именно никчемность адмиралтейских служащих явилась причиной затруднительного положения наших гостей. Такая самоуверенность могла бы повредить его дружбе с первым лордом Адмиралтейства. Однако сэр Джон Фишер был достаточно здравомыслящим человеком, чтобы понимать: Холмс — единственный, от кого можно ждать помощи. Папка с зашифрованными сообщениями осталась на Бейкер-стрит.

Следующие три дня Холмс почти не отходил от своего стола, испещренного пятнами и царапинами. Работал он в лиловом халате, из-под которого торчала пижама. Все это время мой друг хранил молчание и с неудовольствием поглядывал в сторону тех, кто входил в гостиную. Очевидно, ему мешали звуки их шагов и дыхания. Тишину нарушал только хруст сминаемой писчей бумаги, в следующую секунду летевшей в корзину или мимо нее. Каждый раз, когда я пытался бесшумно перевернуть страницу «Морнинг пост», Холмс поднимал голову и смотрел на меня с немым укором. Не желая отвлекать его, я старался чаще выходить из дому: гулял в Риджентс-парке, по аллеям которого ветер с шорохом гнал первые желтые листья, обедал у себя в клубе, где в дневные часы, по крайней мере, не останешься без собеседника, и наконец ужинал там же, но уже в одиночестве.

В квартиру на Бейкер-стрит я возвращался, когда над темнеющими улицами начинал сгущаться октябрьский туман. За каминной решеткой не плясал огонь, поскольку миссис Хадсон не велела застенчивой горничной «беспокоить джентльмена». На обеденном столе не было следов ужина: Холмс питался, как цыган, — поклевывая еду с подноса, стоявшего возле письменного прибора. Пищи он поглощал крайне мало, если не считать таковой крепкий табак. В первый вечер мой друг отправился в постель очень поздно. А через день, когда я вошел утром в непроветренную комнату, стало ясно, что накануне Холмс не ложился вовсе. Вид у него был бледный и изможденный, будто он потерял пуд веса.

— Ну, старина, это никуда не годится, — мягко сказал я. — Так вы себя изведете. А разве от вашей болезни будет польза делу?

Он хмуро посмотрел на меня и ничего не ответил. Я принялся за яичницу с беконом, стараясь не звенеть приборами. О том, чтобы с ужасающим хрустом намазать тост маслом или джемом, не могло быть и речи.

Казалось, мой друг погрузился в транс. Он сидел над своим блокнотом, обложенный книгами, и переворачивал страницы, которые под его пером быстро покрывались цифрами, буквами, словами на разных языках. Ничего, кроме шелеста бумаги, брошенной в корзину, не нарушало тишины. Полностью сосредоточенный на работе, Холмс не отрывал напряженного взгляда от своих записей.

Наконец я поднялся, чтобы удалиться в спальню, и тут заметил, что лицо сыщика, по-прежнему бледное и измученное, слегка прояснилось.

— Пока вы не отправились спать, Ватсон, — проговорил он, поднимая глаза от блокнота, — не передадите ли мне вон ту книгу, третью справа на второй полке снизу?

Я протянул ему тонкий красный томик с золочеными буквами. Судя по слегка истертой обложке, его часто брали в руки. От усталости и рассеянности я не обратил внимания на заглавие. Однако, когда мой друг открыл книгу, мне бросилась в глаза аккуратная, немного поблекшая надпись на форзаце: «Мистеру Шерлоку Холмсу от автора — с наилучшими пожеланиями и искренней благодарностью». Я не придал этому особого значения: в нашей библиотеке хранилось несколько дюжин томов, подписанных «благодарными авторами», которым Холмс в свое время помог избежать тех или иных неприятностей. Заглянув в книгу, он нахмурился, отчего его заострившиеся черты стали еще более резкими. В ночном безмолвии было слышно, как шумит белая газовая лампа на столе.

— Прошу вас, отложите это до завтра и ступайте спать, — тихо сказал я. — Вы подтачиваете свои силы и здоровье, портите зрение…

— Да-да, — нетерпеливо пробормотал мой друг. — Доброй ночи.

Поняв, что мое присутствие в гостиной совершенно бессмысленно, я отправился к себе и тут же уснул, будто весь день работал не менее усердно, чем Холмс. Но едва я сомкнул веки (так, во всяком случае, мне показалось), как меня немилосердно стали трясти за плечо. Должно быть, это продолжалось несколько мгновений.

— Ватсон! — надо мной склонился Холмс. Воодушевление вернуло краску его обескровленным бессонницей щекам. — Вставайте! Мне сию же секунду нужна ваша помощь! Кажется, я на верном пути, но вы должны кое-что для меня сделать!

— За окном тьма кромешная. Который час?

— Скоро четыре. Помогите мне, старина. Выслушайте меня и скажите, прав ли я.

С неохотой покинув теплую постель, я медленно спустился в прокуренную гостиную. Свет газовой лампы резал глаза. Неужели Холмс действительно расшифровал этот код? Просто немыслимо. Едва я вошел в комнату, детектив бросил на стол книгу, которую я подал ему с полки. Я подобрал ее и взглянул на заглавие: «Алиса в Зазеркалье».

— Меня следовало застрелить! — проговорил мой друг торжествующе. — Где же, скажите на милость, искать ключ к зеркальному коду, как не в «Алисе»!

Перед ним лежали алфавитная сетка, которую он начертил для наших посетителей, и почти пустой листок с цепочкой букв поверху. Я должен был взять их и следить за рассуждениями Холмса. Его лицо сияло неописуемым восторгом.

— Сопоставьте одно с другим, мой дорогой Ватсон, и ответ готов. По крайней мере, для этого вот сообщения. Я взглянул на таблицу: в ней не было ничего, кроме следующих подряд букв алфавита. На втором листке я увидел уже знакомое мне таинственное послание из литер, сгруппированных по четырнадцать:

ЭТМЯБЮЦОУЫЭОФЭ ЗМЯКГПЦЪПЗНАЩЯ

ЫЪОЕУЫДПГЭНУЭЗ ЦЬМУАЮЙЦЭФДЬНФ ЬЙЬЧЛЭАЦЦЮЧЙДК

Эти буквосочетания показались мне совершеннейшей чепухой, и я не представлял себе, чем могу быть полезен Холмсу. Мне было досадно, что меня разбудили из-за какой-то бессмыслицы.

— Вероятно, вы здесь что-то видите, — пробормотал я устало, — но я ничего не понимаю. Тут буквы идут друг за другом по порядку, а здесь вперемешку. Только и всего.

— «Одно было совершенно ясно: белый котенок тут ни при чем; во всем виноват черный, и никто другой», — прочитал вслух детектив первые строки детской книжки, которую держал в руках.

— Холмс! Сейчас четыре часа утра. Что бы ни означала эта ерунда с котятами, выкладывайте ваши соображения, и баста. Я очень хочу спать! Он подал мне листок с тремя записями:

1) Ключ? Одно было совершенно ясно: белый котенок тут ни при чем; во всем виноват черный, и никто…

2) Зашифрованное сообщение?

ЭТМЯБЮЦОУЫЭОФЭ ЗМЯКГПЦЪПЗНАЩЯ

ЫЪОЕУЫДПГЭНУЭЗ ЦЬМУАЮЙЦЭФДЬНФ ЬЙЬЧЛЭАЦЦЮЧЙДК

3) Текст? Пояса: главный — девять дюймов, верхний — шесть. Средняя часть — шесть, пять, четыре. Нос — пять.

Дойдя до третьего вопроса, я понял, что спать этой ночью не придется ни мне, ни Холмсу.

— Застрелите меня! — снова радостно воскликнул он. — Ну где же еще искать ключ к зеркальному коду, как не в этой авторитетнейшей книге, сочинении преподобного Чарльза Латуиджа Доджсона, известного миру как Льюис Кэрролл? Я собрался было проверять начало каждого абзаца — том небольшой, чуть более ста страниц, но все равно нам потребовалось бы не меньше недели. Однако рано или поздно вам обязательно улыбается удача. Рассчитывать на нее нельзя, но надеяться можно. Ключом к пятому из сообщений оказалась первая строка книги! И как я сразу не догадался! Во всем виноваты эти адмиралтейские служаки с их неизменной способностью бить мимо цели.

— А сообщение? О чем там говорится?

— Я продвинулся немного дальше той строки, которую прочли вы. — Холмс взял свой блокнот и снова начал читать: — «Пояса: главный — девять дюймов, верхний — шесть. Средняя часть — шесть, пять, четыре. Нос — пять, четыре. Ширина в кормовой части: шестнадцать футов выше и три фута шесть дюймов ниже грузовой ватерлинии. Переборки — четыре дюйма (от носа к корме). Барбеты, орудийные башни — девять, восемь. Орудийные щиты — девять. Боевые рубки: десять — носовая, два — кормовая. Сходная шахта — четыре, три (нос). Четырехдюймовая артиллерия — три». Прежде чем разбудить вас, я расшифровал упоминание о легкой защитной обшивке складов с боеприпасами (всего лишь дюйм толщиной).

— Но что все это значит?

— У нас в руках, мой дорогой Ватсон, исчерпывающее описание бронированного покрытия на новейшем английском линейном крейсере класса дредноутов. Он быстрее любого современного военного корабля и отлично вооружен, но ради скорости (она составляет двадцать восемь узлов) пришлось пожертвовать толщиной брони. Если я не ошибаюсь, эти сверхсекретные сведения относятся к линкору «Тигр». Здесь все его достоинства и недостатки. Тирпиц отдал бы за такое сообщение собственные уши и усы. Будь я капитаном вражеской подводной лодки, я непременно воспользовался бы фактами, представленными в шифрограмме. Один меткий удар ниже ватерлинии или позади труб, на уровне оружейных складов, отправит крейсер массой в двадцать восемь тысяч тонн в подводное царство. Открытие Холмса означало: Королевский флот находится в смертельной опасности, о которой в Адмиралтействе даже не подозревают. Мою сонливость как рукой сняло. Я опустился в кресло. Секунду назад, в первые часы туманного осеннего утра, стены нашей зашторенной гостиной услышали тайну, какой не слыхали еще никогда. Она могла предрешить исход крупного морского сражения в Северном море или Атлантическом океане. Если будущие враги завладеют этой информацией, Великобритания наверняка проиграет войну.

3

— Слепая игра… — тихо произнес Холмс. — Казалось бы, вся Европа мирно греется под осенним солнцем, но мы четверо уже настолько вовлечены в борьбу с неприятелем, будто срок ультиматума истек и послы отозваны. Битва зеркал и тумана началась.

Теплый утренний свет наполнял гостиную, откуда еще не улетучились ароматы жареных блюд, с аппетитом съеденных нами за завтраком. Холмс отправил первому лорду Адмиралтейства телеграмму со строгим указанием переодеться в штатское платье и явиться на Бейкер-стрит в кебе. Фишер и лорд Эшер прибыли одновременно: один из Уайтхолла, другой из Виндзора. Очевидно, перед тем, как нанести визит нам, они встретились друг с другом для спешного совещания. Выслушав новость, которую приготовил Холмс, виконт сохранил видимость спокойствия в отличие от адмирала. Его лицо вытянулось и стало белым, как свечной воск.

— Ну и каков же будет наш первый шаг?

Вопрос был адресован Эшеру, но сыщик вмешался:

— Не предпринимайте ничего, сэр Джон. Не лишайте предателя доступа к секретным документам, пускай он думает, будто ему ничто не угрожает. Передачи должны продолжаться. Только теперь особенно важные бумаги следует подменять копиями, содержащими как можно большее количество ошибок. Оставляйте неискаженными лишь общедоступные факты, а также те, которые, по вашему мнению, могут быть уже известны шпиону. Все остальное пусть будет сплошной ложью. Вряд ли у Тирпица есть основания подозревать, что ваш человек в Берлине узнал о происходящем. Поэтому у вас, скорее всего, появится возможность дергать гроссадмирала за ниточки. Это единственный луч света на вашем пути. Стоит арестовать предателя, и вы окажетесь во тьме.

Сэр Джон Фишер встал и подошел к окну (на сей раз ему, а не Холмсу пришлось мерить шагами комнату). Сцепив руки за спиной, он выглянул на улицу: по тротуару гуськом семенили дети, которых вели домой после прогулки в парке. Наконец адмирал проговорил:

— Мы не можем менять курс. До недавнего времени мы опережали Тирпица: у нас было пять или шесть дредноутов, а у немцев ни одного. Если бы мне не препятствовали, я, по примеру Нельсона, нанес бы кайзеровскому флоту открытого моря упреждающий удар в Кильском канале, а на берег бы высадились пятнадцать тысяч наших морских пехотинцев. Но король не позволил. Теперь у Тирпица есть свои дредноуты и подводные лодки. Поймите, мистер Холмс, положение изменилось. Мы можем победить немцев лишь с помощью судов, которые были бы вооружены не хуже германских, но передвигались бы значительно быстрее. Таковы наши новейшие крейсеры: у нас их дюжина, и во вражеском флоте им нет равных. Защиту этим кораблям обеспечивает не столько броня, сколько скорость. В прошлом месяце мы спустили на воду два новых дредноута: «Несгибаемого» и «Непобедимого». Они полным ходом прошли семь тысяч миль до Фолклендских островов. Водотрубные котлы и турбинные установки сработали безукоризненно. Эти крейсеры смогут подойти к врагу, прежде чем он их заметит. Однако, зная особенности строения и бронированного покрытия наших судов, противник сможет направлять снаряды в самые уязвимые точки корпуса.

Первый лорд Адмиралтейства отвернулся от окна.

— Нарушать ход событий не следует, — сказал Холмс тем же спокойным голосом. — Предатель должен по-прежнему получать сведения и передавать их с помощью кода Морзе. Все, что вы можете сделать, — это снабжать врага ложными данными о конструкции крейсеров, мощности их турбин и котлов.

Фишер состроил недовольную гримасу:

— Задача непростая. Мы рискуем ввести в заблуждение собственных служащих.

— И все-таки вы должны справиться, — терпеливо ответил детектив. — Другого выхода нет.

На протяжении последующих нескольких недель на Бейкер-стрит доставили около дюжины простых конвертов. Каждый раз очередную перехваченную шифрограмму нам приносил посыльный — как правило, молодой флотский офицер в штатском. Холмс снова погрузился в работу, позабыв о сне. На сей раз ни одна строка из «Алисы в Зазеркалье» не помогла расшифровать цепочку четырнадцатибуквенных звеньев. Вероятно, из предосторожности враги сменили ключ. Шли дни, наступил ноябрь, и гениальный мастер дедукции становился все мрачнее.

— Они не могли ничего заподозрить, — утешал я его. — В противном случае передачи бы просто прекратились.

Мой друг, не слишком успокоенный этим аргументом, вздохнул.

— Остается лишь действовать методом проб и ошибок, Ватсон, — сказал он. — Мой брат Майкрофт и его друзья-математики умеют оперировать числами, которые настолько велики, что «не поддаются счету». Таковы шансы на успех у нашего противника.

Итак, Холмс упорно ломал голову над шифрограммами, а Джеки Фишер каждый день твердил ему, что, пока не будет раскодировано хотя бы одно новое сообщение, мы не узнаем, принял ли шпион фальшивые документы за чистую монету.

Миссис Хадсон вошла в комнату с подносом и поставила на стол серебряный чайник. Когда почтенная леди удалилась, Холмс повернулся ко мне и процедил:

— Все неправильно. У нас ничего не выйдет.

Я был потрясен. Мой друг никогда не произносил подобных фраз. Секунду помолчав, он исправился:

— Ничего не выйдет, если мы будем действовать по-прежнему. Ключом может служить любая книга мира или одно-единственное слово, повторяемое вновь и вновь. Нас, Ватсон, водят, как быков за кольцо в носу. Наша ошибка в том, что мы начинаем с начала, а надо бы — с конца.

— Но как можно начать с конца? Ведь прежде, чем приступить к расшифровке, мы должны получить ключ!

Холмс покачал головой:

— Его нам не найти. На это неприятель и рассчитывает. Чтобы раскодировать сообщение наугад, нам потребуется отрезок времени, примерно равный нынешнему возрасту вселенной. Нужно бросить попытки подобрать ключ и постараться хотя бы частично угадать содержание послания. Тогда, действуя в обратном порядке, мы, вероятно, сможем восстановить код либо получить его фрагмент. А затем будем продолжать расшифровку. Даже при отсутствии ключа, мой дорогой Ватсон, реально определить некоторые слова. Тогда часть кода окажется в наших руках.

— И что же это за слова? — поинтересовался я, решив не возражать за неимением более удачного плана.

— Принимая во внимание недавние события, нетрудно догадаться, что в шифрограмме непременно должно присутствовать имя собственное — «Дредноут». Пускай меня застрелят, если какие-нибудь четырнадцать букв ему не соответствуют. Ведь именно этот класс кораблей так интересует наших противников.

— Да, но в слове «Дредноут» только восемь букв, — осторожно заметил я.

— Хорошо. Тогда вспомним о любви тевтонцев к исчерпывающим формулировкам. «Линкор „Дредноут“» — вот вам и четырнадцать.

Холмс собрал шифрограммы и приготовился к работе. Судя по всему, она должна была растянуться на всю ночь. Когда пробило два часа, мы все еще трудились над одним из недавно перехваченных сообщений. Четырнадцати буквенная строка казалась совершенно бессмысленной:

ЮКИЦЦБЦХХЩЫЩЯГ

— Попробуем снова, — терпеливо проговорил Холмс. — Допустим, эти четырнадцать литер означают «линкор „Дредноут“». Тогда каков ключ?

Мой друг приступил к обратному кодированию. Это был кропотливый труд. Таким образом мы уже проверили сотни подобных буквосочетаний, но ничего не добились. И вот настала очередь этой шифрограммы. Спустя две минуты мы изумленно воззрились на результат. Полученная фраза оказалась одновременно и ключом к посланию, и самим посланием: «Увы, мистер Холмс!»

Я был так ошеломлен, будто меня внезапно ударили в грудь. В мозгу, измученном ночным бдением, мелькнуло: может, далекий и невидимый враг запросто читает наши мысли? Мы с Холмсом молча поднялись из-за стола и уселись в кресла. Мое отчаяние нарастало.

— Конец, — горестно сказал я. — Но откуда, черт возьми, они о вас пронюхали?

Холмс вытряхнул содержимое трубки в камин, снова ее набил и зажег. Несколько секунд он сидел безмолвно. Затем повернулся ко мне.

— Думаю, они не могут ничего знать. Следовательно, и не знают. Если не ошибаюсь, это был выстрел наудачу, один шанс из тысячи. Чувствуется тяжеловесное немецкое остроумие. Вы ведь помните о том, что некоторые мои приключения стали широко известны публике благодаря вашему таланту. Вы, как никто, умеете описывать события в романтическом духе. Шпион вполне мог прочитать ваши рассказы. Эти слова принадлежат покойному профессору Мориарти и успели стать расхожим выражением. А посему давайте считать, что наши противники просто шутят между собой.

— Разве у нас есть на это основания?

Холмс казался на удивление невозмутимым.

— Как видите, это сообщение не последнее. Если бы шпион подозревал, что на его след напали, он замолчал бы. Кроме того, когда наши высокопоставленные друзья посещали нас, я время от времени поглядывал на улицу и не заметил за ними слежки. Но рано или поздно о поездках сэра Джона и лорда Эшера на Бейкер-стрит узнают. Следует принять дополнительные меры предосторожности.

Доводы Холмса не умерили моего беспокойства. На следующий день брат Майкрофт приготовил для нас отдельный кабинет в клубе «Диоген». Чтобы избавиться от возможных преследователей, мы сели в двухпенсовый омнибус, вышли на Оксфордской площади и дождались очередного экипажа, при посадке пропустив вперед ожидавших его пассажиров. Соглядатаю пришлось бы повторить наши действия, и он не остался бы незамеченным.

Явившись в «Диоген», сэр Джон Фишер сообщил нам, что передачи продолжаются: на минувшей неделе удалось перехватить два сообщения. Поскольку шпионы не прекратили свою деятельность и не бросились спасать свои шкуры, они, надо полагать, ни о чем не подозревают. Использование имени Шерлока Холмса в их ключе — не что иное, как самонадеянная шутка людей, которые ставят себя выше прославленного детектива.

Не успел я облегченно вздохнуть, как сэр Джон раскрыл перед нами последние шифрограммы. Вместо букв, ставших уже привычными, я увидел нечто совершенно иное: 72-48-03-61-74 | 82-30-42-13-06-53 | 29-71-46-22 | 38-72-49-17 |

— Они сменили Морзе на двузначный код, — сказал первый морской лорд и посмотрел на нас. — Теперь наши телеграфисты слышат две серии коротких сигналов, соответствующих числам от одного до десяти. Пауза. Еще две серии. Потом идет долгий сигнал, обозначающий, очевидно, конец слова. Это что-то новое. По крайней мере, наши служащие никогда с подобным не сталкивались. А каково ваше мнение?

Холмс сложил руки, соединив кончики пальцев, и вытянул вперед свои длинные ноги. — Не беспокойтесь, сэр Джон. Мне кажется, вы заблуждаетесь, считая этот код нововведением. Напротив, подозреваю, что мы имеем дело с тайнописью, уходящей корнями в глубокую древность. К тому же, поскольку передачи не прекратились, упоминание моего имени, скорее всего, было чистейшей причудой, которую навеяла нашим недругам романтическая проза Ватсона. В таких вещах я ошибаюсь нечасто и на сей раз, похоже, снова прав.

4

Меры предосторожности были усилены. Посыльный больше не приносил нам конвертов. Теперь перехваченные сообщения направлялись к нам прямо со шпиля над аркой Адмиралтейства. Почетное место на столе в гостиной занял «самописец», который Холмс смастерил несколькими годами ранее. Это устройство, работавшее на аккумуляторной батарее, улавливало закодированные сигналы с помощью проволочной антенны и фиксировало их. Мы отыскали его на чердаке. На первый взгляд изобретение детектива представляло собой просто стеклянный куб, заполненный серной кислотой и дистиллированной водой. Каким-то непостижимым для меня образом в момент приема сообщения к чернильнице поступала движущаяся полоска белой бумаги. Прикрепленное к устройству перо двигалось со скоростью, совпадающей с ритмом сигналов, и записывало их в виде точек и черточек. Как уверял мой друг, для того чтобы «самописец» заработал, не требовалось ничего, кроме электрического тока от батареи, магнита и рычага, подносящего к ленте красящий валик.

— Длина чернильной пометки зависит от длительности сигнала, — в который раз принялся объяснять мне Холмс. — Короткому сигналу соответствует точка, длинному — тире. При помощи кода Морзе мы можем поддерживать связь с нашими друзьями из Адмиралтейства. Правда, сейчас им приходится передавать нам сообщения другим способом, ведь противники с недавних пор предпочитают буквам цифровые пары. При таком шифровании точками обозначаются однозначные числа, а черточками — десятки.

— Какая-то черная магия! — с недоверием проговорил я.

Холмс рассмеялся и помотал головой:

— Ничего подобного, мой дорогой Ватсон. Кстати, вы не замечали, что каждая пара цифр в шифрограмме как будто заменяет собой букву или слог? Собранные воедино, они наверняка образуют своеобразный алфавит. В каждом сообщении используемые числа находятся в интервале от одного (то есть единицы с предшествующим ей нулем) до восьмидесяти семи. Теперь давайте поразмыслим. Для китайских иероглифов этого слишком мало, ведь каждый из них обозначает целое понятие, а их тысячи. Но для азбуки, подобной нашей, данное количество чересчур велико. В английском алфавите двадцать шесть букв, а в греческом, например, только двадцать четыре.

— Значит, перед нами не алфавит.

— Во всяком случае, не такой, к какому мы привыкли, Ватсон, — усмехнулся Холмс. — Но я готов побиться об заклад, что код имеет алфавитную основу, только записывается не отдельными литерами, а слогами. Если это действительно так, наша задача существенно упрощается.

— Хотелось бы надеяться, но пока мы даже не знаем, какую систему используют шпионы. По-моему, дело обстоит еще хуже, чем с той зеркальной галиматьей.

Не успел сыщик ответить, как в дверь постучали, и на пороге появилась миссис Хадсон:

— Пришел мистер Лестрейд, а с ним леди. Они спрашивают, удобно ли мистеру Холмсу их принять.

На мой взгляд, менее подходящего момента для приема посетителей было не сыскать, но Холмс широко улыбнулся:

— Что вы, миссис Хадсон! С грустью представляю себе тот день, когда не смогу принять господина инспектора.

Наша квартирная хозяйка удалилась. На лестнице послышались размеренные шаги, и в гостиную вошел Лестрейд. Низкорослый, но жилистый, он неизменно напоминал бульдога, я так и называл его про себя. Его спутница показалась мне ничем не примечательной. Нетрудно было определить, что ей около шестидесяти, она вдова и вынуждена сдавать комнаты внаем. По случаю путешествия дама надела бордовую шляпку и коричневое дорожное пальто с лисьим воротником сомнительного качества.

— Доброе утро, джентльмены! — поприветствовал нас инспектор Скотленд-Ярда. — Позвольте представить вам миссис Энни Константин из Ширнесса.

Холмс поклонился так, как если бы нас почтила своим присутствием герцогиня:

— Дорогая леди, любезный Лестрейд, мы очень рады вас видеть. Пожалуйста, присаживайтесь у камина. Право, не терпится узнать о цели вашего визита. Я, признаться, уже два-три часа ожидаю, что произойдет нечто в этом роде.

Необычайная приветливость Холмса, очевидно, насторожила Лестрейда. После того как для миссис Константин придвинули к огню кресло, а миссис Хадсон попросили принести свежего чая, инспектор сел напротив моего друга и спросил:

— Чего именно вы ожидали, мистер Холмс? Не понимаю, как вы могли предвидеть то, о чем вас не предупреждали.

Полицейский таращил глаза и казался не на шутку обескураженным. Холмс весело рассмеялся, но взгляд его оставался серьезным.

— Позвольте, я объясню. Несколько дней назад вышел приказ, согласно которому инспекторы должны докладывать суперинтенданту Мелвиллу из отдела криминальных расследований Скотленд-Ярда обо всех подозрительных происшествиях. Основанием служат записи в патрульных журналах. Речь идет не только о преступлениях, но и просто о странных случаях. От мистера Мелвилла сведения поступают ко мне, причем особое внимание уделяется событиям в дельте Темзы.

— Ах, значит, на сей раз вы доверяете не только своей проницательности, мистер Холмс?

Нимало не задетый этим выпадом, мой друг продолжал в прежнем тоне:

— Никогда не сомневался: не кто иной, как инспектор Лестрейд с его умом и наблюдательностью, немедленно выявит казус и примет надлежащие меры, если на вверенном ему участке произойдет нечто неординарное!

В гостиную внесли поднос с сервизом, и на некоторое время разговор прервался. Холмс принялся разливать чай.

— Думаю, пора выслушать эту милую леди, — радушно проговорил он, протягивая чашку гостье.

Миссис Константин посмотрела на Лестрейда, будто спрашивая у него разрешения говорить, затем повернулась к моему другу:

— Дело в том, мистер Холмс, что часть своего дома я сдаю внаем. Обычно у меня квартируют неженатые джентльмены. Я готовлю для них завтрак, а остальным они обеспечивают себя сами. Постояльцы занимают задние комнаты второго этажа. В прошлом году у меня поселился мистер Чарльз Хеншо, очень благовоспитанный молодой человек. Он преподает французский, но не в школе — дает частные уроки тем, кому нужно сдать экзамен для работы. Занятия проходят в нижней гостиной, а свободное время мистер Хеншо проводит наверху.

— Вот как? — проговорил Холмс безучастно, хотя я видел, что по непонятной мне причине он внимательно вслушивается в слова и интонацию посетительницы. — Приятный молодой человек?

— Очень! Каждое воскресенье ходил в часовню конгрегационалистов. Но скажу вам прямо: если бы я знала, что приключится беда, я бы совсем иначе повела себя в понедельник утром.

— Какая беда?

— Видите ли, мистер Холмс, в прошлый понедельник выдалось прекрасное тихое утро. На улице не было ни души, только мистер Летбридж, констебль, делал свой обход. Он живет неподалеку. А потом это случилось.

— Что же, миссис Константин?

— Взрыв, мистер Холмс. Я хлопотала во дворе. Служанка вынесла из прачечной белье и развешивала его на веревках, а сама я вытряхивала золу из решетки котла. Вдруг в окне задней комнаты — там кабинет мистера Хеншо — что-то вспыхнуло ярко-ярко. Грохнуло так, что по всей улице задребезжали стекла. Первым делом я подумала, что взорвался газовый камин. Увидев на улице мистера Летбриджа, я выбежала и позвала его. Он вошел в дом и бросился вверх по лестнице, я за ним. По правде говоря, я и не чаяла застать в живых бедного мистера Хеншо. Но он сидел в кресле целый и невредимый, лишь казался немного испуганным. И вот что странно: после такого хлопка, который мог бы дом разрушить, комната осталась в полном порядке.

— Любопытно, — мягко произнес Холмс.

— Ума не приложу, в чем тут дело. Мистер Хеншо сказал, что ему очень жаль. Он хотел зажечь камин, и тот вспыхнул. Только поблизости не было видно спичек, огонь не горел, и газом не пахло. Зато ужасно разило чем-то другим. Раньше я внимания не обращала, а тут вспомнила, что и прежде иногда попахивало, правда не так сильно. Но вроде все обошлось. Мистер Летбридж продолжил обход, а мистер Хеншо, наверное, вернулся к своим французским книгам. А вчера вечером пришли и сказали, что меня вызывают в Скотленд-Ярд.

Если рассказ и взволновал Холмса, то он мастерски скрыл интерес под маской вежливого внимания.

— Миссис Константин, при взрыве не сыпались ли искры, как при соприкосновении трамвайной штанги и проводов?

— Да, да! Мне это не пришло в голову, но точно так.

Детектив встал, обогнул свой письменный стол и направился к старому серванту, заваленному книгами, бумагами, склянками и приборами. Взяв в руки шестигранную бутылку из прозрачного стекла, он вынул пробку:

— Скажите, миссис Константин, не знаком ли вам этот запах? Он, как вы говорили, не похож на газ. Понюхайте, пожалуйста. Только не приближайтесь вплотную и не вдыхайте глубоко.

Держа горлышко на некотором расстоянии от посетительницы, он немного выждал. Испарения достигли носа миссис Константин, она кашлянула и, скривившись, воскликнула:

— Фу, какое гадкое зелье! Уж не знаю, сэр, что мистер Хеншо собирался с ним делать, но пахло именно этим.

Она отхлебнула чая из чашки.

— Может быть, мистер Холмс, вы раскроете нам свой маленький секрет? — спросил инспектор.

— У меня нет никаких тайн. Миссис Константин почувствовала запах серной кислоты.

— Зачем она ему понадобилась? — пробормотал Лестрейд с подозрением в голосе.

— Спросите лучше, зачем он вызвал короткое замыкание в батарее, да еще полностью заряженной, в понедельник с утра. Миссис Константин, в той часовне есть электрический свет?

— В классе воскресной школы, наверное, есть. Его пристроили всего три или четыре года назад.

— Рискну предположить, что там мистер Хеншо и нашел розетку. Неслучайно утром в понедельник аккумулятор был заряжен. Пожалуйста, расскажите мне о вашем приятном молодом жильце чуточку поподробнее. Он много путешествует? Может быть, ездит за границу?

Леди рассмеялась:

— Что вы, мистер Холмс! Думаю, вряд ли он бывал дальше маргитского пирса. Нет. Но по субботам, не реже чем раз в две недели, он отправляется в Оксфорд за книжками для своих занятий.

— Довольно странно. Ведь Лондон ближе. Почему же он не покупает пособия здесь?

— Хм, мистер Холмс, он мне намекнул, что у него там знакомая, которая приглашает его на чай.

— А… Вероятно, дело в этом. Еще вопрос: откуда он родом?

— Затрудняюсь ответить, мистер Холмс, — встревоженно проговорила посетительница. — Думаю, не из наших мест. Разговаривает как джентльмен. Это все, что я могу сказать.

— Очень хорошо, — кивнул мой друг с удовлетворенным видом. — И последнее, миссис Константин. Поверьте, присутствие этого молодого человека в вашем доме ничем вам не угрожает. Полицию просто интересуют необычные происшествия. Так ведь, Лестрейд? Потому вас и побеспокоили. Но ничего серьезного не произошло. Вы ведь по-прежнему будете сдавать комнаты мистеру Хеншо, скажем, в ближайшие шесть месяцев? В целом он, кажется, прекрасный постоялец?

— Не уверена, — ответила дама, и в ее голосе прозвучал оттенок негодования.

— Вы должны дать согласие. Думаю, оснований для жалоб у вас не будет. И еще: никому ни слова о нашем разговоре, в том числе мистеру Хеншо. Это чрезвычайно важно.

Видя, что наша гостья колеблется, я вмешался:

— Вероятно, у вас есть сестра или подруга, у которой вы могли бы погостить пару недель, пока не оправитесь от потрясения. Будет достаточно, если с мистером Хеншо останется служанка.

— Хорошо, сэр. В любом случае обещаю вам сдавать ему комнаты еще полгода. И о нашей беседе буду молчать как рыба.

Одной встречи с миссис Константин было достаточно, чтобы понять: слово она сдержит. Она явно принадлежала к числу тех решительных пожилых леди, которые, напади на Англию Наполеон, вымели бы вражеское войско своими метлами.

Наши посетители ушли. Казалось, результатами визита остались довольны все, кроме Лестрейда, задетого тем, что его не посвятили в тайну. Ну а Холмс просто ликовал. Он не был большим любителем спиртного, но вечером мы с ним откупорили шампанское «Дом Периньон» — первую бутылку из шести дюжин, подаренных благодарным клиентом несколько лет назад и с тех пор стоявших в неприкосновенности.

Следующим утром мой друг без предупреждения исчез. Обычно он вставал не рано, и я был уверен, что он еще спит, пока служанка не сообщила о его отсутствии. Я праздно, но не без приятности провел день: он запомнился мне первым осенним снегопадом. А в шесть часов вечера на лестнице раздался голос Холмса: он вернулся и звал миссис Хадсон.

— Уж подумал, что вы снова пропали без вести, — сказал я полушутя.

Сыщик бросил на кресло шляпу и трость. Через секунду вслед за ними полетело пальто.

— Мой дорогой Ватсон, я побывал в замечательном месте — в Сомерсет-хаусе. В его великолепных, украшенных росписью залах я любовался Темзой с проплывающими по ней пароходами и с неменьшим наслаждением изучал журналы регистрации рождений, браков и смертей.

— Кто из родившихся, женившихся или умерших вас заинтересовал?

— Никто. Там есть другой, сравнительно маленький отдел, где обязаны регистрироваться люди, желающие официально сменить имя. Мне пришло в голову, что Чарльз Хеншо — если можно так выразиться, имя, перекроенное на английский лад с иностранного. И я вовсе не удивился, узнав, что несколько лет назад оно было присвоено Карлу Хеншелю в регистрационной конторе Чатема, а это не слишком далеко от Ширнесса.

— Он немец?

— По рождению да, хотя британское подданство принял, еще будучи Карлом, когда жил в Австралии. Как видите, полностью скрыть происхождение ему не удалось.

— Но миссис Константин не сомневается, что он англичанин до мозга костей.

— Он языковед, мой дорогой друг. Немец-лингвист может говорить по-английски правильнее, чем человек, родившийся и выросший в Британии. Что касается преподавания французского молодым англичанам или английского молодым французам, то лучшего прикрытия ему было не найти. При таком роде занятий в нем, скорее, заподозрили бы француза по крови или по политическим симпатиям. Но немец, дающий уроки французского в Англии, — это весьма нетипично.

— Вы узнали что-нибудь о его субботних поездках в Оксфорд?

— Завтра мы отправляемся туда ранним поездом с Паддингтонского вокзала. По пути домой я ненадолго заглянул в Скотленд-Ярд. Кстати, Уайтхолл и набережная, припорошенные снегом, были восхитительны: они напомнили мне масляные этюды Камиля Писсарро. Так вот, суперинтендант Мелвилл поручил инспектору Тобиасу Грегсону следить за герром Хеншелем (будем называть его настоящим именем). Грегсон неплохо знает свое дело. Даже если немец вычислит наблюдателя, то решит, что в Лондоне тот оторвался от него. В Паддингтоне, на платформе, от которой отходят оксфордские поезда, я разыщу инспектора. Он нам незаметно подмигнет и укажет, где Хеншель. У меня есть фотография этого господина, сделанная вчера без его ведома. Затем место Грегсона займем мы с вами, дорогой Ватсон.

5

— Не забудьте взять с собой бритву и чистый воротничок, — сказал мне Холмс за завтраком. — Я дал телеграмму в гостиницу «Митра», чтобы для нас приготовили комнаты. Может быть, это излишняя предосторожность, но она не повредит. Если желаете, прихватите свой армейский револьвер, хотя он вряд ли вам понадобится.

Субботнее утро было ярким и безоблачным, словно унылый ноябрь ненадолго уступил место лету. Холмс накинул дорожный плащ поверх темного костюма, прикрыв золотую цепочку часов, выглядывающую из жилетного кармана. Человек, который собирается всего-навсего приятно провести уик-энд, вряд ли оделся бы столь торжественно.

Пока тряский кеб катил по Мэрилебон-роуд к Паддингтонскому вокзалу, я пытался представить себе облик шпиона. Он похож на бородатого злодея из романа или у него неприметная наружность страхового агента? Ясно было одно: это не предатель, затесавшийся в ряды адмиралтейских служащих. Как заверил нас сэр Джон Фишер, в их списках не значился Чарльз Хеншо.

В огромном вестибюле Паддингтонского вокзала царило оживление. Многочисленные желающие уехать на выходные из Лондона толпились возле книжных и цветочных лотков, а также на стоянке кебов. К высокому стеклянному своду поднимались столбы дыма: зеленый паровоз Большой Западной железной дороги был готов к отправлению. Поезд на Оксфорд еще не подали, и на перроне переминались лишь несколько пассажиров, которые охраняли свои чемоданы и плетеные корзины, аккуратно составленные для погрузки в багажный вагон.

Но не прошло и двадцати минут, как мы увидели Грегсона в светло-сером пальто и котелке. Он вышагивал, держась на почтительном расстоянии от объекта преследования. «Подмигивать» нам необходимости не было: Карла Хеншеля мы сразу узнали. Пожалуй, я принял бы его за младшего офицера в увольнении. Это был худощавый молодой человек, гладко выбритый и коротко остриженный, в норфолкской однобортной куртке с поясом и брюках из твила, с черным кожаным портфелем в руках. Его скромный и опрятный вид не вязался с высокомерным выражением лица.

Едва Хеншель прошел мимо, Холмс посмотрел на Грегсона, маячившего в нескольких ярдах от нас, и едва заметно кивнул. Не подав виду, что знаком с нами, инспектор исчез за книжным киоском. Мы направились в дальний конец перрона, чтобы оказаться ближе к выходу, когда состав прибудет к месту назначения.

Судя по всему, Хеншель не имел намерения ночевать в Оксфорде, а значит, собирался вернуться в Лондон вечерним поездом. Но Холмс уже договорился о том, что на станцию пришлют носильщика, который доставит наш багаж в гостиницу «Митра».

Мы без труда отыскали свободное купе и после часа езды по унылым западным окраинам Лондона выехали в долину Темзы. По обеим сторонам от путей тянулись холмы, рощи и заливные луга. Еще до полудня мы увидели в окне башни и шпили древнего города.

Возле станции стояли в ряд кебы и багажные тележки, однако Хеншель прошел мимо, пересек дорогу и заспешил в сторону центра. Мы с Холмсом, держась поодаль друг от друга, двинулись за ним на приличном расстоянии. Вскоре он вывел нас на широкую и оживленную Бомонт-стрит, застроенную простыми, но красивыми зданиями. Впереди показались увитые плющом окна и входная арка одного из колледжей. Вне всякого сомнения, Хеншель не подозревал о слежке. Он ни разу не оглянулся и не сделал ни малейшей попытки скрыться. Правда, у него мог быть сообщник, который крался сзади. Но мы никого не заметили, а наблюдать за Шерлоком Холмсом и при этом не выдать себя смог бы далеко не всякий!

Я понимал: каждый наш шаг по мостовой увеличивает опасность того, что Хеншель обратит на нас внимание. Но мои опасения не оправдались. Пройдя Бомонт-стрит, он свернул во двор Музея Ашмола. На миг угол величественного здания с греческим портиком и фигурой богини, восседающей над лепным фронтоном, заслонил нас от Хеншеля. Пользуясь этим, я поравнялся с Холмсом и шепнул ему: «Боюсь, Хеншо приехал сюда как обычный путешественник, чтобы осмотреть коллекцию. Пока это кажется наиболее вероятным».

Мы снова разошлись и порознь приступили к тщательному изучению экспонатов. Университетский музей был словно специально выстроен для охоты за преступниками. С галерей можно было обозревать пространство, в то время как витрины служили превосходным укрытием. Спрятавшись за скульптурами, выставленными в залах первого этажа, мы увидели, что Хеншель поднимается по лестнице. Из окон на нее лился сверху яркий свет дня. Когда Карл одолел второй марш, я и Холмс пошли за ним. Вдруг сыщик остановился и принялся рассматривать потемневший пейзаж Ван Эйка. В ладони мой друг держал маленькое круглое зеркальце, отражавшее ступени позади него, по которым только что прошел Хеншель, и галерею, куда тот направился. Я осторожно повторил его путь и оказался в просторном зале второго этажа, где были выставлены шедевры итальянского Возрождения. Здесь прогуливались две тихо беседующие дамы и одинокий джентльмен средних лет. Картины висели на стенах, а в центре располагались витрины. Я не знаток живописи, но благодаря маленьким медным табличкам на рамах обратил внимание на два наброска Боттичелли, изображающие нимф в лесу, и темноватый портрет папы римского работы Фра Филиппо Липпи. Какое отношение все это имело к кораблестроению и шпионажу, было выше моего понимания.

Я старался не упускать из виду Хеншеля. Его явно не интересовали красочные полотна и витрины с флорентийской керамикой и серебром, загораживающие от нас Холмса. Молодой человек направился в конец зала и взял один из маленьких зеленых складных стульчиков, какие в крупных картинных галереях предлагают желающим копировать произведения мастеров. Поскольку неподалеку от музея находится художественная школа Раскина, прилежных копиистов здесь не меньше, чем в Лувре или Уффици.

Но Хеншель, по всей видимости, не собирался делать наброски с картин. Держа сложенный стул в одной руке и черный портфель в другой, он прошел в боковую анфиладу небольших залов с археологическими находками. Многочисленные полки стеклянных витрин изобиловали фрагментами амфор, пифосов, урн для голосования, заржавленными клинками и орудиями труда. Миновав «Месопотамию», «Древний Египет», «Анатолию» и «Кипр», Хеншель остановился перед рядом экспонатов с надписью «Крит и острова Эгейского моря». Тут он раскрыл свой стул, сел и извлек из портфеля небольшую доску с прикрепленным к ней блокнотом. Молодой человек не оборачивался и наверняка не знал, есть ли в зале посетители. Судя по его безразличию, повода для беспокойства у него не было.

Через несколько минут Хеншель поднялся и вышел в соседнюю комнату. По звуку я догадался, что он раскрыл карманный ножик и чинит карандаш над корзиной для мусора. Поскольку полированный паркет обеспечивал превосходную акустику, я не сомневался, что услышу малейшее движение Карла, если он надумает вернуться на место. Но пока все было спокойно, и я не спеша приблизился к стулу Хеншеля. С видом любознательного посетителя я остановился у витрины, настолько важной для немца, что он приехал сюда из Ширнесса. Да я и Бейкер-стрит не перешел бы ради такой ерунды.

На витрине, представьте себе, лежало несколько дюжин битых керамических плиток. В основном они были голубовато-серыми, как сланец, некоторые по цвету напоминали песок или обожженный сургуч. В геометрическом отношении преобладали грубые квадраты, хотя попадались и продолговатые кусочки, сужающиеся к одному концу. По размеру ни один фрагмент не превышал пяти квадратных дюймов. Кроме того, я заметил с десяток маленьких рисунков, оставленных, судя по пояснительным надписям, кольцом-печаткой. Экспозиция именовалась «Линейное письмо Б. Таблички из обожженной глины, найденные преимущественно в руинах Минойского дворца в г. Кноссе, о. Крит». С детских лет я помнил, что, по легенде, именно там располагался лабиринт, где Тесей убил Минотавра. Артефакты относились к эпохе, предшествовавшей Троянской войне, и датировались примерно 1500 годом до Рождества Христова. Их обнаружили во время раскопок, которые проводились в последние десять лет под руководством сэра Артура Эванса. Надписи на плитках представляли собой сочетания вертикальных палочек, наподобие тех, что рисуют при подсчетах, и различных фигур, таких как обух топора, ворота, шалаш, рыба, звезда и прочее. Это и называлось линейным письмом Б. Из таблицы, дававшей приблизительное описание произношения, я узнал, что «ат-ку-та-то» означает десять рабочих быков, а «ат-ку-до-ниа» — пятьдесят.

Заслышав в смежной комнате приближающиеся шаги, я быстро, но почти бесшумно спрятался за другой витриной. Выглянув из-за нее, я увидел, что Хеншель снова сидит на стуле и аккуратно перерисовывает древние надписи.

На протяжении последующих трех часов мы с Холмсом вели наблюдение попеременно. Это было нетрудно, поскольку из маленького зала минойской культуры молодой человек мог выйти только той дорогой, которой пришел. Мы контролировали этот маршрут, находясь то на лестнице, то в зале Возрождения, то в галерее древностей, причем Хеншель со своего места едва ли нас замечал. Холмс даже последовал его примеру, взяв стул и обосновавшись с блокнотом и карандашом перед портретом прелестной венецианской куртизанки кисти Карпаччо. Мимо проходили люди, но мой друг, казалось, всецело сосредоточился на копировании.

Возле этюда с видом Колизея работы Пиранези расположился сухощавый господин с аккуратной седой бородой, в пенсне и несколько порыжелом сюртуке. Почти час он трудился, ни на кого не обращая внимания, затем встал, протер стекла голубым шелковым платком, промокнул слезящиеся глаза и вернул сложенный стул на место. Холмс занимался своим наброском, притворяясь, что глубоко увлечен манерой Карпаччо. Но вот пожилой джентльмен шаркающей походкой побрел к выходу. Как только трость старика коснулась камня лестничной площадки, мой друг вскочил и, не производя лишнего шума, устремился к подставке для складных табуретов. Поместив свой стул рядом с остальными, он внимательно осмотрел конструкцию стойки и задержал взгляд на одном из четырех металлических столбиков.

— Так я и знал! — резко выдохнул Холмс.

Опустив большой палец в вертикальную трубку, он вынул из нее скрученный листочек бумаги и развернул его. Я едва успел разглядеть написанные от руки цифры: 57-09-83-62-15 | 19-80-05…

Детектив дал мне знак молчать и вернул записку в тайник:

— За ним, Ватсон! Он не слишком проворен и вряд ли успел уйти далеко.

Хотя говорил он шепотом, нельзя было не заметить, как его взволновала эта находка.

— Хеншель? — спросил я не менее возбужденно.

— Оставьте Хеншеля. Будет лучше, если он нас больше не увидит.

Холмс метнулся на лестницу и, перешагивая через одну ступеньку, быстро спустился на первый этаж. Пожилой джентльмен с тростью вышел из здания и теперь хромал по музейному дворику. Мой друг умерил скорость и, внезапно превратившись в неторопливого путешественника, направился к одной из колонн. Стоя за ее основанием, мы проследили за тем, как старик пересек Бомонт-стрит и повернул вниз — в ту сторону, откуда, ведомые Хеншелем, явились мы сами. Затем, к моему удивлению, седой господин вынул из кармана ключ, открыл им белую дверь дома с красивым, но не помпезным фасадом и вошел внутрь.

Шерлок Холмс торжествовал:

— Вот как они это делают, Ватсон! До утра понедельника ничего предпринимать не будем. Со всем, что требовалось сегодня выполнить, мы справились.

Не вполне разделяя восторг своего друга, я считал наши успехи довольно скромными, но он не пожелал слушать возражений. По его настоянию мы не вернулись в Лондон, а остались до понедельника в Оксфорде. Субботний вечер я и Холмс провели за ужином в зале гостиницы. Ярко горели лампы, низкие потолочные балки и некоторые предметы обстановки напоминали о том, что еще полвека назад «Митра» служила постоялым двором. Холмс нахваливал еду и вино, говорил об археологии, восхищался микенскими открытиями великого Генриха Шлимана и даже вспомнил историю о том, как при раскопках обнаружили тела троих троянских воинов, чьи лица сохранили свои черты под золотыми масками, но рассыпались в прах, когда маски сняли.

— «Сегодня я узрел лик Агамемнона» — такую телеграмму послал герр Шлиман греческому королю. Ну а теперь, мой дорогой друг, выкурю трубку на сон грядущий. «Довольно для каждого дня своей заботы…»

Мы удалились в гостиную нашего номера, в то время как студенты в цилиндрах стали расходиться по колледжам. На улице зажглись фонари, и с башни Крайст-Черч уже доносились удары Большого Тома. Когда колокол пробьет сто раз, университетские ворота закроются, а припозднившимся гулякам в понедельник утром придется держать ответ перед деканом или проктором [23].

Оказавшись наедине, мы с Холмсом обсудили события дня.

— Тот пожилой джентльмен — адмиралтейский шпион? — с сомнением спросил я. — Непохоже, чтобы это был он.

Холмс усмехнулся, зажигая от камина свою трубку из вишневого дерева:

— Нет, дорогой Ватсон. Вражеская комбинация включает в себя не два, а три хода. Шпион из Адмиралтейства добывает сведения, старый джентльмен их кодирует, а Хеншель передает. Возможно, он участвует и в разработке шифровального языка.

— Тайнописи, которая вот уже более трех тысяч лет не используется?

— Совершенно верно. Линейное письмо Б уникально. О нем не было известно до тех пор, пока сэр Артур Эванс не обнаружил в Кноссе глиняные таблички. В сущности, эта письменность и сейчас не вполне расшифрована и представляется нам довольно бессмысленным набором каракулей. Найдется ли лучший ключ для шифра! Кстати, первоначальное значение символов линейного письма знать не обязательно. Можно вложить в них собственный смысл. Ни одному криптографу в жизни не придет в голову обратиться для расшифровки кода к древним табличкам!

— Но наши сообщения записываются цифрами!

— Вот именно, Ватсон. Думаю, в понедельник мы обратимся с этим затруднением к человеку, который в подобных вопросах гораздо более сведущ, нежели Адмиралтейство и Скотленд-Ярд, вместе взятые.

В воскресенье мы прошлись по аллее Аддисона и близлежащим улочкам, где некогда, в бытность свою студентом Магдален-колледжа, совершал моцион сам основатель «Зрителя» [24]. Перед прогулкой Холмс уединился в кабинете и набросал какую-то записку. Когда он передавал ее мальчику-посыльному, я успел прочитать адрес: «Л. Стрэкену-Дэвидсону, эсквайру, Бейллиол-колледж». По возвращении, когда в речном тумане уже загорелись нимбы фонарного света, Холмс получил у консьержа ответ — маленькое аккуратное письмецо.

В понедельник утром мы вышли на Терл-стрит и направились туда, где нас ждал консультант. О ректоре Бейллиол-колледжа я был наслышан. Этот высокий худощавый шотландец с кустистыми бровями, знаток Цицерона и римского криминального права, внушал трепет школярам. Студенческий фольклор воспевал его привычку много курить и застегиваться не на все пуговицы. В годы учебы в университете мне не приходилось с ним встречаться, но Холмс заверил меня, что личность этого ученого мужа превосходно описана в известном стишке:

Двадцать сигарет дымящих

И прекрепкий чай кипящий,

Цицерон слегка соленый,

Аппиан в котле вареный,

Двести сочинений пресных —

Получился наш профессор.

— Как-то раз я помог господину ректору избежать последствий неприятной истории, в которую впутался один из его студентов. Нужно было дать отпор мелкому, но весьма назойливому шантажисту. Как вы знаете, обычно я не жду ответных одолжений, но в этот раз решился обратиться к бывшему клиенту за советом, и мистер Стрэкен-Дэвидсон написал мне, что будет рад нас принять.

Мы явились на Брод-стрит, и нас тут же проводили в приемную ректора. Судя по голосам, доносившимся из кабинета через открытую дверь, там шло занятие. Действительно, в креслах сидели двое молодых людей, а профессор увлеченно рассказывал им о противостоянии Спарты и Афин в Пелопоннесской войне, стоя спиной к огню и опершись ладонями о каминную полку.

— Входите-входите! — энергически закивал он. — Лорд Ротон и мистер Сэмпсон разбирают четвертую книгу Фукидида. Пожалуйста, садитесь.

Мы не без труда отыскали пустые стулья в уютном беспорядке комнаты, заваленной книгами и бумагами.

— Прошу вас, милорд, — сказал профессор, повернувшись к одному из студентов.

Ротон, темноволосый юнец с цветущими щеками, растерянно смотрел перед собой. Должно быть, он неплохо провел вчерашний вечер, который должен был скоротать в компании одного лишь Фукидида.

— Тон де-пе-гиг-но-меноу феру… — пробормотал молодой человек, — пери ситоу эк-болин… Следующим летом, когда хлеба заколосились…

— Да-да, — с подлинно шотландским нетерпением проговорил ректор. — Когда же именно это было?

— Это было… То есть, профессор, я полагаю…

Пожалев незадачливого молодого аристократа, Холмс вмешался:

— Думаю, поход сиракузцев на Мессину можно с немалой долей уверенности датировать первым июня четыреста двадцать пятого года до Рождества Христова.

Ректор поднял брови:

— Неужели, мистер Холмс? Спустя две с половиной тысячи лет вы называете точную дату, хотя большинству ученых даже месяц известен весьма приблизительно.

— Все очень просто, профессор. Климатические и погодные условия — это область, в которой сыщик обязан хорошо разбираться. Если учесть, что в Средиземноморье формирование зерна у злаковых культур происходит с двадцатого мая по десятое июня, то вряд ли колосья могли подняться раньше конца весны. Поскольку о жатве речи не было, первая июньская неделя еще не истекла. В этом мои подсчеты, конечно, имеют погрешность, но если принять во внимание приливы и отливы, к которым приурочивали отправление кораблей и высадку на берег, то первое июня оказывается наиболее вероятной датой.

— Боже мой! — добродушно воскликнул Стрэкен-Дэвидсон. — Не думал я, что Фукидид может стать предметом исследования криминалистов. Раз так, нам с вами, лорд Ротон и мистер Сэмпсон, лучше отложить наши штудии. Буду рад принять вас через неделю в этот же час. Надеюсь, что к назначенному сроку вы твердо уясните для себя содержание первых пяти глав. Доброго вам дня.

Молодые люди удалились, почтительно раскланявшись со мной и моим другом.

— Дорогой мистер Холмс! — проговорил ректор, закрывая дверь и пожимая нам руки. — Я счастлив возобновить знакомство с вами, но, признаться, не понимаю, зачем вам, детективу, понадобилось линейное письмо Б. Минутку, я поставлю чайник.

— Сведения о минойской письменности нужны мне для расследования одного дела, профессор. Строго конфиденциального, разумеется.

— Да-да, конечно. Думаю, иначе не потребовалась бы моя помощь.

— Насколько мне известно, вы коллекционируете древние монеты и перстни-печатки.

Стрэкен-Дэвидсон обернулся к нам, не выпуская из рук чайника, и его лицо расплылось в широкой улыбке.

— Вероятно, вы слышали о моих зимних экспедициях на Ближний Восток. Студенты прозвали меня «нумизматом в дахаби» (это египетская лодка). У меня действительно есть собрание монет и несколько печаток. Их, знаете ли, до сих пор можно приобрести на рынках Каира или в западной части Крита, если повезет.

— А приходилось ли вам иметь дело с линейным письмом Б?

— Я с большим интересом слежу за работой сэра Артура Эванса. В его труде «Scripta Minoa» опубликовано немало текстов. Но к сожалению, он сейчас на Крите, и вам вряд ли удастся получить его консультацию.

Холмс кивнул:

— Разрешите задать простой вопрос, профессор: может ли линейное письмо Б служить основой для кода? Прошу вас отнестись к этому со всей серьезностью.

Кустистые брови ректора снова приподнялись.

— Ну разумеется! Линейное письмо и есть код, мистер Холмс! И ничто другое! Причем код столь уникальный, что никому не посчастливилось его толком расшифровать. Прочитано лишь несколько небольших фрагментов, а в остальном приходится довольствоваться догадками. Ученые той школы, к которой принадлежу, с вашего позволения, и я, предполагают, что эти символы фиксируют раннюю форму древнегреческого языка. Отсюда и попытки восстановить транскрипцию текстов. Но львиная доля работы — впереди.

— Древние надписи на табличках пусть ждут своего часа, нам важно другое: может ли линейное письмо Б использоваться для создания современного кода, применяемого в армии или во флоте?

Историк молча протянул нам чашки.

— Во многих из найденных текстов говорится о Кносском дворце, прежде всего об оружейных складах и о кораблях. Однако рисовать пиктограммы от руки — очень трудоемкое занятие, а напечатать их нельзя, поскольку ни один шрифт для такого не пригоден.

— Но полагаю, ученые нашли способ упростить минойское письмо для собственного пользования?

— Да, мистер Холмс. Эту задачу решили знатоки этрусского и вавилонского языка, впервые предложившие перевести пиктограммы в цифры. Каждому значку присваивается номер, и получается своего рода скоропись.

— Можно ли отождествлять символы линейного письма с буквами, имеющими числовое соответствие?

— Нет, — покачал головой профессор. — Эти значки скорее представляют собой слоги, нежели отдельные литеры. — Мой друг издал протяжный вздох облегчения, а Стрэкен-Дэвидсон продолжал: — Поэтому современный код на основе линейного письма Б будет состоять из сгруппированных пар цифр, где каждая пара обозначает слог или другую единицу, выбранную шифровальщиком, а каждая группа — слово. Таким образом можно записать любое сообщение, причем знать исходное значение древних символов не обязательно.

Холмс слушал в обычной позе: он опустил веки и стиснул пальцы.

— Хотелось бы знать, профессор, — сказал сыщик, открыв глаза, — будет ли такая система кодирования иметь преимущества перед другими?

Ректора, казалось, удивил этот вопрос.

— Только одно, мистер Холмс. Все другие формы кодов, буквенные и цифровые, строятся на фундаменте, в изначальном виде широко известном: на слове, книге или числовой формуле. Как ни крутите, как ни искажайте текст, основа шифра остается общедоступной. А о линейном письме Б в целом мире знает лишь горстка ученых, причем знает очень немногое, меж тем как остальное человечество вовсе, так сказать, исключается из игры.

— Совершенно верно, — тихо сказал Холмс. — Проживает ли кто-нибудь из этих избранных в Оксфорде?

Профессор на секунду задумался.

— Сэр Артур Эванс, но он сейчас на Крите. Два его ассистента поехали с ним. Кроме них, с линейным письмом Б знаком хранитель отдела древностей из Музея Ашмола.

— И это все?

— Есть еще доктор Гросс, правда он не служит в университете. Он был помощником хранителя отдела Древнего мира в Королевском музее Берлина. Год или два назад вышел в отставку и поселился здесь, в Оксфорде.

— Пожилой джентльмен в пенсне? Тот, что живет на Бомонт-стрит? — спросил Холмс, словно из простого любопытства.

— А, так вы с ним знакомы?

— Поверхностно.

Холмс искусно скрывал свою радость оттого, что, выстрелив наугад, попал в цель. Однако я заметил, как забилась жилка на его виске. Все-таки я его близкий друг и тем более медик.

Прощаясь с профессором, мы не стали брать с него обещания хранить в тайне содержание нашей беседы. Любой, кто хотя бы немного знал Стрэкена-Дэвидсона, понимал, что в подобных просьбах нет необходимости.

6

Вечером того же дня я и Холмс сидели, как обычно, перед камином на Бейкер-стрит. Но прежде чем вернуться домой, мы, по настоянию детектива, заехали в Сент-Джеймсскую библиотеку, абонентом которой он являлся. Оттуда он вышел с толстым томом под таинственным заглавием «Scripta Minoa».

После ужина, состоявшего из «холодной дичи, табака да в маринаде чеснока», {10} Холмс уселся за свой стол, положив по одну сторону от себя чистую бумагу и листы с перехваченными шифрограммами, а по другую — труд сэра Артура Эванса. Новый наконечник, надетый на перо, и подушка, прислоненная к спинке деревянного стула, свидетельствовали о том, что мой друг намерен основательно поработать, а значит, разговорам пришел конец. Чтобы скоротать остаток вечера, я взял с полки роман Вальтера Скотта и удалился в свою комнату.

Не знаю, во сколько Холмс заснул и ложился ли он вообще, но наутро я застал его за столом. Гостиная утопала в табачном дыму, как лондонские улицы в тумане. Однако вместо усталости на лице своего друга я увидел охотничий азарт.

— Мы поймали их за хвост, Ватсон! — торжествующе объявил он. — За несколько часов я изрядно освоил минойскую арифметику по рисункам Артура Эванса. Вертикальная палочка — это единица, короткое тире — два, кружок — сотня, кружок с точкой — тысяча, кружок с горизонтальной чертой — десять тысяч. В линейном письме Б восемьдесят семь расшифрованных обозначений слогов, но наш дорогой доктор Гросс использует девяносто две пары цифр. Из них пять, вне всякого сомнения, служат для передачи чисел.

На протяжении последующих двух суток Холмс, засиживаясь в гостиной до поздней ночи, работал над сообщениями, которые еще недавно казались совершенно бессмысленными. Увы, бо́льшая их часть не поддавалась расшифровке. Досадуя на тщетность своих усилий, мой друг то и дело нарушал тишину возгласами огорчения и недовольства собой. Время от времени пары цифр в шифрограммах повторялись, но что они означают, было по-прежнему неясно.

Наконец на второй день почти непрерывных бдений Холмс ударил кулаком по столу и издал громкий возглас: «Эврика! Кажется, получилось!» Он не мог пока восстановить слоги, на которых строился код. Но накануне ему удалось выявить пять пар цифр, соответствующих микенским обозначениям чисел, и этого было достаточно. Просмотрев один из документов, он раскодировал несколько цифровых цепочек: 685, 3335, 5660, 120… Хотя прочих слов Холмс не разобрал, эти числа задели какую-то струну в феноменальной памяти великого детектива. Оказалось, он видел их прежде в одном из адмиралтейских планов.

Отперев ящик стола, сыщик достал толстую папку с бумагами, вверенными ему сэром Джоном Фишером. Мой друг попросил у адмирала копии тех документов, которые могли привлечь шпиона в первую очередь. На их изучение было потрачено более суток, и вот теперь в глубине стога сена блеснула иголка.

Мы работали вместе: Холмс зачитывал цифры из бумаг военно-морского ведомства, а я молча сличал их со списком чисел из немецкой шифрограммы, которые он раскодировал в последние несколько дней. За два с лишком часа работы я не нашел ни одного совпадения. Уже бросив считать наши промахи, мы откладывали один просмотренный документ и брались за новый. Притом что слоговые обозначения, лежащие в основе немецкого шифра, были нам недоступны, оставалось надеяться лишь на древнюю систему счета, разгаданную сыщиком в результате длительного труда.

В техническом описании, за которое мы взялись, фигурировало около пятидесяти чисел. Я слушал их, затаив дыхание. Чтобы убедиться в отсутствии ошибки, я попросил Холмса зачитать цифры второй раз и снова стал водить по списку карандашом, сжимая его в дрожащих пальцах. Нет, все было верно. Нам улыбнулась удача — значения совпали от первого до последнего. Вскоре стало ясно: шифрограмма целиком представляет собой закодированную копию той адмиралтейской бумаги, что мой друг сейчас держал в руках. Зная числа, мы теперь могли расшифровать названия предметов, к коим они относились. Завладев ключом к ребусу доктора Гросса, Холмс мигом стряхнул с себя накопившуюся усталость.

— Шестьсот восемьдесят пять! — бодро выкрикивал он, стоя спиной к камину. — Три тысячи триста тридцать пять! Пять тысяч шестьсот шестьдесят! Сто двадцать!

Я смотрел на него и понимал: мой друг, непобедимый Шерлок Холмс, в который раз сотворил невозможное. Ему по плечу оказалось то, с чем не справился бы никто другой. Дочитав список, он сел и вздохнул так, словно еще не до конца поверил в собственный успех.

— Числа, Ватсон! Одни и те же и располагаются в одинаковой последовательности! Наши шансы на то, что это не простое совпадение, — тысяча против одного.

— А что представляет собой адмиралтейский документ, из которого вы зачитывали цифры?

— Расчеты конструкции нашего новейшего и самого мощного боевого крейсера «Слава». Я знал, что такие сведения обязательно их заинтересуют! — Несколько секунд Холмс молчал, затем снова заговорил: — Посмотрите на эту декларацию. Здесь приведены весовые значения при полной загрузке судна, и числа в правом столбце аналогичны шифрограмме. Все пятьдесят! Скорее всего, это один и тот же документ. Превосходно. Тогда слова, которые Хеншель передал в виде пар цифр, должны соответствовать названиям объектов из левого столбца. Взгляните-ка, вот первое: 46-24-47. Если, конечно, я не заблуждаюсь, это слово «команда» из раздела нагрузки корабля «Команда, снабжение и провизия». Понимаете? — Мой друг не стал дожидаться, когда я усвою информацию. Он был настолько увлечен, что его было не остановить. — Или вот. Напротив «3335 тонн» в адмиралтейской декларации читаем: «боеприпасы». Хеншель закодировал это как 25-80-13-35-59. Мы знаем, что в Музее Ашмола умеют передавать звуки с помощью пиктограмм линейного письма Б. Сходным образом шпионы записали цифрами слоги: бо-е-при-па-сы. Итого у нас на пять нерасшифрованных обозначений меньше! Идем далее. Цифровые символы, назовем их так, стоящие перед 5660, должны соответствовать слову «машины», а те, что перед 120, — понятию «инженерное имущество».

Не обратив ни малейшего внимания на поднос, принесенный миссис Хадсон, Холмс просидел за работой весь вечер. Ему удалось расшифровать то, что в секретных бумагах Адмиралтейства по сей день называется кодом линейного письма Б. Доктор Гросс не переводил сообщения на немецкий, а брал тот текст, который получал. Судостроительная терминология наверняка вызвала бы затруднения у пожилого знатока древних языков. Имея ранее расшифрованные обозначения масс, Холмс одно за другим восстанавливал названия соответствующих разделов нагрузки крейсера «Слава» и постепенно собрал воедино всю немецко-минойскую систему кодирования. В том, что 46-24-47 значит «команда», а 24-15-53 — «машины», он окончательно убедился благодаря повторению числа «24», в обоих случаях заменявшего слог «ма». Открытие подтвердилось в прочих терминах закодированной грузовой декларации, а позднее и в других шифрограммах. Шпионы неизменно пользовались одной и той же системой, поскольку не сомневались в ее абсолютной надежности. К утру в дополнение к уже имевшимся пяти цифровым символам было расшифровано семьдесят из восьмидесяти семи слоговых обозначений. Неизвестно, точно ли ученейший доктор Гросс копировал язык древнего царя Миноса или же позволял себе вариации, сообразуясь с нуждами своего начальства. Так или иначе, Холмс победил его, как Тесей Минотавра.

В доказательство этому следующее сообщение, переданное из Адмиралтейства, содержало уже знакомые нам пары цифр: 57-09-83-62-15 || 19-80-05. Сверив их с карандашной запиской, сделанной в музее, я вспомнил шифрограмму, которую доктор Гросс спрятал в подставке для складных стульев. На сей раз в послании говорилось не о вооружении кораблей, а о том, сколько времени потребуется, чтобы стянуть флотский резерв класса А в Чатем и другие порты устья Темзы в случае всеобщей мобилизации — то есть в преддверии войны.

7

Несколько месяцев спустя жарким летним днем в далеком пыльном балканском городе Сараево боснийский студент убил двумя пистолетными выстрелами престолонаследника Австро-Венгрии эрцгерцога Франца Фердинанда и его супругу. Как справедливо говорили впоследствии, эхо от этих выстрелов разнеслось по всему миру. Признаюсь, как ни потрясло меня сараевское убийство, в тот день я не верил, будто оно положит начало жесточайшей войне, какой еще не знало человечество. Однако не приходилось сомневаться в серьезности той «слепой игры», которую вели с невидимым противником Холмс и я. Наши комнаты на Бейкер-стрит все больше напоминали поле брани. В последние мирные недели того лета мой друг не один день провел в Адмиралтействе. Группа людей, работавших вместе с ним, называлась «кабинетом № 40».

После расшифровки кода к расследованию привлекли суперинтенданта Альфреда Суэйна из Специального отделения полиции. Первоначально оно именовалось Ирландским, поскольку его создали в восьмидесятые годы прошлого века, когда в стране гремели устроенные фениями [25] взрывы. Вскоре после основания этот дивизион был брошен на подавление любых сил, представляющих угрозу безопасности государства.

Белесый летний туман окутывал Бейкер-стрит, а фонари потрескивали и шипели, хотя день стоял в самом разгаре. С противоположного тротуара до нас доносилось стрекотание шарманки, исполнявшей «Покатай меня на карусели, милый мой дружок!», и позвякивание монет, падавших в шапку ее хозяина. Именно тогда гость из Специального отделения впервые посетил наше жилище.

Те, кто стоял на страже британской безопасности, представлялись мне громогласными решительными людьми могучего телосложения, но суперинтендант Суэйн оказался долговязым, довольно худосочным джентльменом с длинным утонченным лицом и мягким взглядом. Говорил он тихо, одет был просто и аккуратно. Незадолго до его визита инспектор Лестрейд, презрительно усмехнувшись, предуведомил нас о том, чего следует ждать от человека, который читал «Королевские идиллии» лорда Теннисона, «Агамемнона» в переводе мистера Браунинга, а то и «Лекции о новейших достижениях физической науки» Тейта или «Основы геологии» Льелла. Прежние сослуживцы добились перевода Альфреда Суэйна в Специальное отделение, желая от него избавиться. В Управлении уголовных расследований он слыл «не в меру умным». У нас в гостиной суперинтендант, казалось, забыл о своем чине и вел себя как добрый знакомый, зашедший выпить чая и поговорить о романах Джорджа Мередита, которые входили в число непостижимых увлечений Шерлока Холмса. Мой друг сразу же расположил к себе гостя, и тот, изучая его внимательными серыми глазами, неспешно, придирчиво подбирая слова, произнес:

— Мистер Холмс, я считаю необходимым напомнить о том, что вы сослужили стране огромную службу. За несколько месяцев вам удалось сделать то, на что у редких специалистов уходят годы. Благодаря вам доктор Гросс и герр Хеншель сейчас находятся там, где им и следует быть.

— Надеюсь, не в тюрьме? — встревоженно спросил Холмс. — Сэр Джон Фишер дал мне слово их не арестовывать.

Суэйн покачал головой:

— Нет, сэр. Первый морской лорд сдержал обещание, что дало нам неоценимое преимущество: теперь у нас есть возможность читать сообщения немецких шпионов. Но прежде чем сделать следующий шаг, мы должны выявить третьего участника заговора, предположительно адмиралтейского служащего. Разумеется, до некоторых пор эти трое останутся на свободе, а их хитрость обернется против наших врагов. Благодаря вам мы держим в руках орудие, которое в случае войны, вероятно, сохранит жизни сотням наших солдат и моряков, а может быть, спасет нас от поражения.

— Я рад это слышать, — сказал Холмс, нимало не тронутый лестью. — И что вы предприняли для обнаружения предателя?

— За Хеншелем и Гроссом пристально следят. Судя по всему, шпион из морского ведомства им не известен. Немец, похоже, выполняет сугубо техническую задачу — он только передает сообщения, которые ему предоставляют. В этой цепочке каждый работает словно в непроницаемом отсеке, поэтому не выдаст остальных, если попадется.

— Но вы установили связь между их действиями?

Суэйн откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди:

— Мы наблюдаем за доктором Гроссом. Телефоном он не пользуется. Отправил две телеграммы, и обе мы прочли. Они были адресованы библиотекарю Британского музея: Гросс просил подготовить к его приходу необходимые книги. Также он получает письма — за последние пять недель пришло три.

— Вы вскрыли конверты, мистер Суэйн?

— Их содержимое не осталось для нас секретом, — уклончиво ответил гость. — Однако, кроме Хеншеля и Гросса, есть третье звено. Среди служащих Адмиралтейства насчитывается двадцать четыре человека, от простых клерков до высших чинов, которые могли бы вынести чертежи крейсера «Слава» из здания и скопировать их. Мы следим за этими людьми на протяжении нескольких недель, но никто из них не вступал в видимые сношения с мистером Хеншелем или доктором Гроссом. Между тем обстановка в мире накалилась, и немецкие шифрограммы передаются почти каждую ночь. Мы не думаем, что Хеншель отправляет сообщения из своей квартиры. Но место, откуда поступает сигнал, явно находится вблизи Ширнесса, а принимают его, несомненно, на германском военном или рыболовецком судне в Северном море. — Суэйн извлек из кармана блокнот, в котором было записано содержание посланий, перехваченных и расшифрованных за последние недели. — Подробный отчет о вооружении крейсеров серии «Неутомимый». Конструкция противоминных орудий калибром четыре и шесть дюймов. Корабль его величества «Принсесс Роял»: расположение частей из никелированной стали, схема бронирования. Сравнительные показатели массы и производительности котлов, выпущенных фирмами «Ярроуз-Лимитед» и «Бэбкок и Уилкокс» для крейсеров «Несгибаемый» и «Неукротимый» соответственно. Насколько я понимаю, джентльмены, котел от «Ярроуза» легче и позволяет увеличить толщину брони с шести дюймов до семи без потери скоростных качеств судна. — Помолчав несколько секунд, Суэйн пояснил: — Такого рода технические сведения поступают к нашим противникам. В недавних шифрограммах содержались отчеты об учениях и полигонах, самоходных минах, управлении огнем и сигналах. Сообщения прошлой недели явно представляют собой ответы на принятые Хеншелем вопросы. Какие флотские подразделения заходили в залив Ферт-оф-Форт с начала мая? Только ли Первая и Восьмая флотилии эскадренных миноносцев? Проводились ли мобилизационные учения во флоте или в войсках береговой охраны? Сколько резервистов класса А призывается ежегодно для боевой подготовки? Сейчас, в пору подготовки к войне, эти сведения чрезвычайно ценны для Германии, — подытожил свою речь гость, подняв глаза от блокнота.

Холмс подошел к окну и отодвинул тюлевую занавеску. Сквозь легкий летний туман была видна другая сторона улицы, где шарманщик продолжал наигрывать свои бравурные мелодии. Мой друг удовлетворенно кивнул: враг не следовал по пятам за суперинтендантом Специального отделения.

— Расскажите мне о докторе Гроссе, мистер Суэйн.

Этот вопрос, казалось, несколько смутил нашего посетителя.

— О нем известно немногое, сэр. В молодые годы он был археологом, участвовал в троянской экспедиции Шлимана. Позднее занимал должность помощника хранителя в отделе Древнего мира Берлинского королевского музея. Два года назад вышел в отставку, поселился на Бомонт-стрит и с тех пор ведет тихую жизнь: выходит из дому лишь затем, чтобы посетить Музей Ашмола или поработать в одной из библиотек, обедает в клубе Оксфордского общества, членом которого является. Этим и ограничивается круг его общения. Вечера Гросс проводит дома. На протяжении последних пяти недель он по понедельникам ездил в Лондон: ночевал в гостинице Чаринг-Кросса и после завтрака отправлялся в Британский музей.

— Кто наблюдал за ним?

— Весь день, мистер Холмс, Гросс работал в Северной библиотеке, где компанию ему составлял я — разумеется, занимая место поодаль. Разговаривал он только со служителями, уходил в половине шестого. Ужинал рано в итальянском кафе в Хоборне: там его поджидал мой коллега. Доктор Гросс ни с кем из посетителей в беседы не вступал и к восьми часам вечера, сразу после ужина, возвращался в гостиницу. Так что шпион из Адмиралтейства, кем бы он ни был, не переписывается с Гроссом и не общается с ним — ни лично, ни посредством телефона или телеграфа. Мы следим за стариком всегда, когда это возможно. Секретных почтовых ящиков, кроме полости в подставке для складных стульев, не обнаружено. Этот тайник доктор Гросс использует исключительно для передачи зашифрованных сообщений Хеншелю. Не исключено, что немец, хотя и состоит в заговоре, кода не знает и содержание посланий, которые он отправляет с помощью телеграфного сигнала, ему неизвестно.

— На месте доктора Гросса я не имел бы причин волноваться, ибо незаметно передать или получить послание совсем не сложно, — с глубоким вздохом сказал Холмс. — Существует множество способов это сделать. Например, можно забирать письма в Оксфордском обществе. Насколько я понимаю, порядки там такие же, как в любом клубе джентльменов. Стало быть, возле стойки швейцара наверняка закреплена огромная доска, обтянутая зеленым сукном и крест-накрест перевязанная проволокой. Здесь членов общества дожидается корреспонденция, доставленная почтой или частными лицами. Посторонних в здание не пускают, поэтому вы можете хоть до скончания века караулить меня на улице, не узнав ровным счетом ничего интересного.

Суэйн слегка сконфузился:

— Один из наших офицеров в штатском ежедневно заходит в клуб и оглядывает доску с письмами. Посланий для доктора Гросса никто не оставляет.

— На конверте может стоять другое имя.

— Мистер Холмс, — тихо произнес Суэйн, — каждый день членам общества приносят десятки писем. Если мы будем вскрывать их, то непременно себя обнаружим. Тем более что записки, адресованные вымышленному лицу, могут ждать Гросса и в гостинице.

Мой друг сменил курс:

— Вот именно, мистер Суэйн. Единственный выход — продолжать наблюдение, как ни утомительно это занятие. То, что Гросс получает сообщения в Лондоне, представляется мне бесспорным. Скорее всего, их привозят ему в гостиницу — если только он не находит послания между страницами книг на полках Британского музея.

— Не думаю, — негромко проговорил гость.

Прошло три дня, в течение которых наше расследование совершенно не продвинулось. Наконец за завтраком Холмс бодро сказал:

— Надеюсь, Ватсон, вечером вы не заняты?

— Вроде нет. А к чему вы спрашиваете?

— Сегодня понедельник, и доктор Гросс, в силу привычки, наверняка проведет ночь в чаринг-кросской гостинице.

— Он может и не приехать.

— Приедет. Я позвонил туда вчера и осведомился, нельзя ли оставить для мистера Гросса сообщение. Мне ответили утвердительно, но я не стал ничего передавать многоуважаемому доктору. Что скажете? Едем в гостиницу к восьми часам?

— Сколько времени мы там проведем?

— Мой дорогой друг, если бы я это знал, то, наверное, и ехать не пришлось бы! Вероятно, понадобится целая ночь, хотя есть шанс, что управимся быстрее. Полагаю, сведения от адмиралтейского шпиона Гросс получает именно в гостинице в вечерние часы. Теоретически не исключено и то, что записку для него оставляют в библиотеке Британского музея: листок вкладывается в книгу, она сдается библиотекарю и отправляется в подвальное хранилище, а затем доктор Гросс ее заказывает и извлекает послание. Но мне, как и Суэйну, это представляется слишком рискованным, а следовательно, маловероятным. Вдруг письмо найдет сотрудник библиотеки или случайный читатель, взявший том в руки? Наконец, оно может просто потеряться. В общем, случись что, и оба участника заговора будут немедленно вычислены. Нет, гостиница Чаринг-Кросса больше подходит для подобных целей.

Итак, вечером мы сели в кеб, который миновал залитую фонарным светом Трафальгарскую площадь, затем Стрэнд и подвез нас к гостинице, находящейся близ железнодорожной станции. Отсюда отправлялись составы на континент. Мы прошли по мягким коврам мимо зеркал в позолоченных рамах и колонн малинового мрамора в зал ожидания первого класса. Здесь стояли темно-синие бархатные кресла и полированные столики, предназначенные для состоятельных пассажиров Южной железной дороги. Скоротав в роскошной обстановке час-другой, они садились в поезд до паромной переправы, а затем продолжали путь в Кале, Остенде, Париж, Берлин или Милан.

Холмс устроился у стены и нажал кнопку маленького электрического звонка. Через секунду перед нами появился подросток в форменном костюме и фуражке шоколадного цвета. Медные пуговицы на его куртке были так начищены, что их сияние едва не ослепляло. Вглядевшись в лицо посыльного, я узнал одного из солдат «нерегулярной армии Бейкер-стрит», много раз служившего моему другу глазами и ушами. Пару лет назад повзрослевший паренек был приставлен к делу, но все еще числился в «небольшом списке» помощников великого детектива.

— Был и ушел, сэр, — отрапортовал он, прежде чем Холмс успел задать вопрос.

— Уже?

— Да, сэр. Ваш джентльмен, который утром отправляется читать книжки, а приходит обычно в восемь, сегодня, должно быть, пропустил ужин. Он вернулся в семь, в половине восьмого позвонил из своей комнаты и дал мне полкроны и билетик, чтобы я забрал из багажной конторы его вещи. На вокзале я получил маленький чемоданчик, который был заперт на замок. Неизвестно, что лежало внутри. Когда я вернулся, джентльмен дал мне еще полкроны. Неплохой заработок для одного вечера, мистер Холмс!

— Маленький чемоданчик… — задумчиво повторил мой друг. — Вы молодец, Билли. В самом деле, молодец. — Холмс полез в карман, и через секунду в раскрытой ладони его осведомителя блеснула золотая монета достоинством в полсоверена. — Можете прибавить это к тому, что дал вам доктор Гросс. А теперь принесите, пожалуйста, два стакана односолодового виски и кувшин горячей воды.

— Может быть, содовой, мистер Холмс?

— Я не привык портить хороший напиток сельтерской, Билли. Ступайте.

Как только парень ушел, мой друг повернулся ко мне:

— Ватсон, они почти у нас в руках! К следующему понедельнику мы все узнаем. День недели выбран не случайно: человек выносит из Адмиралтейства секретные бумаги в пятницу вечером, поскольку в уик-энд никто не обнаружит пропажи и в его распоряжении будет два дня, чтобы их скопировать. Максимум времени, минимум риска. В понедельник утром шпион оставляет чемоданчик с копиями документов в багажной конторе вокзала. Затем наверняка направляется в эту гостиницу, запечатывает билетик в конверт и отдает привратнику для доктора Гросса, который вскоре должен прибыть из Оксфорда.

— Недурно! — воскликнул я, невольно восхищаясь простотой этого плана. — А старик вручает билетик мальчишке, чтобы тот принес багаж.

— Так и есть. Во вторник утром доктор Гросс отправляет чемодан обратно на вокзал, а потом бросает багажный билет в гостиничный почтовый ящик или просит слугу отослать конверт с почтамта. Специальное отделение не усматривает в поведении пожилого джентльмена ничего подозрительного. Между тем в среду адмиралтейский шпион получает чемоданчик, а в пятницу уже идет с ним на службу. И так из недели в неделю.

— Да, и вряд ли Гросс сдает на хранение пустой портфель, — стал рассуждать я, ухватившись за протянутую Холмсом нить. — Думаю, адресат находит там указания относительно того, какие документы должны быть переписаны. Адмиралтейский служака забирает чемоданчик не позднее вечера среды, так что у него в запасе предостаточно времени, чтобы все подготовить.

— Превосходно, Ватсон! Добавлю, что, кроме инструкций, шпион извлекает из портфеля пачку банкнот — плату за измену.

Билли вернулся с графином воды и двумя стаканами. После его ухода Холмс продолжил:

— Во вторник доктор Гросс возвращается в Оксфорд и зашифровывает полученные сведения, а в субботу передает их Хеншелю в музее. Круг замыкается. Держу пари, что ни один из этой троицы ни разу не видел двух других сообщников.

Как выяснилось позднее, мой друг был абсолютно прав. В следующий понедельник адмиралтейского шпиона удалось выследить: им оказался молодой человек по фамилии Престон, чертежник. Те, кто знал его, говорили, что он усерден на службе, довольно замкнут, придерживается строгих моральных правил, друзей у него мало. Жил он в скромном домике на юге Лондона вместе с хворой сестрой. И только тщательное изучение полицейских досье помогло выяснить, что зять Престона, служащий адвокатской конторы, в надежде вылечить жену затеял рискованную игру на бирже, сняв деньги со счета фирмы. Как водится, несчастный рассчитывал вернуть «заем» и остаться в барыше. Но надежды не оправдались. Адвокат отправился за решетку, а его жена, сестра Престона, приняла яд. Доза оказалась недостаточной, чтобы убить женщину, но превратила ее в умалишенную калеку. С тех пор Престон заботится о ней. Кто знает, может быть, ее судьба внушила ему ненависть к своей стране и всему человечеству? Желая помочь больной, от которой отвернулись все остальные, муж и брат избрали скользкие тропы, ведущие к преступлению.

8

По распоряжению суперинтенданта Специального отделения Суэйна в расследовании приняла участие железнодорожная полиция Чаринг-Кросса. Во вторник утром, как только чемоданчик принесли в багажную контору вокзала, полицейские вскрыли его, заручившись санкцией министра внутренних дел. Как и предполагали мы с Холмсом, в портфеле оказались инструкции и деньги — пятифунтовые банкноты. В банках записывают имена тех, кому выдают и у кого принимают такие купюры. Благодаря этому удалось установить, что одна из них была снята со счета немецкого посольства, а другая и вовсе поступила из самой Германии. Проверка заняла час, после чего багаж водворили на место, чтобы шпион мог его забрать.

«Слепая игра» приняла новую форму. Каждый вторник чемоданчик открывался, и мы переписывали перечень документов, интересовавших доктора Гросса или его начальство. На протяжении следующих двух дней в здании Адмиралтейства, в кабинете № 40, двое чертежников составляли фиктивные планы и списки, отчеты о вооружении и сигналах кораблей, учениях и готовящейся мобилизации. Эти поддельные документы, которые подбрасывали Престону, вводили неприятеля в заблуждение, и его военные расчеты становились заведомо ошибочными. Сведения о маневрах и передислокациях флотских подразделений, а также о расположении батарей береговой обороны искажались, дальнобойность орудий занижалась, а толщина брони порой, напротив, преувеличивалась, расположение и ширина поясов менялись. Флот открытого моря, детище адмирала фон Тирпица, созданный для того, чтобы уничтожать четко намеченные цели, теперь был обречен стрелять наугад или по неверно выбранным мишеням.

В годы войны Холмс нередко наведывался в знаменитый кабинет № 40, где работали криптографы английского военно-морского ведомства. И все-таки наиболее ценную услугу своей стране он оказал в предвоенные месяцы.

В те дни, когда Европа прощалась с последним мирным летом, доктор Гросс сменил чаринг-кросскую гостиницу на гранд-отель «Север», а местом его «прогулок» стали вокзал Кингс-Кросс и станция Ливерпуль-стрит. В отношении его сообщников полицейские Специального отделения придерживались инструкций, смысл которых не вполне понимали. Таким образом, шпионам предоставлялась полная свобода действий и они своими руками все туже затягивали веревку у себя на шее.

В Адмиралтействе утвердили особый сигнал — его надлежало передать всем кораблям Королевского флота, как только война с Германской империей и ее союзниками будет объявлена. «Англия ждет» — гласило сообщение. Получив его, капитаны судов должны были вскрыть пакеты с секретными предписаниями и действовать в соответствии с ними. Текст сигнальной шифрограммы содержался в недостаточно строгом секрете и за несколько недель до начала военных действий стал известен Престону, а затем закодирован доктором Гроссом и передан Карлом Хеншелем на эсминец Флота открытого моря, бороздивший маслянистые воды близ устья Темзы. Сведения поступили к одному из старших офицеров германской разведки в морское министерство на Вильгельмштрассе. Там продолжали получать от Хеншеля информацию о конструкции и вооружении британских кораблей. В последнее время к данным, добытым Престоном, доктор Гросс все чаще и чаще прибавлял собственные наблюдения о мобилизации резервистов и передвижениях войсковых частей. Поезда, отправлявшиеся с Ливерпуль-cтрит, везли морских пехотинцев в Харидж и Халл, что едва ли могло свидетельствовать о подготовке к боевым действиям во Франции — очевидно, британское командование планировало напасть на Северноморское побережье Германии. Форт Кодрингтон, близ порта Феликстоу, теперь служил перевалочным лагерем. Пятая и Седьмая флотилии эскадренных миноносцев вышли из залива Уош, как будто приготовившись сопровождать войсковой транспорт.

За три недели до начала ужаснейшей из войн доктор Гросс доложил начальству, что Британское адмиралтейство подало Государственной канцелярии срочный заказ на изготовление тысячи двухсот экземпляров карты Ютландского полуострова — от поселка Скаген на северном мысе до Фризских островов и границы с Германией на юге. Вероятно, сэр Джон Фишер намеревался осуществить свой давнишний замысел: атаковать немецкий флот в Кильском канале, и, вероятно, без объявления войны. Подобная кампания предполагала десантирование британских подразделений на датскую территорию, причем не приходилось сомневаться в том, на чьей стороне окажется северный сосед Германской империи: Дания, в 1864 году потерявшая провинции Шлезвиг и Гольштейн, теперь стремилась получить их обратно. {11} После того как на землю дружественной Ютландии высадятся пятнадцать тысяч морских пехотинцев, Королевский флот окажется менее чем в ста милях от Кильского канала. В этом случае немцы рисковали потерять сообщение между Северным и Балтийским морями. Нанеся империи Бисмарка такой удар, британская армия могла проникнуть в самое сердце Пруссии и дойти до Берлина. Для страны, ожидающей нападения с запада, со стороны Франции и Англии, это было бы равнозначно выстрелу в спину.

В последний предвоенный вечер августа 1914 года, когда Германия в очередной раз оставила без внимания ультимативное требование Лондона и Парижа вывести войска из Бельгии, Холмс и я прибыли с визитом в Скотленд-Ярд. И Престон, и доктор Гросс все еще оставались на свободе, хотя за ними пристально следили. Задержали только Карла Хеншеля (о чем его сообщники не знали), и сейчас он сидел перед нами. Мы находились в конторе полицейского управления на набережной Темзы, в кабинете с зелеными стенами и меблировкой, состоявшей из деревянных шкафов, непокрытого стола и вешалки для шляп. Допрос вел Альфред Суэйн, мы с моим другом расположились в стороне. Хеншель поначалу казался совершенно безучастным к собственной судьбе.

— Я не делал ничего противозаконного, — повторял он. — Я лишь получал сообщения и передавал их. Почему я должен был усмотреть в этом что-то предосудительное? Содержания посланий я не знал, никто не разъяснял его мне.

— Слушайте меня внимательно, — проговорил суперинтендант Суэйн, подавшись вперед с видом искреннего участия. — По вашему собственному выбору вы стали британским подданным. Но очевидно, вам лучше было бы оставаться гражданином Германии. Тогда вы считались бы иностранцем и ваш поступок не приравнивался бы к предательству английской короны.

— Пересылать сообщения — это не предательство!

— Поверьте, если начнется война, вас будут судить за государственную измену. Доказательства вашей вины несомненны. Через три недели, в восемь часов утра, вас выведут из камеры, наденут вам на шею веревку, и вы будете висеть в петле до тех пор, пока не умрете от удушения. Среди множества смертей вашу казнь никто не заметит, а берлинское начальство она огорчит менее всего. Для этих людей вы простой мальчишка-посыльный, не более.

— В Англии никогда не вешали за то, что совершил я!

— Верно, — ободряюще сказал Суэйн. — Если бы решение по вашему делу принимали сию секунду, вас, вероятно, осудили бы лет на пять тюремного заключения за нарушение закона «О неразглашении государственной тайны». Отсидев три года, вы, скорее всего, вышли бы на свободу.

— Так в чем же дело?

— В военное время вас осудят за измену родине по закону «О защите королевства» и приговорят к повешению. Мистер Хеншо, срок ультиматума истекает для вас, как и для ваших берлинских хозяев.

— Моя настоящая фамилия Хеншель, а не Хеншо!

— Сожалею, — произнес Суэйн, качая головой, — но это не поможет. Как ни печально, вы добровольно сменили имя, добровольно стали англичанином и будете повешены как Чарльз Хеншо, британец, предавший свою страну. Если вы лелеяли мечты о славе героя, позабудьте их. В Германии вам не поставят памятник. Если повезет, вас не повесят, а расстреляют, привязав к табурету на плацу в Тауэре. Это единственное, мистер Хеншо, на что вы можете рассчитывать в этом мире.

Не знаю почему, но последняя реплика суперинтенданта сломила упорство Хеншеля. Он затрясся, потеряв дар речи. В конце концов, этот бедный учитель языков был в шпионском заговоре всего лишь пешкой, и теперь, к его ужасу, почва уходила у него из-под ног. Тут Холмс вмешался, заговорив тоном «товарища подсудимого» на военно-полевом суде:

— Когда объявят о начале войны, будет уже слишком поздно, герр Хеншель. Сейчас на кону ваша жизнь. Придется вам выбирать между тюрьмой и виселицей. Пока у вас имеется последний шанс остаться в живых, торопитесь, не то упустите его.

Молодой человек смог ответить лишь после того, как глотнул воды из стакана:

— Разве у меня есть выбор? Что сделано, то сделано.

Холмс пожал плечами:

— Так и продолжайте передавать сообщения — только теперь вы будете получать их от нас. По вашим словам, содержание шифрограмм ничего для вас не значит. Смысл наших посланий также будет вам неясен, однако с их помощью вы сможете себя спасти. Жизнь или смерть, свобода или тюрьма — решение за вами.

Сделав выбор в пользу спасения, Хеншель предавал тех, чьи распоряжения выполнял до сего момента. Не знаю, кто уполномочил Холмса предложить ему такое — вероятно, Альфред Суэйн. Молодой человек, безусловно, представлял для нас определенную ценность. Сам я малосведущ в подобных вопросах, но, говорят, тренированный слух способен различить руку того, кто нажимает кнопку аппарата Морзе. Конечно, даже при согласии Хеншеля на сотрудничество нельзя с точностью сказать, как долго удастся держать противника в заблуждении, однако каждая шифрограмма, направляющая немцев по ложному следу, будет для нас на вес золота.

Пока я размышлял над этим, с парламентской башни зазвонил Биг-Бен. Поскольку мы находились неподалеку от Вестминстерского дворца, гул оказался достаточно громким, чтобы прервать наш разговор. Восемь ударов колокола прозвучали для Хеншеля погребальной музыкой. Если до сих пор он слабо сопротивлялся, то теперь сник окончательно. Опустив взгляд на руки, сложенные на коленях, задержанный произнес:

— Скажите, что я должен делать.

Почувствовав внезапное облегчение, мы все задышали свободнее: никому из нас не хотелось отправлять молодого человека на виселицу. Холмс подошел к окну и, приоткрыв раму, впустил в комнату теплый воздух августовского вечера.

— Будьте любезны продемонстрировать нам свое искусство, — сказал мой друг с холодностью, которая казалась естественной, хотя я сразу понял, что она притворна.

Прежде чем истек срок ультиматума, Хеншель несколько раз подряд отбил на аппарате Морзе текст короткого сообщения. Наверняка он полагал, будто его просто проверяют, и ему в голову не приходило, что послание, пролетев над темными морскими водами, попадет прямиком в Берлин. Сообщение было закодировано, тем не менее я смог прочесть содержащиеся в нем два слова: «Англия ждет».

Этот изящный ход придумал Холмс: шестью неделями ранее он предложил устроить так, чтобы текст сигнала наряду с содержанием поддельных документов стал известен Престону и доктору Гроссу, а затем поступил в штаб разведки адмирала фон Тирпица. Германские шпионы, не подозревая обмана, доложили руководству, что фраза «Англия ждет» означает высадку пятнадцати тысяч морских пехотинцев на ютландский берег с целью нападения на кайзеровский Флот открытого моря в Кильском канале. Это выражение Хеншель отстукивал на телеграфном аппарате, сидя на четвертом этаже полицейского управления, над освещенной фонарями набережной Темзы, и через несколько часов шифрограмма, подобно эху, облетела все британские корабли. Капитаны открыли запечатанные пакеты с секретными предписаниями и узнали истинный смысл таинственных слов, который заключался в том, что началась война, не более и не менее. В Берлине же восприняли это сообщение как свидетельство начала операции по захвату Кильского канала.

Последующим событиям едва ли стоит удивляться. Волею истории ни единому морскому пехотинцу его величества не было суждено ступить на датскую землю. Те корпуса, перемещения которых описывал доктор Гросс, состояли из ветеранов: их сажали в поезда на станции Ливерпуль-стрит, чтобы создать видимость стягивания войск к восточным портам. Эсминцы, замеченные на горизонте, были случайными кораблями, проплывавшими по ночному морю. Опять же из политических соображений Гельмут фон Мольтке оставил лучшую часть своих войск, двадцать тысяч человек, в Шлезвиг-Гольштейне для защиты датской границы от мифического нападения англичан. Через месяц нехватка этих двадцати тысяч солдат на западном фронте привела к тому, что на реке Марна германская армия потерпела поражение и была вынуждена отступить, не дойдя каких-нибудь двух десятков миль до Парижа.

Чарльз Хеншо на протяжении всей войны передавал в Берлин сообщения под диктовку Адмиралтейства. Как долго им верили, сказать трудно. Доктору Гроссу после кратковременного задержания позволили вернуться к спокойной жизни в Оксфорде. Это может показаться странным, но именно на такой тактике настаивал Шерлок Холмс. Престон, адмиралтейский шпион, по неизвестной ему причине вдруг утратил связь с сообщниками. Деньги и инструкции, еженедельно ожидавшие его в багажной конторе вокзала, перестали появляться, едва началась война. Пожелай он справиться о докторе Гроссе или Хеншеле, он не смог бы этого сделать: германская шпионская сеть плелась так хитроумно, что третьему участнику заговора не были известны имена двух других, не говоря уж о местах, где следовало их искать. Испуганный и растерянный, он продолжил работу в должности чертежника под пристальным наблюдением тех, кто оставался для него незрим. Шпионская деятельность перестала привлекать Престона, как только он понял, что в военное время за нее придется расплачиваться головой. По требованию Холмса его тоже оставили на свободе: арест сопровождался бы громкими газетными заголовками, которые подсказали бы врагам, что их агенты разоблачены. Это сделало бы невозможным дальнейшее использование Карла Хеншеля для дезориентации немецкой разведки.

Что выиграло британское командование, вняв увещеваниям великого детектива? Отвлекающий маневр, уменьшивший численность германской армии в Марнском сражении на двадцать тысяч человек, спас Париж и Францию, а возможно, и Англию. В Ютландской битве 1916 года Королевский флот понес серьезные потери. Но можно лишь предполагать, от каких жертв уберегли Англию фальшивые документы, которые Шерлок Холмс и Джеки Фишер подкладывали шпионам для передачи адмиралу фон Тирпицу и его подчиненным.

Наверняка скажу одно: вскоре после начала войны моего друга пригласили в Виндзор. Он провел там целый день и по возвращении был не расположен к беседе. После нескольких минут молчания Холмс достал из кармана изящный серебряный портсигар и протянул его мне со словами:

— Что бы ни случилось, дружище, это теперь ваше.

На серебре высшей пробы красовалась корона с монаршим именем и двумя буквами: R и I — «rex», «imperator» [26]. На реверсе, в знак исключительных заслуг получателя перед государством, были выгравированы два слова: «Англия ждет».

Дело об убийстве в Пизенхолле

1

Шерлок Холмс не имел ни малейшей склонности к праздному времяпрепровождению или увеселительным поездкам. Однажды я принялся уверять его, что Тадж-Махал или сокровища Наны Сахиба с лихвой окупят любое путешествие. Мой друг, вздохнув, ответил мне так, как Сэмюэл Джонсон ответил Джеймсу Босуэллу [27], когда тот спросил его, стоит ли Дорога Гигантов [28] того, чтобы ее увидеть: «Увидеть — да, но ехать, чтобы увидеть, — нет». Как полагал Холмс, жизнь слишком коротка и тратить ее на совершение экскурсий — непозволительная роскошь. В силу этого убеждения он выезжал из Лондона лишь по долгу профессии и вообще редко покидал Бейкер-стрит без особой необходимости. Ничто не могло оторвать великого детектива от работы, за исключением, пожалуй, интереса к старине. Об археологических раскопках в далеких Микенах или Трое не приходилось даже мечтать, но прошлое родной страны привлекало Холмса не менее древнегреческих руин. Отправившись с ним в одну из экспедиций, я был вынужден исполнить свой врачебный долг. Так мы впервые соприкоснулись с мрачной тайной убийства в Пизенхолле [29].

Мой друг был увлечен историей Восточной Англии, любил ее плоские прибрежные ландшафты, широкие горизонты над полями и водами. Двенадцать веков назад благородные мерсийские саксы вели на этих равнинах тщетные бои с датскими викингами. Здесь Холмсу открывалась подлинная, неиспорченная красота нашей земли.

В путешествие мы отправились в конце мая. На десять дней нашим пристанищем должна была стать саксмандемская гостиница «Колокол» — серое кирпичное здание у городской стены. Ее построили перед самым началом эры железных дорог, в те дни, когда путешественники еще разъезжали по Англии в почтовых каретах.

Мы сошли с ипсвичского поезда на маленькой станции и сразу же ощутили свежее дыхание Северного моря, до которого отсюда было не более пяти миль. После обеда Холмс предложил осмотреть древнюю приходскую церковь, располагавшуюся вблизи отеля. Своей нетерпеливой деловитостью он напомнил мне генерал-майора, инспектирующего летний лагерь.

На фоне ясного летнего неба, над кронами могучих деревьев, среди которых вилась тропинка, высился шпиль старинной башни из нормандского камня и кремня. Когда мы вошли внутрь храма, мое внимание привлекли толстые балки, поддерживающие своды потолка, и изумительная средневековая купель, украшенная барельефами евангелистов. Ее подпирали карлики с палицами в руках. Однако Холмса больше заинтересовало одно из захоронений на церковном дворе. Как гласила надпись на камне с изображением Адамовой головы, под ним покоился Джоул Бейд, покинувший этот мир в 1720 году. Мрачный намек на то, что беднягу утащили бесы, восхитил моего друга. Его всегда привлекали подобные случаи.

Оставшаяся часть дня прошла без особых событий, если не считать перемены погоды. Вид вечернего неба стал внушать мне некоторое беспокойство: накануне ночью прошел дождь и темные тучи, сгустившиеся над полями, предвещали бурное ненастье. Когда мы возвратились в уютную гостиницу и сели ужинать, за окнами уже начиналась гроза, ставшая своего рода прелюдией к ужасам следующего дня.

До четырех часов ночи дождь лил непрерывно. Ветер бил в стекла. К завтраку его порывы улеглись, ливень сменился то утихавшей, то снова крапавшей моросью. Не успели мы встать из-за стола, как в комнату ворвалась хозяйка гостиницы, а следом за ней вошел мужчина в полицейской форме.

— Доктор Ватсон, сэр? — произнес он. — Констебль Эли Нанн. Могу я с вами переговорить?

Я был, признаюсь, крайне раздосадован приходом полисмена: врач, как и всякий человек, не любит, когда его беспокоят на отдыхе. Произошло вот что: в расположенной неподалеку деревушке Пизенхолл нашли мертвой молодую женщину. Она была на седьмом месяце беременности. Кто отец ребенка, никто не знал. Полагали, что несчастная покончила с собой. По правилам медик должен осмотреть тело прежде, чем оно будет перемещено в покойницкую. Местного доктора Лэя срочно вызвали к больному. Тогда какой-то умник вдруг обнаружил мое имя в списке постояльцев саксмандемской гостиницы «Колокол». И вот теперь меня спрашивали, не буду ли я столь любезен посетить место происшествия, чтобы полиция могла приступить к своей работе.

Поездка не сулила ничего приятного, но при сложившихся обстоятельствах я едва ли мог отказаться. Да и Холмс, полагаю, не позволил бы мне этого сделать. Пони, запряженный в двуколку, ждал нас у входа. Констебль Нанн стегнул его, и мы покатились по узкой суффолкской дороге. Сквозь поредевшие облака сочился тусклый свет. Знай я, что меня ждет, я ни за какие сокровища не согласился бы ехать.

Путь оказался длиннее, чем я ожидал. Оставив позади розовые и кремово-желтые коттеджи селения Сибтон, раскинувшегося близ живописных развалин старого аббатства, мы наконец-то прибыли в Пизенхолл, глухое и довольно унылое местечко. «Уж не потому ли выбор Эли Нанна пал на меня, — подумал я, — что до него дошли слухи о моем спутнике?»

Констебль натянул вожжи возле Провиденс-хауса — внушительного здания на главной и, по сути, единственной деревенской улице. Нас провели на задний двор, и, миновав кладовую, мы оказались в маленькой кухне, площадью примерно десять футов на восемь. Из одного угла вела на чердак узкая лестница, по которой слуги могли подниматься в свои каморки, не показываясь на глаза хозяевам. Единственное окно было занавешено, отчего картина становилась еще более мрачной.

Войдя в помещение, я сразу же ощутил сильный запах керосина, смешанный со смрадом горелой плоти. На полу лицом вверх лежал труп женщины. На ней были чулки и ночная рубашка, обугленная с одной стороны, как и само тело. Причина смерти не вызывала сомнений: от уха до уха шел порез, рассекающий трахею. Второй, столь же глубокий, начинался ниже и тянулся к подбородку. Каждая из этих двух травм по отдельности привела бы к летальному исходу. Третья рана, колотая, зияла в области грудины. Я заметил, что консоль узкой полки, висевшей на стене возле лестницы, была сломана дверью, которую с силой распахнули — возможно, в минуту борьбы.

На мой взгляд, только деревенский идиот мог принять это зрелище за удавшуюся попытку самоубийства. Если бы несчастная нанесла сама себе хоть одну из горловых ран, ударить еще раз она бы уже не успела. Брызнувшая из-под ножа кровь окропила даже вторую ступеньку лестницы. Для того чтобы засвидетельствовать факт наступления смерти, тщательного осмотра не потребовалось: тело уже остыло и почти совершенно окоченело.

— Она погибла не менее четырех часов назад, — сказал я, повернувшись к констеблю, — а может быть, и гораздо раньше: летом температура тела падает медленно.

Убийца — я был уверен в том, что женщину убили, — явно пытался устроить пожар, но у него ничего не вышло, и труп только обгорел с одного бока. На полу валялась разбитая керосиновая лампа — очевидно, она упала в момент нападения или незадолго до того. Разлившееся масло могло возгореться, но его было мало, и вряд ли оно обезобразило бы труп. Керосин явно вылили откуда-то еще, хотя я и затруднялся ответить на этот вопрос.

Мой осмотр не внес ясности в обстоятельства случившегося. Через несколько минут после нашего приезда из Сибтона вернулся Чарльз Лэй, деревенский врач, и я, облегченно вздохнув, передал расследование ему. Медики со временем привыкают к тем ужасам, с какими приходится сталкиваться, тем не менее варварское убийство этой девочки потрясло меня. Пока я осматривал тело, Холмс стоял молча, неподвижный как статуя. Когда мы с доктором Лэем вышли в сад, чтобы посовещаться, он последовал за нами и встал в сторонке. Дождавшись окончания разговора, мой друг приблизился.

— В этом деле, Ватсон, есть две любопытные детали, которые, боюсь, уведут суффолкскую полицию далеко от истины, — сказал он. — Вы обратили на них внимание?

— Нет, — нетерпеливо ответил я, полагая, будто суть происшедшего мне вполне ясна.

— Под головой у женщины лежит газета, слегка опаленная неудавшимся пожаром. Это позавчерашний номер «Ист-Энглиан таймс». Допустим, его подложил убийца, но зачем? Еще по полу разбросаны осколки склянки из-под лекарства. В частности, я заметил отбитое горлышко, так крепко закупоренное, что пробку, скорее всего, не вытащить. На другом фрагменте стекла сохранилась этикетка. Если не ошибаюсь, на ней написано: «Детям миссис Гардинер. Принимать по две-три чайные ложки каждые четыре часа». Чернила немного расплылись, но слова разобрать можно. Насколько мне известно, фамилия владельцев Провиденс-хауса — Крисп, не Гардинер.

— Вероятно, в бутылке был керосин, с помощью которого пытались устроить пожар, — проговорил я слегка раздраженно. — И миссис Гардинер может быть в этом замешана.

Холмс бросил взгляд через сад на заднюю дверь дома.

— Если бы я намеревался совершить убийство, а тело сжечь, — задумчиво произнес он, — то не стал бы крепко затыкать бутылку. Перед тем как приступить к делу, я бы непременно убедился в том, что пробка легко вынимается из горлышка.

Однако я был слишком поражен увиденным, чтобы внимательно выслушивать меткие умозаключения своего друга.

В оставшиеся девять дней нашего пребывания в гостинице «Колокол» дело об убийстве Роуз Харсент (так звали двадцатитрехлетнюю жертву) не давало нам покоя. Я понимал, что жители Пизенхолла скорее склонны объявить, будто бедная молодая женщина, носившая внебрачного ребенка, свела счеты с жизнью, нежели предъявить кому-либо из членов своей маленькой общины обвинение в страшном преступлении, приписав ему же и отцовство. Но факты отрицали возможность самоубийства, — по крайней мере, к такому выводу пришли коронер и его присяжные. Всю неделю наша хозяйка добросовестным образом передавала нам новости, а точнее, сплетни о ходе расследования. Из ее болтовни мы узнали, что год назад газета, теперь кричавшая о «тайне убийства в Пизенхолле», ознакомила своих читателей с обстоятельствами «большого скандала», происшедшего там же. Дама поведала нам об этом с наслаждением, едва ли не выходившим за рамки приличий.

Среди жителей деревни была парочка юных негодяев, из числа тех, кто благодаря своей привычке подглядывать обыкновенно получает прозвище Любопытный Том. Их звали Джордж Райт и Альфонсо Скиннер. Вечером первого мая эти двое стали свидетелями весьма непристойного поведения Роуз Харсент и Уильяма Гардинера — женатого человека, отца шестерых детей, дослужившегося до должности цехового мастера на местной фабрике по производству рядовых сеятельных машин.

Сцена якобы произошла в конгрегационалистской часовне, именуемой Докторской. Там председательствовал почтенный мистер Крисп из злополучного Провиденс-хауса. Роуз Харсент служила в его доме, а также прибиралась в молельном зале, ключи от которого ей выдавали. Уильям Гардинер жил на главной улице в маленькой усадьбе под названием Альма-коттедж. Будучи усердным работником, он слыл к тому же примерным прихожанином первометодистской молельни в Сибтоне. Роуз Харсент пела в хоре того же прихода.

Когда сплетни дошли до ушей Гардинера, он обвинил Райта и Скиннера в гнусной клевете и бросил им вызов, но они лишь презрительно усмехались, не думая отказываться от своих слов. Тогда мастер попросил мистера Гая, главного священника своего прихода, провести разбирательство, что тот и сделал. Парней выслушали, но им никто не поверил, и респектабельный прихожанин был оправдан. Священник и общинные старшины сочли их речи «насквозь лживыми» и вновь возложили на Гардинера обязанности помощника старосты, а также хормейстера и попечителя воскресной школы, от которых тот добровольно отказался, когда его честное имя опорочили.

Заручившись поддержкой прихода, Гардинер обратился к адвокату, чтобы возбудить дело о клевете, но затем, к сожалению, остановил процесс. Он объяснил свое решение нежеланием нести дополнительные расходы, поскольку Райт и Скиннер бедны. К тому же, по зрелом размышлении, мастер счел Роуз Харсент недостаточно «сильной» для того, чтобы пройти через мучительные процедуры дачи показаний в суде и перекрестных допросов. Вне зависимости от исхода процесса участие в нем нанесло бы непоправимый ущерб репутации девушки. Как бы то ни было, отказавшись давать делу ход, Гардинер очень повредил себе в глазах общины. Многим показалось, будто таким образом он косвенно признал свою вину.

Его жена Джорджина не верила сплетням. Она говорила, что тот вечер, когда мужа якобы застали в Докторской часовне с Роуз Харсент, он провел дома. Девушка же, посещавшая одну с ними церковь, была и остается другом семьи. Правдивость заверений миссис Гардинер никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть. Тем не менее злые языки поговаривали, будто она просто пытается защитить своего мужа, себя и своих шестерых детей. Как и следовало ожидать, Гардинер стал первым подозреваемым в деле об убийстве Роуз Харсент. Вдобавок стали открываться многочисленные «свидетельства», относящиеся к прошлогоднему скандалу.

Я вспомнил о надписи на этикетке, которую Холмс заметил на валявшемся возле тела осколке. Как объяснила миссис Гардинер, в склянке было камфарное масло: она дала его Роуз, чтобы та лечила больное горло. Вне сомнения, затем туда налили керосин и с его помощью убийца хотел поджечь дом.

Методистский священник Генри Рауз заявил о том, что через несколько недель после скандала видел, как Гардинер шел вместе с Роуз из Сибтона в Пизенхолл, и послал ему письменное предостережение. Но по причинам, которых пастырь, увы, не смог объяснить, оно было без подписи, а почерк принадлежал миссис Рауз. Как выяснилось впоследствии, старик распускал сплетни и рассылал анонимки и прежде, в другом селении, откуда его быстро выгнали.

Сам Гардинер теперь признался в том, что дважды писал Роуз, но публичное прочтение не выявило ничего, кроме вполне невинных отчетов о мерах, принятых для острастки клеветников. Наиболее компрометирующим оказалось другое послание. Считали, что его автором тоже является Гардинер. Оно было получено Роуз по почте незадолго до смерти: анонимный возлюбленный назначал девушке свидание и просил ее в десять часов вечера поставить на окно спальни зажженную свечу. Если сигнал означал отсутствие препятствий, то убийца вполне мог в полночь без свидетелей пробраться с заднего хода на кухню, где затем и нашли труп. Как заключил знаменитый судебный эксперт Томас Геррин, и сама записка, и адрес на конверте были написаны рукой Гардинера. Однако двое скромных банковских служащих, занимающихся проверкой подлинности подписей, под присягой заявили, что не признают почерка подозреваемого. Казалось, расследование зашло в тупик.

Преступление было отвратительно, но мы с Холмсом, к счастью, могли держаться от этого дела в стороне. Однако новости так или иначе до нас доходили, и я не удивился, когда заголовки газет сообщили об аресте Уильяма Гардинера по подозрению в убийстве молодой женщины. Все улики, какие только имелись, указывали на него. Сыщик говорил об этом мало или не упоминал вовсе, всецело сосредоточившись на изучении древностей Суффолка.

Правда, в субботу, незадолго до возвращения в Лондон, Холмс предложил мне проехать на поезде до побережья и подышать свежим морским воздухом. Мы решили отправиться в Грейт-Ярмут — довольно приятное местечко, хотя и чересчур людное, на мой взгляд. Курортная суета не слишком бы нас смутила, если бы мы не увидели на променаде кричащий плакат — он призывал отдыхающих полюбоваться сценой под названием «Страшное убийство в Пизенхолле». Со смерти бедной Роуз Харсент не прошло и недели, а предполагаемого преступника арестовали всего лишь несколько дней назад, но какой-то мерзавец уже нашел способ извлечь выгоду из чужого несчастья, устроив в парусиновом шатре на набережной выставку восковых фигур. Очевидно, он ничего не слыхал о законах, предусматривающих наказание за неуважение к суду, и о презумпции невиновности.

Холмс решил посетить этот балаган, как бы омерзительно тот ни выглядел. Разумеется, обстановка и действующие лица не имели ни малейшего сходства с действительностью. Мы увидели восковую Роуз Харсент и воскового же Уильяма Гардинера, перерезающего ей горло. С помощью этой картины хозяин рассчитывал содрать денежки с праздношатающихся зевак и любителей кровавых историй. Холмс и я застыли в молчаливом негодовании. Утешало лишь то, что полиция уже уведомлена и несколькими часами ранее устроителя выставки препроводили в участок.

Покинув шатер и пройдя несколько ярдов вдоль берега моря, мой друг повернулся ко мне.

— Если я не заблуждаюсь, Ватсон, мы с вами еще услышим об этом отвратительном кровопролитии, — сказал он. — Пока мы знаем слишком мало, чтобы делать выводы. Но как чудовищно люди заблуждаются, полагая, что скандал поможет добраться до истины! Ведь в действительности шумиха лишь запутывает следы. Уильям Гардинер должен благодарить свою счастливую звезду за то, что на прекрасной земле графства Суффолк не действует суд Линча.

2

Я не знал, почему мой друг был так уверен, что случай в Пизенхолле напомнит нам о себе. Процесс над Уильямом Гардинером по обвинению в убийстве Роуз Харсент поручили судье Грэнтему и суффолкской выездной коллегии присяжных. Заседание должно было проходить в Ипсвиче, и ни Холмса, ни меня не пригласили выступать свидетелями со стороны защиты или обвинения. Пока шло расследование, никто даже не пожелал записать моих показаний как эксперта-медика: свидетельство доктора Лэя сочли вполне достаточным. Я уже привык к мысли, что те страшные события остались в прошлом, однако шесть месяцев спустя, промозглым ноябрьским утром после завтрака на Бейкер-стрит, Холмс сказал мне следующее:

— Надеюсь, Ватсон, в ближайшие несколько часов у вас нет неотложных дел? Мне предстоит принять посетителя, и ваше присутствие было бы весьма полезно.

— Разве кто-то назначил вам встречу? Я считал, что сегодня вы свободны…

— Встречу мне никто не назначал. Я не знаком с тем джентльменом, который скоро придет с визитом.

— Да кто же он такой, черт возьми, если собирается явиться без приглашения?

— Его зовут мистер Эрнест Уайлд, он автор либретто к нашумевшей оперетте «Помощь» и сборника стихов «Лампа судьбы», который все очень хвалят.

— Дорогой Холмс, с чего вы взяли, будто этот либреттист и рифмоплет, коего мы оба не имеем чести знать, удостоит нас своим внезапным посещением?

— Оттого, Ватсон, что мистер Эрнест Уайлд, кроме прочего, адвокат юридической коллегии «Иннер Темпл», — с усмешкой ответил мой друг. — В деле об убийстве Роуз Харсент он выступает защитником Уильяма Гардинера. Похоже, из Уайлда может выйти второй Маршалл Холл: он уже выступал на тридцати процессах и помог двадцати семи клиентам избежать виселицы.

Услышав о столь выдающихся успехах, я выразил восхищение талантом молодого адвоката.

— Разумеется, оправдательный приговор не был вынесен во всех двадцати семи случаях, — пояснил Холмс, — но Уайлд, по крайней мере, добивался замены обвинения в преднамеренном убийстве обвинением в убийстве непредумышленном, и у подзащитного появлялась надежда. Такое начало адвокатской карьеры обычно называют многообещающим.

— И что же может понадобиться от нас этому одаренному юристу?

— Думаю, это известно всем, кроме вас, мой дорогой друг. Сегодня я встал раньше обыкновенного и задолго до того, как вы спустились к завтраку, изучил статью в «Морнинг пост». Слушания по делу Уильяма Гардинера проводились уже дважды. Поскольку две коллегии присяжных не сумели вынести вердикт, назначено третье заседание. В последний раз одиннадцать человек высказались за то, чтобы повесить подсудимого, и лишь один проголосовал против, да и то не потому, что счел Гардинера невиновным, а по причине безусловного неприятия смертной казни, о чем заявил письменно. Я не любитель каламбуров, и все же только благодаря этому человеку жизнь обвиняемого висит на волоске, а не сам он — на веревке. Эрнест Уайлд прекрасно понимает: после следующего разбирательства его подзащитного отправят на эшафот. Как адвокат, он сделал то немногое, что от него зависело. У кого ему теперь искать помощи, если не у меня?

— Откуда у вас такая уверенность?

— Наберитесь терпения, — мягко ответил Холмс.

Несколько минут мы прождали впустую, и я стал подозревать, что мой друг ошибся. И вдруг в дверной колокольчик позвонили.

— Вуаля! — проговорил Холмс с торжествующей улыбкой.

Вероятно, он предупредил миссис Хадсон об этом визите, поскольку она, ни о чем нас предварительно не спрашивая, отворила дверь со словами: «Мистер Уайлд желает видеть мистера Холмса, сэр!» В гостиную вошел темноволосый джентльмен лет тридцати с небольшим. У него было широкое лицо с крупными чертами. Твердая линия рта и проницательный взгляд придавали ему серьезный и решительный вид. Возможно, в определенные моменты на этих губах и в этих светлых глазах играла самая что ни на есть обворожительная мальчишеская улыбка, но сейчас у мистера Уайлда не было повода улыбаться. Пожав руки Холмсу и мне, молодой адвокат без предисловий заговорил о своем деле, едва мой друг раскрыл рот, чтобы предложить ему кресло. Заметив на столе слегка истрепавшийся номер «Морнинг пост», который Холмс успел тщательно изучить, Уайлд кивнул и сказал:

— Джентльмены, я признателен вам за то, что вы согласились срочно меня принять. Вижу, вы ознакомились с содержанием утренней газеты и наверняка знаете об исходе вчерашнего судебного разбирательства в Ипсвиче. Уильям Гардинер избежал немедленной смерти только по прихоти одного из присяжных. Но рано или поздно моего подзащитного повесят, если обвинение будет назначать одно заседание за другим.

— Разумеется, — подтвердил Холмс, вяло протягивая руку за трубкой, — они не могут отступиться, коль скоро на их стороне уже одиннадцать человек из двенадцати.

— Вот именно. Все, что Гардинер выиграл, — это еще три месяца жизни в грязной камере. Он ест, спит, дышит в помещении, смежном с тем, где его повесят. Если бы не стена, он бы мог, не вставая с койки, дотронуться до виселицы. Мистер Холмс, я пришел к вам как человек, а не как юрист. Я уверен, что Гардинер не убивал, жизнью готов в этом поклясться, меж тем как большинство жителей Суффолка считают его виновным. При такой предубежденности со стороны местного населения ипсвичский выездной суд ни за что не оправдает моего клиента.

— Безусловно, — сказал Холмс, отрывая трубку от губ. — Безусловно, иметь такого защитника, как вы, — большая удача для него.

Наш гость неловко улыбнулся и покачал головой:

— Нет, мистер Холмс. Боюсь, на сей раз я взялся за дело, которое мне не по силам. Гардинеру нужен не младший барристер, а по меньшей мере королевский адвокат. Поэтому после вчерашнего заседания я прямиком отправился в Лондон, чтобы просить о помощи Чарльза Джилла и Эдварда Кларка. Если бы кто-то из них согласился представлять интересы Гардинера на следующем заседании, я почел бы за честь выступить в качестве младшего защитника.

— И они отказались? — Холмс приподнял брови, хотя едва ли был удивлен. — Насколько мне известно, среди юристов Англии не найти людей более занятых, чем эти господа: сэр Чарльз сейчас исполняет обязанности главного адвоката в деле Мэрилебонской железной дороги, а сэр Эдвард выступает на рассмотрении петиции о назначении дополнительных выборов в Данвиче. Что до сэра Эдварда Маршалла Холла…

— Мистер Холмс, повторное слушание состоится через несколько недель. У адвокатов такого ранга все расписано на месяцы вперед, и менять ничего нельзя. И сэр Чарльз, и сэр Эдвард сказали, что не смогут уделить защите Гардинера необходимого времени и должного внимания. Они попросту не успеют подробно изучить обстоятельства дела. Но вы ведь понимаете: младшему барристеру, не имеющему высокопоставленного союзника, весьма непросто повлиять на мнение присяжных и еще сложнее — на решение судьи.

Холмс вынул изо рта трубку и сочувственно кивнул:

— Понимаю. Вчера судья Лоренс перебивал вас, когда вы обращались к коллегии, хотя не имел права этого делать. Но чем я могу быть вам полезен? Уж не предлагаете ли вы мне за несколько недель обзавестись шелковой мантией и рыцарским званием королевского адвоката, чтобы принять участие в повторном слушании по делу Гардинера?

Уайлд сложил руки на груди и тут же опустил их:

— Нет, сэр. Но генеральный стряпчий может остановить преследование моего подзащитного. Иными словами, применить nolle prosequi [30].

Холмс скептически поморщился:

— Едва ли он примет такое решение в отношении дела, где одиннадцать присяжных из двенадцати считают подсудимого виновным в жестоком убийстве молодой женщины. Представьте на минуту, что Гардинер действительно преступник. И вот он выпущен на свободу. Кто станет его следующей жертвой?

— Я надеюсь, что дело моего подзащитного переведут в другой суд, — помотал головой Уайлд. — В тот, который сможет убедить генерального стряпчего прекратить дело. Ведь позиция обвинения основывается исключительно на косвенных уликах и раздутых слухах. Нет ни единого факта, неопровержимо свидетельствующего против Гардинера. Но присяжные этого не видят: их мысли всецело заняты скандалом, предшествовавшим убийству. При подобных обстоятельствах даже ранее безукоризненная репутация этого несчастного оборачивается против него.

— Разве, выстраивая защиту, вы не опираетесь отчасти на то, что Гардинер — человек твердых нравственных устоев, примерный прихожанин методистской церкви, помощник старосты, попечитель воскресной школы и руководитель церковного хора? — нахмурился Холмс.

— Конечно, — сказал адвокат, складывая руки на коленях. — Но возможно, мне было бы легче защищать негодяя. До того как разразился скандал, злые языки прозвали Гардинера Святошей Уилли, и я понимаю почему. Когда его вызывают давать показания, он держится, как методист-возрожденец перед паствой. В этом-то все и дело: клевета возмущает моего подзащитного настолько, что он считает ниже своего достоинства оправдываться. Перед судьей и присяжными я спрашиваю его, встречался ли он с Роуз Харсент в Докторской часовне. Он гневно бросает мне, что это ложь от первого до последнего слова. Хорошо. Райт и Скиннер, уверен, кривят душой. Затем я спрашиваю Гардинера, прав ли был мистер Рауз, пастор, сказавший, будто видел его невинно беседующим с девушкой на пути в Пизенхолл. «Совершеннейшая ложь!» — восклицает тот. Сосед утверждает, что Гардинер якобы зажигал огонь у себя в прачечной наутро после убийства. Он негодующе изрекает: «Преднамеренная ложь!» Понимаете, к чему это может привести, мистер Холмс? — произнес Уайлд, немного помолчав. — Гардинер не терпит посягательств на правду. Он не желает говорить, что свидетель обвинения, должно быть, обознался, а сосед перепутал день, когда видел в прачечной огонь. Все жители деревни, которые противоречат Гардинеру, по его утверждению, бессовестные лжецы. Разумеется, симпатии людей оказываются не на его стороне. И представьте себе, что о нем думают присяжные.

Вынув трубку изо рта, Холмс принял на себя роль прокурора на перекрестном допросе. Вслушиваясь в его негромкую речь, я в который раз подумал, что он мог бы сделать поистине блестящую карьеру, если бы избрал юридическое поприще.

— Я понимаю вас, мистер Гардинер, — учтиво проговорил Холмс-обвинитель. — Все эти свидетели, включая тех, кто был вам другом, лгут. Но скажите, к чему им на вас клеветать? Вы не можете назвать ни единой причины и продолжаете называть их лжецами? Правдивы, по-вашему, лишь вы один? И вы хотите, чтобы милорд и присяжные вам поверили? — Как следует раскурив трубку, через несколько секунд детектив продолжил свой обвинительный монолог: — В отличие от тех, кто свидетельствует против вас, вы не приводите фактов в подтверждение своих слов. И все же настаиваете, чтобы милорд и присяжные вам поверили? — Выдержав эффектную паузу, он перешел к заключению: — Все эти люди, например мистер Рауз, некогда прекрасно относились к вам, но теперь объединились против вас по загадочной причине, которую вы затрудняетесь назвать? И тем не менее вы ожидаете, чтобы милорд и присяжные вам поверили?

Наш гость поежился от этих выпадов, и Холмс, уже от своего имени, с сочувствием спросил:

— Полагаю, все происходит примерно так, мистер Уайлд?

— Точно. Почти один в один, сэр.

— Неудивительно, — вздохнул мой друг.

— Истинные обстоятельства этого убийства, сэр, погрязли во лжи и всяческих намеках. С некоторых пор я сам боюсь увязнуть в этом болоте!

Следующие несколько недель мы целиком посвятили изучению подробностей дела в Пизенхолле. Правда и впрямь обросла многочисленными домыслами, причем все они были не в пользу Гардинера. Скиннер уверял, будто вместе со своим приятелем Райтом подошел к ограде Докторской часовни и услышал, как двое предаются разврату. Мужчина и женщина якобы издевательски перекидывались цитатами из Книги Бытия, некоторые стихи которой в извращенных умах могут приобретать непристойный смысл. Через некоторое время парни увидели Роуз Харсент, выходящую из часовни, а немного погодя на пороге появился Гардинер. В том, что они безошибочно узнали прелюбодеев по лицам и голосам, гнусные юнцы готовы были поклясться. Вне зависимости от мнения судей, в Саксмандеме и окрестных деревнях клеветникам поверили. Дескать, Гардинер был любовником Роуз, она забеременела от него и, чтобы скрыть свое отцовство и уйти от ответственности, он варварски зарезал женщину. Убежденные в этом жители округи надеялись, что Гардинера признают виновным и они снова вздохнут свободно.

Вот вкратце те факты, которые в течение часа с лишком излагал нам наш гость. Закончив говорить, он откинулся на спинку кресла и взглянул на Холмса, а затем на меня. Мой друг встал, подошел к серванту и набил трубку табаком из банки.

— Сочувствую, мистер Уайлд. В невиновности Гардинера я пока не уверен и все же допускаю, что после третьего разбирательства по этому делу может свершиться ужасная несправедливость. Так или иначе, я до сих пор не вполне понимаю, чем могу быть полезен.

— Я прошу вас, мистер Холмс, принять участие в поединке, — отвечал молодой человек, посмотрев сыщику прямо в глаза.

Невзирая на всю серьезность положения, мой друг откинул голову и рассмеялся.

— Будем стреляться или же драться на шпагах? — проговорил он, снова опускаясь в кресло.

Эрнест Уайлд не улыбнулся шутке:

— Мои слова могут показаться крамольными, но я утверждаю: Уильям Гардинер не дождется справедливости в том суде, на рассмотрении которого сейчас находится дело. Моему подзащитному остается надеяться только на перенос борьбы на другую арену.

— Чем это ему поможет? — спросил я.

— Доктор Ватсон, Уильяму Гардинеру необходимо добиться остановки процесса в связи с недоказанностью его вины. Генеральный стряпчий может вынести такое решение независимо от предубеждений, царящих среди населения округи.

Я счел попытку ухватиться за столь ничтожную вероятность успеха смелой до дерзости:

— На стороне обвинения одиннадцать присяжных, а могли бы быть все двенадцать, если бы не чудачество одного из них. С чего генеральному стряпчему отказываться от преследования вашего подзащитного?

— Одну минуту, — вмешался мой друг. — Мистер Уайлд, расскажите нам, пожалуйста, о той арене, где мне предстоит драться.

Наш гость протяжно вздохнул, словно с облегчением удостоверился, что великий детектив наконец принял его сторону:

— Мистер Холмс, коллеги, если можно назвать так самых достойных сыщиков Скотленд-Ярда, очень ценят ваше мнение — это ни для кого не секрет.

— Для того чтобы стать лучшим среди худших, не требуется особых достоинств… Впрочем, не важно. Прошу вас, сэр, продолжайте.

— Пусть из их рядов выберут сильнейшего, и вы вдвоем, тщательно изучив все улики и свидетельства, отсеете то, что выросло из клеветы, предрассудков или страха. Сделайте этого человека своим союзником, если пожелаете. Боритесь с ним, если придется. Когда расследование завершится, результаты будут переданы генеральному прокурору, генеральному стряпчему или самому министру внутренних дел. У вас такая репутация, что при вашей победе процесс, по всей вероятности, будет остановлен и страдания Уильяма Гардинера прекратятся, равно как и муки его жены и детей.

— А если я этот бой проиграю, — бесстрастно проговорил Холмс, — мое честное имя втопчут в грязь. К тому же я должен вас предупредить, что итог моей работы может оказаться не таким, на какой вы рассчитываете.

— За ваш труд вам заплатят ту сумму, которую вы назовете. Расходы согласились взять на себя две газеты — «Сан» и «Ист-Энглиан таймс».

Это замечание, казалось, задело Холмса.

— За восстановление справедливости денег не берут. Прежде чем я что-либо предприму по вашему делу, я должен увидеться с Уильямом Гардинером. Но в любом случае вряд ли Скотленд-Ярд и генеральный стряпчий одобрят вашу затею.

Эрнест Уайлд слегка смутился:

— Сэр Чарльз Джилл и сэр Эдвард Кларк не смогли взять защиту Гардинера на себя, однако заверили меня в том, что при создавшихся обстоятельствах постараются добиться от сэра Эдварда Карсона, генерального стряпчего, разрешения на проведение расследования, независимого от полиции Суффолка. Он хорошо знаком с этими джентльменами: оба они члены парламента и весьма влиятельны в юридических кругах. Сэр Эдвард Кларк прежде сам был генеральным стряпчим, а позднее защищал Оскара Уайльда на знаменитом судебном процессе, где Карсон выступал на стороне противника поэта, маркиза Куинсбери, а младшим адвокатом при нем был Чарльз Джилл. Понимаете? Думаю, Карсон не пренебрежет советом ученых коллег. Что до Гардинера, то его, конечно, не выпустят из-под стражи. Если вам нужно с ним встретиться, я получу для вас разрешение на посещение, и вы сможете поехать к нему в Ипсвичскую тюрьму.

— Хоть на край света, раз это необходимо, — тихо сказал Холмс, поднимаясь с места и устремляя взор в дождливую даль над закопченными крышами Бейкер-стрит.

Голос моего друга прозвучал очень мягко, и было неясно, что скрывается за этой интонацией — решимость или же ирония. Но когда он обернулся, я заметил в его глазах странный блеск. Казалось, передо мной сверкнули доспехи рыцаря справедливости.

3

Три дня спустя, когда поезд, отправившийся с Ливерпуль-стрит, вез нас в Ипсвич, я спросил Холмса, как он догадался о предстоящем визите Эрнеста Уайлда.

— Я обманул вас, Ватсон, — сказал мой друг, закрывая окно, чтобы защититься от сквозняка. — Я следил за этим делом по газетным публикациям и понял, какой оборот оно принимает. А накануне прихода мистера Уайлда, перед ужином, я получил записку от Эдварда Кларка. Он сообщал, что не смог лично помочь своему молодому коллеге, но выслушал его план. Сэр Эдвард тоже опасался вынесения несправедливого приговора Уильяму Гардинеру и потому попросил меня принять Эрнеста Уайлда. Я сразу же послал ответ, назначив встречу на утро. Хотя, признаться, положение защиты представлялось довольно безнадежным. Ну а вы, мой дорогой Ватсон, в очередной раз переоценили мои возможности, поверив, будто я способен творить чудеса. — Он окинул взглядом перепаханное поле, накрытое влажной пеленой тумана, и, не дожидаясь, когда я задам вопрос, стал рассуждать: — Эта история с самого начала мне не понравилась. Вполне вероятно, что Гардинер действительно убийца. В любом случае преступление, скорее всего, совершил кто-то из жителей деревни. Конечно, подзащитный мистера Уайлда — человек, который благодаря собственному труду достиг определенного положения в обществе, попутно выучившись читать и писать. Вокруг него немало тех, кто ничего не сделал для развития своего ума и способностей. Многие из этих невежд наверняка завистливы, что, однако, само по себе не свидетельствует о невиновности Гардинера. Он решителен, в силу чего мог отважиться на такое преступление. Да, вдобавок он религиозен. Насколько известно, первометодистская церковь привлекает в основном простых, бедных людей. Я не испытываю к ней большого пиетета, что не умаляет моего уважения к верующим. Как бы то ни было, нельзя забывать, что среди них нередко встречаются настоящие злодеи. То сознание собственной правоты, с каким Гардинер держится на суде, также не отрицает его возможной вины.

Поезд, задребезжав, остановился перед развилкой путей. Теперь тишину нарушало лишь протяжное шипение пара. Когда состав наконец дернулся с места, Холмс снова заговорил:

— И все-таки, Ватсон, нет более желанной жертвы для деревенских любителей скандалов и кровавых страстей, чем серьезный и разумный человек, усердный работник, к тому же открыто выказывающий свою набожность! Людям нравится разоблачать чужое двуличие, тем самым отвлекая общее внимание от собственных пороков, — такова уж человеческая природа. Если помните, через каких-нибудь два-три дня после ареста Гардинера молва уже объявила его убийцей, а некий ловкач даже воплотил этот вердикт в воске, открыв балаган на набережной Грейт-Ярмута. При подобных обстоятельствах у подзащитного мистера Уайлда мало надежд на спасение.

Чем дольше я слушал Холмса, тем хуже понимал, к какому выводу он склоняется.

— Стало быть, на основании известных нам фактов вы не можете сказать, виновен Гардинер или нет?

Мой друг сделал гримасу, не отрывая взгляда от хартфордширских рощ и полей, тянувшихся за окном:

— На этот вопрос, мой дорогой друг, я отвечу вам, когда узнаю Гардинера немного лучше.

Поезд прибыл в Ипсвич. Мистер Уайлд и его старший коллега Артур Лейтон ждали нас на станции. Мы сели в двуколку, и лошадь повезла нас по городским улицам к тюремным воротам. Все провинциальные тюрьмы похожи друг на друга как своим видом, так и царящей в них атмосферой озлобленности и отчаяния. Нас проводили в комнату для встреч подследственных и их защитников. Здоровяк Лестрейд, наш друг из Скотленд-Ярда, вечно стремившийся соперничать с Холмсом, стоял рядом с начальником тюрьмы, отставным военным. Мрачное помещение, по сути, представляло собой камеру с зарешеченным окном под потолком. Никакой мебели, кроме стола и полудюжины деревянных стульев, здесь не имелось. Несмотря на то что зимний день был в самом разгаре, комната освещалась газовыми фонарями, висевшими на бледно-зеленых крашеных стенах.

После того как присутствующие представились друг другу, начальник тюрьмы проговорил:

— Джентльмены, заключенный Гардинер и все свидетели, которых вы пожелаете допросить, будут к вам приведены. Я гарантирую вам максимально возможную конфиденциальность. Поскольку с вами инспектор Лестрейд, стража в комнате, думаю, не понадобится. Двое караульных будут дежурить за дверью. Снять с Гардинера наручники на время беседы я не имею права. Однако мне пора идти, ведь ваш разговор должен проходить без посторонних.

Он вышел и отдал приказ привести Гардинера. Мы остались вчетвером: Уайлд, Лестрейд, Холмс и я.

— Что ж, мистер Холмс, — проговорил инспектор, — вы первый, кому я делаю подобное одолжение.

Мой друг окинул его быстрым взглядом и невесело улыбнулся:

— Дорогой Лестрейд, одолжение делаю я, а принимает его английская судебная система. Чем это обернется, зависит от человека, который сейчас сюда войдет. Если он действительно зарезал несчастную женщину, то заслуживает казни, в противном случае его надо помиловать. Мой разум свободен от предубеждений, как и ваш, надеюсь. Моя цель — собрать улики и свидетельства, которые докажут вину либо невиновность Гардинера. Вы, соответственно, доложите о них вашему начальству или генеральному стряпчему. Это все, о чем я вас прошу.

— На мой взгляд, подобные вещи — прерогатива суда, — ответил Лестрейд, устало пожав плечами.

Взяв один из простых деревянных стульев, он сел и разложил перед собой свои записи.

— Зная о вашей любви к справедливости, я скорее доверю судьбу этого человека вам, чем присяжным, — тихо сказал Холмс.

Последняя реплика, казалось, подействовала на Лестрейда, и на протяжении следующих нескольких минут он не проронил ни слова. Холмс, Уайлд и я уселись рядом с ним, оставив один свободный стул в дальнем конце стола.

Как только мы заняли свои места, дверь отворилась и два конвоира ввели в комнату человека в наручниках. Уильям Гардинер, чья жизнь теперь зависела от нашего решения, оказался высоким, хорошо сложенным мужчиной тридцати четырех лет с ясными глазами, черными волосами и бородой цвета воронова крыла. Его можно было принять за испанца. Позже выяснилось, что он происходил из тех трудолюбивых гугенотов, которые два века назад бежали в Суффолк из Франции, спасаясь от религиозного преследования.

Мы заранее договорились о том, что ведение допроса Эрнест Уайлд предоставит Холмсу и Лестрейду. Подняв глаза на заключенного, мой друг спокойно проговорил:

— Пожалуйста, садитесь, мистер Гардинер.

Повисла пауза. Подследственный не выказал явных признаков волнения, но, вероятно, был тронут тем, что впервые за много месяцев к его фамилии прибавили слово «мистер». Несмотря на наручники, Гардинер без посторонней помощи отодвинул стул и сел. Когда Холмс посмотрел ему в глаза, он не отвел взгляда. Этот человек держался очень уверенно, хотя и не враждебно.

— Меня зовут Шерлок Холмс. Джентльмен, что сидит справа, — инспектор Лестрейд, слева — мой коллега доктор Ватсон. С мистером Уайлдом вы знакомы. Он сообщил вам о цели нашего приезда?

— Да, сэр, — ответил заключенный негромким, но сильным голосом, который, как оказалось впоследствии, мог дрогнуть, лишь когда речь заходила о жене и детях либо о вере. — Я обо всем знаю и безмерно вам благодарен.

Холмс откинулся на спинку стула — по моему мнению, слишком резко.

— Мы здесь не затем, чтобы выслушивать от вас изъявления благодарности, а для того, чтобы добиться справедливости. Если вы невиновны, я сделаю все, что от меня зависит, для вашего оправдания. Но если вы убили, заявлю об этом открыто.

— В таком случае у нас общая цель, сэр, — проговорил Гардинер столь же тихо и твердо. — Если в результате вашего расследования будет обнаружена истина, мне нечего бояться.

Лишь после этих слов он опустил глаза и уставился на столешницу. Сидя перед осужденным в грязной темной камере, я подумал, что временами сила его духа едва ли не подчиняет себе и моего друга, и инспектора. Гардинер был либо истинным примером набожности и благочестия, либо порождением дьявола, унаследовавшим от него коварство и двуличие. Для того чтобы понять, какое из двух предположений верно, в нашем распоряжении имелось всего несколько дней.

Холмс попросил Гардинера изложить свою биографию, начиная с того, как он, один из девятерых детей нищих родителей, рожденный в работном доме, благодаря упорному труду стал бригадиром столярного цеха на пизенхолльском заводе Смита. Женившись на любящей его девушке из первометодистской общины Сибтона, что в двух милях от Пизенхолла, Гардинер принял ее веру. Постепенно он начал выделяться среди других прихожан, как ранее отличался от большинства рабочих. В свои тридцать четыре года он, сын оборванца, исполнял обязанности попечителя воскресной школы, помощника старосты, хормейстера и органиста. Правда, хор состоял всего из двенадцати человек, а орган заменяла фисгармония, на которой исполнялся нехитрый аккомпанемент песнопений. Здесь, в методистской молельне, Гардинер познакомился с Роуз Харсент. В лоно первометодистской церкви ее привел бывший жених — с ним она на тот момент уже рассталась. Девушка пела в хоре мистера Гардинера и попросила его научить ее играть на фисгармонии.

В дополнение к прочим своим достоинствам этот человек умел бегло читать и писал вполне сносно, хотя и без красивостей. Начальство настолько его ценило, что два года назад он даже заведовал павильоном завода на Всемирной выставке в Париже и присылал оттуда письменные отчеты. Как заметил кто-то из завистливых соседей, «для нищенского отродья он неплохо устроился».

— Очень хорошо, — проговорил Холмс, выслушав эту предысторию. — Теперь, если не возражаете, перейдем к тому, что произошло вечером первого мая, за тринадцать месяцев до убийства. Ведь именно с тех пор о вас и мисс Роуз Харсент поползли слухи? Помните ли вы, чем были заняты между семью и девятью часами?

Холмс снова в упор посмотрел на заключенного, и тот снова выдержал его взгляд.

— Разумеется, сэр. Днем я сопровождал своего хозяина мистера Смита в деловой поездке в Данвич. Он подтвердит, что вернулись мы поздно. На заводе мы очутились после семи вечера. Я почистил коня (это входит в мои обязанности) и дал ему овса, но он не хотел есть. Я решил отлучиться ненадолго, а затем вернуться и, если корм окажется нетронутым, сообщить хозяину. В половине восьмого я отправился домой и вскоре сел пить чай, о чем вам скажет моя жена. Мы живем примерно в четверти мили от завода, а это не более шести-семи минут ходьбы.

— В котором часу вы пьете чай? — спросил Холмс.

— Обычно в шесть, сэр. Но в тот день я встал из-за стола около восьми и минут через пять, в начале девятого, уже был готов пойти на работу, чтобы проведать коня. Я убедился в том, что он поел, и не позднее чем в восемь с четвертью вышел с фабрики. По пути домой я увидел мисс Роуз Харсент: девушка стояла возле часовни, где каждую неделю прибиралась, — мы называем ее Докторской. Чтобы поблизости болтался Райт, я не заметил: если он и был там, то, по видимости, спрятался от меня. Роуз служила у мистера и миссис Крисп, хозяев Провиденс-хауса. Часовня конгрегационалистская, общину возглавляет мистер Крисп, поэтому Роуз там и наводила порядок. Она окликнула меня и сказала, что закончила уборку, но не может плотно закрыть дверь. Эта девушка была нашей приятельницей (мы с миссис Гардинер знали ее несколько лет), и, конечно же, я подошел, чтобы помочь ей. Дверь часовни старая и в нижней части покоробилась из-за дождей. Я как следует ударил по филенке, и замок удалось запереть. Затем мы отправились по домам вместе. От молельного зала до улицы надо пройти тридцать ярдов — это расстояние потом измерили. Итак, несколько минут (полпути до моего дома) мы шагали рядом: говорили о церковных делах, обсуждали, какие гимны лучше выбрать для исполнения на празднике. Я довел Роуз до угла Провиденс-хауса, подождал, пока она не войдет внутрь, и направился к себе; оттуда до моего жилища — пара минут ходьбы. Что бы там ни говорили, больше в тот день ничего не произошло. Жена подтвердит, что я вернулся не позднее половины девятого.

Дождавшись подходящего момента, Лестрейд задал вопрос, который давно не давал ему покоя:

— А вот молодой человек по имени Джордж Райт излагает совсем другую версию. Что скажете?

— В тот вечер я видел его дважды, сэр. Когда я вышел с фабрики в первый раз, он околачивался возле ворот. Примерно через полчаса он снова мне подвернулся — я как раз шел обратно. Райт работает на заводе, и я его, конечно, знаю, но мы никогда не разговаривали при встрече. Так, парой слов перекинемся, не больше.

— И это все?

— Да, сэр.

— Не совсем! — зловеще произнес Лестрейд. — Чем вы можете опровергнуть утверждения Скиннера и Райта? Здесь вам не суд, и вы не отделаетесь криком, что их показания насквозь лживы! Джордж Райт под присягой заявил, что Роуз Харсент вошла в часовню около половины восьмого, а через несколько минут вы последовали за ней. Это, безусловно, не признак хорошего воспитания, однако Райт отправился за своим другом Альфонсо Скиннером, чтобы, как он выразился, вместе с ним «позабавиться», наблюдая за вами и девушкой. В восемь часов оба молодых человека сидели за забором, на высоком валу под юго-западным окном часовни. На суде они поклялись, что слышали голоса — ваш и женщины, в которой признали Роуз Харсент. Они различили звуки, свидетельствующие о непотребности вашего занятия…

Лицо Гардинера потемнело и напряглось, как парус судна, несущегося полным ходом.

— Это…

— Попрошу меня не перебивать, — спокойно проговорил инспектор Скотленд-Ярда. — И не в ваших интересах повторять, что это гнусная клевета, если вы ничем не можете доказать своей правоты. Те двое отчетливо вас слышали. Скиннеру даже удалось разобрать стихи тридцать восьмой главы Книги Бытия, которыми вы сопровождали свои непристойные действия. Пока вы были в часовне, Райт на десять минут отлучился, оставив друга одного. Затем он вернулся и провел под окном еще четверть часа, услышав окончание вашего разговора и увидев, как из молельни сначала вышла женщина, а затем удалились вы.

Больше Гардинер не мог молчать:

— Это отвратительная ложь! Клевета, пятнающая не только мое доброе имя, но и Священное Писание! Боже праведный! Почему они так обошлись со мной?! Клянусь всем святым, я никогда не желал им зла!

— Прошу прощения, Лестрейд, — вмешался Холмс. — Утверждают ли свидетели, что мистер Гардинер и девушка вышли из молельного зала вместе?

Лестрейд полистал свои бумаги:

— Согласно показаниям Скиннера, Роуз Харсент покинула часовню первой и прямиком направилась в Провиденс-хаус, а Гардинер вышел через несколько минут, крадучись пересек улицу и продолжил путь в том же направлении, что и женщина. Скиннер последовал за ним. Мистер Холмс, вам, вероятно, нечасто приходится разбирать дела столь низменного свойства, но я поясню: виновные стороны, как правило, покидают место любовного свидания порознь.

На лице моего друга вдруг выразилось совершенно непонятное мне облегчение. Прежде чем он успел заговорить, Гардинер снова взорвался:

— Те два юнца уверяют, будто спрятались за оградой около двадцати минут девятого. В это время я уже шел домой. По словам Скиннера, он просидел под окном с час, и Райт столько же, если не считать тех десяти минут, что он болтался у дороги. Я в ту пору уже находился дома. Жена скажет, что в это время я был с ней, а вовсе не с Роуз в часовне. Она никогда не принимала за чистую монету эту клевету!

— Так, по крайней мере, она говорит, — холодно процедил Лестрейд.

Гардинер в упор посмотрел на него:

— Почему вы верите негодяям, а не ей? В тот вечер я видел Роуз Харсент на пути домой с фабрики. Это было в восемь с четвертью. Я помог девушке закрыть дверь Докторской часовни, и только, — даже через порог не переступил! Потом, когда о нас стали болтать мерзости, я подал на лжецов иск за клевету.

— И забрали его, — тихо сказал Лестрейд.

— Только из-за того, что адвокат объяснил мне: с тех двоих взять нечего и, даже если я выиграю, расходы все равно нести мне. К тому же эти подонки всегда поддержат друг друга, а мои слова могли подтвердить только жена, которой никто не верит, потому что я ее муж, да еще Роуз. Но давать показания по такому делу было бы сущим мучением для бедной девушки, и я не захотел ее этому подвергать.

Холмс подался вперед.

— Мистер Гардинер, у меня к вам простой вопрос, — сказал он. — Допустим, Райт и Скиннер вас оклеветали — злонамеренно или в силу скверного чувства юмора. Но почему они не отказались от своих слов после того, как Роуз Харсент погибла, а вас арестовали по подозрению в убийстве?

Я ожидал новой вспышки праведного гнева, но Гардинер сохранил спокойствие:

— Потому, мистер Холмс, что они насквозь порочны. Вот простой ответ на ваш простой вопрос. Я поясню свои выводы. Если бы они после смерти Роуз признались в клевете, с меня наверняка сняли бы обвинение, поскольку исчезли бы основания предполагать между мной и бедной девушкой дурную связь. И тогда ложь двоих мерзавцев обернулась бы против них. Они побоялись, что я освобожусь и найду-таки деньги, чтобы засудить их вконец. При подобных обстоятельствах я, несомненно, выиграл бы, и они это знают. Их обвинили бы не только в клевете, но и в лжесвидетельстве, из-за которого честного человека чуть не лишили жизни. За такое можно сесть в тюрьму на много лет. А им, чем рисковать своей свободой, лучше увидеть меня в петле — так для них будет безопаснее всего. На суде я не стал этого говорить, потому что у меня нет доказательств. Моя единственная свидетельница, Роуз Харсент, мертва. Но коли вы спрашиваете меня, мистер Холмс, я отвечу: те двое — очень скверные людишки. Если скажут, что девушку убили они, я поверю в сто раз скорее, чем в злодейство кого-нибудь другого.

Последняя фраза могла бы навредить Гардинеру, произнеси он ее на перекрестном допросе в зале суда. Но здесь, в тюремной камере, его слова казались все более и более убедительными — мне, но не главному инспектору.

— Легко называть людей плохими, Гардинер! — резко возразил Лестрейд. — Но это совершенно бесполезно, если у вас нет веских оснований. Те два молодых человека явились на приходское разбирательство, причем без видимой охоты, а также никогда не отказывались содействовать следствию.

— Я докажу вам, что они дурны, — тихо произнес заключенный, и впервые за все это время его темные глаза зло сверкнули. — Представьте себе, сэр, будто вы стали свидетелем преступной связи между молодой женщиной и женатым мужчиной и они оба вам знакомы. Как бы вы поступили?

Лицо Лестрейда слегка покраснело.

— Вы здесь не для того, Гардинер, чтобы задавать вопросы, а для того, чтобы на них отвечать!

— И все-таки, Лестрейд, — мягко проговорил Холмс, — если мы сделаем небольшое исключение, вреда не будет.

Инспектор негодующе на него уставился (иначе не скажешь), но нехотя уступил:

— Ну хорошо. Если бы я знал этого мужчину, я отвел бы его в сторону и поговорил с ним.

— Вот именно, сэр, — откликнулся Гардинер, благодарно кивая. — А если бы это не помогло, то, вероятно, обратились бы к его жене. Но вы не стали бы за спиной у супругов распространять по всей округе грязные сплетни, пороча людей перед их друзьями и соседями. В этом, сэр, состоит отличие хорошего человека от плохого. Вы вправе выбирать, кому верить, однако, признайтесь, ваши свидетели показали себя во всей красе. У них злые языки.

— «А язык укротить никто из людей не может, — задумчиво произнес мой друг. — Это — неудержимое зло…»

— «…он исполнен смертоносного яда», — подхватил Гардинер. — Послание Иакова, сэр. Глава третья, стих восьмой.

Заключенного допрашивали касательно предъявляемых ему обвинений в сношениях с Роуз Харсент, как мне показалось, добрых два часа. Но разговор проходил в таком напряжении, что время летело незаметно. Оказавшись на темном тюремном дворе и взглянув на циферблат, я понял: минуло четыре часа с половиной. Уже стемнело, моросил ледяной дождь. Свет масляных фонарей отражался в лужах, падая на гладкую брусчатку плаца и грубую кладку стен. Тучный Лестрейд, в дорожном костюме, стоял рядом с Холмсом на освещенном крыльце. Мы ждали прибытия Артура Лейтона и кеба, который должен был отвезти нас в гостиницу «Белая лошадь».

— Ну, мистер Холмс, — заявил инспектор довольно заносчиво, — не думаю, чтобы мы существенно продвинулись вперед. По-моему, расстояние между вашим клиентом и виселицей не увеличилось ни на дюйм.

— Если у меня и есть клиент, — терпеливо объяснил Холмс, — то это мистер Уайлд. Гардинера я должен признать виновным или невиновным в зависимости от обстоятельств. Если вы полагаете, будто сегодняшняя встреча ничего не дала, то я готов в вас разочароваться.

— Я лишь говорю, что мы понапрасну теряем время.

— Кроме предполагаемого свидания в Докторской часовне, нет никаких свидетельств непристойных отношений между обвиняемым и Роуз Харсент, — энергично заговорил Холмс, повернувшись к Лестрейду. — До самой смерти она оставалась прихожанкой первометодистской церкви, другом семьи Гардинер и не перестала посещать их даже после того, как разразился скандал. Вряд ли миссис Гардинер позволила бы такое, будь она уверена в измене мужа. Жена обвиняемого дважды прилюдно давала показания в суде. Вы думаете, столь решительная леди допустила бы присутствие любовницы в своем доме, под одной кровлей с детьми? Гардинер отрицает свою связь с Роуз Харсент, жена поддерживает его, говоря, что он был дома в то время, когда якобы совершился акт прелюбодеяния. Если бы не Райт со Скиннером, имя Гардинера никогда не прозвучало бы в связи с беременностью Роуз и ее убийством. Мне, Лестрейд, отнюдь не кажется, будто мы потеряли время.

— Тогда взгляните-ка вот сюда, мистер Холмс. — Инспектор вытащил из кармана конверт и показал два снимка писем, сделанные полицейским фотографом.

На первой карточке мы увидели пару одностраничных посланий, которые принес Роуз ее младший брат: в них говорилось о возможной подаче иска за клевету, и оба были подписаны именем Гардинера. Почерк был твердым и округлым, но тяжеловесный слог свидетельствовал о том, что автор — самоучка. Кроме того, в начале некоторых слов писавший почему-то без всякой нужды заменял строчные «п» и «з» прописными.

— А теперь посмотрите вот на это, — уверенно произнес Лестрейд.

На второй фотографии была запечатлена записка, полученная Роуз Харсент перед смертью от любовника, который, несомненно, ее и убил. Рядом лежал почтовый конверт с надписью: «Мисс Харсент, Провиденс-хаус, Пизенхолл, Саксмандем». Я прочел указания, которые несчастная молодая женщина в точности исполнила:

Дорогая Р., я Постараюсь быть у тебя сегодня в двенадцать, если в десять ты на четверть часа Поставишь на окно Зажженную свечу. Потом можешь ее убрать. В Полночь не Зажигай свет у себя в комнате. Я Приду с Заднего хода.

— У вас есть перед нами преимущество, Лестрейд, — негромко заметил Холмс. — Снимки ценные, но не хотите же вы сказать, что на основании подобных документов мистер Томас Геррин, знаменитый почерковед, проживающий близ Хоборнского моста, готов отправить человека на виселицу? Боюсь, мой друг, придется поискать более неопровержимые улики.

— Вы отрицаете сходство?

— О нет! — поспешил ответить Холмс. — Оно очевидно, и даже чересчур. Я ставлю под сомнение вовсе не его, а авторство последней записки. Кроме почерка, следует обращать внимание еще и на стиль. Первые два послания, подписанные и признанные Гардинером, довольно неуклюжи и безграмотны. Он не мастер эпистолярного жанра, и это бросается в глаза. Посмотрите, например, сюда: «Я осторожно сообщил ей неприятную новость. Она сказала что знает, что это ложь, и что я не должен беспокоиться». Далее следует предложение длиной в одиннадцать строк, но, как и предыдущее, без намека на пунктуацию, до освоения которой у обвиняемого так и не дошли руки. А записка, автором которой предположительно является убийца, написана четко и уверенно. Вряд ли этот человек сказал бы вместо «их» «ихний», как иной раз делает Гардинер. Это мелочь, но она довольно существенна.

— Сомневаюсь, — буркнул Лестрейд.

— В самом деле? — Холмс поднес фотографии поближе к свету фонаря. — Тогда позвольте помочь вам в сличении почерков. Автор последнего письма очень усердно заменяет строчные «п» и «з» прописными. В трех предложениях он повысил буквы шесть раз. В первом же из посланий, подписанных Гардинером, восемнадцать строк и заглавная «З» встречается единожды, в то время как «П» — ни разу, хотя слов, начинающихся с этой буквы, предостаточно. А во втором письме, состоящем из тридцати шести с половиной строчек, вовсе нет ошибок такого рода.

— И о чем же, мистер Холмс, это свидетельствует? — спросил Лестрейд с нескрываемым скептицизмом.

— Сей факт говорит о том, мой дорогой друг, что кто-то заметил странную особенность гардинеровской манеры письма и воспроизвел ее с излишним усердием. Теперь посмотрим на само начертание букв. Последнее письмо написано рукой, умело копирующей почерк обвиняемого, только гораздо более ровно и аккуратно. Многие из тех, кто промышляет подделкой чеков, оказались бы за решеткой, если бы наши банковские служащие знали: человек не может дважды вывести свое имя совершенно одинаково. Абсолютное сходство двух подписей означает, что одна из них — тщательно изготовленная фальшивка.

— И какой же вывод вы хотите сделать, мистер Холмс?

— Очевидно, Лестрейд, что письмо, в котором жертве назначается встреча, намеренно написано чужим почерком, только более четким, нежели у Гардинера. Да и стиль не такой небрежный. Кроме того, обратите внимание на конверт.

Инспектор медленно прочитал:

— «Мисс Харсент, Провиденс-хаус, Пизенхолл, Саксмандем».

— Вот! — торжествующе воскликнул Холмс. — На штемпеле стоит: «Йоксфорд». Именно к йоксфордскому округу и относится деревушка Пизенхолл. Судя по отметкам на конверте, письмо бросили в ящик напротив почтовой конторы Харрена, что на главной улице, а оттуда его забрал почтальон. Добавлять к адресу «Саксмандем» было ни к чему. Эта станция действительно самая крупная поблизости, и ее следовало бы указать, если бы послание отправляли из Ипсвича. Но в данном случае давать такой адрес столь же бессмысленно, как писать «Лондон, Англия» на конверте, пересылаемом с одной столичной улицы на другую. Уильям Гардинер, живущий в Пизенхолле не первый год, не направил бы письмо, адресованное соседке, в Саксмандем.

— Если только он не пытался скрыть свои истинные намерения, — заметил Лестрейд.

— Если только он не старался привлечь к себе внимание, — рассмеялся Холмс. — Хочешь запутать следы — поезжай в Саксмандем и отправляй письмо оттуда. Это было бы логично. В общем, сегодня днем, по приезде, я был готов признать Гардинера убийцей. Однако с вашей помощью, мой дорогой друг, к вечеру я понял: его вина практически полностью исключается.

Этот пассаж задел инспектора за живое, и он раздраженно выпалил:

— Как угодно, Холмс, только времени у меня мало! Не сочтите, что я злоупотребляю вашим гостеприимством, но желательно обсудить алиби Гардинера сразу после ужина. Факты нам известны, а дополнительное расследование едва ли потребуется. Я не могу поселиться в Ипсвиче навечно.

— Боже мой, Лестрейд! Вы же провели здесь всего несколько часов!

Дорогой все молчали, что нисколько меня не удивило. Двор «Белой лошади», куда привез нас кеб, обступали деревянные и кирпичные постройки. В старом приземистом здании гостиницы царило оживление, вызванное прибытием барристеров на выездное заседание суда, которое должно было состояться в зале графства. В подобные дни «Белая лошадь» становилась местом сбора адвокатской братии, но мистер Уайлд отказался от ужина с коллегами и предпочел нашу компанию. Когда мы вчетвером сели за стол в обшитой панелями столовой, лед, как говорится, начал таять. По молчаливому соглашению во время трапезы мы не касались вопросов, над решением которых нам предстояло биться добрых полночи.

4

По обыкновению, Холмс заказал для нас спальни с общей гостиной. Он, Лестрейд, мистер Уайлд и я удобно расположились в креслах вокруг столика с графином виски, кувшином горячей воды и нарезанным лимоном.

— Итак, приступим, — сказал Холмс, обводя нас взглядом. — Факты, в которых не приходится сомневаться, просты и немногочисленны. Тридцать первого мая Роуз Харсент получает послание без подписи: любовник просит женщину поставить зажженную свечу на чердачное окошко ее каморки в Провиденс-хаусе в десять часов вечера, а в двенадцать обещает прийти. Написано ли это письмо рукой Гардинера, остается под вопросом.

— Авторство установлено, — тут же отрезал Лестрейд. — Мистер Томас Геррин дважды заявлял об этом в суде. Он выдающийся почерковед.

— Или выдающийся шарлатан, — спокойно ответил Холмс. — Так или иначе, вернемся к вечеру тридцать первого мая. Роуз ставит на окно свечу, которая горит десять минут или около того. Обвиняемый и его соседи в этот момент стоят в дверях своих домов или на улице, наблюдая грозу. С дороги Гардинер увидел бы огонек в окне Роуз за двести ярдов. Оставив в стороне прочие соображения, мы можем сказать, что в десять вечера жертва была жива, а в восемь утра уже мертва.

— В четыре, — торопливо добавил я, — если не в два. Об этом свидетельствовало трупное окоченение.

— Пусть так. — Холмс опустошил свой стакан и заглянул в листок с записями. — Гардинера и его жену позвала к себе соседка, миссис Розанна Дикенсон, вдова торговца скобяными изделиями. Она боится грозы. Жена обвиняемого входит в ее дом около половины двенадцатого, а сам он задерживается, сказав, что хочет проверить, спят ли дети. Но вскоре — этак без четверти двенадцать — он тоже является к миссис Дикенсон. Она отзывается о нем как о спокойном и серьезном человеке. В ту ночь он пожаловал к ней в домашних туфлях, одетый слишком легко даже для прогулок в теплую погоду, не говоря уж о том, чтобы расхаживать по деревне в разгар грозы. Супруги долго сидят у миссис Дикенсон и уходят от нее вместе в третьем часу ночи. Насколько я понимаю, эта женщина перекрестному допросу не подвергалась. Стало быть, суд не усомнился в ее показаниях, и мы также можем считать их правдивыми?

Наш друг из Скотленд-Ярда отнял трубку ото рта.

— Думаю, да, — изрек он.

— Очень хорошо. По словам миссис Гардинер, они с мужем сразу же вернулись домой и легли спать. Как она припоминает, около двух пополуночи стало светать. Напомню вам, что дело происходило первого июня — в пору ранних рассветов. Ложась в постель в два часа двадцать минут, женщина сказала мужу: «Уже почти утро». Стены пизенхолльских домишек тонки, поэтому другая соседка, Амелия Пеппер, слышала голос миссис Гардинер и ее шаги по ступенькам, когда та возвращалась от миссис Дикенсон. Жена обвиняемого плохо себя чувствовала и не могла заснуть, пока часы не пробили пять. Ее муж все это время находился с ней рядом. Таким образом, он не мог никого убить после одиннадцати сорока пяти, если, разумеется, принять за истину показания миссис Гардинер.

— Чего не следует делать, — быстро возразил Лестрейд. — После двух часов ночи у обвиняемого алиби нет.

Холмс смерил инспектора равнодушным взглядом:

— В таком случае, Лестрейд, не помешает воспользоваться здравым смыслом. Загляните в календарь, и вы узнаете, что в это время года солнце всходит в два часа сорок пять минут, а светает еще раньше. Будь я на месте человека, намеревающегося убить Роуз Харсент, я бы выбрал для этого темное время суток. Право, ранним летним утром опасно идти по главной улице деревни, где бдительный сосед может увидеть тебя из окна или даже встретиться на пути. Пизенхолл — это вам не Парк-лейн и не Бейкер-стрит. Деревенские жители встают на рассвете, а не через несколько часов после него. Кроме того, по свидетельству медиков, преступление произошло не позднее двух-трех часов или, если принять во внимание ничем не подкрепленную версию доктора Лэя, в четыре.

— Совершенно верно, — сказал я, прежде чем Лестрейд успел вмешаться. — К тому же в момент смерти мисс Харсент находилась в кухне, а огонек на ее окне был погашен. Допустим, возлюбленный не сдержал обещания явиться в полночь. Думаю, она не стала бы ждать в одной сорочке два часа или дольше, а поднялась бы к себе в комнату.

— Вас, джентльмены, вероятно, забавляют подобные спекуляции, но я смотрю на вещи иначе! — вскинулся Лестрейд, который больше не желал молчать. — По словам доктора Лэя, до четырех часов жертва могла быть жива. Раз так, то она действительно сидела допоздна в кухне и ждала своего любовника, хотя подобное поведение и кажется неразумным. Или женщина спустилась из своей спальни, поскольку была в одной ночной рубашке, — может, услышала стук или заметила другой сигнал. На мой взгляд, этого вполне достаточно.

— Достаточно для подозрения, но слишком мало для признания человека виновным, — тихо произнес Холмс. — На вашем месте я бы заключил, что убийство совершилось до визита Гардинеров к миссис Дикенсон, а не после. То есть не позднее одиннадцати сорока пяти.

— Это вполне вероятно, мистер Холмс.

Мой друг задумчиво воззрился на стакан с виски:

— Вы находите? Последним человеком, видевшим Роуз Харсент живой, стала миссис Крисп: в десять вечера она пожелала своей служанке доброй ночи, а через четверть часа сама легла в постель и уснула. Ночью леди разбудил звук удара, за которым вскоре последовал крик. Сперва она сказала, что это произошло в полночь, однако потом начала сомневаться. В любом случае было еще темно. Но не важно. Если Роуз убита Гардинером, то нам следует рассматривать промежуток времени от десяти пятнадцати до одиннадцати сорока пяти, даже меньше: в ту минуту обвиняемый в домашних туфлях уже переступал порог соседского дома. Значит, он покончил с Роуз до половины двенадцатого.

— Думаю, так и было, — решительно заявил Лестрейд.

— А что вы скажете о крови, которая алела на его одежде, когда он явился к вдове?

— Какой крови?

— Вот именно, мой друг. Никакой. Предполагают, будто Гардинер перерезал молодой женщине горло в момент борьбы. Да, жертва, безусловно, сопротивлялась, если миссис Крисп слышала удар и чей-то вопль. Грохнула о стену резко распахнутая дверь кухни, а кричала несчастная Роуз Харсент. Это был последний звук, который вырвался из ее груди.

— Я не совсем вас понимаю, Холмс.

— Вижу, Лестрейд. Кухня Провиденс-хауса очень мала, от силы десять футов на восемь. Поэтому кровь забрызгала ее всю, попав даже на вторую ступеньку лестницы. Представьте человека, который перерезал жертве горло в схватке, да еще и в тесном помещении. Он будет окровавлен с ног до головы и оставит на полу множество кровавых отпечатков обуви. Но следствие не обнаружило даже пятнышка ни на ботинках Гардинера, ни на вещах, которые он надевал в тот день. Всю одежду, которая была выстирана или ожидала стирки, тщательно осмотрел доктор Стивенсон из Министерства внутренних дел, а он способен выявить следы крови даже на вымытой ткани. Нет ни капли.

Понимая, что возражать бессмысленно, Лестрейд молчал.

— Однако под головой убитой, — продолжал мой друг, — лежал номер «Ист-Энглиан таймс». Почему? Вряд ли Гардинер принес с собой газету, которую выписывал, чтобы оставить ее на месте преступления. Тем более что Криспы ее не получали. Теперь вспомним о бутылке с надписью: «Детям миссис Гардинер». Почему он не избавился от этой вещи в первую очередь? Разве не такую улику оставил бы человек, желающий выставить Гардинера убийцей? Значит, преступление совершил тот, кто знал обвиняемого достаточно хорошо. Поэтому он захватил газету, которую читают в Альма-коттедже, а не любимую в Провиденс-хаусе «Кроникл».

— Все это мне уже известно, — буркнул инспектор.

— В таком случае не понимаю, как вы можете верить в виновность Гардинера! Вероятно, ваше упорство объясняется отсутствием другого подозреваемого. Но это не повод отдавать человека в руки палачу.

Лестрейд взвился, как храбрый терьер, норовящий ухватить вора за край сюртука:

— Осмотр одежды Гардинера произвели только спустя три дня после убийства, и у него было предостаточно времени, чтобы сжечь перепачканную рубаху. Собираясь перерезать горло несчастной женщине, он мог войти в кухню босым, а уходя, вытереть за собой все следы. В трещине на рукояти его складного ножа обнаружили кровь млекопитающего — возможно, человека…

— Кролика! — порывисто возразил Холмс. — Вы никогда не слыхали о свежевании кроликов? Каждый деревенский житель помогает своей жене, когда она собирается готовить рагу или жаркое. И если бы нож Гардинера оказался совершенно чист, это выглядело бы куда подозрительнее.

Но остановить Лестрейда было уже невозможно:

— Алиби подозреваемого распространяется только на время, проведенное им у вдовы. Соседка Амелия Пеппер утверждает, что в два часа ночи слышала голос и шаги миссис Гардинер, но не ее мужа. Убийство же могло произойти в четыре или в одиннадцать — в последнем случае Гардинер вполне успел бы за сорок пять минут вернуться с места преступления и прийти к миссис Дикенсон.

— Выходит, для вас само собой разумеется, что его жена лгунья.

— Не обязательно так, мистер Холмс. Но она его жена. Ни одна страховая компания не станет рассматривать иск, подкрепленный лишь показаниями жены подателя! Гардинер зарезал Роуз Харсент, и ваши умные теории, мистер Холмс, не смогут этого изменить!

— Очень хорошо. Допустим, он ее убил. Тогда у него должны быть весьма веские причины.

— И они у него были! — торжествующе воскликнул Лестрейд. — Гардинер, отец нерожденного ребенка Роуз Харсент, стремился защитить себя, свою семью и свою репутацию, разделавшись с несчастной любовницей, — вот вам и мотив убийства!

— Ваше предположение возвращает нас к Докторской часовне и связанным с ней скандалом.

— Безусловно.

— Что ж, Лестрейд, вижу, сидя в креслах, мы с вами не достигнем взаимопонимания. Предлагаю заняться этой историей всерьез: давайте сразимся на месте предполагаемого любовного свидания преступника с будущей жертвой. Думаю, следует отправиться в путь, как только будут найдены свидетели и улажены формальности. Тогда, надеюсь, в скором времени вы вернетесь в Лондон.

— Так и быть, мистер Холмс. Я готов пойти вам навстречу. Если сможете неопровержимо доказать, что в Докторской часовне ничего не произошло, я сниму перед вами шляпу. У Гардинера больше не будет мотива для совершения убийства. По-моему, ваши старания напрасны, и все-таки я согласен уступить.

— Необходимо точно установить, какие звуки могут доноситься из-за церковной ограды и слышно ли оттуда что-нибудь вообще.

— Такая попытка уже предпринималась.

— Придется ее повторить. Кроме того, надо допросить двух юнцов, которые называют себя свидетелями прелюбодеяния, совершенного Гардинером и мисс Харсент.

— Райта и Скиннера допросили, и они изложили все известные им факты.

— Тем не менее, Лестрейд, мне понадобятся Джордж Райт, Альфонсо Скиннер, мистер Крисп — староста общины и хозяин дома, где служила убитая, — а также его жена.

— Супруги Крисп? Какая от них теперь польза?

Холмс издал глубокий вздох, который мог свидетельствовать о чувстве удовлетворенности или облегчения:

— Видите ли, мой дорогой друг, они не были до конца откровенны. Думаю, Лестрейд, по окончании этого расследования вы и Скотленд-Ярд в очередной раз поблагодарите меня за помощь.

5

Дождь прекратился еще до полуночи, и к рассвету холодное небо прояснилось. По дороге, скованной изморозью, мы выехали в Пизенхолл для осмотра Докторской часовни. Для столь многочисленной компании было бы не лишним нанять шарабан.

Деревушка лепилась к тракту, и эту его часть местные жители величали улицей. От нее из центра селения на юг шла так называемая Черч-стрит, через двести ярдов от перекрестка упиравшаяся в узкие металлические ворота церковной ограды. Оттуда по тропинке можно было добраться до маленького строения на склоне высокого вала. По его гребню тянулись забор и плетеная изгородь. Эту часовню с тремя квадратными окнами и простой деревянной дверью издалека я легко мог бы принять за скромный фермерский домик. Внутри на скамьях разместилось бы не более пятидесяти молящихся. Над крышей нависали кроны деревьев. Совсем рядом начиналось широкое поле. Таково было место событий, от подтверждения или опровержения подлинности которых зависела судьба Уильяма Гардинера.

У входа нас ждал констебль Нанн, напустивший на себя сосредоточенный и суровый вид. Он представил нас мистеру Криспу, пожилому джентльмену с тростью и слуховой трубкой, и его жене, полной даме лет пятидесяти. Поодаль угрюмо переминались с ноги на ногу главные свидетели, Джордж Райт и Альфонсо Скиннер. На них нам указали молча. По такому случаю эти два Любопытных Тома надели лучшие воскресные костюмы.

Признаюсь, разжигатели скандала сразу мне не понравились. Райт, молодой человек с желтоватым, даже землистым лицом, выглядел совершенно нелепо в парадном сюртуке и галстуке. Судя по квадратной челюсти и мрачно поблескивающим глазкам, злость смешивалась в этом малом с тупостью неандертальца. Скиннер казался гораздо более опасным. Вообще он представлял собой полную противоположность своему приятелю: резкость и нетерпение в каждом жесте, коротко остриженные волосы, прищуренные глаза без всякого выражения. Готов поклясться, что на чужие мучения они взирали бы равнодушно, без злобы, но и без сострадания. За годы работы с Шерлоком Холмсом мне несколько раз приходилось ощущать в человеке жестокость, позволяющую ему убивать привычно, не испытывая и тени раскаяния. Я остро чувствовал, что Скиннер безжалостен. Чтобы оградить себя от обвинения в клевете, он мог бы отправить Гардинера на виселицу так же легко, как хозяйка велит повару зарезать цыпленка для рождественского обеда.

Однако я надеялся, что теперь судьба обвиняемого находится в руках Шерлока Холмса, а не Скиннера и ему подобных, и больше обычного радовался славе своего друга. По хмурым физиономиям сплетников было ясно, что констебль не спрашивал у них согласия на участие в расследовании. Просьба великого сыщика имела для провинциального полицейского такую же силу, как судебный ордер.

Холмс, Нанн и я отошли в сторону от остальных, чтобы обсудить порядок проведения эксперимента.

— Должен вам сказать, сэр, — проговорил блюститель порядка, словно извиняясь, — что мы проводили такое испытание самостоятельно. Это было двадцать восьмого июля. Я стоял за оградой — в том месте, где указали молодые люди. Они якобы прятались там в день предполагаемого любовного свидания Гардинера с убитой. По моему распоряжению Райт и Скиннер вошли в часовню, закрыли за собой дверь и по очереди прочли вслух первые десять стихов тридцать восьмой главы Книги Бытия, то есть про Онана…

— Спасибо, его история мне известна, — прервал его Холмс.

— Доложу вам, сэр, — запинаясь, пробормотал констебль, — что мне было слышно каждое слово.

Как ни странно, это сообщение нисколько не смутило Холмса.

— Неудивительно. Кто из полицейских находился в часовне с этими двумя?

— Никто, сэр. Я лично убедился в том, что дверь и окна плотно закрыты.

— Но никого не приставили для наблюдения, и оба мерзавца могли громко говорить или кричать, как им вздумается? Тем более фрагмент для чтения был выбран заранее — разве можно не разобрать слов, если текст уже знаком?

Нанн казался неплохим малым, и мне стало жаль, что Холмс его распек. Судя по всему, констеблю Райт и Скиннер нравились не больше, чем нам. Разумнее заручиться его поддержкой, чем настраивать против себя.

— Ну ничего, — сказал мой друг, смягчившись. — К этому мы еще вернемся, а сейчас осмотрим место действия.

Передав мне свой дорожный плащ, он сперва обошел часовню снаружи, затем принялся осматривать вход, оконные проемы и вентиляционные отверстия. Дверь, покрытая белой краской, легко открылась и закрылась. Опустившись на колени, Холмс исследовал нижний край дверного полотна. По словам Гардинера, дерево разбухло, поэтому в тот вечер Роуз не сумела запереть помещение.

— Видите, Ватсон?

— Нет, я ничего не вижу.

— В том-то и дело. Вы ничего не замечаете, потому что дверь перекрашена. Со дня предполагаемого свидания прошло восемнадцать месяцев, но краска, очевидно, зиму еще не переживала. Она была нанесена после убийства. Не сомневаюсь, это сделали для того, чтобы скрыть какие-то манипуляции. Пожалуйста, проведите рукой по филенке. Новая краска легла на старую, поэтому поверхность гладкая. Но ниже вы без труда нащупаете пальцами волокна дерева: край двери кто-то обстругал, чтобы она легче закрывалась. Ну а после убийства ее покрасили, чтобы замаскировать затесы. Возможно, это совпадение, но теперь дело выглядит так, будто Уильям Гардинер солгал про разбухшую дверь, которую помогал запереть. Ведь сказал он это тогда, когда единственная его свидетельница уже лежала в могиле.

— Двоим юным негодяям придется за все ответить! — возмущенно проговорил я.

Шерлок Холмс поднялся.

— Не будем делать поспешных выводов, — сказал он. — Сам по себе данный факт не означает, что Гардинер прав во всем. Но в истории с дверью он, похоже, не обманывал, хотя кто-то и пытался выставить его лжецом.

— Ну конечно! В суде Скиннер назвался разнорабочим при доме мистера и миссис Крисп. Наверняка он выполнял всевозможные мелкие поручения и в часовне. Он обстругал дверь, а затем ее покрасил!

— Вероятно, но это еще нужно доказать.

Теперь мой друг занялся изучением трех окон, каждое из которых состояло из маленьких стекол в свинцовом переплете.

— Помните, как выразился на суде Скиннер? «Мы услышали шорох, и окно задрожало…» Будьте добры, потрясите раму, — обернувшись ко мне, попросил Холмс.

Не совсем понимая его замысел, я энергично постучал по стеклу и свинцовым переплетениям. Другого способа заставить дребезжать плотно закрытое окно было не найти. Холмс заглянул через него в маленькое помещение:

— Чтобы выполнить такой маневр изнутри, нужно ударить прямо в стекло, предпочтительно на уровне подоконника. Под ним есть сиденье. Вставая с него, случайно задеть окно практически невозможно. Зато, садясь, вы почти наверняка ударитесь затылком. Но скажите мне, что еще произведет подобный эффект? — Заметив мою растерянность, Холмс рассмеялся. — Ну же, Ватсон, это так просто! Очевидно, девушка делала свою работу: самым добросовестным образом начищала молельный зал, протирала окна. Если рама дрожала, то причиной тому была тряпка, которую Роуз Харсент сжимала в руке. А Скиннер и Райт могли услышать дребезжание стекол и на этой основе сочинить свою небылицу. — Холмс еще раз окинул окна внимательным взглядом и добавил: — Посмотрите, какие частые переплетения! Семь рядов по вертикали и пять по горизонтали. Тридцать пять маленьких стекол для проема, в четыре раза меньшего, чем окно нашей гостиной на Бейкер-стрит! Очень неподходящий вариант для часовни, в которой все должно быть светлым, легким и воздушным. Где еще можно такое увидеть? Я скажу вам, мой дорогой друг. В тюрьме или приюте для умалишенных. Оттуда, по всеобщему мнению, не доносятся стоны и крики тех, кто томится взаперти. Так неужели сквозь подобные окна кто-то услышит приглушенные голоса мужчины и женщины, занятых интимной беседой?

Отвернувшись от окна, Холмс посмотрел на приоткрытую металлическую заслонку в стене, врезанную на уровне середины рамы в нескольких футах от нее. Впервые с момента нашего прибытия на место происшествия мой друг усмехнулся, и я понял, что мы на пути к успеху.

— Взгляните-ка, Ватсон. Это наша старая знакомая — вентиляция. Если помните, нам пришлось уделить ей внимание несколько месяцев назад, во Франции, куда мы прибыли в связи со смертью Эмиля Золя. Великий романист отравился угарным газом по причине неисправности подобного устройства. Поскольку окна часовни не обеспечивают поступления достаточного количества воздуха, члены конгрегационалистской общины Пизенхолла решили установить здесь вентиляционную трубу. Конструкция хорошо мне известна: ее разработал мистер Тобин из Лидса, однако эта модель изготовлена его конкурентом по фамилии Хоппер. — Холмс надавил на заслонку, свешивающуюся сверху вниз, и она со щелчком захлопнулась. Он снова ее открыл, взявшись за отогнутую кромку. — Все довольно просто. За заслонкой расположен бессквозняковый воздуховод, напоминающий увеличенную в размере квадратную водосточную трубу. Он выполнен из перфорированного цинка, облицованного деревом. Воздушный поток поступает снаружи через отверстие и проходит внутрь, спускаясь под углом. Его втягивают теплые воздушные массы в нижней части помещения. Соответственно, свежий воздух поднимается и распространяется по комнате, иногда при помощи вентилятора, но, полагаю, не в нашем случае. — Холмс опять защелкнул наружную заслонку. — Теперь, мой дорогой друг, когда и дверь, и воздуховод, и окна надежно закрыты, разговор на спокойных тонах из часовни будет доноситься неотчетливо — если он вообще может быть услышан, даже там, где стоим мы. Ну а те два дрянных юнца сидели на корточках за забором, до которого отсюда девять футов в сторону и шесть вверх. Если бы до них и долетело какое-нибудь неосторожное восклицание, они не сообразили бы, откуда оно раздалось. При открытом вентиляционном отверстии с трудом уловишь голоса, да слов не разберешь. И то вряд ли, поскольку звук пойдет наружу с пола, против встречного воздуха, преодолевая изолирующее действие деревянных поверхностей, по траектории с двумя углами, и в конце концов полуопущенная заслонка направит его вниз, а не наверх, к гребню насыпи и ограде.

— Они у нас в руках! — ликующе проговорил я.

Холмс покачал головой:

— Пока мы держим их не так крепко, как необходимо. Но впереди допрос, на который я очень рассчитываю.

6

За столом собралась прежняя компания — Холмс, Лестрейд, мистер Уайлд и я. Но на сей раз мы сидели не в тюремной камере, а в часовне. Ее убранство свидетельствовало о простоте и скромности проводимых здесь обрядов. Голые стены, покрытые побелкой, были построены, очевидно, из смеси глины, гравия и соломы. Место «главного инквизитора» занимал Холмс. Если на допросе в Ипсвиче мой друг исполнял роль терпеливого искателя истины, то здесь он превратился в мстителя, добивающегося справедливости для Уильяма Гардинера. Теперь великий детектив знал правду и был полон решимости ее доказать.

Первыми вошли мистер и миссис Крисп. Разговаривать с пожилым джентльменом через слуховой рожок оказалось крайне сложно, поэтому на учтивые, но прямые вопросы Холмса за двоих отвечала леди.

— Миссис Крисп, полагаю, часовня не всегда открыта?

— Нет, сэр. Мы ее закрываем, когда заканчивается служба.

— Стало быть, у вас и вашего мужа есть ключи?

— Да, сэр.

— Сколько экземпляров ключа существует?

— Два, и оба у нас. Один хранится в выдвижном ящике стола, который мы запираем, а другой в сейфе, на тот случай, если первый потеряется.

— По вторникам, когда Роуз Харсент прибирала в часовне, ей давали ключ из ящика, а потом она возвращала его вам?

— Именно так, сэр.

— Вы всегда получали ключ в одно и то же время?

— Примерно, сэр. Как только девушка приходила домой или чуть позже.

— Почему вы выбрали для уборки вторник, миссис Крисп? Я предполагал, что порядок в храмах наводят в субботу, накануне воскресной службы?

— В субботу у всех очень много хлопот, сэр, поэтому старосты собираются по средам. Я люблю, чтобы к их приходу здесь все было вычищено, хотя не всегда это делается во вторник вечером. Иногда днем. А в среду, около половины девятого, мы с мистером Криспом спускаемся сюда по Черч-стрит, проверяем, все ли готово для молитвы и для собрания. Если есть огрехи, то у меня остается предостаточно времени, чтобы их исправить.

— А после того, как Роуз Харсент якобы видели с мистером Гардинером, зал был хорошо убран?

— Да, сэр. Я пришла сюда утром и обнаружила, что все в порядке. Даже молитвенники разложены аккуратно, как надо, и номера гимнов выставлены на доске.

— И вы уверены, что отперли дверь именно тем ключом, который хранится в ящике стола?

— Другой всегда лежит в сейфе, а пользуемся мы только одним, сэр. Утром он был там, куда я положила его вечером, когда Роуз его вернула. Не могу сказать, в котором часу это произошло, — я ведь не ждала беды и ничего специально не запоминала. Иногда после уборки она принималась хлопотать на кухне, прежде чем я к ней заходила. Вероятно, она отдала мне ключ в девять, но точно не позднее. Если бы Роуз задержалась, я бы спросила у нее, где она пропадала. Я доверяла ей: она была хорошей девушкой, хотя и оказалась в положении.

— Прекрасно, — сказал Холмс. — Время ее возвращения чрезвычайно важно, миссис Крисп. Но говорите только то, что помните наверняка. У меня еще один вопрос. Когда вы зашли к Роуз Харсент за ключом, одежда на ней была в порядке?

— Да, сэр. Когда я ее увидела, шаль она уже сняла, а шляпку и не надевала, ведь от дома до часовни совсем близко.

За мистером и миссис Крисп закрылась дверь, и сразу после этого явились Райт и Скиннер. Не знаю, вызвал Эли Нанн обоих сразу или они сами настояли на том, чтобы идти вместе, во избежание противоречий в показаниях. В жизни своей я не видал более гнусной парочки: если они и не имели обыкновения лежать в засаде у дороги и душить путников за кошелек, то растоптать доброе имя мужчины или женщины им ничего не стоило. Причем Скиннер казался мне еще более отъявленным негодяем, чем его приятель. Они поочередно повторили свою историю. В тот вечер, в половине восьмого, Райт бродил по Черч-стрит, и на глаза ему попалась Роуз Харсент, которая спешила по тропинке к часовне. Через четверть часа за ней последовал Уильям Гардинер. Райт направился домой к Скиннеру и уговорил его пойти с ним, чтобы понаблюдать забавную сцену. В восемь пятнадцать, а может, пятью минутами позже они оба взобрались на насыпь и уселись под церковным забором. Скиннер просидел там с час, Райт минут на десять отлучался, но тот и другой были на месте, когда Роуз и Гардинер порознь вышли из часовни.

Скиннер сыпал подробностями, хотя, как и его приятель, признавал, что в сгущавшихся сумерках было бессмысленно заглядывать в окна. Он услышал, как женщина (по голосу он ее не узнал) воскликнула: «О! О!» Вскоре, когда Райт ненадолго покинул дружка, она сказала: «Ничего, никто не заметит. А помнишь, в воскресенье я читала Библию?» Мужской голос, якобы принадлежавший Гардинеру, спросил: «Ну и о чем ты там прочла?» — «О том, чем мы только что занимались», — ответила женщина и процитировала несколько стихов из тридцать восьмой главы Книги Бытия, которые Скиннеру совестно произнести вслух.

— Ваша скромность сейчас совершенно неуместна, Скиннер, — отрезал Лестрейд. — Вы имеете в виду историю о том, как Онан изливал семя на землю?

К моему удивлению, Скиннер покраснел.

— Верно, — проговорил он. — «И сказал Иуда Онану: войди к жене брата твоего, женись на ней, как деверь, и восстанови семя брату твоему».

— Вас можно поздравить с прекрасным знанием Священного Писания, — язвительно сказал Холмс, и перед моим внутренним взором мелькнуло лезвие заточенной бритвы, — особенно если учесть, что вы, с ваших слов, нечасто посещаете церковь. Больше вы ничего не слышали?

— Еще женщина сказала: «Я выйду к тебе завтра в девять, а сейчас мне пора». Джордж Райт к тому моменту уже вернулся, он подтвердит.

Тот кивнул, не поднимая глаз.

— И это все? — ласково спросил Холмс.

— Все, что я запомнил, сэр.

— Вы знали ту молодую особу много лет, Скиннер? Должно быть так, раз исполняли в Провиденс-хаусе обязанности разнорабочего. Вы различили, как женщина упомянула о чтении Библии. Если все было хорошо слышно, то почему же вы, просидев под забором час, не узнали ее по голосу, а поняли, что это Роуз Харсент, лишь когда она вышла?

— Она говорила тихо.

— И тем не менее вы разобрали каждое слово?

Скиннер, ничего не ответив, хмуро уставился на свои ботинки.

Мой друг переглянулся с Лестрейдом, словно пришла пора для тайно запланированной церемонии.

— Райт и Скиннер, будьте любезны выйти из часовни вместе с доктором Ватсоном и констеблем Нанном и занять то место, где вы сидели в засаде, — велел Холмс обоим свидетелям. — Мы с главным инспектором Лестрейдом останемся здесь: он проследит за ходом эксперимента. На сей раз тридцать восьмую главу Книги Бытия стану читать я, а вы продемонстрируете доктору Ватсону и констеблю Нанну, как хорошо вы все слышите.

— Но так нечестно! — возмутился Райт.

— Это куда честнее того, что вы сделали с Гардинером! — резко проговорил Холмс. — Вентиляционные отверстия мы откроем, хотя тем вечером они, скорее всего, были закрыты. У вас будут такие же условия для подслушивания, как и тогда, и даже лучшие.

Полагаю, Скиннер и Райт нашли бы способ увильнуть от проверки, если бы не присутствие констебля и инспектора. Вместе с юнцами и Нанном я поднялся на вал и присел за оградой. По сигналу Холмс принялся читать. При открытых заслонках вентиляции я слышал человеческий голос, но не слова. Воздуховод находился от нас в двенадцати футах, и, прежде чем преодолеть это расстояние, звук должен был пройти по траектории с двумя углами. Даже молодой человек с исключительно хорошим слухом ничего не смог бы разобрать. При закрытых заслонках вообще воцарилась тишина. Видимо, природа одарила Скиннера сверхъестественно чуткими ушами, раз он при таких же обстоятельствах различил каждое сказанное в часовне слово и сообщил об этом суду.

Мы вернулись в зал, и я занял свое место за столом.

— Ну что ж, — вздохнул Холмс. — Сейчас мы выясним, кто вы: честные свидетели или клеветники, намеренно давшие ложные показания в Королевском суде. Много ли вам удалось услышать?

— Кое-что, — угрюмо ответил Райт. — Тогда был не день, а вечер и фабрика не работала.

— Вот именно, — поддакнул Скиннер.

В глазах Холмса блеснул едва заметный огонек предвкушаемого триумфа.

— Сейчас тихо. Если вы слышите какие-либо звуки, доносящиеся с дороги, прошу вас об этом сообщить. Что же касается завода по производству рядовых сеялок, то по моей просьбе он приостановил работу.

Загнанный в угол Скиннер злобно воззрился на сыщика. Казалось, еще чуть-чуть, и этот подлец затеет драку не на жизнь, а на смерть.

— Итак, вы утверждаете, будто сегодня, находясь за оградой, различили лишь обрывочные фразы из Книги Бытия, — учтиво продолжал мой друг. — Так позвольте сказать, что я не стал осквернять эти стены и использовать Писание для нашего эксперимента, что было бы слишком лестно для вас. Присутствовавший при этом инспектор сейчас повторит текст, который я произнес.

Лестрейд, приняв уверенный и самодовольный вид, взял лежавший перед ним маленький листок и неспешно, торжественно зачитал:

Тили-бом, тили-бом!

Пляшут кошка со щенком,

А корова разбежалась —

Перепрыгнула Луну!

Убежала миска, ложка,

Смотрит мышка из окошка

И хохочет: «Ну и ну!» [31]

— Да, это именно те стихи, — сказал Холмс, глядя на свидетелей. — Я прочитал их два раза, чтобы декламация получилась достаточно долгой.

Скиннер свирепо сощурился, а Райт прокричал:

— Грязный обман!

Холмс медленно покачал головой:

— О нет. Солгали вы. Из-за вас Уильяма Гардинера, человека, не причинившего вам ни малейшего вреда, уже могли бы повесить. Констебль Нанн, пожалуйста, заприте дверь. А если эти двое попытаются сбежать, не ответив на все мои вопросы, арестуйте их. — Снова повернувшись к Скиннеру и Райту, Холмс продолжил: — Меня интересует то, о чем вас не спрашивали в суде. Вероятно, вы не подготовлены к этому. Так вот, согласно вашим заявлениям, данным под присягой, следом за Роуз Харсент из часовни вышел Уильям Гардинер. Каким образом вам удалось их увидеть?

Скиннер растерялся, но Райт быстро придумал ответ:

— Мы же наверху сидели, да и от часовни до ограды футов десять, не больше. С того места нам легко было их рассмотреть даже в сумерках.

— Каким образом вам удалось их увидеть? — повторил Холмс. — По вашим показаниям, вы появились у часовни в восемь часов пятнадцать минут и уже темнело, поэтому через окно вы не смогли хорошо разглядеть происходящее внутри. Если верить вам, то мужчина и женщина покинули зал лишь в девять с четвертью или чуть позже. По достоверным источникам, солнце в тот день зашло за горизонт в семь пятнадцать. Наведя справки, вы сможете это установить. Когда вы приблизились к часовне, еще смеркалось. Возможно. Но по меньшей мере за полчаса до вашего ухода землю окутала кромешная тьма.

На несколько секунд в зале воцарилась тишина, после чего Холмс продолжил, не меняя тона:

— В такую пору человека на тропинке видно не лучше, чем на дне мрачного ущелья. Тем более из-за ограды на валу. Дорожка не освещена, рядом на улице нет фонарей, свет на фабрике давно погасили. Поблизости нет ни одного дома, где горели бы окна. Но даже вспыхни на небе волшебный огонь, вы не узнали бы идущего из часовни: все мужчины, которых я видел в Пизенхолле и на многочисленных местных фотографиях, носят одинаковые круглые кепи, а женщины — шали и шляпки. Поздним вечером они обходятся одной шалью, покрывая ею голову. Если наблюдать сверху, жителя или жительницу вашей деревни едва ли признаешь и при свете дня. А вы предлагаете поверить, будто легко рассмотрели лица Роуз Харсент и Уильяма Гардинера, сидя за забором в полной темноте? Теперь, когда вы разоблачены, ваша дальнейшая судьба во многом зависит от меня. Так что не испытывайте мое терпение.

— У них могли быть масляные лампы, — проговорил Райт с отчаянием в голосе, — я точно не помню.

Холмс кивнул, словно принимая это предположение, глупость которого была настолько очевидной, что даже Скиннер бросил на приятеля раздосадованный взгляд.

— Прекрасно. Вы давали показания на коронерском суде, в суде магистрата и на двух сессиях выездного суда, но до сих пор ни разу не упомянули о масляных лампах. Хорошо, допустим, они были. Тогда почему же Гардинер и его возлюбленная не зажгли их в часовне, вместо того чтобы сидеть в потемках? Как же иначе, ведь вы четырежды поклялись на Библии, что не смогли разглядеть подробностей свидания из-за отсутствия освещения. Правда, как сообщила нам миссис Крисп, на следующее утро зал сиял чистотой, молитвенники лежали на местах. Роуз Харсент не забыла и о номерах гимнов. Удивительно, что ей удалось так хорошо прибраться без света! Если верить вам, лампа у нее имелась, но она решила наводить порядок на ощупь.

Ни Райт, ни Скиннер не отвечали. Холмс откинулся на спинку стула и безжалостно продолжил:

— Если у любовников были лампы, то когда загорелся свет?

— Я не помню, чтобы они у них были, — мрачно пробурчал Скиннер.

— Память вас подводит, — тихо сказал Холмс, не собираясь щадить жертву. — Если бы у Гардинера и Роуз Харсент были лампы, они зажгли бы их прежде, чем выйти из молельного зала, согласны?

— Ага, — промямлил Скиннер, сдаваясь.

— Если в вашем рассказе есть хотя бы слово правды, в часовне стало светло задолго до того, как девушка из нее вышла. Сидя за оградой, вы якобы разобрали слова: «Ничего, никто не заметит». Роуз Харсент могла это сказать, испачкав или повредив какой-либо предмет. Но как бы ей удалось разглядеть дефект в совершенно темном помещении?

— Не знаю.

— Если бы они зажгли свет, то вы бы увидели их через окно, а вы клянетесь, что ничего не рассмотрели. Стало быть, ламп не было и вы не могли узнать тех, кто вышел из часовни.

Райт, уже не надеясь выпутаться, молча изучал свои ботинки, но Скиннер еще бился в силке. За долгие годы работы с Шерлоком Холмсом мне, пожалуй, не приходилось наблюдать такой смеси страха и злобы, какой горели глаза этого молодого деревенского пакостника. Он упорно не желал признавать поражение.

— Вы считаете себя очень умным, мистер Холмс, детектив с Бейкер-стрит! Но если бы вы не протирали штаны в своем Лондоне и почаще выбирались за город, то, может, кой-чему бы научились.

— Я всегда готов учиться, — скромно склонил голову мой друг.

— Тогда посмотрите на небо! Вы говорите, будто тем вечером было темно, как в могиле. А я отвечу: ночью светят месяц и звезды.

— Сомневаюсь, чтобы звезды помогли вам разглядеть тропу на затененном склоне.

— Насчет звезд не уверен, но было почти полнолуние, и небо очистилось от облаков.

— Вы сказали, взошла луна?

Скиннер успокоился, думая, что враг попался в ловушку:

— Ну конечно, а то как бы мы увидали Роуз с мистером Гардинером?

— Боже мой! — воскликнул Холмс. — Какой блестящий пример petitio principii, то есть подмены посылки желаемым выводом! Прошу вас, продолжайте.

— За три дня до того я вместе с дюжиной парней отправился ловить кроликов, — затараторил тот. — Мы иногда промышляем этим в полнолуние. Я могу назвать имена тех, кто там был. Охоту мы начали рано, потому как в семь или восемь часов луна уже поднялась и стала двигаться по южной стороне неба. А в ту самую ночь она светила прямо на дверь часовни, на тропку, ворота и дорогу. Каждый раз она показывается немного попозже, верно? Это все знают. Но ведь после охоты на кроликов прошло всего три дня, а такой срок почти не в счет. И не надо нам говорить, мистер Холмс, чего мы могли и чего не могли видеть. Мы там были.

— Очень хорошо, — кротко ответил мой друг. — Позвольте задать вам последний вопрос, и покончим с этим.

Сердце у меня упало. Я испугался, что эти двое ухватятся за историю о том, как они «видели» Роуз с любовником в часовне, и уличить их во лжи не удастся. Тогда Уильяма Гардинера повесят. Скиннер торжествующе расправил плечи: этот деревенский невежда не сомневался, что победил великого Шерлока Холмса.

— Ну ладно, — снисходительно бросил юнец. — Чего вы еще хотели узнать?

— Кто запер дверь часовни? — спросил Холмс тем же кротким тоном. — Она была закрыта в половине девятого утра, когда сюда пришли мистер и миссис Крисп. Вы оба заявляете, что накануне Роуз Харсент покинула молельню первой. Вы не последовали за ней и стали ждать, когда выйдет Гардинер, если он вообще там был. Понимаете, о чем я?

— А чего тут не понять?

— Тогда повторяю свой вопрос: кто это сделал?

— Наверное, Гардинер, ведь, кроме него, никто не мог, — попытался поддержать приятеля Райт.

— Не мог, — сказал Холмс приглушенным голосом. — И вы отправились за Гардинером? Согласно вашим показаниям Скиннер почти сразу же его догнал. Ну-ка, посмотрим. Вот: «Я поравнялся с ним и шел так примерно двадцать ярдов». На перекрестке вы остановились и стали смотреть, как Гардинер идет к своему дому по главной улице Пизенхолла, которую здесь называют просто улицей. Правильно?

— Конечно, — сказал Скиннер, усмехаясь абсурдности положения.

В долю секунды добродушие Холмса совершенно испарилось. Он перешел в решительное наступление:

— Соблаговолите оставить свои усмешки, Скиннер. От результата нашего сегодняшнего разговора зависит жизнь человека, а также ваша свобода, которой вы с вашим глупым другом можете лишиться на ближайшие семь лет. Итак, вы утверждаете, что это произошло в девять часов двадцать минут.

— Я уже сказал об этом в суде. Было девять двадцать, ну, не позже половины десятого.

— Как сегодня сообщила нам миссис Крисп, задолго до девяти двадцати, не говоря уж о половине десятого, ключ от часовни был положен в ящик стола. Гардинер не мог воспользоваться им.

— Значит, он не запирал дверь!

— По свидетельству мистера и миссис Крисп, утром она была закрыта. Вы говорили под присягой, что проследили за Гардинером, который шел в Альма-коттедж. Роуз Харсент удалилась раньше, и больше вы ее не видели, а Гардинер, опять же согласно вашим показаниям, к двери Провиденс-хауса не приближался. Как вы сказали на суде, «он прошагал мимо, прямиком к себе домой».

— Но…

— Я еще не закончил, Скиннер. Возможно, в полночь Гардинер проник в жилище мистера и миссис Крисп, обыскал стол, вскрыл запертый ящик и, завладев ключом, вернулся к часовне, чтобы ее закрыть? Или Роуз Харсент поднялась среди ночи с той же целью? К утру, когда миссис Крисп собралась с проверкой в молельный зал, следы взлома чудесным образом исчезли. Допустим. Только зачем Гардинер и девушка затевали кражу, если не подозревали слежки? В любом случае они, скорее, решили бы запереть дверь часовни рано утром.

— Должно быть…

— Не трудитесь объяснять мне, что должно, а чего не должно быть, Скиннер. Умей вы лгать искуснее, вы бы сочинили историю, как Гардинер догнал Роуз и передал ей ключи, прежде чем она вошла в Провиденс-хаус. Если предположить, что в ваших показаниях есть хоть слово правды, то Гардинер не вспомнил о незапертой двери. Однако известно, что утром мистер и миссис Крисп обнаружили нечто обратное. Забеспокойся обвиняемый о ключе, он поспешил бы за ним к Роуз Харсент и вернулся к часовне. Но этого из ваших показаний не следует. Я сожалею лишь о том, что намеренное лжесвидетельство больше не карается публичной поркой.

Это был блестяще проведенный перекрестный допрос. Холмс ухватил наглецов за горло так ловко, как в суде мог бы сделать, пожалуй, один сэр Эдвард Маршалл Холл. Скиннер и Райт, ожидавшие от встречи с лондонским детективом лишь повторения тех вопросов, которые им задавали прежде, угрюмо молчали, не в силах выдавить ни слова. Но Холмс еще не закончил свою речь:

— Прежде чем вы избавите меня от своего присутствия, я преподам вам небольшой урок астрономии. Лунная орбита не столь легко предсказуема, как траектория движения Земли вокруг Солнца, время восхода и заката которого довольно просто вычислить. Осенью луна изо дня в день всходит примерно в один и тот же час. В полнолуние перед днем осеннего равноденствия она поднимается сразу после сумерек, и становится так светло, что крестьянам впору продолжать уборку полей до глубокой ночи. Это так называемая урожайная луна, а в октябре, после дня осеннего равноденствия, бывает луна охотничья. К несчастью для вас, весной время восхода ночного светила каждые сутки изменяется очень значительно: чаще всего минут на пятьдесят, а иной раз на целый час и более. Если в субботу, когда вы промышляли крольчатиной, луна встала в половине восьмого, то во вторник она никак не могла подняться раньше десяти. Пусть те события, о которых вы рассказали под присягой на суде, не были вымыслом, однако все равно в девять часов двадцать минут вы не увидели бы, кто прошел по тропе за оградой, — произнес Холмс, в упор глядя на опустивших голову Скиннера и Райта. — Теперь очевидно, что каждое слово ваших показаний — нить в паутине лжи, которую вы сплели, стремясь защитить себя. Сперва вы начали распускать слухи по злобе: вам хотелось испортить репутацию молодой женщины и сломать жизнь того, кого вы презрительно звали Святошей Уилли. Потом Роуз Харсент погибла, и вы не отважились признаться в клевете.

Честь Уильяма Гардинера была восстановлена. Холмсу удалось загнать в угол двух лгунов, которые теперь стояли перед ним по стойке «смирно». Прежде чем Эли Нанн вывел их из часовни, мой друг добавил:

— Еще раз повторите в суде прежние показания — и тут же вам станет ясно, что вы плывете по морю в решете. Я лично обнародую письменный отчет о ходе сегодняшнего допроса, а инспектор Лестрейд выступит моим свидетелем. Мы добьемся того, что вам будет предъявлено обвинение в преднамеренном лжесвидетельстве, и вас приговорят к семи годам тюремного заключения. Подумайте об этом.

Когда негодяев увели, в зале повисла тишина. Даже Лестрейд и Эрнест Уайлд замерли в благоговейном страхе. Наконец адвокат обратился к инспектору:

— Я не могу знать, мистер Лестрейд, как вы преподнесете результаты расследования генеральному стряпчему, но должен сказать следующее: если страстотерпца Гардинера решат судить в третий раз после всего, что мы здесь слышали, то тем двоим уже не дадут выступить на стороне обвинения. Однако я намерен вызвать их в суд в качестве предубежденных свидетелей и буду разговаривать с ними так же, как мистер Холмс.

Лестрейд поднялся и собрал в кучу свои бумаги. Его сердитая бульдожья физиономия смягчилась, он почти улыбался.

— В подобных вопросах, мистер Уайлд, я ничего не решаю. Я могу лишь давать рекомендации. Как бы то ни было, после сегодняшнего расследования вряд ли придется вызывать кого-либо в суд по этому делу.

7

При всех недостатках Лестрейда как детектива он был человеком чести. Сдержав данное Холмсу слово, он доложил о результатах независимого следственного эксперимента комиссару столичной полиции, а тот передал сведения генеральному прокурору. Наш друг из Скотленд-Ярда не придавал большого значения провинциальным предрассудкам, из-за которых Уильям Гардинер оказался так близок к виселице и безымянной могиле у тюремной стены. Моя же роль заключалась в том, чтобы рассказать миру, какой вклад в расследование нашумевшего преступления в Пизенхолле сделал Шерлок Холмс.

Через день-другой стало известно, что с Гардинера сняли обвинение в убийстве Роуз Харсент и третьего заседания суда не будет. Тем не менее общественное мнение уже вынесло приговор ему самому и его семье. Супругам пришлось оставить Альма-коттедж и переехать вместе с детьми в Лондон, где их будущее затерялось в лабиринте двадцати тысяч улиц.

Вечером январского дня, когда было объявлено о прекращении дела в Пизенхолле, Холмс стоял у окна нашей гостиной и любовался снегопадом, застилавшим Бейкер-стрит мягкой пеленой. В желтом свете только что зажженных фонарей медленно кружились крупные хлопья, падавшие с прокопченного неба.

— Fiat justitia, ruat caelum, — задумчиво проговорил Холмс, опуская бархатную занавеску и поворачиваясь к огню, {12} — пусть обрушатся небеса, но восторжествует правосудие. Кажется, небо сегодня в самом деле решило упасть на землю, и это довольно красиво, а справедливость в отношении Уильяма Гардинера наконец-то восстановлена.

Расположившись в кресле, мой друг стал набивать трубку крепким табаком. Он хранился в персидской туфле, оставшейся со времен давно позабытого приключения.

— Признайтесь, — сказал я, — вы когда-нибудь верили в виновность Гардинера? Говоря Лестрейду, что с готовностью признаете это при достаточных основаниях, вы немного лукавили?

Устремив взгляд на поленья, потрескивающие в камине, Холмс вздохнул:

— Видите ли, Ватсон, я сразу же понял, что мне не стоит примерять на себя роль адвоката, поскольку Лестрейд, как и судья, встал бы тогда на сторону прокурора. С самого начала было ясно: слухи, распространяемые о бедном малом Райтом и Скиннером, лживы. Они слишком очевидно грешили против здравого смысла и законов дедукции. Достоверность слов Гардинера и его жены не имела тут большого значения. Уделив этому столько внимания, я лишь совершил своего рода отвлекающий маневр. И ошибка Эрнеста Уайлда заключалась именно в том, что он в свое время сделал большую ставку на правдивость показаний своего подзащитного.

— Но в суде ему на это не указали…

Холмс махнул рукой, отметая мое соображение, как если бы разгонял табачный дым:

— Именно из-за его просчета Гардинера признали виновным одиннадцать присяжных из двенадцати. Я же действовал, исходя из очевидной нелепости рассказа двух клеветников. Таким людям редко удается лгать без единого промаха — на это мистеру Уайлду и следовало опереться. Он хороший адвокат, и мы наверняка еще услышим о нем, но вторым сэром Эдвардом Маршаллом Холлом ему не стать. Уайлду даже не пришло в голову, что часовня осталась бы незапертой, если бы Гардинер покинул ее последним. Не спросил он и о том, как Скиннер и Райт в кромешной темноте разглядели людей, которые шли по тропинке под оградой, да еще и в стороне от нее.

— Но об этом спросили вы, — тихо сказал я.

— Разумеется, когда их приперли к стене, они выдумали небылицу про лампу. Эта попытка оправдаться была настолько беспомощна, что я окончательно убедился: негодяи у нас в руках.

— И с луной они промахнулись!

Немного помолчав, Холмс ответил:

— Здесь, Ватсон, я должен признаться вам в маленькой хитрости. Я не знал, когда в тот вечер взошла луна, хотя весной время ее появления действительно ежесуточно сдвигается, и разница порой составляет более часа. Была та злополучная ночь светлой или же сгустился непроглядный мрак, мне не известно. Однако Райт и Скиннер этого не помнили и, оказавшись в тупике, растерялись. Их замешательство еще яснее показало, насколько они злобны, лживы и глупы.

— Значит, это был трюк?

— Если хотите, то да. Разве дело в названии? Помнится, профессор Джоуитт, наш оксфордский друг и знаток древнегреческого, говаривал: «Логика — это не наука и не искусство. Это уловка». — Разговор о деле явно наскучил Холмсу, и он потянулся за скрипкой. — Вчера, пока вас не было дома, я внес кое-какие усовершенствования в прелюдию и фугу на тему песенки «Фунтик риса за два пенни». Думаю, теперь рукопись готова к тому, чтобы предложить ее издательству «Аугенер». Ах, судя по выражению вашего лица, я уже играл вам это?

— Вчера вечером.

— Ничего, — радостно проговорил Холмс, — может быть, вам захочется послушать еще раз.

Дело о призраке горничной

1

Было прохладное летнее утро. После короткого проблеска раннего солнца бледно-голубое небо над Бейкер-стрит заволокла тонкая дымка. На этой неделе специальный комитет палаты общин занимался рассмотрением Билля о ядах, и, прочитав колонку парламентских новостей, я свернул газету. Мне хотелось поделиться с Холмсом своим мнением о недостатках нового закона. В этот момент мой друг поднялся, склонился над огнем, достал щипцами уголек и приложил его к чаше своей курительной трубки вишневого дерева. Я смотрел на его острый профиль, освещенный неяркими солнечными лучами. Холмс, облаченный в халат из красного шелка, казался еще выше и худощавее обыкновенного. Попыхивая трубкой, он задумчиво устремил взгляд сквозь каминную решетку.

— Сезон проходит, Ватсон, — печально произнес он. — Пора бы нам куда-нибудь выехать. Кажется, везде, кроме Лондона, отличная погода, а здесь июль мало отличается от февраля. Разве я не прав? Даже разбойники Ист-Энда оставили нас, отправившись на маргитские пески. Жизнь теперь скучна, газеты стерильны, отвага и романтические страсти навсегда покинули преступный мир.

Меня давно не удивляли приступы пессимизма, охватывающие моего друга в пору бездействия.

— Мы могли бы нанять квартиру на атлантическом курорте, — оживленно заговорил я. — Например, в Илфракомбе или Тенби. К тому же мои эксмурские кузины приглашали нас погостить в Уайвлискомбе.

— Принимая подобные приглашения, человек вынужден либо скучать, либо лгать, — простонал Холмс, обратив на меня исполненный страдания взор.

Я постарался пропустить мимо ушей столь небрежный и нелестный отзыв о моих родственниках и все же ответил довольно резко:

— Что ж, Холмс, как только покончите с делом, за которое взялись, вы вольны будете ехать куда угодно и оставаться там сколько пожелаете.

— Дело, за которое я взялся! Ах, Ватсон, Ватсон! — уныло воскликнул сыщик. — Преподобный мистер Милнер, миссис Динс и ее дочь Эффи — молодая особа, служившая, как я понимаю, горничной в брайтонском отеле «Роял Альбион» и уволенная, насколько известно, за то, что ночью ее видели входящей в номер джентльмена… Честное слово, Ватсон! Да пусть сто горничных войдут в комнаты к ста джентльменам, какое мне до этого дело! Мне абсолютно все равно, уволят их потом или нет! Никто не говорит, что из того номера украли какую-либо вещь: во всей гостинице не пропало даже булавки. Просто молодая женщина вошла к мужчине. Даже самое ничтожное внимание к такому пустяковому происшествию свидетельствует о торжестве банальности в нашем обществе.

— Вы сами часто говорили, старина, что опаснейшие преступления скрываются под маской обыденности.

— Ну да, ну да, — с неохотой согласился Холмс, — безусловно, это так.

На несколько минут он удалился в свою комнату и, судя по донесшемуся оттуда шуму, устроил там полный беспорядок. Затем мой друг снова вышел в гостиную, но уже не в халате, а в черном бархатном пиджаке.

— Отель «Роял Альбион», — вздохнул Холмс, садясь, — даже за шестьдесят миль от него я чувствую, как бьет в нос запах коричневого виндзорского супа.

В половине одиннадцатого под нашими окнами остановился кеб, на лестнице раздались голоса. Накануне мы получили телеграмму от преподобного Джеймса Милнера, в которой сообщалось, что он в сопровождении двух представительниц своей брайтонской паствы приедет в Лондон утренним поездом и к одиннадцати будет на Бейкер-стрит. Насколько я знал, он являлся главой Уэслианской миссии на железной дороге. Среди его духовных чад были рабочие и члены их семей, населявшие улочки, которые разрослись на склонах холма вокруг узловой станции линии Лондон — Брайтон — Южное побережье. Миссис Динс и Эффи пришли к пастору со своей бедой, а он, движимый поистине донкихотским благородством, решил вверить ее прославленному Шерлоку Холмсу.

Наши посетители представляли собой довольно странную троицу. Наружность мистера Милнера сразу же выдавала в нем методистского священника. Он был в черном суконном костюме, украшенном лишь высоким белым воротником при отсутствии броских атрибутов, которые носят служители других церквей. Лоснящиеся волосы этого джентльмена преждевременно поседели, но очки делали его похожим на студента.

Миссис Динс, дама в цветастом летнем платье и плоской шляпке с загнутыми кверху полями, поднялась по ступеням со скоростью крейсера, несущегося полным ходом. От ее круглого лица веяло решимостью. Видно, она умела за себя постоять. Я сразу вообразил, как эта доблестная женщина закатывает рукава, чтобы хорошенько выстирать белье в тазу или дать взбучку тому, кто сказал ей слово поперек. Услышав, что ее улочка, застроенная одинаковыми, лепящимися друг к другу домишками, называется Трафальгар-стрит, я представил себе нашу гостью среди тех валькирий, которые взошли на корабль «Виктория» перед знаменитым нельсоновским сражением и заряжали пушки для своих мужей.

Эффи Динс, виновница нашей встречи, оказалась пухленьким розовощеким херувимчиком лет пятнадцати-шестнадцати, не более, со светлыми кудряшками, выбивавшимися из-под голубого канотье. Несомненно, столь миловидная девушка рисковала стать предметом пересудов.

Холмс рассадил гостей, и мистер Милнер взял слово:

— Джентльмены, то, что в глазах всего мира сопряжено с развлечением, представляет серьезнейшую угрозу для чести мисс Динс и ее матушки.

Почтенная матрона энергично кивнула.

— Эффи Динс прослужила почти два года, но лишилась места, — продолжил священник. — Ее уволили без предоставления рекомендательных писем за проступок, которого она не совершала. Ночью гостиничный портье якобы видел, как девушка вошла к постояльцу, и наутро сообщил об этом начальству. Ее сразу рассчитали, хотя она решительно отрицала свою вину. От самого джентльмена никаких жалоб не поступило: судя по всему, его никто ни о чем не спросил. Мне мисс Динс известна как добрая и правдивая прихожанка, в детстве она еженедельно посещала воскресную школу Уэслианской миссии…

Любопытство, с каким Холмс взирал на оратора, граничило с неучтивостью, если не с враждебностью.

— К сожалению, мистер Милнер, эти подробности не имеют отношения к делу. Давайте придерживаться фактов. Мисс Динс может быть грешна, как Иезавель, но это ничего не значит, если той ночью она не входила в номер. Но в противном случае, при всей ее доброте и честности, она виновата и была уволена справедливо. Поэтому о воскресной школе нам лучше позабыть, иначе мы далеко не продвинемся.

К несчастью, наши посетители застали Холмса в скверном расположении духа. Судя по выражению лица миссис Динс и по румянцу, залившему ее щеки и шею, моему другу не стоило упоминать распутную жену царя Ахава. Ни одному столичному детективу не позволительно так отзываться о дочери почтенной жительницы Брайтона! Прежде чем мистер Милнер успел раскрыть рот, миссис Динс запальчиво произнесла:

— Нет, вы послушайте, мистер Холмс! Моя Эффи — хорошая девочка, она никогда бы такого не сделала! А в ту ночь дочка и вовсе была дома!

Столь решительный натиск не мог не произвести впечатления на Холмса, и он восхищенно воскликнул:

— Превосходно, мадам! Вы, если можно так выразиться, безошибочно улавливаете принципы доказательственного права. Прошу вас, продолжайте.

Преподобный мистер Милнер оказался в тени.

— Так вот, сэр, — возобновила свой рассказ его прихожанка, — тем вечером Эффи пришла домой как обычно, где-то в половине девятого. Мне вы можете не верить, но ведь есть жильцы!

— Жильцы, мадам?

— Те, что квартируют по соседству. Они как раз зашли к нам перекинуться в картишки, пропустить по стаканчику рома с лимонным соком и выкурить по трубочке.

Я ясно представил себе, как миссис Динс курит трубку в окружении своих гостей.

— Полагаю, они не пробыли у вас до двух часов?

— Нет, сэр, только до полуночи. Все это время Эффи сидела с нами, а потом пошла в свою спаленку на чердаке. Чтобы спуститься вниз, ей пришлось бы пробраться через комнату, где спим мы с Альфом. После рома у меня разболелся живот, и я с час ворочалась без сна. Неужели девочка вышла из дому, а я ее не видела и не слышала? Удалось бы ей отпереть нижнюю дверь, чтобы этого не заметил Альф? Он-то встал в три, потому что в четыре на грузовом дворе при станции начинается ранняя смена. И не говорите мне, мистер Холмс, что я не могу доказать того, что говорю. Неужто я похожа на женщину, которая просто так возьмет и выпустит свою дочку на улицу среди ночи?

— Нет, мадам, — неуверенно сказал Холмс, — не похожи. И тем не менее в любом суде вам зададут следующий вопрос: «Зачем портье, кто бы он ни был, заявил, будто девушка входила в комнату постояльца в два часа пополуночи, если на самом деле это невозможно?»

Миссис Динс посмотрела на Холмса сощуренными глазами:

— Да, мистер Холмс, о да! Мне самой охота его об этом спросить — и так спросить, чтоб на всю жизнь запомнил!

Детектив вытянул к камину свои длинные тонкие ноги. Когда он оторвал взгляд от огня, его глаза светились таким оживлением, какого я в них давно не наблюдал. Если хоть одной даме и было суждено покорить Холмса за четверть часа, то ею оказалась миссис Динс. Преподобный мистер Милнер долго не вмешивался в разговор: прихожанка бойко справлялась сама. Но возникла пауза, и священник решился подать голос.

— Насколько я помню, — торопливо заговорил он, — этот человек сказал, что узнал мисс Динс по форменному костюму: черному платью, белому переднику и белой шапочке. Все это могла надеть другая женщина, перед тем как войти к постояльцу, но непонятно, зачем ей это было нужно. В любом случае, проникнув в комнату, она наверняка разбудила бы его.

— Совершенно верно, — задумчиво ответил Холмс. — Что нам известно о джентльмене, занимавшем тот номер? Надо полагать, он поселился в гостинице один?

Миссис Динс в очередной раз выхватила у Милнера нить разговора:

— Он приехал за несколько недель до увольнения моей дочки, и в городе о нем судачили. Рассказывали, будто он видит привидения. У него были какие-то дела в обществе циклических исследований.

— Психических исследований, — быстро поправил пастор.

Миссис Динс смерила его взглядом и снова обратилась к Холмсу:

— Говорят, этот джентльмен повидал не одну дюжину призраков и теперь не может хорошо спать: каждую ночь, чтобы уснуть, ему нужно клара… чего-то там из бутылки. По утрам моя девочка чуяла, как в комнате воняет. А еще он повздорил с артистами из «Аквариума» — с профессором Чемберленом и мадам Эльвирой, которые вызывают духов и угадывают мысли. Наши газеты даже хотели напечатать их переписку, но потом побоялись неприятностей с судейскими.

Я посмотрел на Холмса: от упоминания о спиритизме он поразительно переменился в лице. Его глаза, как две звезды, теперь горели огнем плохо скрываемого нетерпения. Пальцы моего друга впивались в ручки кресла, и мне показалось, будто он вот-вот вскочит с места. В этот момент преподобный мистер Милнер сделал еще одну попытку завладеть вниманием детектива.

— Джентльмена, о котором идет речь, зовут мистером Эдмундом Герни [32], — поспешно проговорил священник. — Он ученый-спиритуалист. Как все люди, всерьез изучающие потусторонний мир, господин Герни ненавидит оскверняющих науку шарлатанов, которые развлекают публику в «Аквариуме» угадыванием мыслей, месмеризмом и сомнамбулизмом. Его собственные опыты в Обществе психических исследований — это нечто совершенно иное. Известно, что мистер Герни занимается классическими языками в кембриджском Тринити-колледже, поддерживает дружбу с доктором Фредериком Майерсом [33] и его коллегами. Кроме того, он написал несколько трудов по теории музыки. В области сверхъестественного его прежде всего интересуют призраки живых людей, то есть те случаи, когда мы видим перед собою духовно близкого и хорошо известного нам человека в переломный момент его жизни, нередко в его смертный час. Например, в дальнем конце садовой тропинки появляется ваш друг, который, как вы знаете, уехал в Индию. Впоследствии выясняется, что он действительно был в Индии и умер в ту минуту, когда перед вами возник его образ.

Холмс слушал рассказ пастора с опущенными веками, соединив кончики пальцев. Как только тот закончил, он открыл глаза:

— Мистер Эдмунд Герни, судя по всему, ученейший человек. Но вряд ли увольнение Эффи связано с его занятиями. Если то, что рассказала о нем миссис Динс, правда, он, вероятнее всего, принимает снотворное, и вполне может статься, что об инциденте в гостинице ему ничего не известно. Любопытное и поистине интригующее несоответствие. Дорогой мистер Милнер! Дорогая миссис Динс! Дорогая мисс Эффи, если позволите так вас называть. Вы можете рассчитывать на то, что я безотлагательно займусь вашим делом. Эта загадка оказалась куда интереснее, чем я ожидал.

— Так вы беретесь нам помочь? — взволнованно спросил священник.

— Ну разумеется, мистер Милнер. Более того, доктор Ватсон и я обещаем явиться в Брайтон сегодня же вечером. Вам же следует вернуться туда незамедлительно. Я сию минуту попрошу слугу миссис Хадсон отправиться на почту и по телеграфу заказать для нас комнаты.

— Что касается гонорара, мистер Холмс, — пробормотал Милнер, смущенно теребя большим пальцем свой накрахмаленный пасторский воротничок, — мои друзья едва ли в состоянии…

— Прошу вас не упоминать о деньгах. Некоторые вещи, мой дорогой Милнер, для меня важнее.

— В таком случае где мы сможем вас найти? В какой гостинице вы остановитесь?

Холмс посмотрел на него с нескрываемым удивлением.

— Что нам выбрать, как не locus in quo, место действия? — Заметив, что его ответ озадачил наших посетителей, мой друг весело пояснил: — Мы остановимся в отеле «Роял Альбион», мистер Милнер, и, возможно, по достоинству оценим его кухню.

Тому, кто не знал Шерлока Холмса достаточно хорошо, столь резкий переход от угрюмости к радостному возбуждению показался бы невероятным. До сих пор он изнемогал от тоски по приключениям и трудным головоломкам. Теперь же, когда у него появилось новое дело, пусть касавшееся несправедливого увольнения горничной, он почувствовал внезапный прилив сил и преобразился на глазах. Иногда мой друг поговаривал о том, чтобы уйти на покой, поселиться где-нибудь на склоне зеленого холма в Суссексе и заняться разведением пчел, но, готов поклясться, он не выдержал бы более двух недель такой жизни.

После полудня мы уже пили чай в пульмановском вагоне поезда, который мчал нас в Брайтон. За окнами проносились залитые солнцем суссекские поля и меловые дюны. Вскоре впереди засверкала морская гладь. Всю дорогу Холмс напевал себе под нос мелодию, своего рода боевой гимн. Наконец состав доставил нас к месту назначения: мы вышли на перрон, и в лицо нам подул легкий океанический бриз.

2

Итак, по внезапной прихоти Холмса мы променяли уют своей квартиры на посредственную кухню отеля «Роял Альбион» и шум пенистых волн, бьющихся о галечный берег. Сколько дней нам предстоит здесь провести, было неизвестно. Не минуло и пары часов после отъезда из Лондона, как мы вошли в заказанные для нас апартаменты из двух спален и просторной гостиной между ними. Окна выходили на людную эспланаду, за которой начиналось бескрайнее водное пространство. До французского берега нас отделяли шестьдесят миль. Сезон был в разгаре, отдыхающие высыпали на набережную: дамы в пышных юбках, блузах и соломенных шляпках прогуливались под руку с мужьями, щеголяющими в новых костюмах. Восторженная детвора сбегалась к кукольному балагану по зову трубы, возвещавшему о начале представления из веселой жизни Панча и Джуди [34].

Мы быстро привыкли к мерному течению курортной жизни. Каждое утро пони везли на пляж кабины на колесах, служившие для переодевания, а на закате увозили их обратно. В два часа пополудни на конце Цепного пирса начинал бодро громыхать оркестр Колдстримского гвардейского полка. В это время на нижней эспланаде бородатые рыбаки чинили свои сети. Рыбацкие лодки и яхты в большинстве своем лежали на берегу: исключение составляли лишь несколько веселых суденышек вроде «Медового месяца» и «Долли Варден» [35], которые развлекали замирающих от ужаса пассажиров прыжками и пируэтами на волнах.

Через час по прибытии мы спустились к раннему ужину, что подают в приморских гостиницах для постояльцев, спешащих на вечерний спектакль. Холмс без конца повторял что-то вроде «нельзя терять ни секунды». Такая лихорадка накатывала на него периодически, и тогда он становился невыносимым. Мне, напротив, казалось, будто в нашем распоряжении уйма времени. Когда официант попытался предложить нам тюрбо под майонезом, мой друг спрятался от него за развернутыми листами «Ивнинг глоб». Гостиница «Роял Альбион» занимала большое солидное здание, но пора ее расцвета уже миновала, о чем свидетельствовало меню. Холмс ел быстро, молча, — очевидно, он что-то напряженно обдумывал. Еще до того, как подали кофе, он поднялся, резко отодвинув свой стул:

— Пойдемте, Ватсон. Думаю, нам пора приниматься за работу.

Мы вышли на залитую вечерним солнцем эспланаду. Я хотел спросить, чем мы сейчас займемся, но не успел. Холмс шумно вздохнул полной грудью и, ударив тростью о мостовую, сказал:

— Как хорошо подышать свежим морским воздухом после зимы, проведенной в лондонском тумане! Как именовался этот город во времена славного короля Георга Третьего? Помнится, его называли Доктором Брайтоном, и вполне справедливо.

— Честно говоря, мне дышалось бы легче, если бы я знал, куда, черт возьми, мы направляемся!

Холмс изумленно на меня посмотрел:

— Но вы могли бы догадаться, мой дорогой друг! Вы ведь слышали рассказ наших утренних гостей о ясновидении и призраках. Где же нам искать развлечений в первый вечер нашего пребывания в Брайтоне, как не в зале «Аквариума», на магическом представлении столь презираемых мистером Герни профессора Чемберлена и мадам Эльвиры? Видите их имена на афише?

Так вот куда вел меня Холмс! Правда, я не понимал, какое отношение это низкопробное зрелище могло иметь к увольнению Эффи Динс.

Если вы хоть раз посещали Брайтон, то наверняка знаете, что «Аквариум» не столько знакомит отдыхающих с подводным миром, сколько предлагает их вниманию всевозможные аттракционы. Это здание со знаменитой часовой башней стоит на набережной у Цепного пирса, увешанное гирляндами разноцветных фонариков. Заплатив по шесть пенсов за вход и пройдя через турникеты, мы очутились в царстве волшебных огней и фейерверков. Среди прочих представлений в афише значились спектакли «Всемирной оперетты» мадам Алисы: одноактный «Доктор Миракль», якобы исполняемый впервые [36], а также сцена в саду из «Фауста». Но мы с Холмсом предпочли совсем незатейливое развлечение — «Опыты профессора Чемберлена в месмеризме и угадывании мыслей».

На двери под стеклом помещалась вырезка из газеты «Брайтон гералд». Автор статьи восхвалял «доктора Месмера», который в прошлую субботу на глазах у изумленной публики загипнотизировал девушку и молодого человека. Находясь в трансе, парень безропотно позволял себя пинать и щипать, а девица равнодушно сносила оскорбления и насмешки. Очнувшись, оба с улыбкой приняли аплодисменты и признались, что совершенно не помнят пережитых издевательств. Критикан из первого ряда, громко обвинивший Чемберлена и его помощницу в обмане, был выброшен из зала негодующими почитателями их таланта. И на такое зрелище мы собирались потратить свой первый брайтонский вечер!

Поверх рекламной афиши красовалось свеженаклеенное, еще не просохшее объявление, возвещавшее, что присутствие профессора Чемберлена и его медиума мадам Эльвиры срочно потребовалось для проведения спиритических сеансов с участием избранных представителей высшего общества. Посему текущая неделя завершает гастроли феноменальной пары в Брайтоне. А они, похоже, длились с начала лета.

Мы заплатили по шиллингу, и нас провели на передние места «лекционного зала», больше напоминавшего мюзик-холл или варьете. Зрителей собралось не так много, как бывало, наверное, субботними вечерами, тем не менее вокруг стоял гул возбужденных голосов. Профессор Чемберлен, вооружившись электрическим магнитом, приготовился играть роль доктора Месмера. Пригласив на подмостки нескольких желающих, он произвел над ними некие магические действия, после чего бедняги без возражений терпели удары. Затем под одобрительные крики толпы подопытные выполняли приказы профессора, внушавшего им, что они собачки, петушки, дети, которых кормит нянька, или солдаты на плацу. По щелчку пальцев гипнотизера они проснулись, но ничего не помнили.

Фокусы подобного рода пришлось выносить часа полтора. Трудно было вообразить себе более примитивный способ обмана публики. Чемберлен, широкоплечий молодой мужчина с падающей на лоб золотистой челкой и пронзительными голубыми глазами, принадлежал к числу тех красавцев, перед которыми, думаю, не смогла бы устоять редкая горничная или продавщица. В облике этого человека соединилось все то, что обычно нравится женщинам. Но при пристальном наблюдении его молодость начинала казаться сомнительной. Он напомнил мне современную французскую живопись — эти картины лучше рассматривать издалека, поскольку вблизи впечатление портят трещины и грубые мазки. Хорошенько изучив лицо гипнотизера, я пришел к выводу, что перед нами вовсе не юноша, а его идеальный образ, дорисованный воображением пожилых дам. Полагаю, я не ошибся: Парису, очевидно, уже минуло сорок, и попытки скрыть это ежедневно требовали от него немалых усилий.

Но внешность артиста сама по себе не внушила бы мне отвращения, если бы не его голос, точнее, самоуверенный гнусавый прононс. Это был не столько акцент, сколько уродливый выговор, который с равным успехом можно приобрести на скотопригонном дворе в Чикаго или в ливерпульском доке. Казалось, профессор привык издавать ослиный крик и совершенно разучился говорить по-человечески.

Вдруг аудитория затихла, будто в ожидании необыкновенного трюка, гвоздя программы. Чемберлен бросил прежнюю игривую манеру: своей нынешней торжественной многозначительностью он наверняка не уступал преподобному мистеру Милнеру, проповедующему с кафедры уэслианской церкви. Публике представили мадам Эльвиру — маленькое рыжеволосое создание, чья наружность красноречиво свидетельствовала о вздорном нраве. На провидице было платье цвета электрик с белыми оборками. По словам профессора Чемберлена, природа наделила эту даму многими талантами и дар угадывания мыслей занимал среди них самое скромное место.

— Мадам Эльвира родилась на Среднем Западе. В ее жилах течет кровь индейцев, более ста лет назад сражавшихся с британскими войсками за форт Дюкен. В детстве она дружила с дикарями туземного племени и после долгих, упорных трудов научилась слышать души погибших полководцев и вождей, которые часто направляют нам послания из потустороннего мира.

— Из всего этого следует, — шепнул мне Холмс, — что мадам Эльвира едва ли бывала западнее Хаммерсмита.

Далее профессор Чемберлен объяснил суть эксперимента: человек, совершенно неизвестный ясновидице, пишет на бумаге свое имя. Листок передают ему, маэстро, и он напряженно смотрит на надпись до тех пор, пока она не запечатлевается в его мозге. Мадам Эльвира садится за пишущую машинку в двадцати футах от гипнотизера, повернувшись к нему спиной. Люди, приглашенные из зала, завязывают ей глаза, и она печатает имя, которое профессор Чемберлен передает ей усилием мысли. Прежде при выполнении этого фокуса она ошибалась крайне редко, да и то всего лишь в одной-двух буквах.

Шарлатан вызвал на подмостки нескольких зрителей — они должны были закрепить повязку на глазах его ассистентки и проследить за честностью эксперимента. Сам он спустился в зал, роздал пустые карточки сидящим в первых рядах и попросил их написать свои имена и номера кресел. Листки собрали и отдали даме из публики, чтобы она вышла на сцену и перетасовала их, как игральную колоду, во избежание подозрений в обмане. Наконец приготовления были завершены: профессор Чемберлен вновь занял свое место по ту сторону рампы, мадам Эльвира уселась за машинку спиной к маэстро и к аудитории. Пока две женщины под одобрительный гул завязывали ей глаза, она разминала пальцы, готовясь к выполнению своей задачи. Взмахнув фалдами фрака, гипнотизер повернулся к нам и тем же самоуверенным тоном прогнусавил:

— Благодарю вас, леди и джентльмены! Через секунду наш вечер достигнет своей кульминации. Сеанс начнется, как только дамы, любезно согласившиеся нам помочь, выполнят возложенные на них поручения. Ни для кого не секрет, что есть фокусники, которые обманывают публику. Они утверждают, будто способны внушать мысли на расстоянии, а сами пользуются условными знаками: взгляд вправо — черви, взгляд влево — бубны, вверх — трефы, вниз — пики. Одно подмигивание — туз, два — фигурная карта. Все об этом слышали? Конечно же да! Разве мы станем делать что-нибудь подобное? Конечно же нет! Мадам Эльвира совершенно лишена возможности видеть меня или воспринимать какие-либо иные подсказки. Сейчас, дамы и господа, мы постараемся явить вам пример истинного ясновидения, подлинного угадывания мыслей на расстоянии. Эксперимент либо удастся, либо нет, но в неподдельности происходящего вы можете не сомневаться! — Во время этой фатовской прелюдии профессор Чемберлен весьма походил на мошенника, посылающего человеку опротестованный вексель с заверениями в том, что выплата получателю гарантирована. — Итак, в руках у меня пятьдесят карточек, на каждой указаны имя зрителя и номер его кресла. Я прочитаю все надписи по очереди, ибо для успешного проведения опыта нужно, чтобы я их увидел и передал ясновидящей. Но этим я не ограничусь. В момент внушения мыслей на расстоянии человеческий разум, как никогда, открыт для мира духов. И если, перебирая карточки, я услышу послания свыше, то произнесу их вслух. Этого, разумеется, нельзя обещать, ибо я нахожусь во власти тех, кто скрыт от наших взоров и кого непросвещенные люди называют привидениями. Но если они что-то мне скажут, я передам сообщение адресату.

Краем уха я уловил, как Холмс издал вздох отчаяния. Между тем маэстро продолжал:

— Мадам Эльвира сейчас ничего не видит, но она удивительным образом печатает на машинке вслепую. Ее волшебные руки наберут нужные клавиши в том порядке, в каком слова будут возникать в ее уме. Она воспроизведет все имена, написанные на карточках. Вы получите эти листки и убедитесь в том, что мы никого не обманываем.

Наконец-то покончив со вступлением, профессор Чемберлен, вытаращив глаза, уткнулся в первую карточку, затем опустил веки.

— Я обращаюсь к джентльмену, чье имя здесь написано, — глухо произнес он. — В данном случае это… Итак, сэр, пока мадам Эльвира воспринимает образ, который только что покинул мой мозг, я блуждаю в мире духов, отыскивая послание, ожидающее вас. Этот мир бесконечен, а мы слишком слабы, чтобы с легкостью постигать поступающие оттуда знаки… Но вот я вижу… Смысл еще неясен, но буквы начинают выстраиваться перед моим мысленным взором. Я читаю слово «смерть». Секунду… Прошу тишины! Да, теперь я вижу целую фразу: «Осенью зреет смерть, дающая покой…» Но постойте, это не все! «Розы любви — залог счастья…»

— Какая невообразимая чушь! — сказал Холмс вполголоса.

Маэстро открыл глаза. Послышалось отрывистое стрекотание клавиш печатной машинки, короткий звонок и шорох вытаскиваемого листа бумаги. Вызванный из зала помощник передал работу мадам Эльвиры Чемберлену. Тот шагнул к краю сцены и торжественно проговорил:

— Кресло номер двадцать четыре! Имя джентльмена — Питер Смит! Послание из потустороннего мира также напечатано на карточке.

Послышался гул ожидания. Стоя среди огней рампы, маэстро драматическим жестом указал на человека, занимающего двадцать четвертое место:

— Я прав, сэр?

Зритель кивнул, что-то пробормотав.

— Встречались ли мы с вами прежде, сэр? Знакомы ли мы?

Тот помотал головой. Зал снова приглушенно загудел.

— Понятен ли вам смысл сообщения, которое я вам передал?

Питер Смит опять кивнул, однако менее уверенно, чем в первый раз. К нему подбежал помощник маэстро и вручил отпечатанный листок с таким видом, словно это был ценный приз. Признаюсь, зрелище начинало меня занимать. Но Холмс притворялся скучающим.

Гипнотизер огласил дюжину имен, сопроводив каждое из них посланием из потустороннего мира, представляющим собой смесь туманно-бессмысленного с общеочевидным. Если все это был трюк, то я не догадывался, в чем он состоял. Мадам Эльвира ничего не могла видеть, но печатала без ошибок.

Прошло около получаса. Профессор Чемберлен взял очередную карточку и принялся пожирать ее глазами.

— Я вижу эти слова отчетливо, но издалека, — проговорил он. — Прошу вас соблюдать тишину, леди и джентльмены… Возможно, сообщение адресовано человеку благородной профессии, ученому мужу. Оно состоит из двух частей. Я вижу первую: «Гром есть наперсник молнии». Но вот и вторая: «Только ночь способна…» Минуту терпения! О да! «Только ночь способна раскрыть неявленную мысль». Леди и джентльмены, смысл многих сообщений ускользает от меня, но, надеюсь, он ясен их адресатам.

— Что «гром есть наперсник молнии», знает даже павиан, — прошептал Холмс над моим ухом. — Кажется, с этого обезьяньего спектакля мы не уйдем без приза.

Пишущая машинка застрекотала, и профессору Чемберлену подали лист.

— Номер кресла — тридцать один, а джентльмена зовут Джон Ватсон! Верно, сэр?

— Да! — выкрикнул я. — И мы никогда не встречались.

— Примите мои поздравления, — едко проговорил мой друг. — Неужели я один вижу, как они проделывают этот нехитрый фокус?

Сеанс продолжался. К моему удивлению, Холмс стал нашептывать мне имена зрителей прежде, чем мадам Эльвира успевала их напечатать. Я даже стал опасаться, что кто-нибудь его услышит и нас разоблачат. Тем временем подоспела очередная весть из иного мира.

— «Человек должен прийти к новой истине!» — воскликнул профессор Чемберлен, а затем торжественно прибавил: — «Филин не кричит! Луна рыдает!» Номер тридцать два, мистер Шерлок Холмс!

Ни для артистов, ни для публики это имя явно ничего не значило. Однако позади нас мне почудился негромкий смешок, — вероятно, кто-то решил, будто некий остряк подшутил над маэстро, выдав себя за известного детектива.

— Я не ошибся, сэр? — спросил профессор Чемберлен, обращаясь к моему другу.

— О нет! — ответил тот с любезной улыбкой. — И до сих пор я не имел удовольствия быть с вами знакомым.

Получив листок со своим именем и посланием духов, Холмс сунул его в карман. Представление продолжалось примерно в том же духе. Из колоды вытаскивали карты, и мадам Эльвира их угадывала. Несколько раз ей удавалось назвать масть и достоинство даже прежде, чем приглашенный на сцену успевал что-либо вытянуть. Все фокусы были не многим сложнее тех, какие известны каждому опытному покерному шулеру. Перед новым трюком колода извлекалась из упаковки, но карты вполне могли быть помечены раньше. Мне казалось, что я попал в дешевое игорное заведение.

Однако в большинстве своем зрители остались довольны спектаклем, хотя сеанс ясновидения под конец их немного утомил. В заключительной части программы они, аплодируя с прежним энтузиазмом, вновь потешались над загипнотизированными молодыми мужчинами и женщинами: первые позволяли себя бить, а потом кланялись по приказу «доктора Месмера» и благодарили обидчиков, а вторые лаяли по-собачьи, опускались на четвереньки и дрались. Подобные зрелища развлекали народ куда больше, чем извещения «из потустороннего мира». Они претендовали на философскую глубину, но у любого, кто пытался отыскать в них смысл, начинала нестерпимо болеть голова.

Я давно ушел бы отсюда, но Холмс, очевидно, решил непременно дождаться финала. Наконец мы покинули «Аквариум» и стали прогуливаться по длинной стреле Цепного пирса. Уже взошел молодой месяц, и его бледный мерцающий свет начертил на морской глади узкую дорожку, протянувшуюся до самого французского берега. Я извлек из кармана листок, торжественно врученный мне во время сеанса ясновидения, и хотел бросить его через перила в воду.

— Нет! — резко остановил меня Холмс. — Это наш первый боевой трофей.

— Награда за потерянный вечер?

Он усмехнулся:

— Мы провели время с немалой пользой, Ватсон. Неужели вы не поняли, в чем секрет?

— Полагаю, там была какая-то хитрость, — проворчал я. — Но видел я только человека, который таращил глаза и сыпал псевдофилософскими изречениями о смерти, розах любви, грозах, молниях и новой истине, да девушку, что печатала на машинке имена людей и эти глупые выражения. Общаться со своей помощницей на языке жестов фокусник не мог, поскольку она сидела к нему спиной. Ну а «сообщения духов», по-моему, абсолютно нелепы.

— Ошибаетесь, мой дорогой друг. Маэстро говорил очень много, но из всего им сказанного важны были только эти «послания».

— Вы слышали, что было адресовано мне? «Гром есть наперсник молнии. Только ночь способна раскрыть неявленную мысль»!

— Вот именно. Наивным невеждам здесь чудится непостижимая мудрость веков. Пытаясь разгадать ее, зритель не видит незамысловатой уловки. Профессор Чемберлен неглупый малый, это несомненно, что не мешает ему быть отъявленным мошенником.

— Так в чем же загвоздка?

Холмс запрокинул голову и расхохотался:

— Все очень просто, Ватсон! Возьмите начальные буквы каждого слова вашего «послания».

— «Гром есть наперсник молнии. Только ночь способна раскрыть неявленную мысль». Г-е-н-м-т-н-с-р-н-м… Полнейшая бессмыслица!

— Признаюсь честно, я разгадал фокус только с третьей попытки. Он оказался совсем несложным. Замените каждую из букв следующей по алфавиту.

— Д-ж-о-н-в-а-т-с-о-н!

— Именно. Джон Ватсон. Девушка не могла видеть маэстро, но она его слышала. И чтобы она не запуталась при расшифровке кода, скрытый смысл должен был содержаться в коротких фразах. Что годится для этого лучше, чем «сообщения из мира духов»? Мадам Эльвира едва ли отличается особо развитым интеллектом, значит метод, скорее всего, прост и прозрачен. Очевидно, суть заключается в начальных литерах. Если бы они совпадали с буквами имени, то любой человек, обладающий крупицей здравого смысла, обнаружил бы подвох. Внимательно слушая, я заметил, что в имени и фамилии их столько же, сколько слов в «послании». В вашем случае десять. Если вы обратили внимание, Чемберлен старался выбирать короткие имена. Самым длинным, пожалуй, оказалось мое. Забавно, что оно совершенно ему неизвестно. Кстати, по всей вероятности, этот человек провел некоторое время за границей или в колониях.

— И как же вы разгадали шифр? — спросил я.

— Я рассуждал так. Поскольку первые буквы изречений не совпадают с именами, большинство зрителей бросят попытки найти ключ, между тем он должен быть где-то рядом. Если заменять каждую литеру ближайшей по алфавиту, это позволит запутать аудиторию, но не потребует от девушки особых мыслительных усилий. Вероятно, от недели к неделе Чемберлен из предосторожности слегка меняет код, иначе рано или поздно парочку могут вывести на чистую воду, чего им, разумеется, вовсе не хочется.

— Он назвал меня ученым человеком…

— И это правда. Конечно же, маэстро не настолько проницателен, чтобы заметить ворс на вашем жилете, вытершийся от ношения стетоскопа. Однако посмотрели бы вы на себя со стороны, когда вокруг сидит всякая деревенщина и городские работяги! В такой компании даже кот миссис Хадсон покажется образцом учености!

— Да уж, компания у нас сегодня была знатная. По-моему, мы все-таки зря убили целый вечер.

Холмс остановился и, понизив голос, произнес:

— Нет, Ватсон, мы не напрасно потратили время. Кажется, наши два голубка собрались улетать, и я непременно должен выяснить, что их к этому принуждает.

— В самом деле?

— Да. Думаю, вы заметили, что зал был почти полон. Значит, они снимаются с места не из-за отсутствия интереса со стороны публики. Если бы они подписали новый ангажемент, сроки были бы известны им заранее и не пришлось бы вешать объявление о внезапном завершении брайтонской гастроли. На первый взгляд, у них имеются все основания остаться, но они уезжают, причем второпях. Сейчас вторник, а уже в субботу маэстро и его помощница должны будут убраться отсюда. Почему?

— Рано или поздно все выступления заканчиваются, а предварительно расклеиваются объявления.

— Верно, но на их афише даже краска не успела высохнуть. Они покидают доходное место, да притом в срочном порядке. По-моему, им что-то угрожает, и они спасаются бегством.

Мы сошли с пирса, пересекли эспланаду и вернулись в гостиницу. Холмс приблизился к стойке ночного портье и заговорил с ним. В обмен на несколько монет тот вручил моему другу большой конверт кремового цвета с почтовой маркой. Холмс окунул перо в фарфоровую чернильницу, черкнул несколько строк на листке, взятом из кипы писчей бумаги, вложил его в конверт и указал адрес. Портье подозвал мальчика-посыльного, дал ему чаевые и письмо, и тот выбежал в темноту набережной.

Когда Холмс вернулся, я заметил, что в руках у него нет рекламной афишки, приглашающей на представление профессора Чемберлена (на снимке в буклете маэстро выглядел гораздо моложе, нежели в действительности).

— Куда она подевалась? — поинтересовался я.

Холмс безошибочно понял, о чем я спрашиваю:

— Малыш Билли, или как там зовут этого мальчугана, побежал на станцию, откуда в полночь отходит почтовый вагон. Я очень рассчитываю на то, что завтра же утром фотографические портреты профессора Чемберлена и мадам Эльвиры будут лежать на столе инспектора Скотленд-Ярда Тобиаса Грегсона.

Поднявшись в свои апартаменты, мы налили по стакану виски и закурили. К крайней моей досаде, Холмс продолжал подшучивать надо мной, полагая, будто я принял за чистую монету фокусы профессора. На самом деле я просто не сразу понял, в чем именно заключается обман.

— Ну конечно же, Ватсон, вы не могли поверить, что заурядный циркач и его помощница способны угадывать мысли на расстоянии.

— Честно говоря, я не слишком об этом задумывался, — сказал я немного раздраженно. — Мне показалось, зрелище того не стоит.

— Мы должны благодарить судьбу за то, что «профессор» — простой жулик, — ответил Холмс, зевая. — Если бы мужчины и женщины по всей Англии превратились в медиумов, убийств совершалось бы столько, сколько чеканят шестипенсовых монет. Вскоре на них перестали бы обращать внимание, и нам пришлось бы искать новые средства к существованию.

— А какое отношение эти артисты имеют к увольнению мисс Динс? Ведь бедная девочка потеряла работу…

— Не беспокойтесь, я не забыл о судьбе юной мисс Эффи. Но чтобы помочь ей, я должен получить от наших друзей-полицейских кое-какие важные сведения. Лучше вспомним о загадочном мистере Эдмунде Герни, которого наша клиентка якобы пыталась соблазнить. Его разум занимают не голоса мертвых, а призраки живых, и, похоже, он весьма неординарный субъект. Как нам сообщили, Герни пристрастился к хлороформу — спиритуалист либо вдыхает его, либо принимает внутрь. Девушку уволили за попытку войти к нему в номер в ночной час. Требуется узнать, почему было выдвинуто подобное обвинение, и, полагаю, ответ на наш вопрос находится в комнате мистера Герни. Следовательно, мы должны осмотреть помещение и все находящиеся там вещи самым тщательным образом, но так, чтобы постоялец ничего не заподозрил. К делу необходимо приступить как можно скорее.

3

— Это совершенно немыслимо! — воскликнул я в четвертый или пятый раз. — У нас нет оснований предполагать, будто мистер Герни совершил что-то предосудительное, тем более преступное. Вы не можете просто так обшарить комнату гостя респектабельной гостиницы! Если горничная входила к нему ночью, это дело всецело находится в ведении управляющих, и, уволив ее, они, очевидно, сочли вопрос исчерпанным. В номер мистера Герни вас ни в коем случае не допустят. Не хотите же вы совершить берглэри?[37]— Что ночью берглэри, то в светлое время суток всего лишь незаконное проникновение в помещение с преодолением физического препятствия, — проговорил Холмс, нахмурив брови и явно сосредоточенно размышляя. — Именно так расценят мое деяние, если я решусь на столь дерзкий шаг. Только, мой дорогой Ватсон, возиться в комнате мистера Герни придется не мне, а вам.

Читатель, вероятно, догадывается, в какой ужас повергло меня это предложение!

— Я не стану делать ничего подобного! Что бы он у себя ни хранил, по-вашему…

— Довольно смутно представляю, что он может у себя хранить, — перебил детектив. — Однако давайте оставим вопрос о краже со взломом и обсудим характерное наркотическое пристрастие Эдмунда Герни.

Я выдержал паузу, но вопрос этот, судя по всему, не давал Холмсу покоя.

— Подобные вещи, Ватсон, должны быть интересны медику, — заговорил он снова. — Предполагаю, у мистера Герни выработалась привычка к употреблению хлороформа. Вероятно, она уже приобрела характер зависимости. Но так и быть, выразимся мягче: скажем, что джентльмен страдает невралгией. Анестезирующее средство притупляет боль, которая иначе лишила бы его ночного отдыха.

— Так в чем же дело?

— В том, что употребление хлороформа может привести к смерти, — настойчиво заявил Холмс.

— Увлекаться анестетиками крайне глупо, но едва ли мы сможем помочь мистеру Герни. Если больной привык засыпать с помощью хлороформа, то с этой опасной привычкой он, скорее всего, уже не расстанется.

— Именно так. Насколько я помню, вдохнув или проглотив свыше двух жидкостных унций, человек может перейти в мир иной. Грань между допустимой и смертельной дозой чрезвычайно тонка, как и между жизнью и смертью. Хлороформ представляет собой серьезнейшую угрозу в руках того, кто не имеет медицинского образования. — Холмс откинулся на спинку кресла. Кажется, я начинал понимать, чего он от меня хочет. — Если, Ватсон, вам скажут, что из чьей-то спальни доносится сильный запах хлороформа, вы, думаю, пойдете выяснять причину — как в случае, когда из жилой комнаты тянет газом или дымом. {13}

— Допустим. Но кто мне это сообщит?

— Служащий гостиницы, с которым я заранее переговорю. Не сомневайтесь: он не захочет, чтобы наутро постояльца нашли в номере мертвым. Управляющий ведь не владелец отеля, а наемный работник, и после столь трагического происшествия его непременно уволят. Ближайшим вечером мистер Герни наверняка будет лежать в забытьи под действием паров хлороформа. На несколько часов он станет вашим пациентом, для правдоподобия. А я составлю вам компанию и изучу обстановку.

Признаюсь, я начинал испытывать любопытство и предложение Холмса уже не слишком меня пугало. Каждый врач обязан запрещать больному самостоятельно принимать анестетики, как бы сильно того ни мучила невралгия. Подобные эксперименты могут привести к зависимости, от которой крайне трудно избавиться. Затея моего друга по-прежнему представлялась мне рискованной, но таким образом я получил бы шанс объяснить Герни, что нельзя неосмотрительно увлекаться обезболивающими. Возможно, я убедил бы его лечиться правильно. К этому меня обязывала клятва Гиппократа. Кроме того, намерение Холмса просто осмотреть помещение казалось относительно невинным и имело мало общего с ночным ограблением.

Итак, следующим вечером, едва минуло одиннадцать, мой друг подошел к стойке управляющего и с тревогой сообщил ему, что в коридоре, возле комнаты Герни, сильно пахнет хлороформом. Холмс высказал свои опасения относительно последствий интоксикации и упомянул об опытном враче, приехавшем вместе с ним. Видимо, ресторатор-итальянец, которому хозяева поручили управление гостиницей, не был круглым дураком и сразу понял, что постоялец, вероятно, самовольно принял наркотическое средство. Через пять минут мы втроем стояли у номера, и меня, можно сказать, уговорили войти туда, чтобы по силе тошнотворно-сладковатого запаха определить, является ли концентрация вещества в воздухе опасной для жизни человека.

Управляющий осторожно постучал в дверь. Прежде чем поднять тревогу, Холмс убедился в том, что Герни, отужинав, направился к себе. Теперь этот джентльмен пребывал в объятиях Морфея. Конечно, вряд ли он находился в столь же глубоком забытьи, как пациент, которому сделали хирургическую операцию, но маловероятно, что мы потревожим его сон в ближайшие два часа. Как и следовало ожидать, на стук никто не ответил. Холмс и я многозначительно посмотрели на управляющего, худощавого, изможденного миланца, словно намекая, что, если случится непоправимое, ему придется за это отвечать. Теперь бедняга и вовсе стал похож на унылую хищную птицу. Жестом отстранив нас, он просунул в скважину свой ключ и отомкнул замок. Мы оказались на пороге гостиной. По правде говоря, то, что я ощутил, скорее напоминало запах операционного театра, нежели одного хлороформа. В темноте мы не могли ничего рассмотреть. Но, как, наверное, известно многим из моих читателей, Брайтон стал одним из первых городов Великобритании, получивших электрическое освещение в соответствии с законом 1882 года. Поэтому управляющему стоило лишь щелкнуть выключателем, и в комнате зажегся яркий свет. Мы увидели пару кресел, стол с двумя стульями и бюро. Гостиная сообщалась с маленьким холлом. Дверь, ведущая туда, была прикрыта, но не заперта. Дальше находились спальня и ванная.

Сделав несколько шагов вперед, мы почувствовали отчетливый и сильный запах хлороформа. Я испугался, что не застану Герни в живых. Приняв такую дозу обезболивающего, он, скорее всего, погрузился в сон, не успев выключить лампу. Несмотря на худшие предположения, меня потрясло гротескное зрелище, которое нам открылось. Электрическая люстра в самом деле ярко горела. Мужчина в ночной сорочке полулежал в кровати, прислонившись к ее спинке. Тело его обмякло, лицо почти полностью покрывала маска. Очевидно, Герни имел обыкновение пропитывать ее в хлороформе, а затем, улегшись в постель, прикладывать к носу и рту. Он поступал в высшей степени неразумно и опасно, поскольку не мог контролировать количество вдыхаемого вещества. Я бы не удивился, если бы не сегодня завтра газеты сообщили о «трагической смерти ипохондрика».

Первым делом я снял с больного маску. Он даже не пошевелился, и я стал молиться, чтобы его удалось спасти. Герни оказался человеком лет сорока, высоким, ширококостным и сухощавым. Щеки и лоб покрывала смертельная бледность, голубые глаза были приоткрыты, хотя, уверен, он ничего не видел. Кончики усов висели вниз, а волосы, расчесанные на пробор, походили на солому. Я взял спящего за запястье. К моему облегчению, его пульс был достаточно ровный и уверенный. Как нередко случается, привыкание ослабило воздействие наркотика на организм.

Тем временем Холмс распахнул окно, и в комнату ворвался свежий воздух. Я повернулся к управляющему, который словно завис над постелью постояльца. Лукавить не пришлось. То, что я сказал, было сущей правдой:

— Мне лучше остаться с этим джентльменом на час или два. Хлороформ сейчас не представляет для него смертельной опасности. При открытых окнах пары постепенно выветрятся и действие их ослабнет. Но иногда в подобных ситуациях у больных возникает рвота. Когда это происходит во время глубокого сна и человек не пробуждается, он может умереть от удушья.

Я не стал говорить, что такое бывает весьма нечасто. Ведь уйти я сейчас не мог, даже если бы захотел: в случае маловероятного, но возможного летального исхода у меня возникли бы серьезные неприятности при расследовании причин смерти.

— Но мы сможем обойтись без кареты «скорой помощи» или врача из больницы? И полицию вы не вызовете? — В голосе итальянца все еще сквозило сомнение.

— В этом нет необходимости. За джентльменом нужно просто понаблюдать некоторое время.

На лице управляющего выразилась безграничная благодарность. Казалось, сейчас он схватит мою руку и поцелует ее. Разумеется, его страшила огласка. Вызов бригады врачей, не говоря уж о полиции, повредил бы репутации столь солидной гостиницы. Мы же с Холмсом произвели на миланца впечатление надежных людей, которые не станут рассказывать о случившемся на улицах Брайтона.

— У мистера Холмса есть кое-какой медицинский опыт, — сказал я умиротворяющим тоном. — Если мне придется ненадолго отлучиться, он меня заменит.

Я умолчал о том, что мой друг в основном практиковался на тех, кому помощь эскулапа уже не требуется. Да и сам управляющий, тощий, долговязый, сутулый, одетый во все черное, походил на гробовщика. Как бы то ни было, он рассыпался в благодарностях и, пообещав явиться по первому зову, удалился. Холмс закрыл за ним дверь.

— Браво, Ватсон! Превосходно сыграно!

Я взглянул на Герни: он бы наверняка не проснулся, даже начни я стрелять в потолок из револьвера.

— Уверяю вас, Холмс, мне не пришлось кривить душой. Пульс больного немного повышен. При ста сорока и более ударах в минуту человек, находящийся под действием хлороформа, может умереть. Если сердцебиение начнет учащаться, я действительно должен буду позвать на помощь. Но пока причин для особых волнений нет: мистер Герни принял снотворную дозу, и, похоже, он не из тех пожирателей наркотика, которые становятся самоубийцами.

— Или жертвами убийц, — невозмутимо заметил Холмс. — Каспер и Лиман в своем руководстве по судебной медицине описывают по меньшей мере три таких случая из числа недавно происшедших. Но давайте надеяться на то, что удастся предотвратить трагедию. Если в эту комнату проникнет посторонний, представьте, как легко ему будет капнуть еще пару унций хлороформа на маску бедного Герни, который лежит без сознания. Вы знаете, что коронеры и их присяжные мало смыслят в таких делах. Они все спишут на неосторожность умершего.

Холмс направился в гостиную. Из спальни мне были слышны его шаги. Ненадолго оставив больного одного, я зашел в ванную, чтобы отыскать емкость с хлороформом и постараться вычислить принятую дозу. Открыв шкафчик, я вытащил пробку из склянки темно-зеленого стекла и ощутил сладковатый запах ее бесцветного содержимого. Четыре унции убили бы Герни. Но он взял из пузырька не более двух, причем половину мог израсходовать еще вчера. Это открытие меня порадовало.

Вспомнив то немногое, что говорили о моем пациенте, я не удивился, когда увидел целую батарею патентованных лекарств и шарлатанских снадобий, выстроившуюся на полке. Боже мой, чего там только не было! Печеночные пилюли Картера, порошки Бичема и подобные им проверенные лекарственные средства стояли рядышком с шаром для ингаляции карболовым дымом (новомодное приспособление для предупреждения инфлюэнцы), противодизентерийной микстурой из каолина и опиума, омолаживающими «Никодимовыми пилюлями Проптера», «королевским» слабительным Кляйна и укрепляющим сиропом из железа с шоколадом.

На пороге ванной появился Холмс:

— Много ли вам удалось выяснить?

— Только то, что бедолага превратил свой желудок в аптекарскую свалку, — ответил я. — Но для того чтобы свести счеты с жизнью, хлороформа он принял недостаточно.

— Идите сюда, — скомандовал мой друг. — По-моему, сейчас выяснятся прелюбопытные факты о профессоре Чемберлене. Открыть бюро мне ничего не стоило: Герни попросту оставил ключик от верхней крышки под листом бумаги в нижнем выдвижном ящике. Я всегда говорил, что люди, запирающие свои документы и ценные вещи, не столько защищают себя от воров, которых такая предосторожность не остановит, сколько рискуют потерять ключ или забыть, куда они его положили. Наш парапсихолог, как оказалось, сокровищ здесь не держит, однако я обнаружил интереснейшую корреспонденцию.

Крышка конторки была откинута и поддерживалась двумя лапками, которые выдвинул Холмс. Посреди гостиной, на столе, лежал узкий длинный ящичек из кедрового дерева с письмами, расставленными по дням получения. Со свойственным ему педантизмом, их ученый адресат приколол к каждому посланию конверт, на котором карандашом надписал дату. Холмс вынул одно письмо, поставил ящичек в бюро и закрыл крышку, не заперев ее на ключ. Столь вольное обращение с личными вещами обитателя апартаментов внушило мне некоторую тревогу, но заговорить я не успел. Мой друг меня опередил:

— Так нужно, Ватсон. Если я не ошибаюсь, в этих бумагах заключены подробности довольно темной истории. И какой же педант наш мистер Герни! Хранит всю корреспонденцию, причем в хронологическом порядке. Вот, например, послания, которые он получил в последние недели, уже в Брайтоне. Вспоминая о письмах, что ожидают ответа, приколотых складным ножом к каминной доске на Бейкер-стрит, я чувствую, насколько несовершенна моя жизнь. Посмотрите-ка сюда.

Холмс положил передо мной конверт с отпечатанным на машинке адресом: «Мистеру Эдмунду Герни, эсквайру, отель „Роял Альбион“, Брайтон». Это письмо было отправлено, судя по штемпелю, несколько дней назад и пришло, согласно карандашной пометке, на следующие сутки.

— Вы находите здесь что-то особенное?

— Взгляните вот на это.

Холмс показал мне другое машинописное письмо, посланное, как и предыдущее, по почте и доставленное мистеру Герни днем позже. Оно было подписано профессором Джошуа Д. Чемберленом, проживающим на Марин-Парейд, Брайтон. Не дожидаясь от сыщика дальнейших приглашений, я взял листок и прочел:

Многоуважаемый мистер Герни!

Я благодарен Вам за великодушное письмо и безмерно рад тому, что разногласия между нами устранены. Как я теперь понимаю, все они происходили из простого недоразумения, за что я виню одного себя. Мне следовало заблаговременно Вам объяснить, что моя деятельность, хотя и затрагивающая сферу Ваших ученых изысканий, не претендует на большее, нежели развлечение, — подобно представлениям братьев Дэвенпорт или Джона Невила Маскелина в Египетском зале Лондона и на других аренах{14} Вы же являетесь уважаемым ученым и всерьез исследуете такие феномены, как ясновидение и призраки живых. Я в самом деле полагаю, что мадам Эльвира наделена выдающимися способностями в указанной области спиритизма. Но мои слова нанесли Вам обиду, о чем я искренне сожалею.

Буду чрезвычайно польщен, если теперь мы станем союзниками, а не противниками. Почту за величайшую честь совершить вместе с Вами, как Вы изволили предложить, турне по восточным городам Соединенных Штатов. Вероятно, нам следует обсудить, станем ли мы выступать вместе или же по отдельности: я — как артист, Вы — как истинный ученый и просветитель. Полагаю, что Ваша книга «Призраки живых» вызовет в Америке глубочайший интерес и Вы получите там такое признание, какого, возможно, не видели на родине. Как Вам известно, моя совместная работа с мадам Эльвирой в области популяризации знаний о сверхъестественном была без нашего ведома и согласия выдвинута на соискание премии Филадельфийского мистического общества. Мы будем счастливы, если нам удастся отказаться от этой чести в Вашу пользу. Примите сердечный привет и наилучшие пожелания от моей помощницы.

Я поглядел на Холмса:

— Престранное послание! Невзирая на то, что в нем сказано, вчера вечером «профессор» по-прежнему изумлял публику своим «магическим даром»!

— Да-да, — нетерпеливо ответил мой друг. — Но я не просил вас читать это. Просто посмотрите на текст письма и на конверт.

Мне ничего не бросилось в глаза. Даты на штемпеле и внизу страницы совпадали. Как следовало из карандашной отметки, Герни получил послание несколько дней назад.

— Машинопись, Ватсон! Я начинаю подумывать о монографии «Пишущая машинка и преступление». У меня накопились кое-какие наблюдения в этой области.

Читатель, знакомый с нашими приключениями, вероятно, помнит, что печатная машинка попала в число тех изобретений, которые привлекли к себе живейшее внимание моего друга. Он был убежден, что у каждого такого устройства, как и у человека, есть свой почерк.

Детектив вынул из кармана увеличительное стекло и подал его мне. Я принялся изучать черные буквы.

— Если бы эти строки, Ватсон, были отпечатаны в типографии, все литеры выстраивались бы четко, по линейке. Но нельзя не заметить, что наш «профессор» пользовался рычажно-сегментной машинкой. Принцип ее действия заключается в нанесении символов на бумагу с помощью тонких рычагов, оканчивающихся колодками со строчными и прописными буквами. Они расположены полукругом над красящей лентой. При нажатии той или иной клавиши соответствующая лапка опускается, ударяясь о ленту, а затем наносит букву или знак на лист.

— Полагаю, письмо было напечатано при помощи той машинки, что мы видели во вчерашнем представлении?

— Несомненно, хотя дело не в этом. Возьмите листок, который вы собирались выбросить в воду, и вы заметите определенное сходство между двумя текстами. Приложив к строке линейку, можно увидеть, что буквы «а», «к», «с» и «я» слегка проваливаются, а «б», «о» и «л», напротив, чуть подскакивают. «М» опускается в нижнем регистре, но подпрыгивает в верхнем. Это связано с несовершенством заводских станков: плечо каждого рычага немного отличается от остальных. Кроме того, «увязающие» литеры располагаются в левой части клавиатуры, а стремящиеся выскочить — в правой. Такое можно наблюдать довольно часто, — сказал Холмс и поджал губы, очевидно производя в уме какие-то подсчеты. — Сорок лапок, на конце каждой по две буквы. Лапки разные, восемьдесят символов тоже отлиты не совсем одинаково. Вероятность того, что две машинки окажутся идентичными, — примерно один к пятистам тысячам. Прибавьте к этому износ, зависящий от особенностей использования. Выходит, преступник, который пишет от руки, изменяя почерк, скорее останется неузнанным, чем тот, что печатает на машине.

Мне показалось, будто Холмс слишком пространно рассуждает об очевидных вещах.

— Чемберлен подписал свое письмо, следовательно машинка, на которой оно напечатано, вероятнее всего, принадлежит ему. Честное слово, Холмс, не понимаю, к чему все эти подробности, — брякнул я, чем несказанно удивил моего друга.

— Когда дело дойдет до Центрального уголовного суда, будут важны любые детали, без сомнения. Предположение, что «машинка, вероятнее всего, принадлежит ему», требует неопровержимого доказательства. От устройства Чемберлен может избавиться, и тогда листок, который вы чуть не выбросили, станет единственной уликой, подтверждающей авторство послания. А оно, между прочим, вполне способно отправить писавшего на виселицу.

— Неужели?

— Да, если мы не помешаем ему осуществить задуманное. Вы не замечаете признаков психопатии в речи этого шарлатана? По-моему, он из тех, кто может бесконечно улыбаться, затевая страшную подлость. Посмотрите, пожалуйста, на письмо и на конверт. Просто посмотрите, не читая!

Я повиновался, однако мне пришло в голову лишь то, что и само послание, и адрес напечатаны на одной машинке. Мой друг хотел услышать не это.

— Текст письма более четкий, чем надпись на конверте, — наконец догадался я.

— Что вы имеете в виду?

— Буквы кажутся более яркими.

— Прекрасно, Ватсон! Лента, с помощью которой печатали адрес, уже износилась. А та, что послужила для письма, хотя и не новая, но гораздо менее истертая. Можно подумать, будто эти два текста, несмотря на совпадение указанных дат, созданы с промежутком в несколько дней, вплоть до двух недель.

— Но Герни там и там указал день получения.

— Карандашную пометку нетрудно подделать.

— А вдруг Чемберлен сначала отпечатал адрес, а перед тем, как взяться за письмо, заменил ленту в машинке, чтобы оно выглядело лучше?

— Мой дорогой Ватсон, я готов побиться с вами об заклад, что ни один человек из ста не будет заранее подписывать конверт. Кроме того, Чемберлен, скорее всего, сменил бы ленту еще до написания адреса или вовсе махнул бы на это рукой. Так или иначе, лента, которая была в машинке, когда печатали письмо, не новая. Можете не сомневаться, оно написано задолго до даты, указанной в последней строке. Через увеличительное стекло вы увидите, что она будто слегка размазана. Машинка произведена фирмой «Е. Ремингтон и сыновья» в Илионе, штат Нью-Йорк. Эта великолепная модель позволяет вернуться на один интервал назад, чтобы заново напечатать букву, в которой была допущена ошибка. Дата отбита два-три раза, чтобы беглый взгляд не заметил истертости ленты.

— Выходит, Чемберлен написал примирительное послание, продержал его у себя две недели и только потом, допечатав число и месяц, отправил Герни? Но зачем?

Холмс вложил лист в конверт и вернул на прежнее место в бюро.

— Письмо не было отправлено, Ватсон.

— Как же штемпель и почтовая марка?

— В конверте изначально находилось что-то другое — совершенно безобидное и, по-видимому, не от Чемберлена.

— Но кому понадобилось подменять содержимое конверта? Почему «профессор» просто не опустил в почтовый ящик то письмо, которое мы нашли?

— Мой дорогой Ватсон! Это письмо — абсолютная бессмыслица. Мы собственными глазами видели, что через несколько дней после указанной даты отправки шарлатан продолжал обманывать своих доверчивых зрителей, как и раньше. Примирительное послание было написано не для того, чтобы Герни его прочел, а в качестве улики, когда сам ученый уже не сможет ничего возразить.

— Кто же найдет письмо, если не адресат?

— Душеприказчики, а возможно, и полиция. Чемберлен рассчитывал на то, что Герни, поместив письмо в коробку для корреспонденции, в ближайшие дни к нему не притронется: к чему перечитывать, скажем, заурядную записку или неинтересную вырезку из субботней газеты?

— А потом?

— Потом подмена письма едва ли обнаружится. Согласно плану, разработанному Чемберленом, Герни оставалось жить совсем недолго.

Я сомневался в столь злых намерениях артиста. Холмс, казалось, преувеличивал серьезность положения. Мы оба посмотрели на человека, по-прежнему лежавшего без сознания в соседней комнате. Теперь он был вне опасности, но я все еще боялся оставлять его одного. Холмс открыл шкафчик с лекарствами и принялся изучать его содержимое. Разглядывая порошки и таблетки, мой друг время от времени просил меня перечислить их ингредиенты. Мы прошли по всему списку, от карболового ингалятора до «Никодимовых пилюль Проптера», на коробке с которыми красовалось обещание «сделать старика молодым», {15} вызвавшее у Холмса сардоническую усмешку.

— И каким же образом достигается столь замечательный эффект?

— Все это сплошной обман, — тихо ответил я, опасаясь разбудить Герни. — Многие мои пациенты принимали подобные «чудодейственные снадобья». Они совершенно бесполезны, но и вреда не причиняют. «Никодимовы пилюли» содержат мышьяк в качестве укрепляющего средства, однако доза настолько мала, что можно проглотить всю пачку и с вами ничего не случится. Кроме того, в состав пилюль входит афродизиак, так называемые шпанские мушки, но опять же не в том количестве, чтобы пожилой человек помолодел хоть на год. Холмс взял в руки конверт, который был прислонен к задней стенке шкафчика. Внутри оказались бланки и квитанции фирм, которые по почте снабжали Герни той или иной панацеей. Очевидно, эти бумаги с адресами он хранил для следующих заказов. Вот что мы прочли:

Изготовители шара для ингаляций карболовым дымом сообщают своим клиентам о перечислении суммы в 100 фунтов стерлингов на счет в городском и пригородном банках для выплаты тому, кто заболеет инфлюэнцей в течение 6 месяцев после ежедневного использования ингалятора перед завтраком на протяжении 4 недель. Патентованный укрепляющий сироп Лермаунта из железа и шоколада следует принимать каждое утро натощак, запивая теплой водой. Перед отходом ко сну возможно принятие еще одной столовой ложки. Средство абсолютно безопасно для детей старше 5 лет.

Производители каолиново-опиумной микстуры из Хакни-Даунса и «Никодимовых пилюль Проптера» из Кентиш-Тауна напечатали в своих проспектах многочисленные хвалебные отзывы, полученные со всех уголков страны от безнадежно больных, которым вышеназванные снадобья возвратили здоровье, а то и спасли жизнь. Проптер вдобавок предлагал постоянным клиентам оценить достоинства «улучшенных» капсул, бесплатно предоставляемых в количестве двадцати штук: они должны были «победить бессонницу» — увы, прежде она могла возникать при употреблении чудодейственного средства. Для достижения желаемого эффекта полагалось принимать пилюли «строго в указанном порядке, дважды в день».

— Так или иначе, — заметил я, заглядывая в коробочку, — эти капсулы не причинят ему вреда: он выпил уже восемнадцать из двадцати. Вторая упаковка не распечатана.

Холмс и я вернулись в гостиную и сели в кресла. Близилось время, когда мы могли спокойно покинуть Герни, предоставив ему во сне избавляться от остаточного воздействия хлороформа. Утром я собирался прочитать больному лекцию о вреде самостоятельных экспериментов с анестетическими средствами.

— Что до письма Чемберлена, — сказал я Холмсу, — то едва ли мы можем обсудить его с мистером Герни, ведь тогда вам придется признаться во взломе бюро.

— Я ничего не взламывал, — равнодушно ответил мой друг. — Тем не менее вы правы: беседовать с господином ученым я не собираюсь. Думаю, нам лучше сразиться с его врагом. Завтра мы установим наблюдение за жилищем Чемберлена на Марин-Парейд, чтобы маэстро от нас не ускользнул. Я должен знать о нем все: куда он ходит, чем занимается и в какой компании. Мне потребуется ваша помощь — когда преследователь один, от него слишком легко оторваться. И не говорите мне, Ватсон, будто я позабыл о бедной мисс Эффи Динс. Поверьте, все это мы предпринимаем в том числе для ее блага. Около двух часов пополуночи мы вызвали управляющего и сообщили ему, что опасность миновала и теперь мистера Эдмунда Герни можно оставить в номере одного. Учтивый итальянец вновь рассыпался в благодарностях, выразив готовность отплатить услугой за услугу. По совету Шерлока Холмса я высказал единственное пожелание: пусть мистера Герни ни в коем случае не просят покинуть гостиницу, прежде чем я серьезно с ним не поговорю. В свою очередь я пообещал сделать это до следующего вечера и тем самым положить конец его пагубной привычке принимать анестетики без назначения врача. Бледное лицо управляющего, и без того имевшего унылый вид, помрачнело. Должно быть, моя просьба показалась ему несколько обременительной, однако он заверил, что исполнит ее в точности.

4

В наши апартаменты мы с Холмсом вернулись в третьем часу. Я заслужил ночной отдых и без помощи каких бы то ни было снадобий погрузился в глубокий сон, едва моя голова коснулась подушки. Мне показалось, спал я совсем недолго, и вдруг меня стали бешено трясти за плечо. Я открыл глаза. В комнате ярко горел электрический свет. Холмс стоял надо мной, и лицо его светилось энергией. Я хотел спросить, не стало ли Герни хуже, но не успел и рта раскрыть.

— Вставайте, Ватсон! Уже шесть, и нам пора приниматься за дело! — бодро воскликнул мой друг. — Если мои предположения верны, наши птички того и гляди упорхнут.

Конечно же, этими «птичками» были Чемберлен и мадам Эльвира. Несмотря на ранний час, Холмс спустился в вестибюль, разбудил ночного портье и дал ему поручение: отправить новое письмо инспектору Грегсону в Скотленд-Ярд, как только откроются почтовые конторы.

— Ну а мы с вами, дорогой друг, не можем ждать, пока начнет работать почта. Нам нужно спешить к Цепному пирсу — в семь отчалит пароход на Булонь.

— Но Чемберлен не может уплыть во Францию сегодня! Вечером у него последнее представление.

— Я уже прогулялся к «Аквариуму» и увидел: поверх афиши нашего маэстро наклеили другое объявление. Это сделали ночью или рано утром. Так что с месмеризмом и угадыванием мыслей покончено. Управляющий весьма сожалеет, но вечернее выступление пришлось отменить по причине нездоровья мадам Эльвиры. Если парочка попытается сесть на пароход, мы их поймаем. К тому же с пирса отлично просматриваются доходные дома на Марин-Парейд. Чемберлен не сможет улизнуть незамеченным.

Теперь я совершенно проснулся и был готов к преследованию подозреваемых. Прежде чем пробило семь, мы уже стояли на пирсе возле булонского парохода «Морской бриз». Выдалось славное прохладное утро. Над морем еще висел туман, сквозь который над горизонтом просвечивала бледная полоса восхода. Посадка на борт закончилась, однако среди пассажиров Чемберлена и его помощницы не оказалось. Наконец отвязали канаты, трап втащили на борт, колесо завертелось, сбивая зеленую воду пролива в шипящую пену, и пароход, пятясь, направился к французскому берегу.

В то утро мы с Холмсом оказались первыми, кто арендовал стулья на пирсе. Из гостиницы я захватил кожаный футляр с полевым биноклем фирмы «Барр и Страуд», и теперь с его помощью сыщик мог практически разобрать заголовки газет в киоске на набережной. Мы сидели, делая вид, будто читаем «Морнинг пост» и «Таймс». Солнце начинало пригревать, на эспланаде появились гуляющие. Я хотел проворчать, что так мы без толку просидим весь день, но вдруг Холмс тихо проговорил:

— Вон он! И она с ним! Хм, вид у нее взволнованный, но вполне здоровый.

В окуляры я увидел Чемберлена с мадам Эльвирой: они вышли из дома и, остановившись на тротуаре, о чем-то серьезно разговаривали. Холмс выхватил из моих рук бинокль и слегка подкрутил колесико:

— Кажется, он уходит, а она остается. Как хорошо, что нас двое! Она передает ему какие-то книги.

— Полагаю, он намерен найти солнечное местечко и скоротать время за чтением.

— Нет, Ватсон, нет. Если у человека одна книга, он, вероятно, действительно будет ее читать, но, если томов несколько, их куда-то собираются отнести.

— В такой час? Ни библиотеки, ни книжные лавки не работают.

— Значит, к прибытию Чемберлена они должны открыться. По-моему, на один корешок наклеен ярлык: черная надпись на фоне оранжевого овала… Ватсон, они у нас в руках!

Это восклицание меня заинтриговало. Неужели нам так быстро удалось уличить преступников?

— Сент-Джеймсская библиотека, полвека назад открытая Джоном Стюартом Миллем [38] и его друзьями для общественного блага! Сокровищница знаний, стоящая в дворцовой тени! Рай для ученых! Долгие годы я был ее абонентом. Наш друг Чемберлен, кажется, тоже вхож в этот храм науки, хотя, подозреваю, лишь временно. Не сомневайтесь, Ватсон: он едет в Лондон. И мы тоже.

Мне не слишком-то хотелось возвращаться в столицу, которую мы покинули всего два дня назад, и все-таки чутье подсказывало мне, что Холмс прав. Чемберлен раскрыл кожаный саквояж-гладстон и положил туда книги, затем, развернувшись, зашагал к Уэст-стрит. Оттуда на железнодорожную станцию вел длинный подъем.

— Скорее, Ватсон! Срезайте путь к вокзалу по улочкам мимо Королевского павильона. Вам нужно взять два билета первого класса до Лондона и обратно, прежде чем Чемберлен подойдет к кассе и вас увидит. Сомневаюсь, что он узнает нас (ведь публика маэстро столь многочисленна!), но лучше не рисковать. Я прослежу за ним — вдруг мы неверно угадали его планы. И все же готов поклясться, что от этого саквояжа веет Лондоном.

Холмс вслед за беглецом направился на запад, а я, согласно указанию, на всех парах устремился к станции мимо лужаек и георгианских зданий Стейна, мимо приморского дворца принца-регента с луковицами куполов в восточном стиле. На протяжении многих лет я играл в регби за клуб «Блэкхит», благодаря чему находился в неплохой физической форме. Промчавшись по закоулкам поселка, где жила наша клиентка миссис Динс со своей семьей, я вышел на станцию, вдыхая прокопченный воздух и чувствуя, как на зубах скрипит сажисто-песчаная взвесь. У кассы никого не было. Я порадовался тому, что сумел обогнать Чемберлена, который брел в гору по Куинс-роуд, расплатился и отошел в сторону, а через несколько минут услышал голос «профессора». Он взял билет до Лондона в один конец. Холмс оказался прав: возвращаться в Брайтон маэстро не собирался. Но как же мадам Эльвира?

Детектива, идущего по следам Чемберлена, я не увидел. И только на платформе, перед отходом поезда, у меня за спиной раздался тихий голос:

— Ватсон, дайте, пожалуйста, билет. Мы поедем как незнакомые люди и встретимся через час в пункте назначения.

Мы заняли места в разных купе с обеих сторон от Чемберлена, так что он не смог бы выйти из вагона незаметно для нас. Когда поезд пересек Темзу ниже моста Челси и стал приближаться к вокзалу Виктория, маэстро поднялся, взял свой гладстон и приготовился сойти на перрон, как только кондуктор откроет двери.

Вскоре погоня началась. Мы должны были соблюдать предельную осторожность, чтобы беглец не заподозрил слежки. Чемберлен вышел из здания вокзала и нанял единственный свободный кеб. Когда подъехал следующий и мы в него сели, «профессор» уже свернул с Виктория-стрит на Гроувенор-плейс. Приоткрыв оконце под крышей, Холмс крикнул вознице: «Поезжайте за тем экипажем, и как можно скорее! Если не упустим их из виду, получите пять соверенов!»

К счастью, кебмен оказался лихачом и, изо всех сил хлестнув лошадь, пустил ее в галоп. Заметив полисмена, поглядывавшего в нашу сторону, он резко сбавил ход, но за углом мы снова понеслись во весь опор и почти догнали Чемберлена. Внезапно на следующем повороте путь нам преградил груженный бревнами состав. Наш экипаж обогнул его сзади, подпрыгивая на грубой булыжной мостовой и раскачиваясь из стороны в сторону, и устремился к площади Гайд-парк-корнер. Маэстро не выглядывал из своего кеба, а значит, не подозревал о том, что преследователи буквально наступают ему на пятки.

Не снижая скорости, мы выехали на самый шумный и забитый транспортом лондонский перекресток. Справа от нас зеленели парковые аллеи, слева высились нарядные дома. В бешеной гонке, двигаясь зигзагами, мы обходили карету за каретой. Раз или два лошадь поскальзывалась на мокрых камнях, но кеб не перевернулся. Кто-то решил, будто она понесла, и попытался схватить ее за уздечку. В этот момент мы чуть не столкнулись с хлебовозкой, которая выехала из боковой улицы.

Впереди показалась Пиккадилли. Дорога была запружена, и мы увязли в общем потоке, однако преследуемый экипаж тоже двигался не слишком быстро. На миг мне показалось, что мы его упускаем, но тут наш возница бросился в открывшийся узкий коридор, едва не задев оглоблю стоявшего рядом омнибуса. Когда Чемберлен повернул на Хеймаркет, мы уже висели у него на хвосте. Кеб «профессора» остановился в конце улицы. Выскочив на тротуар, я побежал за маэстро. Холмс положил вознице на ладонь семь золотых соверенов, и тот довольным голосом сказал: «Вы джентльмен что надо, сэр! Настоящий!»

Между тем Чемберлен, ни о чем не подозревая, вошел в контору пароходной компании «Мессажери маритим». Ее суда отправлялись из французских портов в Северную Африку, Индию, Китай, Англию и Америку. Холмс жестом показал мне, чтобы я последовал за «профессором», а сам остался снаружи. Якобы изучая расписание маршрутов, я потихоньку подвигался к кассе. Ага, хитрый шарлатан выкупил забронированный накануне билет на пароход. Завтра он отплывает из Саутгемптона в Шербур, а оттуда в Нью-Йорк.

Чемберлен вышел на улицу, и мы с Холмсом продолжили слежку, придерживаясь проверенной тактики. «Профессор» ничего не замечал и вряд ли обратил на меня внимание в конторе, но на всякий случай я замедлил шаг, пропустив вперед детектива. Он пристроился в кильватер маэстро, не нарушая дистанции. Вот так, гуськом, наша троица устремилась по великолепному проспекту Пэлл-Мэлл, взяв курс на запад. Чемберлен по-прежнему держал в руке кожаный саквояж.

У старинных кирпичных стен Сент-Джеймсского дворца наша маленькая процессия свернула на Сент-Джеймс-стрит. Примерно на середине улицы Чемберлен остановился, огляделся по сторонам и поднялся по ступеням библиотеки. Холмс осторожно проследовал за ним. Я заглянул через окно в сводчатый вестибюль, которому позавидовали бы залы многих крупных банков. Чемберлен подошел к служителю и передал ему два тома, извлеченные из гладстона, после чего поспешил к выходу. Но где же был Холмс? Почему мы прекратили погоню? Наконец мой друг появился на ступеньках, посмотрел вслед удаляющемуся по улице Чемберлену и тихо сказал:

— Мы найдем его, если будет необходимо. Сейчас наша задача — спасти Эдмунда Герни.

Под мышкой у детектива была книга в ярко-синем матерчатом переплете с золотым тиснением — маэстро только что сдал ее библиотекарю. Имя автора, графа Анри Грасьена Бертрана, поначалу показалось мне незнакомым. Потом я припомнил, что он был адъютантом Наполеона. Даже зная, какие причудливые цепи фактов и умозаключений порой выстраивает Холмс, я удивился тому, что сейчас его заинтересовало произведение, не имеющее на первый взгляд никакого отношения к нашему нынешнему делу. Мне удалось рассмотреть заглавие: это оказались дневниковые записи, сделанные графом на острове Святой Елены, куда он последовал за своим императором. Такое чтиво доставляло моему другу огромное удовольствие, меж тем как для большинства оно труднодоступно: сомневаюсь, чтобы хоть один из десяти тысяч наших соотечественников слыхал о графе Бертране.

Когда Холмс раскрыл книгу, я увидел вложенный в нее исписанный листок бумаги. Очевидно, его случайно забыл абонент — вероятно, сам Чемберлен: «С. 464, 468. Все перечитать. 19 А + 1 С. 19–28 июня». Поскольку упомянутые страницы находились в конце тома, они, скорее всего, повествовали о кончине Бонапарта. А 28 июня было сегодняшним числом.

— «19 А + 1 С. 19–28 июня…» — пробормотал Холмс. — «Для достижения желаемого эффекта принимайте пилюли строго в указанном порядке, дважды в день…» Едем, Ватсон! Сейчас же! Молитесь, чтобы мы не опоздали!

— Обратно в Брайтон?

Он посмотрел на меня так, будто я ополоумел, и остановил кеб, ехавший в сторону Пиккадилли.

— В Брайтон? Ни в коем случае! Кебмен, везите нас в Кентиш-Таун, Фортесс-роуд! Как можно скорее!

Если погоня за Чемберленом походила на безумную скачку, то теперь мы мчались еще быстрее. Миновав Дувр-стрит, Оксфорд-стрит, Юстон-роуд, Хэмпстед-роуд и Кэмден-Таун, мы въехали на Фортесс-роуд. По дороге Холмс бубнил под нос одни и те же слова, словно боясь их забыть: «Принимайте пилюли строго в указанном порядке, дважды в день…»

Мы вышли из экипажа возле мануфактуры, производившей «Никодимовы пилюли Проптера». Это было унылое здание из красного кирпича. Вывеска едва виднелась под слоем копоти. Холмс решительно устремился внутрь и потребовал встречи с владельцем фабрики. Он заявил, что на кону стоит вопрос жизни и смерти, и пригрозил уголовным преследованием за покушение на убийство.

Именно так я и представлял себе заведение, торгующее шарлатанскими снадобьями, — очевидно, здесь изо дня в день корпели над гроссбухами и счетами, а до больных никому не было дела.

Хозяина либо действительно не оказалось на месте, либо он где-то укрылся. Нас провели в кабинет управляющего. Он пригласил нас сесть, но Холмс остался стоять. В линиях его тонкого профиля появилось что-то ястребиное, устремленные на неприятеля глаза горели. Даже не поинтересовавшись именем собеседника, мой друг тихо проговорил:

— Послушайте меня и хорошенько подумайте, прежде чем ответить. Если сейчас я не услышу правды, то вам, вероятно, будет предъявлено обвинение — в покушении на убийство или непосредственно в убийстве. Это мой коллега, доктор Ватсон из больницы Святого Варфоломея. Он пресечет любую попытку уйти от ответа или ввести меня в заблуждение, и в этом случае у вас возникнут серьезные проблемы.

Управляющий поначалу глядел на Холмса так, будто тот сбежал из приюта для душевнобольных. Но когда он услышал, кто я такой, на его лице появилось выражение испуга. Это нас обнадежило.

— Моя фамилия Джобсон, я ничего не сделал…

— Очень хорошо. Джобсон, который ничего не делал, отвечайте: в последние несколько месяцев вы рассылали постоянным клиентам бесплатные упаковки улучшенных «Никодимовых пилюль»?

Управляющий, наверное, подумал, что его хотят разыграть или обмануть. Помолчав несколько секунд, он сказал:

— Нет, конечно. Мы не рассылаем бесплатных лекарств.

— Позвольте, я процитирую: «новые, улучшенные „Никодимовы пилюли Проптера“ победят бессонницу, которая прежде могла возникать при употреблении этого средства. Для достижения желаемого эффекта принимайте капсулы строго в указанном порядке, дважды в день».

— Первый раз слышу! — воскликнул Джобсон, казалось, совершенно искренне.

— Что входит в состав ваших пилюль?

— Большей частью молочный сахар, затем печеночные соли, винный камень, лакрица, гомеопатическая доза мышьяка, шпанские мушки, кофе, сарсапарель…

— А каломель?

Джобсон вытаращил глаза. Видно, он понятия не имел, что это такое.

— Вещество, получаемое из ртути, — быстро пояснил я. — Используется, как правило, в качестве слабительного.

— Нет! — серьезно произнес управляющий. — Ни в коем случае.

— Выпускаете ли вы ваше снадобье в форме желатиновых капсул?

— Нет, — ответил Джобсон, — они получились бы слишком дорогими. Мы спрессовываем порошок в таблетки.

Холмс посмотрел на меня. Его глаза торжествующе сверкали.

— Очень хорошо, — сказал он. — Нас ждет кеб. А вами, мистер Джобсон, могут заинтересоваться в Скотленд-Ярде. Думаю, инспектор Тобиас Грегсон захочет навестить вас в ходе своего расследования.

Остановив экипаж возле ближайшей почтовой конторы, Холмс дал телеграмму Грегсону с настоятельной просьбой встретить нас в брайтонском отеле «Роял Альбион» или, если это невозможно, прислать к нам «самого толкового» из своих людей, поскольку речь шла о смертельной угрозе.

Кеб привез нас на вокзал Виктория, и мы, не теряя времени даром, сели в пульмановский вагон. Вернуться в Брайтон удалось только к шести часам. Солнце клонилось к закату, вдали, за Куинс-роуд и Уэст-стрит, плескалось море. Наконец мы подошли к «Роял Альбион». Постояльцы гостиницы уже спускались к раннему ужину. Среди них мы увидели грустного, помятого Эдмунда Герни. Он, по-видимому, ничего не знал о ночном бдении возле его постели.

Холмс, как сокол за добычей, наблюдал за ним через открытую дверь. Я не понимал, чего он выжидает. Если опасность настолько велика, почему не поговорить с парапсихологом? Мы уселись в кресла в углу вестибюля, возле карликовой пальмы в медной кадке. Наш подопечный меж тем уже завершал свою трапезу. Он налил воды из графина, открыл маленькую жестяную коробочку, лежавшую возле него на столе, и достал оттуда желатиновую капсулу — последнюю из «улучшенных» «Никодимовых пилюль». На мой взгляд, если предыдущие девятнадцать не причинили ему вреда, то и от этой не случилось бы ничего дурного.

Но Холмс, очевидно, думал иначе: он вскочил с места, молниеносно пересек вестибюль и, ворвавшись в обеденный зал, выбил жестянку и капсулу из рук Герни. Тот, оторопев от столь внезапного нападения, мертвенно побледнел и утратил дар речи. Остальные гости тоже сидели безмолвно и неподвижно. Все воззрились на нас. Картина была достойна кисти живописца: худощавая фигура великого детектива зловеще нависла над обескураженным ученым, зрители застыли в молчаливом испуге. Из оцепенения всех вывел голос, неожиданно раздавшийся за моей спиной:

— Мистер Холмс, сэр! Мистер Холмс!

Обернувшись, я увидел мужчину в трехчетвертном пальто и со шляпой в руках. Это был инспектор Тобиас Грегсон.

5

Поздним вечером Холмс, Грегсон и я расположились в нашей гостиной. Полицейский опустошил стакан и покачал головой:

— Я впервые стал свидетелем столь беззастенчивого нападения, мистер Холмс.

— Герни держал в руках свою смерть, Грегсон. Я в этом не сомневался. Он все равно что прижимал к себе бомбу, готовую вот-вот взорваться.

— Как вы можете такое утверждать, не зная, что было в той пилюле?

Холмс поднес к трубке огонь.

— Мой дорогой друг, в ней точно содержался каломель, и анализ это непременно покажет. Полагаю, доза составляет около десяти гранов.

— Она несмертельна, — нехотя заметил я. — В крайнем случае у человека расстроится пищеварение.

Холмс, казалось, пропустил мою ремарку мимо ушей. После нескольких минут тишины Грегсон заговорил о том, что, по-моему, не имело отношения к последнему событию дня:

— О профессоре Чемберлене и мадам Эльвире я могу сказать вам следующее, мистер Холмс: получив от вас письмо с программкой представления и фотографиями артистов, я навел справки. Кто предупрежден, джентльмены, тот вооружен. Лицо дамы, признаюсь, мне незнакомо. А вот «профессора» я узнал. В наших досье тоже имеется его портрет. Прежнее дело Чемберлена было связано вовсе не с ясновидением, а с подделкой двух верительных грамот Банка Центральных графств. Он схлопотал шесть месяцев тюрьмы, но накануне суда едва не ускользнул от нас, сбежав в Северную Америку. По нашей просьбе власти Квебека выдали его нам.

— В таком случае завтра утром ваши люди должны быть в Саутгемптоне, — спокойно заметил Холмс. — Не годится, чтобы маэстро второй раз ушел от полиции тем же путем.

— Двое моих подчиненных будут следить за лайнером «Бретань» с того момента, как он войдет в док, и до самого отплытия в Шербур и Нью-Йорк. На этот раз Чемберлену не улизнуть.

— Надеюсь, вы не забыли о его сообщнице, — напомнил Холмс. — Возможно, мадам Эльвира сейчас находится на борту корабля. Уверен, она уже пересекла Канал, доехала по железной дороге до Шербура и ждет «профессора» там. Либо села на «Бретань» и плывет в Саутгемптон.

Грегсон заморгал. Я понял, что никаких мер к задержанию мадам Эльвиры он не принял. Глотнув виски, инспектор продолжил свое повествование:

— Вчера днем, джентльмены, я провел целый час в бюро Пинкертона, выясняя подробности об американской эпопее Джошуа Д. Чемберлена. Он родился и вырос в Англии, но довольно долго жил в Соединенных Штатах, о чем мне рассказали преинтереснейшую историю. Примерно год назад, находясь в Филадельфии, он произвел неизгладимое впечатление на госпожу Маргерит Лезье — даму средних лет, вдову строителя железной дороги. Чемберлен убедил ее в своей способности устанавливать связь с душами умерших при помощи медиума. Эту роль исполняла мадам Эльвира, оказавшаяся его сестрой. Госпожа Лезье сразу же щедро одарила «профессора», пообещав более солидное вознаграждение в будущем. Чемберлен не глуп. Прикидываясь бескорыстным человеком, он вернулся в Англию, куда покровительница с каждой почтой направляла ему письма. В конце концов госпожа Лезье основала Филадельфийское мистическое общество, чтобы оказывать помощь «профессору» при посредстве этого учреждения.

— Но в Англии его разоблачили? — спросил я.

Теперь Холмс взял нить рассказа в свои руки.

— Полагаю, не совсем, — сказал он, покачав головой. — Как мы знаем, он и его сестра избрали для себя сценическое поприще. Люди, которые, подобно Герни или Майерсу, глубоко интересуются сверхъестественными явлениями, поначалу не обращали на нашу парочку ни малейшего внимания. Но в один прекрасный день, Ватсон, ваш вчерашний пациент приехал в Брайтон, чтобы провести здесь месяц и поправить свое здоровье. Он узнал о представлениях профессора Чемберлена, ежевечерне собирающих толпы зрителей. Герни сразу же понял, что он шарлатан, а его фокусы — чистой воды насмешка над парапсихологией. Между ученым и циркачом завязался обмен оскорбительными и, возможно, отчасти клеветническими письмами, которые они направляли в местные газеты. Разумеется, Чемберлен не решался подать на противника в суд: маэстро наверняка признали бы лжецом и эта новость рано или поздно перелетела бы океан. Да и без всякой тяжбы слухи о его ссоре с Герни непременно стали бы известны лондонским любителям мистики, а вскорости и их единомышленникам из Филадельфии и других городов. Так, из-за дешевых брайтонских спектаклей Чемберлен рисковал потерять все, что обещала ему госпожа Лезье. — С этими словами Холмс потянулся к графину с виски и наполнил стакан Грегсона. — От полного краха «профессора» могло спасти только одно…

— Что же, мистер Холмс?

— Отказ Эдмунда Герни от обвинений. Впрочем, было проще во всеуслышание объявить, будто он это сделал. Маэстро с радостью прокричал бы о своей мнимой победе на всех углах Филадельфии, но противнику ничего не стоило публично его опровергнуть. В глазах света маэстро оказался бы пройдохой и лжецом. Значит, нужно было добиться того, чтобы Герни молчал.

— И для этого Чемберлен дал ему слабительного? — спросил я скептически.

— Нет, мой дорогой Ватсон. Обман — ремесло нашего «профессора», и если его сценические трюки довольно незамысловаты, то смерть Герни он продумал с поистине дьявольской скрупулезностью. Трудно сказать, узнал он о таком способе убийства из дневников графа Бертрана или они просто освежили его память. Ясно одно: Чемберлен взял в Сент-Джеймсской библиотеке два тома записок наполеоновского генерала и, как следует из отметок на вклейках, держал их у себя шесть недель.

— Я не совсем понимаю, — удивился Грегсон, — при чем здесь граф Бертран и Бонапарт?

— Все очень просто, инспектор. Если верить Бертрану, на острове Святой Елены Наполеон был убит. Возможно, такой приказ отдали его парижские враги. В течение длительного времени ему вместе с лекарством давали мышьяк, который в малой дозе не был смертелен и даже немного укреплял здоровье императора. Но длительный прием этого вещества может привести к бессоннице, как в случае Герни, а также к запору. От этих двух недугов Наполеону прописали десять гранов каломели вместе с вином и печеньем. Бонапарт промучился всю ночь, а на следующее утро скончался. Упомянутые мною факты представляются вполне бесспорными.

— Но ведь император умер не от каломели? — не сдавался я.

— Не от нее, Ватсон, точнее, не только от нее. Есть кое-что, о чем современная судебная власть не позволяет газетчикам писать: сам по себе мышьяк, принимаемый ежедневно в умеренных дозах, приносит сомнительную пользу, но не убивает, однако если по прошествии нескольких недель жертва проглотит однократную, но достаточно большую дозу каломели (десяти гранов вполне достаточно), то в желудке произойдет химическая реакция, и в результате образуется цианид ртути — быстродействующий яд. Он не только убивает, но и приводит к тому, что при вскрытии трупа известные современной науке методы не выявляют следов мышьяка. Поэтому по сей день не прекращаются споры о непосредственной причине смерти императора Наполеона, — пояснил Холмс, в то время как Грегсон и я изумленно смотрели на него. — Негодяй Чемберлен все великолепно продумал. Из Лондона он отправил своему врагу будто бы бесплатную упаковку «Никодимовых пилюль». Купив фабричную коробочку, он заменил ее содержимое двадцатью желатиновыми капсулами, девятнадцать из которых содержали умеренное количество мышьяка, а последняя, двадцатая — большую дозу каломели. Принимать их надлежало в указанном порядке — сегодня производители лекарств нередко дают клиентам такое указание, поэтому жертва ничего не заподозрила. Бумажный вкладыш для упаковки Чемберлен заказал подрядчику печатных работ, — на чей взгляд, эта инструкция имела вполне невинный вид. Пустые капсулы продаются в любой аптеке, как и каломель. Пока не вошел в силу новый Билль о ядах, даже мышьяк можно купить без особых затруднений. Переполох должен был подняться не раньше сегодняшнего вечера, когда Герни проглотил бы последнюю капсулу, или, еще вероятнее, завтра утром — служащие гостиницы обнаружили бы его тело. Чемберлен рассчитывал, что они с сестрой к тому времени покинут город, а смерть парапсихолога будет списана на избыточную дозу хлороформа, поэтому о них никто не вспомнит. Потворствуя своей опасной слабости, жертва сама помогала убийце избежать подозрений.

Вот как обстояло дело! Теперь загадки в поведении моего друга, тревожившие меня в последние несколько дней, в одночасье прояснились.

Когда мы с Холмсом остались наедине, он рассказал некоторые подробности, не предназначенные для ушей инспектора Грегсона:

— Вернемся к подложному примирительному письму Чемберлена. Для того чтобы подбросить его, была нужна девушка в форме горничной. Она проникла бы в комнату, пока Герни спит или отсутствует. Не важно, сам Чемберлен открыл бюро или же это сделала мадам Эльвира, — найти ключ от крышки в выдвижном ящике было нетрудно, любой вор в первую очередь залез бы туда. Затем преступники собирались подменить послание в конверте, который мы с вами вчера изучали. Для этих маневров мошенница украла черное платье и белый передник из незапертого шкафа с форменной одеждой, стоявшего в конце коридора, и переоделась — на случай внезапного пробуждения или возвращения постояльца. Но ее застал портье и при слабом ночном освещении принял за горничную. Тот номер обслуживала только мисс Эффи Динс. Разумеется, служащий внушил себе, будто видел нашу юную клиентку, — по сути, это было подобие того, что мистер Герни называет «призраками живых».

— Уж очень легко наш «профессор» и его сестрица входят в гостиничные апартаменты и открывают бюро, — сказал я с ноткой скептицизма в голосе.

Холмс рассмеялся:

— Вряд ли мы когда-нибудь узнаем, когда и как был похищен ключ от комнат Герни и сделан восковой слепок. Готов поклясться, что в свое время Чемберлен произвел разведку в номере своего врага и, обнаружив там «Никодимовы пилюли», придумал, как от него избавиться. Возможно, у Эльвиры тоже была копия ключа. Так или иначе, могу вас заверить: имея при себе свой воровской набор, я в мгновение ока открою любой из этих устаревших дверных замков. Итак, в определенный момент мадам Эльвира заменила один из маловажных документов в коробке для корреспонденции сладкоречивой эпистолой своего братца, а тот проставил на самом письме и на конверте ту дату получения, которую счел подходящей. В итоге весь мир, включая госпожу Маргерит Лезье, должен был услышать о том, что бывшие противники примирились и репутация маэстро восстановлена. Если бы мерзавцу удалось осуществить свой план, его покровительнице стало бы известно и о трагической смерти Эдмунда Герни в брайтонской гостинице из-за отравления хлороформом.

— Выходит, мадам Эльвира — убийца? — спросил я.

— Подозреваю, она была лишь пешкой в руках своего брата, который воспользовался ее помощью для подмены письма, но ничего не сказал ей о яде. Будут ли судить их обоих за покушение на убийство, решать не нам. Однако не сомневаюсь: Чемберлен наверняка побывал в номере Герни, причем основной его целью являлась не столько подмена писем, сколько проверка коробочки с поддельными «Никодимовыми пилюлями». Маэстро хотел убедиться, что жертва аккуратно принимает капсулы.

Через несколько месяцев состоялось разбирательство в Центральном уголовном суде, правда не все известные Холмсу факты получили огласку. Оказалось, что Чемберлена не раз судили за мошенничество еще до того, как он на полгода был посажен в Пентонвиль за подделку верительных грамот Банка Центральных графств. Теперь же его признали виновным в покушении на убийство человека с помощью мышьяка, однако каломель нигде не упоминалась. Маэстро приговорили к семи годам тюремного заключения. Мадам Эльвира, как выяснилось, не знала истинных намерений своего брата, поэтому отправилась в Миллбанкскую тюрьму на шесть месяцев за незаконное проникновение в гостиничные апартаменты.

Нашу клиентку мисс Эффи Динс управляющий отеля «Роял Альбион» вновь принял на работу — по настоятельной просьбе Шерлока Холмса. Безусловно, у миланца были основания чувствовать себя в долгу перед нами. Более того, восстановлением в должности горничной дело не завершилось: через несколько месяцев, по случаю семнадцатого дня рождения мисс Динс, владельцы гостиницы назначили девушку помощницей экономки. Это была первая ступенька на лестнице служебных успехов, превзошедших самые смелые мечты Эффи и ее родителей.

Не стоит и говорить, что Илфракомб и Тенби с их романтическими пейзажами и респектабельным обществом, развлекающимся постройкой песочных замков и катанием на осликах, так и остались для меня туманным видением. Также не удалось навестить кузин, проживающих в Уайвлискомбе, — Шерлок Холмс своевременно напомнил мне, что мы для этого слишком заняты.

Судьба джентльмена, которого, как я полагал, мы спасли, оказалась печальной. Примерно через год, сидя после завтрака в нашей гостиной, я взял в руки «Таймс» и принялся листать страницы под непрестанный шум колес и бряцание упряжи, доносившиеся с Бейкер-стрит. Случайно мой взгляд упал на колонку траурных объявлений.

С прискорбием сообщаем о том, что вследствие несчастного случая из жизни ушел мистер Эдмунд Герни, сопредседатель Общества психических исследований, автор книги «Сила звука» и других работ. Мистер Герни родился в 1847 году в семье преподобного Хэмдена Герни, настоятеля Мэрилебонского прихода, получил образование в Тринити-колледже, Кембридж, на факультете классических языков, и после присвоения ему ученой степени в 1871 году стал членом университетского совета. Усопший оставил после себя книгу «Призраки живых», а также многочисленные очерки и статьи. Страдая устойчивой бессонницей и сильнейшей невралгией, он пристрастился к употреблению хлороформа. По неосторожности приняв чрезмерную дозу названного вещества вечером минувшей пятницы, мистер Герни скончался в отеле «Роял Альбион» в Брайтоне, куда прибыл с деловым визитом.

Я молча передал газету Холмсу. Он уже успел надеть свой черный бархатный пиджак и теперь обдумывал дело об ограблении с применением насилия, разбирая сигару на листья при помощи скальпеля и складывая их в масленку. Прочитав некролог, мой друг ничего не сказал. Наконец я сам нарушил тишину:

— Очевидно, мои предостережения относительно использования хлороформа оказались тщетными.

Холмс отложил «Таймс», снова взял скальпель и продолжил препарирование сигары.

— Не будь Чемберлен сейчас в Пентонвиле, — проговорил он, не поднимая глаз, — я мог бы узреть его призрак, который, просочившись в гостиничный номер, безжалостно капает хлороформ на лицо спящего до тех пор, пока тот не перестает дышать. Как вам известно, я не слишком высокого мнения о коронерах и их присяжных. Вы можете убить пол-Лондона, а они заключат, что все ваши жертвы умерли естественной смертью. Печальный конец Герни они, уверяю вас, назовут несчастным случаем, а не самоубийством или тем более убийством. Помяните мое слово. Так или иначе, слабость этого несчастного — главная причина всех его злоключений. Не имей он болезненных пристрастий, Чемберлену не пришло бы в голову ими воспользоваться.

— Мне жаль, что я не смог вразумить мистера Герни, — тихо сказал я.

Холмс, нахмурясь, оценивающе оглядел свою работу.

— Если вы чувствуете себя виноватым, мой дорогой друг, то попробуйте загладить промах, предупредив о вреде подобных привычек весь мир, — посоветовал он. — Когда будете писать о нашем маленьком курортном приключении — а это, боюсь, произойдет непременно, — объясните людям, сколь опасно самовольное употребление наркотических веществ, и назовите рассказ «Тайна брайтонского пожирателя хлороформа». Как читатель может убедиться, заглавием, которое предложил мой друг, я не воспользовался.

«Королева ночи»

1

Очень немногие клиенты Шерлока Холмса прибегали к его услугам повторно. Одним из тех, кто обращался к нему дважды, причем по разным поводам, был лорд Холдер. Во второй раз наша помощь потребовалась этому джентльмену вскоре после «ньюгейтского приключения» — так Холмс называл события, происшедшие с ним в начале 1902 года. Обстоятельства нового дела имели прямое отношение к заговору, который усилиями моего друга рухнул вместе с заброшенными стенами огромной тюрьмы, где располагался форпост преступного мира.

Однажды утром, незадолго до коронации Эдуарда VII, Холмс сообщил мне об ожидаемом визите лорда Холдера. Я признался, что впервые слышу о нем. Мой друг сложил газету и пояснил:

— Человек, который должен прийти к нам сегодня, известен вам как мистер Александр Холдер, совладелец банка «Холдер и Стивенсон», что на Треднидл-стрит. Он носит звание пэра, будучи при этом еще и членом городского совета.

Только теперь я припомнил одно из наших прошлых расследований. Банк мистера Холдера посетил сиятельный клиент, один из самых знатных и высокопоставленных людей королевства, и в качестве залога для получения краткосрочной ссуды он принес с собой диадему из тридцати девяти крупных бериллов, светло-зеленых с желтоватым или розовым отливом. Это произведение ювелирного искусства по праву считалось национальным достоянием. Вкратце опишу происшедшее далее. Из украшения, находившегося на хранении в доме мистера Холдера, пропало три камня. Подозрение пало на сына банкира. Однако этот благородный молодой человек, каким мог бы гордиться любой отец, оказался невиновным, что и доказал мой друг. Скандал удалось предотвратить. Многие именитые семейства Британии, которые спасали фамильные состояния, закладывая драгоценности и произведения искусства, были обязаны мистеру Холдеру. За свои заслуги перед государством он впоследствии получил дворянский титул.

Когда по прошествии немалого времени лорд Холдер вновь переступил порог гостиной на Бейкер-стрит, я с легкостью узнал в нем нашего прежнего клиента. Ему было уже около шестидесяти, однако он по-прежнему оставался человеком примечательной наружности: высоким, статным, с выразительными и властными чертами лица. Его одежда — черный сюртук, безукоризненно скроенные жемчужно-серые брюки и аккуратные коричневые гетры — выглядела строго и в то же время дорого.

Мы немного поговорили о младшем мистере Холдере, находившемся в Капской провинции Южной Африки в качестве помощника лорда Милнера, после чего наш посетитель перешел к цели своего визита:

— Джентльмены, дело, которое привело меня к вам, деликатного свойства. Знаете ли вы что-нибудь об имитации, а точнее, о подделке сапфиров и бразильских бриллиантов?

Холмс перестал попыхивать трубкой и нахмурился:

— Это совершенно разные камни, милорд. Хорошие копии сапфиров получаются при помощи окиси кобальта. Процесс схож с изготовлением искусственных рубинов, но результат, как правило, лучше. Успешно подделать бразильский бриллиант чистой воды нельзя: любой ювелир при тщательном осмотре обнаружит обман. Хотя при беглом взгляде можно принять муляж за настоящий камень, по крайней мере при определенном освещении. В любом случае подделка непременно будет обнаружена, причем в достаточно короткий срок.

— Почему вас это интересует, милорд? — обратился я к нашему гостю.

Мой вопрос явно смутил его.

— Не сомневаясь в том, что наш разговор останется между нами, я попытаюсь объяснить суть моего затруднения, — осторожно начал Холдер. — Полагаю, вы слышали о графах Лонгстафф?

— Любой, кто просматривает газетные столбцы, посвященные скачкам и светским новостям, знает о них, — рассмеялся я.

— Наша фирма на протяжении многих лет обслуживает их семью. Прежде нашим клиентом был лорд Альфред Лонгстафф, теперь к нам приходит его сын, лорд Адольфус. Банк не раз выдавал им ссуды под залог, а также помогал выручать деньги продажей или закладом какой-либо части родовых земель.

— Боюсь, что чаще продажей, нежели закладом, — заметил Холмс, задумчиво разглядывая свою трубку.

— Семья чрезвычайно пострадала от расточительности покойного лорда Альфреда. Как известно, следствием той жизни, которую он вел на германских курортах, не говоря уже о Париже и Биаррице, стали судебные иски и многочисленные долги, обременяющие имение. Умер лорд Альфред в Баден-Бадене; полагаю, что даже в свой смертный час он держал в одной руке рейнвейн с сельтерской, а в другой — карты, ни одна из которых не была выигрышной. Лорд Адольфус Лонгстафф, как ни прискорбно, пошел по стопам отца, — вздохнул наш посетитель. — Да, это весьма печально, мистер Холмс. Мы с давних пор держим у себя фамильные драгоценности Лонгстаффов для сохранности или в качестве залога — порой семейство нуждается в ссуде, а продать или заложить часть имения невозможно. В число этих украшений входит и так называемая «Королева ночи» — великолепная брошь, подаренная Вильгельмом Четвертым юной леди Аделине Лонгстафф семьдесят лет тому назад.

— Эта вещь мне известна, — сказал Холмс, рассеянно барабаня длинными тонкими пальцами по ручке кресла. — Она была представлена на выставке в Париже, и в каталоге приводились ее внушительные размеры: три на три дюйма.

— Увы, никогда не слыхал об этом чуде, — признался я.

— Лорд Адольфус Лонгстафф, как старший член семьи, является герольдом принца Уэльского, наследника престола, — пустился в объяснения наш гость, повернувшись ко мне. — Должность сугубо церемониальная: по торжественным дням его светлость должен надевать мантию, лацкан которой украшает «Королева ночи». Кстати, она ценнее многих перлов королевской сокровищницы. Вместе с тем нельзя сказать, что это очень крупное изделие. Подобно другим ювелирным шедеврам, таким как бриллиант «Кохинур», вделанный в корону, брошь не очень тяжела, ее легко удержать на ладони, хотя она еле в ней помещается.

— Какими же еще достоинствами блещет «Королева ночи», кроме того, что ее можно прикалывать к мантии?

— В середину броши, доктор, — терпеливо ответил лорд Холдер, — вставлен крупный бразильский бриллиант в форме ромбовидного двенадцатигранника. Вокруг него расположены ярко-синие сапфиры. С обратной стороны маленькая серебряная застежка, позволяющая при желании отделять сердцевину от сапфирового кольца и носить ее как самостоятельное украшение. Говорят, что знаменитый «Кохинур», «Гора света», до переогранки весил сто восемьдесят шесть каратов, хотя в последнее время об этом спорят. Вес «Королевы ночи» также определен неточно, однако он составляет не менее ста сорока каратов. Бриллиантовая звезда на фоне сапфиров цвета полуночного неба прекрасна и сама по себе, и как произведение искусства. Она принадлежит к числу раритетов, не имеющих денежного эквивалента.

— Откуда взялась эта вещь? — поинтересовался я.

— Хотите верьте, хотите нет, Ватсон, но принято считать, будто наемники вывезли ее в Европу во время войны за независимость Бразилии, — ответил Холмс вместо лорда Холдера. — Брошь хранилась во дворце португальского наместника. Такую цену пришлось заплатить за жизнь вице-короля и честь вице-королевы. Я же нахожу более правдоподобным другое объяснение. Брат короля и будущий премьер-министр в присутствии принца-регента решили перекинуться в фараона в Карлтон-хаусе. «Королева ночи» была поставлена на кон против расположения одной дамы.

— Вы превосходно осведомлены, мистер Холмс, — сказал лорд Холдер, слабо улыбнувшись.

— Так что же произошло с «Королевой ночи»?

Наш посетитель покачал головой:

— Пока ничего, но у меня есть причины беспокоиться за ее сохранность. Через считаные недели начнутся церемонии, сопутствующие коронации Эдуарда Седьмого. Лорд Адольфус обязан выступить в роли герольда принца Уэльского, и на мантии его светлости должна сиять драгоценная брошь.

— Где она находится сейчас?

— Доктор Ватсон, она всегда лежит в бархатном футляре, который заперт в сейфе из стали двухдюймовой толщины. Он стоит в нашей кладовой для хранения ценностей. «Королева ночи» нечасто покидает свое убежище — только по случаю монархических церемоний или особых выставок.

— Тогда почему вы считаете, будто ей угрожает опасность?

Лорд Холдер сложил руки на груди. Ему явно было немного не по себе.

— «Королева ночи» слишком часто появлялась на публике. Ее фотографировали, выставляли здесь и в Париже, поэтому теперь о ней известно всем ювелирам и коллекционерам. Едва ли найдется специализированное издание, в котором не упоминалась бы фамильная брошь Лонгстаффов.

— Но я не вижу в этом ничего дурного.

— И я, доктор Ватсон. Тем не менее обилие изображений может подтолкнуть преступников к попытке подделать «Королеву ночи». Мне доподлинно известно, что примерно три месяца назад, после объявления даты коронации, некий брюссельский ювелир получил заказ на изготовление точной копии броши. Скоро «Королеве» предстоит «выход в свет», так что нетрудно понять: фальшивка понадобилась вору.

— Полагаю, мастерская, о которой вы говорите, называется «Рауль Гренье и сыновья»? — невозмутимо спросил мой друг.

Лорд Холдер резко выпрямился:

— Мистер Холмс, о заказе знают всего два-три человека во всем Сити! Это строжайший секрет! Где вы могли получить такие сведения?!

— Очень просто, — серьезно произнес Холмс. — Копия изготовлена по моей просьбе.

Молчание, воцарившееся при этих словах, напоминало тишину, которая наступает после разрыва гранаты или артиллерийского снаряда.

— Вы, сэр? Это совершенно невозможно!

— Однако, лорд Холдер, это сущая правда. Я прошу вас мне поверить. Надеюсь, вы понимаете, что у меня не было преступных намерений, иначе я не признался бы в содеянном.

— С вашей легкой руки будет создана подделка, и тем самым вы помогаете вору!

— Напротив, милорд. На мой взгляд, это единственное средство уберечь изделие в неприкосновенности. Думаю, нет нужды повторять ваши же слова; мы оба понимаем, что «Королева ночи» не просто горстка камней, но великолепное произведение ювелирного искусства. И все-таки она не пользуется такой славой, как бриллиант «Кохинур». Брошь можно разобрать на отдельные части, а их повторно огранить и продать, выручив целое состояние.

— Но к чему вы так беспокоитесь о «Королеве ночи»? Ведь хранить ее поручено не вам!

Холмс покачал головой:

— Мне совершенно нет до этого дела, сэр. Украдут ее или нет, не важно. Я затеял серьезную игру, в которой бриллиант и сапфиры Лонгстаффов не более чем пешки. Разумеется, у вас есть полное право передать наш разговор инспекторам Лестрейду и Грегсону из Скотленд-Ярда, и тогда я стану объясняться с ними. Или можете мне поверить и держать мои слова в тайне.

— И это все?

— Боюсь, что да, сэр. Третьего пути нет.

Через полчаса наш гость, спустившись по ступенькам, вышел на Бейкер-стрит. Трудно было сказать, удивлен он или сокрушен. Не сомневаюсь: если бы Холмс не оказал ему в прошлом услугу, сняв обвинение с его сына, он обратился бы к Лестрейду и Грегсону, с тем чтобы они исполнили свой долг.

2

— Холмс, какого черта все это значит?

Он поднял руку, призывая меня к молчанию, и удалился в свою комнату. Через пару минут детектив вернулся с большим бежевым конвертом в руках, положил его на обеденный стол и сел напротив меня.

— Какого черта все это значит, — проговорил мой друг, подняв на меня глаза, — я могу объяснить только вам, дорогой Ватсон. Даже такого почтенного и преданного слугу его величества, как лорд Холдер, я не рискнул посвятить в свою тайну.

— Она как-то связана с вашим недавним исчезновением?

— Мой дорогой старина Ватсон, — улыбнулся Холмс, — вас, я вижу, не проведешь!

— Очень на это надеюсь.

— Раз так, вы должны помнить мой рассказ о преступном «суде», приговорившем меня к смерти в Ньюгейтской тюрьме. Правда, скополамин стер из моей памяти многие подробности. Однако не без некоторого усилия мне удалось частично восстановить их во сне. Кроме прочего, я вспомнил то, что погибший Генри Кайюс Милвертон говорил о полковнике Джеймсе Мориарти, брате моего старого врага, покойного профессора. Милвертон извинился за отсутствие полковника, которого якобы задержали дела, связанные с фамильными ценностями. Вам известно, что Мориарти и его сообщники мечтали порезать меня на мелкие кусочки. Им не терпелось полюбоваться моим «танцем на веревке», как они это называли.

— Никогда бы не подумал, будто семейство Мориарти так богато, чтобы делить «фамильные ценности»!

Холмс усмехнулся:

— Уверяю вас, это не их собственность. Мориарти — профессиональные воры, и я сразу же понял, что речь идет о чужом состоянии. А совсем недавно мы беседовали на эту тему с мсье Раулем Гренье. Он пригласил меня в гостиницу «Гроувенор», что близ вокзала Виктория.

— Ювелир из Брюсселя?

— Именно. Он приплыл на пароме из Остенде в Дувр, а из Дувра приехал в Лондон с одной целью — встретиться со мной. Дело было столь деликатным, что он взял с меня обещание соблюдать строжайшую конфиденциальность. До сегодняшнего дня я не имел права ни о чем рассказывать даже вам, мой дорогой друг.

— И даже лорду Холдеру?

— Лорд Холдер, как и весь мир, был у мсье Гренье под подозрением. Ювелир, разумеется, знал о предстоящей коронации. Понятно, что драгоценности, которые будут по такому случаю выставлены на обозрение, окажутся в немалой опасности. Даже королевские бриллианты покинут Тауэр, где их день и ночь охраняют гвардейские пехотные полки. Мой вывод о том, что ньюгейтский преступный заговор выстроен вокруг этого события, абсолютно точен. Гренье, кстати, получил заказ от двух монарших особ: нужно подогнать церемониальные уборы к головам новых венценосцев. Ведь со дня коронации нашей покойной императрицы прошло более шестидесяти лет.

— Судя по всему, мсье Гренье — чрезвычайно удачливый и состоятельный человек?

— Едва ли. Как он мне рассказал, его посетил некий граф Фоско, поручивший ему выполнить стеклянную реплику «Королевы ночи». Я сразу же вспомнил «фамильные ценности», о которых упомянул Генри Милвертон, и чутье подсказало мне, что здесь замешан кто-то из Мориарти.

— Без сомнения, граф Фоско — псевдоним, взятый из романа каким-нибудь участником итальянского тайного общества.

— Гренье тоже заподозрил это, поэтому обратился ко мне. Он понял, что имя его клиента — всего лишь маска, но не рискнул отказать ему из страха перед преступным кланом. В честные намерения «графа» ювелир не поверил. Владельцы дорогих украшений нередко заказывают их искусные копии для выхода в свет, меж тем как оригиналы преспокойно лежат в банковских сейфах. Немало и глупцов, которые не могут позволить себе настоящие драгоценности и удовлетворяют свое тщеславие ношением искусственных. Однако заказчик был явно из другого теста — от него, по словам ювелира, «попахивало как от мошенника». Бедолага Гренье прекрасно знал, кому принадлежит настоящая «Королева ночи», и теперь боялся худшего: либо «граф» решил украсть брошь и заменить ее фальшивкой, либо последний из Лонгстаффов вздумал сыграть злую шутку с кредиторами.

— Второе представляется мне маловероятным.

— Мне тоже, однако нельзя забывать, что у лорда Адольфуса Лонгстаффа, как и у его отца, не самая безупречная репутация. Бо́льшая часть суффолкского имения Кэвершем продана, и, вероятно, скоро та же участь постигнет великолепный дом с прилегающими к нему землями суссекского Пикеринг-парка.

— Не говоря уж о лондонском Портман-сквере и большей части Мэрилебона!

— Совершенно верно.

— Только вообразите себе! Если лорд Адольфус Лонгстафф разорится, об этом услышит весь мир!

— Вы правы, Ватсон. Когда человеку с таким именем грозит разорение, неизвестно, на какой шаг он может решиться. Возможно, попытка заложить поддельную брошь, а оригинал продать по частям покажется ему всего лишь маленькой шалостью.

— Так чем же окончилась ваша беседа с Гренье?

— Некогда я оказал ему услугу и теперь попросил об ответном одолжении, причем довольно оскорбительном для него, — все же Гренье мастер своего дела. Он должен был тайно изготовить дешевую копию «Королевы ночи», а поручение «графа» откладывать до последнего. И буквально накануне коронации, когда обращаться в другую мастерскую было бы уже поздно, с прискорбием сообщить мнимому аристократу, что с его заказом придется подождать несколько месяцев, — дескать, из-за этих праздников слишком много работы.

— Но вы же подвергли Гренье опасности!

— Не думаю.

Холмс открыл конверт и извлек оттуда несколько фотографий:

— Граф Фоско — вымышленное имя. Итальянская мафия, конечно же, существует, но она здесь ни при чем. Эта часть преступного плана была рассчитана лишь на то, чтобы запугать ювелира. Только Гренье оказался не так уж прост.

Холмс разложил снимки на столе.

— Кто это? — спросил я.

— Вы, разумеется, не забыли полковника Пикара [39], которому мы помогли в печально известном деле Дрейфуса. Нашему другу, бывшему начальнику военной разведки, не составило большого труда выяснить: по адресу, указанному графом Фоско как его собственный, в доме на бульваре Сен-Жермен, находится контора, откуда на протяжении нескольких месяцев забирают письма для полковника Жака Мориарти, проживающего в трущобах Монмартра, на Рю-де-Шарбонье. Стоит навести дальнейшие справки, и второй адрес окажется не достовернее первого — это столь же ясно, как то, что под именем Жак скрывается Джеймс. Полагаю, у мсье Гренье нет особых причин опасаться графа Фоско и душегубов из лиги «Алое кольцо». Ювелира хотели просто обмануть, причем с одной-единственной целью.

На карточках был запечатлен мужчина в верхней одежде. Он выходил в темный двор из дверей, окрашенных с крайней небрежностью. Очевидно, снимки делались тайно и человек об этом не подозревал. Должно быть, его фотографировали из проезжавшего мимо экипажа, отчего качество портретов заметно пострадало. Но на некоторых из них можно было рассмотреть, что мужчина темноволос и слегка сутул, хотя в нем чувствовалась военная выправка. Лицо его показалось мне преждевременно состарившимся. По своему медицинскому опыту я знал: так нередко выглядят люди, служившие за границей или в колониях. Возможно, он провел несколько лет во французских владениях на Средиземноморском побережье Северной Африки. Этот человек был мало похож на графа, как, впрочем, и на итальянского бандита.

— Невероятно! — сказал я, не отводя глаз от черно-белых снимков.

— Отнюдь. Теперь, когда я рассчитался со своими тюремщиками, на горизонте вполне могут появиться их друзья. И для меня, Ватсон, дело не сводится к тому, подменят ли настоящий бриллиант побрякушкой. Назовем это состязанием между мной и полковником Мориарти за покой и безопасность. Совершенно ясно, что нам двоим не ужиться на этом свете. Это одна из причин, по которым он приедет в Лондон. Другая — соблазн завладеть «Королевой ночи», даже при отсутствии порядочной копии для подмены оригинала.

— Откуда у вас такая уверенность?

Холмс задумчиво посмотрел на меня:

— Вы помните, Ватсон, булавку для галстука?

— Боюсь, что нет. О чем вы говорите?

— О булавке с изумрудом, в виде змеи Эскулапа. Она была на профессоре Мориарти в день нашей встречи на краю Рейхенбахского водопада и осталась у меня в руке, когда после долгой борьбы он упал в туманную бездну. Я положил эту вещицу в карман еще до того, как тело профессора, пролетев многие сотни футов, разбилось о скалы. {16}

— Где она сейчас?

Холмс достал из конверта листок и протянул мне: это была вырезка из номера «Пари суар», вышедшего несколько недель назад. Небольшое объявление на английском языке гласило, что, если полковник Джеймс Мориарти, проживающий на Рю-де-Шарбонье, заглянет на Авеню-дель-Опера в банк «Ориент», он найдет там некий полезный для себя предмет.

— Он забрал булавку?

— Да, вскоре. Я попросил банковского служащего сообщить мне, когда посылка будет востребована. Можете не сомневаться: Мориарти все понял. Признаю, что этот жест не столь красив, как обычай бросать перчатку, существовавший в рыцарские времена. Как бы то ни было, враг намерен мне отомстить, и я готов его встретить. В день коронации нашего нового монарха Мориарти наверняка будет в Лондоне. Рискну предположить, что он остановится в «Дэшвуд-клубе» на Керзон-стрит.

— Отель назван в честь сэра Фрэнсиса Дэшвуда, основавшего одно из тайных обществ Клуба адского пламени? [40]

— Именно. Разве это не свидетельствует об определенной репутации заведения? {17}

3

Вечером я пребывал в мрачно-торжественном настроении. Мысли о полковнике Джеймсе Мориарти пробудили во мне воспоминание о страшной опасности, совсем недавно угрожавшей нам. После ужина Холмс встал из-за стола и подошел к камину. Сцепив руки за спиной, он повернулся ко мне и сказал:

— Мой дорогой друг, поверьте, причин для такого уныния вовсе нет. В предстоящей схватке победит тот, кто вооружен знаниями. Поэтому я потратил немного времени на то, чтобы собрать недостающие сведения о нашем главном враге. Полковник Мориарти действительно служил в армии и принадлежит к дворянскому сословию. В это трудно поверить, но он лорд поместья Копихолд-Бартон, находящегося в графстве Дорсет. Однако при таком громком титуле полковник не владеет даже дюймом земли ни в родовом имении, ни в любом другом месте. Мориарти пал так низко, что ему приходится скитаться по худшим кварталам Парижа. Он живет среди уличных грабителей и ночных бабочек, промышляющих на Авеню-де-Клиши и в парке Монсо. Это и есть его подлинные владения, и он правит ими по закону ножа и кулака. — С секунду Холмс тер в пальцах чашу своей трубки, затем поднял глаза и продолжил: — Мир мало знает о Мориарти. В Дорсете их семья пользуется уважением. Дед полковника был вынужден отказаться от имения, однако сохранил за собой и своими наследниками титул. Вообще-то, он некогда приобрел его за каких-то пятьдесят фунтов, дабы придать солидности своему сомнительному предприятию по продаже акций иностранных железнодорожных компаний. О внуке никому не известно ничего компрометирующего.

— Разве нынешний Мориарти не отпетый преступник, против которого можно принять законные меры?

Холмс покачал головой:

— До сих пор ему не было предъявлено ни единого обвинения. В полицейских досье о нем нет сведений. Если бы я заявил о его причастности к моему похищению и покушению на мою жизнь, он подал бы на меня в суд и выиграл бы дело, поскольку доказательствами я не располагаю.

— Есть ли у него родственники, кроме покойного профессора?

Холмс вздохнул и сел в кресло напротив камина, загороженного китайским шелковым экраном. Стояли теплые летние дни, и огня не разжигали.

— Титул лорда поместья не стоит и пенни, однако дает обладателю ряд древних церемониальных привилегий. На протяжении пяти веков феодалы Копихолд-Бартона пользовались правом представлять свою часть графства на коронациях, открытиях парламента, торжественных выносах знамени и других государственных празднествах. Во время официальных церемоний члены этой семьи исполняют роль камердинеров графа Дорсетского. По сути, лорды Копихолд-Бартона — вассалы королевских вассалов. И все же Мориарти в свое время не пожалели денег, дабы обеспечить себе место в свите сильных мира сего.

— Так, значит, негодяй имеет право присутствовать на предстоящей коронации. Может, вам еще что-то известно?

Холмс улыбнулся, откинувшись на спинку кресла:

— В те дни, когда мне пришлось воспользоваться гостеприимством мистера Джабеза Уилсона, я посетил залы Сомерсет-хауса, где хранятся записи о регистрации рождений, браков и смертей за последние сорок или пятьдесят лет. Фамилия Мориарти не принадлежит к числу распространенных. В армейских списках она встретилась мне лишь несколько раз. Этого оказалось достаточно, чтобы почерпнуть кое-какие сведения о наших врагах. Как ни странно, они, похоже, не слишком-то старались скрыть свою тайну.

— Видимо, полагали, что вас удастся вовремя убрать.

— Несомненно. Законного отца профессора и полковника звали майором Робертом Мориарти. Согласно обнаруженным мною документам он служил в Индии и умер там от лихорадки. Его жене Генриетте Джейн слабое здоровье не позволяло жить в тропическом климате. Как показывает перепись тысяча восемьсот пятьдесят первого года, в отсутствие мужа леди занимала комнаты близ Гайд-парк-гейт. В земельном кадастре отмечено, что незадолго до ее приезда эту квартиру снял лорд Альфред Лонгстафф.

— Она была его содержанкой!

— До чего же вы хорошо владеете этими буржуазными клише, Ватсон! Да, если угодно, она была его содержанкой. Причина внезапного переселения миссис Мориарти в район Гайд-парк-гейт, где ее никто не знал, открылась мне, когда я сопоставил армейские списки с журналом регистрации новорожденных. Ко дню появления на свет будущего профессора майор Роберт Мориарти находился на службе в Китае не менее восьми месяцев. Следующий мальчик, ныне покойный начальник железнодорожной станции, родился через год после отъезда отца в Индию и через два месяца после его смерти. Из школьных уроков римской истории вы, вероятно, помните, как Светоний сардонически отзывался о подобных чудесах.

— «Везучие родят на третьем месяце» [41].

— Именно так. — Холмс зажег трубку и, взмахнув ею, погасил огонек. — Только старший ребенок, нынешний полковник Мориарти, действительно является сыном своего отца. Вообразите себе, какая вышла сцена, когда неженатый лорд Адольфус Лонгстафф ответил отказом на требование Генриетты Джейн признать побочных детей. Если верить переписи тысяча восемьсот шестьдесят первого года, даме пришлось удовольствоваться маленьким содержанием и вести весьма скромное существование в очаровательном городке Уэллс, который славится своим собором.

— Титул лорда поместья должен был унаследовать старший сын, то есть будущий полковник?

Холмс кивнул:

— Согласно армейским спискам в семидесятые годы Джеймс Мориарти служил в Трансваале в чине младшего капитана. Если его повысили в звании, то наверняка в пограничных войсках. Свою первую авантюру он развернул в Кимберли: это место, где состояния легко приобретаются на алмазных приисках и быстро спускаются за карточным столом. Полковник вернулся в Англию богатым человеком.

— Какое же отношение он имеет к преступному сговору между Милвертоном и Кэлхуном?

— Капитана Кэлхуна и Генри Кайюса Милвертона связывали общие интересы на море. Кэлхун был попросту пиратом, а Милвертон — совладельцем пароходной компании, осуществляющей перевозки из Лондона в Антверпен. Кстати, она по-прежнему носит его имя — вывеску можно увидеть на набережной Темзы, над воротами шедуэлльского дока. Ничуть не уступая порочностью натуры своему брату, младший Милвертон сумел избежать ответственности, когда в тысяча восемьсот восемьдесят пятом году его обвинили в том, что в бульварной прессе называется «торговлей белыми рабынями». Он не попал за решетку, однако публичное порицание в «Пэлл-Мэлл газетт» и брошюрах Армии спасения заставило его на некоторое время затаиться. Задача Милвертона состояла в том, чтобы доставлять молодых англичанок во Францию и в Бельгию, а француженок и бельгиек — в Англию. В том и другом случае женщины оказывались в чужой стране, где им не на кого было положиться, кроме так называемых покровителей.

— Вы знали полковника Мориарти до нашего знакомства?

— Только заочно. Однажды я помог отцу вызволить из беды дочь, вследствие чего на скамье подсудимых оказалась миссис Мэри Джеффрис, содержательница домов терпимости в Челси и Уэст-Энде. После шумной газетной кампании тысяча восемьсот восемьдесят пятого года полковнику Мориарти стало в Лондоне неуютно, и он отправился в Париж. Однако можно предположить, что и после отъезда за границу он наживался на бедности и отчаянии женщин, оставаясь сообщником Генри Милвертона. — С минуту Холмс молча курил трубку, после чего заключил: — По правде сказать, Ватсон, я никогда не думал, будто Милвертон и Кэлхун завладели заброшенным зданием Ньюгейтской тюрьмы лишь для того, чтобы убить меня. Разумеется, они с величайшим наслаждением свели бы со мною счеты, но ведь можно было просто сбросить мне на голову тачку с кирпичами на Уэлбек-стрит. Моя казнь замышлялась ими как развлечение в качестве приправы к основному блюду. Готовилось преступление неслыханной дерзости, и за ним стоял тщательно организованный заговор. Вы слышали разговоры о королевских бриллиантах по всему городу?

— Неужели вы верите слухам?

— У меня нет оснований их опровергать. Ньюгейтская тюрьма находится в самом сердце Сити, и стены ее надежны, как Банк Англии. Даже самым изобретательным преступникам необходимо безопасное укрытие, если они не хотят попасться после ограбления. И разве можно найти лучшее убежище, чем Ньюгейт?! Едва ли кому-нибудь придет в голову обыскивать тюрьму — во всяком случае не Лестрейду и не Грегсону, уж будьте уверены! При такой штаб-квартире, заручившись поддержкой иностранных соумышленников и банды головорезов, заговорщики наверняка добились бы успеха. Я в этом нисколько не сомневаюсь.

— Ну а мне подобные прожекты кажутся чистой фантазией. По крайней мере теперь, когда Кэлхун и Милвертон мертвы, полковник Мориарти не решится на такое в одиночку.

— Потеряв главных пособников, Мориарти не откажется от задуманного, а сведет первоначальный замысел к краже одной вещи, — терпеливо объяснил Холмс. — Разумеется, он не собирается уйти с церемонии с короной под мышкой, скипетром и державой в руках. Да они ему и не нужны, ведь их невозможно продать. Едва ли бродяги и душегубы из Батиньоля или Бельвиля предложат ему за такие сокровища достойные деньги. Он одержим другой идеей, ради которой способен схватить человека на лондонской улице и с наслаждением задушить жертву в тишине ньюгейтских стен.

— Эта затея ему не удалась. В чем же заключается его нынешний план?

— Братьев Мориарти переполняла испепеляющая ненависть, — ответил Холмс, наклонившись к камину. — Они росли с одной мыслью — отомстить семье Лонгстафф, прежде всего отцу, который отказался от родных сыновей и обрек их на бедность, а потом единокровному брату, присвоившему себе то, что принадлежало им. Они были уверены в своей правоте. Если ум Мориарти поражен преступной идеей, он с готовностью претворяет ее в жизнь. В данном случае поводом для злодеяния послужила брошь.

— Иными словами, полковник играет в волков и овец с лордом Холдером, чтобы выместить на нем свою горечь?

Мой скептицизм нисколько не смутил Холмса.

— Утрата «Королевы ночи» окончательно опозорит семью Лонгстафф. Наверняка заподозрят, что в краже замешан сам лорд Адольфус, — благо его репутация мота и прожигателя жизни к этому располагает. Вместе с должностью королевского герольда, которую его предки несколько веков передавали из поколения в поколение, он потеряет остатки фамильной чести. Такая месть должна будет удовлетворить полковника Мориарти. К тому же у него останется на память весьма недурной сувенир.

Вдруг мне припомнилось, что среди многочисленных открыток и плакатов, наводнивших в преддверии коронации витрины магазинов на Бейкер-стрит, я видел изображение принца Уэльского и его свиты. На всех придворных были синие мантии, окантованные белым атласом, а на шее одного из них сверкала бриллиантовая звезда в окружении сапфиров цвета ночного неба. Такие картинки нередко до карикатурности приукрашивают действительность, но на сей раз преувеличение показалось мне неслучайным. Это убедило меня в правоте Холмса.

— Думаю, завтра нам следует послушать, что скажет инспектор Лестрейд, — предложил я.

Холмс встал и принялся возиться с химическими приборами на своем столе.

— Если не возражаете, я предпочел бы не посвящать в нашу тайну инспектора Лестрейда и моего брата Майкрофта. У меня с полковником Мориарти серьезные счеты, и никто не должен вмешиваться в наш спор. Если одному из нас суждено выжить, то второй пусть умрет на дуэли. Уверен, мой враг думает так же, поскольку ему известно, что я не погиб от взрыва в камере Ньюгейта. А нести «Королеву ночи» в Скотленд-Ярд уместно лишь в том случае, если вы мечтаете никогда больше ее не увидеть.

Сказав это, мой друг замолчал и, склонясь над столом, погрузился в глубокое раздумье. Наконец он поднялся, чтобы идти в спальню. У двери Холмс обернулся ко мне:

— Ни о чем не тревожьтесь, Ватсон. О предстоящем ограблении я знаю почти все: где, когда и чьими руками оно будет совершено. Неясен только способ.

— Это не так уж мало!

— Но и не слишком много. Мы сами должны будем продиктовать его полковнику Мориарти, когда тот приступит к делу.

Как и следовало ожидать, дальнейших разъяснений я в тот вечер не получил.

4

По несчастливому стечению обстоятельств планы моего друга едва не спутал Майкрофт: в очередной раз он поднял по тревоге Лестрейда. Он считал инспектора кем-то вроде носильщика или чистильщика обуви и нередко подстегивал и запугивал его с поистине спортивным азартом. С высоты своих правительственных постов Майкрофт Холмс спустил Скотленд-Ярду распоряжение: всеми усилиями обеспечить сохранность коронационных реликвий и драгоценностей монаршей семьи. А для этого главный правительственный счетовод и советник по межведомственным вопросам приказал пригласить своего брата Шерлока Холмса. Лестрейд же надеялся однажды стать суперинтендантом или даже помощником комиссара и прекрасно осознавал, насколько воплощение его мечты зависит от благорасположения Майкрофта Холмса. Поэтому инспектор поговорил со своим суперинтендантом, тот обратился к своему начальнику, и в конечном счете дело дошло до министра внутренних дел. Министр подал идею главному советнику по межведомственным вопросам. Майкрофт Холмс одобрил ее как свою собственную, и, обретя форму приказа, она двинулась по служебной лестнице в обратном направлении.

О принятом решении нам вскоре сообщил сам Майкрофт, явившись на Бейкер-стрит в сопровождении Лестрейда. Стоял ясный день, который ничто не омрачало, кроме этого визита. Инспектора уже проинструктировали, и теперь он был готов в подробностях обсуждать план работы полиции в день коронации — 2 августа. Что мог бы сделать Шерлок Холмс, дабы поспособствовать наилучшей защите королевских бриллиантов, нашего национального достояния, во время церемонии в Вестминстере?

— Сесть в это кресло с трубкой и книгой предсмертных мемуаров какого-нибудь выдающегося преступника, — ответил мой друг без тени улыбки. — Замечу, что стиль француза по прозвищу Синяя Борода кажется мне куда занимательнее манеры английских мужей-убийц.

Лестрейд побагровел, утратив дар речи, но главный советник по межведомственным вопросам не растерялся.

— Так не пойдет! — проревел он, воззрившись на своенравного младшего брата. — Я дал слово, что ты обеспечишь защиту регалий!

— Это было твое слово, а не мое, — спокойно проговорил Шерлок Холмс.

— Но отчего? Боже мой! Почему ты отказываешься?

— Потому что мне нет нужды без пользы увиваться вокруг высокопоставленных особ. К тому же назревает одно весьма интересное преступление. Если оно совершится, все газеты будут писать лишь о нем. Коронация здесь ни при чем — это я знаю точно.

— Что именно ты знаешь?

— Об этом догадался бы любой дурак, не говоря о тех, кто обладает некоторой наблюдательностью и толикой здравого смысла. Будет предпринята попытка ограбления. Вещь, которую собираются украсть, и имя вора мне известны. Кроме прочего, я отличаюсь от любого дурака тем, что знаю, где и когда будет совершено преступление. Время я рассчитал с точностью до пяти минут.

— До пяти минут?!

— Ну хорошо. Скажем, до десяти. Вопрос лишь в том, как скоро преступник соберется с духом, чтобы осуществить задуманное, а за его нервы я не ручаюсь. Так или иначе, будет лучше, если вы с Лестрейдом предоставите все это мне.

— Хотя бы скажи мне, кто, когда, кого и как собирается обокрасть!

— Нет.

Я не смел даже словом обмолвиться о «Королеве ночи». А Майкрофт Холмс прямо-таки раздулся от гнева:

— Напрашивается вывод, что ты не доверяешь своему брату!

В тот момент я с радостью променял бы нашу гостиную на любой другой, более мирный уголок земли. Мне вдруг показалось, будто я перенесся на много лет назад, в детскую Майкрофта и Шерлока, и присутствую при их мальчишеской ссоре.

— Я всецело доверяю тебе, — ровным голосом процедил мой друг.

— Видимо, не настолько, чтобы посвятить меня в план предотвращения злодеяния, в чем бы оно ни заключалось!

Шерлок Холмс в упор посмотрел на разгоряченного брата и очень тихо проговорил:

— Если ты так думаешь, Майкрофт, то ты ровным счетом ничего не понял. Я не собираюсь «предотвращать злодеяние», напротив, намерен изо всех сил подталкивать преступника к попытке его совершения. Я должен расквитаться с личным врагом, и ограбление здесь всего лишь повод, не более. Другого способа я не вижу.

Вероятно, Лестрейд рассказывал Майкрофту Холмсу о вспышках политического вольнодумства, порой случавшихся с его братом, поэтому главный советник по межведомственным вопросам спросил:

— Тебе снова взбрела в голову какая-то чушь? Надеюсь, ты не решил украсть бриллианты из короны и возвратить их индусам?

Шерлок Холмс покачал головой:

— Нет. Если бы дело обстояло так просто, я все рассказал бы тебе и даже пригласил бы поучаствовать в столь приятной миссии. Но у меня есть веская причина отказаться от твоего поручения. Я уже пообещал мистеру Холдеру обеспечить на время торжеств безопасность лорд-мэра Лондона в Мэншен-хаусе. Ты же не хочешь, чтобы я оказался меж двух огней?

Это было для меня новостью: я не знал, что мой друг снова виделся с Холдером.

— Шерлок, я не вижу здесь конфликта интересов! — зловеще проговорил Майкрофт Холмс.

— И все-таки я говорю «нет».

Чаша терпения главного советника по межведомственным вопросам переполнилась. Не проронив ни слова, он ринулся прочь из нашей гостиной. Лестрейд поспешил за ним, и вскоре кеб увез Майкрофта в летние сумерки. Если Шерлок Холмс принял решение, никто не мог его переубедить.

Когда посетители уехали, я, видя на лице своего друга огорчение и досаду и желая отвлечь его, снова заговорил о «Королеве ночи»:

— Удивительно, не правда ли, что такая роскошная вещь создана лишь для того, чтобы украшать ворот мантии?

Несколько минут назад Холмс принялся просматривать вечернюю газету. Теперь он ее отложил и, поднявшись с кресла, беспокойно заходил по комнате:

— Вот именно, Ватсон. Для праздных людей роскошь, мишура и лесть — основа всего. Но я не склонен задумываться над тем, лестью ли приобретается роскошь или же роскошь приобретается ради лести… Сейчас для меня важно лишь то, что полковник Мориарти жаждет завладеть «Королевой ночи». Уверен, торговля живым товаром принесла ему немало денег. И новое преступление он задумал не столько ради выгоды, сколько ради отмщения тем, кто опорочил его самого и его мученика-брата. С искаженной точки зрения полковника, эта кража — акт правосудия, которое он намерен вершить над семейством Лонгстафф, а в их лице — надо всем обществом.

— Его поймают.

Холмс покачал головой, снова садясь в кресло:

— Лестрейду это не под силу. Полковник Мориарти принадлежит к опаснейшему типу нарушителей закона, которые ни разу не попадались на месте преступления. Они работают в одиночку и чаще всего совершают то, что профессор фон Крафт-Эбинг [42] называет убийством по страсти. Поскольку Мориарти один, его никто не выдаст, а из-за предательства сообщников чаще всего проваливаются криминальные замыслы. Полковник действует строго секретно, и чтобы проникнуть в хитросплетения его коварного ума, нужно влезть к нему в голову.

Так закончился этот день, оказавшийся столь неприятным. На протяжении последующих недель Лестрейд посещал нас несколько раз. Во время своих визитов инспектор принимал лукавый вид, чрезвычайно меня раздражавший. Подмигивая мне поверх очков, он говорил об опасности, которой подвергнутся бесценные бриллианты, выставленные на всеобщее обозрение в Вестминстерском аббатстве. При этом он добавлял, что скромных сил Скотленд-Ярда, вероятно, будет достаточно для обеспечения сохранности национального достояния без помощи высоких умов. Я боялся, как бы вопиющее нахальство Лестрейда не вызвало взрыва.

Холмс оставался невозмутимым дольше, чем я ожидал. Однако, когда гость повторил свою остроту в четвертый или пятый раз, он спокойно заметил:

— Чудесные камни, украшающие сегодня британскую корону, в свое время были похищены у раджей. Едва ли индусы расценят их исчезновение как кражу. Когда б меня уверили, что драгоценности собираются украсть с целью возвращения истинным владельцам, я бы охотно помог грабителям в меру своих скромных способностей.

В добродушно-грубоватом смехе, которым Лестрейд ответил на эту реплику, явственно сквозила фальшь. Очевидно, инспектор не привык выслушивать столь крамольные замечания, с какой бы целью они ни произносились. Ему не дано было примириться с нотками крайнего вольнодумства, если не сказать анархизма, во взглядах Холмса.

Когда Лестрейд нас покинул, мой друг наконец-то дал волю своему гневу:

— Теперь мне совершенно ясно, что инспектор и его подчиненные не способны справиться с такого рода угрозой! Эти люди просто выводят меня из терпения! Слава богу, что в разговоре с Лестрейдом я ни разу не упомянул полковника Мориарти! С тем же успехом я мог бы вручить «Королеву ночи» ворам и навсегда о ней позабыть!

Через пару дней Холмс отправился куда-то после завтрака и пришел домой лишь вечером. Возвратившись, он объявил мне, что провел все это время с лордом Холдером. Несмотря на сказанное брату Майкрофту и Лестрейду, мой друг снизошел до просьбы ознакомить его с маршрутом коронационной процессии и с помещениями, где будут представлены самые роскошные драгоценности. Банкир любезно согласился. К королевским покоям Букингемского дворца не смог бы подобраться ни один злоумышленник, включая Мориарти. Менее защищены были церемониальный зал и примыкающие к нему комнаты Вестминстерского аббатства, а также гардеробные в палате лордов, куда наш враг, будучи камердинером графа Дорсетского, мог проникнуть на краткое время. В сопровождении лорда Холдера Холмс осмотрел каждый угол в приемных. Казалось бы, только здесь преступник мог тайком выкрасть «Королеву ночи» или же открыто напасть на лорда Адольфуса Лонгстаффа, когда он будет исполнять обязанности герольда принца Уэльского.

Холмс вернулся домой в дурном расположении духа и, сев в кресло, досадливо принялся кусать ногти.

— Что бы там ни говорили брат Майкрофт или Лестрейд, украсть «Королеву ночи» во время коронации совершенно невозможно.

— Значит, брошь в безопасности?

В пылу неудовлетворенности Холмс вскричал:

— Боже мой, Ватсон! Ради своей цели этот негодяй едва не убил меня! Неужели вы не понимаете, что, если ему не удастся осуществить свой план на главной церемонии, он сделает это позже! Абсолютно бесспорно!

— Может, вся эта история с ограблением выдумана.

Мой друг посмотрел на меня без гнева, скорее, с сожалением — как на человека, который ничего не смыслит.

Следующим утром он снова отправился к лорду Холдеру. За год до того титулованный банкир стал членом совета лондонского Сити, и на время торжеств ему отвели комнату в Мэншен-хаусе, резиденции лорд-мэра. Коронация была первой в ряду торжественных процедур, на которых членам венценосной семьи и их приближенным предстояло появиться в полном парадном облачении. Через несколько дней после того, как в Вестминстерском аббатстве на голову нового монарха возложат корону, ему передадут власть над лондонским Сити. Маршрут этого шествия, второго по счету, пролегал через кварталы, ставшие сердцем юридической и финансовой жизни империи. На полдень назначили официальный ланч в великолепном Египетском зале Мэншен-хауса. Холдер должен был следить за порядком проведения церемонии и за сохранностью драгоценностей, пока лорд-мэр принимает у себя его величество.

— Поскольку вы уже знакомы с мистером Холдером, — сказал мне Холмс на следующий день, — думаю, вам не помешает убедиться в том, что некоторые залы Мэншен-хауса нуждаются в усиленной охране.

Примерно через час мы уже стояли в кабинете с полукруглой аркой окна, выходившего на Лондонский мост. Его светлость указал нам на только что вошедшего человека субтильного телосложения в костюме, коричневый цвет которого почти в точности совпадал с оттенком его глаз и великолепных усов.

— Я бы с радостью лично проводил вас, джентльмены, в обеденный зал и прилегающие к нему комнаты, но, к сожалению, мне необходимо присутствовать на заседании суда лорд-мэра. Посему вынужден поручить вас заботам инспектора Джейгоу из полиции Сити.

— С мистером Джейгоу мы старые друзья, — любезно проговорил Холмс. — Уверен, мы прекрасно поладим.

Полицейский пожал руки нам обоим:

— Насколько я помню, мистер Холмс, немало воды утекло с тех пор, как трое предприимчивых молодых американцев весьма ловко ограбили Банк Англии.

Сказав это, он прямиком провел нас в Египетский зал, внушительным размером и высотой потолков напоминавший соборный неф или дворец фараона. Отворив двери, инспектор хозяйским жестом предложил нам войти. Через все помещение тянулись два стола на двести мест каждый, перпендикулярно которым, на возвышении, был установлен третий. Высокие коринфские колонны поддерживали сводчатый потолок и обступали классическую арку западного окна. Великолепие, представившееся моему взору, поразило меня. По обеим сторонам зала, в углублениях между колоннами, стояли скульптурные группы и отдельные фигуры, выполненные в манере древнегреческих статуй. Во всех нишах красовались королевские знамена и факелы под колпаками. С потолка через равные промежутки свисали на цепях позолоченные люстры. Здесь вскоре после коронации будет дан обед в честь нашего нового монарха Эдуарда VII.

— Зал вмещает четыреста человек, — сказал инспектор Джейгоу так тихо, словно мы находились в церкви. — Но для приема его величества этого недостаточно. Для торжеств откроют Венецианскую гостиную и зал Уилкса, да и вообще будет задействован каждый свободный уголок Мэншен-хауса. Гостей ожидается очень много, и принять их всех не так-то просто.

Я взглянул на Холмса, опасаясь, как бы он опять не заговорил о роскоши и мишуре. Но он лишь спросил с оттенком нетерпения в голосе:

— Не покажете ли вы нам помещения, отведенные для подготовки к церемонии?

Джейгоу легонько ударил себя по лбу, будто бы досадуя на свою забывчивость:

— Конечно, мистер Холмс. Прошу пройти за мной. Я покажу вам комнаты для переодевания и тому подобное. Места в залах слишком мало, гостям будет неудобно сидеть за столами в мантиях. Мы предусмотрели очень надежное хранилище для плащей и всевозможных церемониальных атрибутов. Сюда, пожалуйста.

Следуя за инспектором, мы поднялись по парадной лестнице с мраморными ступенями, затем прошли немного по широкому коридору и остановились перед дубовой двустворчатой дверью, оснащенной несколькими внушительными замками и задвижками.

— В дни больших церемоний, джентльмены, здесь всегда переодеваются придворные. Членам королевской семьи положены, разумеется, отдельные кабинеты. В остальное время в этих помещениях заседают члены муниципального совета. Комнаты тянутся по всей длине здания, но вход только один. В день приема перед дверью выставят двоих сержантов военно-полицейского корпуса. Руководить ими и двумя караульными-запасниками будет старший капитан. После того как гости спустятся в обеденные залы, дверь запрут, и до конца ланча ни один человек не сможет сюда войти.

Отперев замок, инспектор ввел нас в просторную прямоугольную комнату. Здесь придворные при помощи камердинеров должны были снять мантии перед началом торжественной трапезы и снова надеть их перед выходом. Слева три высоких подъемных окна смотрели во двор. Посредине стоял большой стол, а вокруг него были расставлены прямые стулья с набивкой из черного конского волоса. Благодаря обстановке комната действительно напоминала зал заседаний, каковым, по сути, и являлась. Другая дверь в дальнем конце вела в помещение, которое предназначалось для хранения мантий, снятых с владельцев. Всю мебель отсюда вынесли, и теперь здесь стояли лишь три-четыре десятка портновских манекенов на высоких металлических подставках, обтянутых светло-коричневым холстом: они выстроились в три ряда, в точности как солдаты на параде.

— Вторая комната почти ничем не отличается от первой, — обнадежил нас инспектор. — Обычно здесь хранятся документы и работают подчиненные секретаря муниципального совета. Посторонние, за исключением разве что нас с вами, не допускаются в этот кабинет, а в день торжества сюда и мышь не проскочит, если только она не наделена особыми полномочиями.

— Мыши не внушают мне ни малейшего беспокойства, — мягко сказал Холмс. — Скорее, меня может заинтересовать крыса, причем облеченная такой властью, которой безоговорочно подчинитесь вы и ваши люди.

Джейгоу делано расхохотался:

— Что ж, мистер Холмс, думаю, благодаря вашим инструкциям никакая крыса нам не страшна. Мантии развесят на манекены, а двери, ведущие в соседние помещения, надежно запрут. Иными словами, вещам обеспечат полную безопасность, как в Банке Англии.

— Если вспомнить дело, которое мы с вами расследовали несколько лет назад, — холодно сказал Холмс, — то ваше сравнение кажется не совсем удачным.

Инспектор ответил на замечание Холмса с ловкостью мяча, отскакивающего от пола при ударе. Щеголеватым жестом разгладив свои густые усы, он гордо улыбнулся и произнес:

— Это помещение, джентльмены, наши друзья-лягушатники назвали бы garde-robe [43] и были бы совершенно правы. Мантии наших гостей действительно будут здесь под надежной охраной. — Джейгоу развел ладони в стороны на манер фокусника, выполнившего невероятно ловкий трюк. — В дни королевских церемоний единственный вход в эту комнату оберегается так же бдительно, как лондонский Тауэр.

— Вы в самом деле так думаете?

— Да, мистер Холмс, и, смею надеяться, с полным на то основанием.

— А что находится в следующей комнате?

— Вы можете осмотреть ее, сэр, если пожелаете. Сейчас ею не пользуются, и она постоянно заперта. Там хранят корреспонденцию, и даже в обычные дни клерки редко туда заходят. Однако, если вам угодно, я открою дверь. Извольте. Хотя с уверенностью можно сказать, что никакого отношения к предстоящей церемонии это помещение не имеет.

— На вашем месте я бы ничего не стал говорить с уверенностью, — едко заметил Холмс.

Джейгоу отпер американский автоматический замок и впустил нас в комнату, в два раза меньшую, чем предыдущие, с единственным подъемным окном. Инспектор поспешил отметить, что попасть сюда можно только через эту дверь. Одна из стен была от пола до потолка занята нишами, в которых стояли шкафы. Дверцы казались запертыми, и, вероятно, все открывались одним ключом. Холмс обвел их долгим немигающим взглядом.

— Думаю, мы увидели вполне достаточно, — сказал он. — Осталось лишь поговорить об окнах.

— Об окнах? — переспросил Джейгоу, впервые с момента нашей встречи утратив свою самоуверенность.

— Именно, — подтвердил Холмс. — Вы прекрасно потрудились, инспектор, превратив конторские помещения в хранилище для ценностей. Говоря, будто войти в каждую из комнат можно лишь через дверь, вы наверняка подразумевали, что брешью в ваших укреплениях остаются окна. Но об этом вы умолчали — видно, решили подшутить над нами или проверить нашу внимательность. Вы нас экзаменовали!

Замечание не на шутку смутило мистера Джейгоу. Ему явно не приходило в голову, что вор способен проникнуть во двор и влезть в окно второго этажа. Но признание в такой оплошности показалось ему равносильным самоуничтожению.

— Я не забыл об окнах, мистер Холмс, — неловко промямлил он.

— Не сомневаюсь, — сказал мой друг умиротворяющим тоном.

— Однако я посчитал, что едва ли преступник решит воспользоваться этим путем.

— Неужели? На мой взгляд, для него это единственный вариант — ведь у двери стоит охрана.

— Я как раз собирался упомянуть об окнах.

— Конечно же собирались! Ведь речь не о том, чтобы вор мог попасть сюда через люк в полу или потолке, хотя, уверен, вы и на этот случай приняли меры.

— Да-да! — торопливо закивал Джейгоу. — В комнатах выше и ниже этажом будут дежурить констебли.

— Превосходно! Тогда вы не станете возражать против небольшого эксперимента. Может ли кто-нибудь выйти во двор и проделать некоторые манипуляции с небольшим грузом, привязанным к веревке?

Холмс извлек из кармана смотанную в клубок тонкую бечеву, к одному концу которой крепилась фунтовая гирька с крючком.

— Это возможно, только…

— Только я убедительно прошу вас в ходе испытаний не доверять никому, даже доктору Ватсону и мне. Не оставляйте нас на этаже одних и не допускайте, чтобы мы разгуливали здесь, наверху, как нам заблагорассудится. Заходить в нижние помещения Мэншен-хауса мы также не должны. Вы неплохо поработали, многое предусмотрели и прошли главную проверку — проверку на преданность вашему начальству. Я вовсе не собираюсь вам вредить. А сейчас будьте добры спуститься во двор и выполнить мои указания касательно веревки с грузом. Меня и доктора Ватсона заприте здесь. Пусть один из констеблей дежурит в коридоре. Ваша помощь совершенно необходима для проведения эксперимента, но больше никого не надо в это посвящать.

В соответствии с планом Холмса, Джейгоу, выказывая неудовольствие, замкнул нас на ключ, а сам пошел вниз. Как только за ним закрылась дверь, мой друг сказал:

— Ватсон, нам лучше поторопиться. Этот малый еще безнадежнее Лестрейда. Если мы предоставим дело им, после церемонии в королевской коллекции не останется ни единого бриллианта. Я должен изучить обстановку, а вы откройте окно и спускайте гирьку на бечевке как можно медленнее. Это на некоторое время займет инспектора.

При выполнении задания я время от времени крутил головой, пытаясь наблюдать за Холмсом. Он расхаживал по трем смежным комнатам, порой ненадолго останавливаясь. Иногда я слышал едва уловимый скрежет металла. Завершив свой осмотр, Холмс высунулся из соседнего окна и принялся давать команды инспектору. Не берусь повторить их все (настолько дурацкими были некоторые из них), но под конец мой друг прокричал с тридцатифутовой высоты:

— Возьмите грузик и посмотрите, с какой амплитудой он раскачивается, когда вы держите его у стены. Если вор заберется на крышу, он может спуститься с нее на наружный подоконник, а оттуда попасть в помещение. Необходимо просчитать, насколько это вероятно.

— Но окна будут закрыты изнутри, мистер Холмс.

— С помощью маленького стального ломика вовсе не трудно выломать раму.

— В самом центре Сити и средь бела дня, мистер Холмс?

— Вор может взять тряпку и ведро и притвориться, будто моет окна.

— Во время визита его величества?

— Ограбление может быть совершено и ночью.

Наконец инспектор вернулся в garde-robe, как он шутливо именовал эту комнату. Сомневаюсь, что у него сохранилось высокое мнение о профессиональных достоинствах моего друга. Джейгоу наверняка заподозрил подвох, но, в чем именно он заключался, сообразить не мог. И уж конечно, у него не хватило бы способностей доказать, что перед ним разыграли фарс.

Я был несколько разочарован, когда Холмс отправился осматривать Вестминстерское аббатство и палату лордов без меня. Мне даже подумалось, что я зря согласился составить ему компанию в Мэншен-хаусе. Ведь это время можно было с большей пользой провести дома.

Как известно всему миру, коронация состоялась в назначенный день и никакая пропажа не омрачила долгожданных торжеств. Это дало богатую пищу для остроумия Лестрейда: за вечерним виски он красочно описывал, как блестяще Скотленд-Ярд справился с возложенной на него миссией без всякой помощи со стороны гениального детектива. Холмса эти тирады нисколько не занимали. Он отвечал на них короткой улыбкой, более походившей на гримасу нетерпения.

Мои мысли то и дело возвращались к полковнику Мориарти. Нам с Холмсом были известны его преступные намерения, но, судя по всему, он упустил удобный случай, ведь главная церемония уже миновала. Направляя в Скотленд-Ярд окончательный отказ от несения караула, мой друг заметил:

— Вся эта суета вокруг коронации — много шума из ничего.

— Вы не знаете этого наверняка, — сказал я. — Да и никто не знает.

— Помните дело, которое вы описали под заглавием «Голубой карбункул»? {18} Кажется, тогда я сказал вору: «Я Шерлок Холмс. Знать то, чего не знают другие, — моя работа».

Настала неделя официального ланча у лорд-мэра. Знамена, которыми в день коронации пестрел Уэст-Энд, теперь украшали коммерческие улицы Сити: они развевались вокруг собора Святого Павла, висели на фасадах банков, страховых и брокерских контор. Гирлянды маленьких флажков можно было увидеть на лепящихся друг к другу домах Ист-Энда (в той его части, что граничила с центральными кварталами), а также на доках Уэппинга и Лаймхауса.

Поведение Шерлока Холмса оставалось для меня загадкой. Он больше не говорил о предстоящей краже, при этом ни разу вслух не усомнился в правильности своих выводов. Он давно не вспоминал ни о брате Майкрофте, ни о Лестрейде, а со мной держался так замкнуто, что моя дружеская преданность едва не пошатнулась. Может быть, он, как говорится, взял палку не за тот конец? Все мы живые люди, и Шерлок Холмс тоже. Даже он не застрахован от того, чтобы упустить какую-либо существенную деталь. Ему и прежде случалось изредка ошибаться. Да и откуда он мог знать, что ограбление произойдет не на коронации, а во время приема у лорд-мэра?

Если полковник Мориарти не собирался сорвать «Королеву ночи» с лацкана лорда Адольфуса на глазах у изумленной публики, ему оставалось только пробраться в запертую гардеробную, пока обладатель броши будет делить трапезу с королем. Имей наш враг в своем распоряжении бригаду рабочих с кирками, он мог бы пробить каменную стену толщиной в двенадцать дюймов. В противном случае он должен был войти в хранилище через дверь, закрытую на замки и задвижки и охраняемую вооруженными сержантами военно-полицейского корпуса. Второй вход, соединяющий комнату для переодевания с той, куда уносили ценности, тоже запирался. Правда, были еще окна во двор, расположенные на высоте тридцать футов, но после того спектакля, который устроил Холмс для инспектора Джейгоу, полицейским поручили бдительно стеречь двор. Маленькую третью комнату, как и первые две, тоже держали запертой, а в нишевых шкафах, даже будь они открыты, могла спрятаться разве что кошка. В честности сержантов военно-полицейского корпуса сомневаться не приходилось.

Если вор каким-то непостижимым образом все-таки проникнет в гардеробную и укроется там, он не выберется оттуда до возвращения придворных с торжественной трапезы. Его непременно обнаружат, и он не сможет вынести из здания украденную вещь, поскольку по случаю пропажи «Королевы ночи» любого подозреваемого обыщут самым тщательным образом, пусть и в обстановке строжайшей секретности. Чтобы избежать ареста, ему придется избавиться от броши и уйти с пустыми руками. После этого во всех трех комнатах разберут полы и перероют ящики. Вернуться туда не позволят никому — по крайней мере, вору, который мог спрятать там свою добычу. В первую очередь возьмут в оборот несчастных сержантов, которые, прежде чем занять пост у двери, заносили вещи в гардеробную, а по окончании церемонии выносили их владельцам. Вероятно, задержат и кого-то из камердинеров, помогавших своим господам переодеться.

Однако Холмс полагал, что даже в таких условиях совершение кражи возможно. И в своей убежденности он, разумеется, был не одинок. Но если и существовала тайна запертой комнаты, я склонен был относиться к ней скептически. Допускаю, что полковник Мориарти действительно хотел украсть «Королеву ночи», но один-единственный взгляд, брошенный на вооруженную охрану у дверей, должен был отвратить его от этого намерения. Холмс готовился к решающей встрече с врагом, который, похоже, не торопился выходить на бой.

В тот вечер после обеда мой друг уселся за свой рабочий стол, а я стал наблюдать за ним, выглядывая из-за газеты. Он раскрыл замшевый сверток и извлек присланную ювелиром копию «Королевы ночи», как будто елочную игрушку или булавку для маскарадного костюма. Возможно, Холмс надеялся, что полковник украдет дешевую подделку вместо настоящего бразильского бриллианта, окруженного синими сапфирами. Разгоряченный опасностью, вор мог обмануться, однако мне это представлялось маловероятным. Не исключено, что фальшивая брошь требовалась преступнику для подмены оригинала. Только зачем она тому, кто охотится за ним самим? Решив, что эта «чушь», как выразился бы Майкрофт, едва ли заставит врага Шерлока Холмса принять его вызов, я углубился в чтение газеты. Но, как выяснилось впоследствии, я напрасно сомневался в его правоте.

5

Наступил день торжественного приема у лорд-мэра. В свете солнца уже ощущалась сочная зрелость, свидетельствующая о скором наступлении осени. Мы с Холмсом прибыли в Мэншен-хаус рано утром. Лорд Холдер и инспектор Джейгоу предоставили нас самим себе: первый полагал, что мы не нуждаемся в его инструкциях, второй считал наше присутствие бесполезным. Мы оба облачились в придворные костюмы: черные сюртуки, белые галстуки, полосатые брюки и шелковые цилиндры.

Четыреста представителей знатнейших фамилий должны были обедать в Египетском зале в присутствии короля Эдуарда, королевы Александры, принца и принцессы Уэльских, а также лорд-мэра и членов совета лондонского Сити. Для менее родовитых камергеров и герольдов накрыли столы в Венецианской гостиной и зале Уилкса, а тем, кто не уместился и там, предложили что-то вроде фуршета.

— Вы окажете мне большую услугу, — сказал Холмс, когда мы с ним поднимались на второй этаж, — если согласитесь занять пост в кабинете лорда Холдера. Оттуда вы сможете видеть двор и окна трех комнат, которые мы с вами осматривали в прошлый раз: гардеробной и помещений, прилегающих к ней. На столе у его светлости вы найдете бинокль с цейсовскими линзами. Вооружитесь им и наблюдайте за противоположными окнами, обращая внимание на каждую мелочь. — Холмс замолчал и, подумав немного, добавил: — Что бы ни произошло, оставайтесь на месте до назначенного часа. Вам может показаться, будто преступники совершают кражу, и все же тревогу поднимать не следует.

— Мне было бы намного проще, если бы вы объяснили, что именно я могу заметить.

— Когда процессия, прибывшая из Букингемского дворца, разделится на несколько частей, в комнате перед гардеробной станет очень людно. Переодевшись при помощи своих камердинеров, придворные спустятся в Египетский зал. Двери запрут. Примерно на час или более, пока продолжается королевский ланч, в помещениях второго этажа воцарится тишина. Единственный вход будет охраняться двумя сержантами военно-полицейского корпуса и их капитаном, еще двое останутся в запасе. Джейгоу со своими людьми станет дежурить во дворе. В это время там даже муха не пролетит.

— А чем займетесь вы, Холмс?

Мой друг пожал плечами:

— Я буду ждать развития событий и наблюдать за полковником Мориарти в роли камердинера графа Дорсетского. Вместе с другим придворным он войдет в комнату для переодевания, затем сядет за стол в Венецианском зале. Лорд Холдер приготовил там место и для меня, причем весьма удобное: нас с полковником будет разделять колонна. Когда обед закончится, вы проследуете к двери, возле которой стоят часовые. Ключи будут находиться у камердинера лорд-мэра. Он передаст их командиру стражи, тот откроет комнату для переодевания и впустит туда гостей. Два сержанта отопрут гардеробную и в строго установленном порядке вынесут мантии камердинерам владельцев.

— А вы?

— Я буду там же. Надеюсь, ваш револьвер при вас и он заряжен?

— Разумеется. И все-таки сдается мне, что полковнику Мориарти не представится ни малейшей возможности покуситься на «Королеву ночи».

— Так кажется не вам одному. Именно на это он и рассчитывает. Вы поняли, что вам нужно делать?

— Да, все ваши объяснения учел.

— Превосходно! У нас есть все основания рассчитывать на успех.

Я не был в этом столь уверен. Полковника я видел лишь на темной фотографии, где он в черном пальто выходил из дома на грязный двор. Камердинер графа Дорсетского должен надеть на торжественный прием красный мундир с золотой окантовкой. Сегодня Мориарти был лишь слугой своего господина и благодаря церемониальному одеянию терялся в толпе.

Я рассчитал, что ширина двора составляет от восьмидесяти до девяноста футов. Предоставленный мне цейсовский бинокль был устроен примерно так же, как и мой собственный «Барр и Страуд». Линзы точной шлифовки позволяли мне отчетливо различать то, что происходило в окнах напротив. Я мог разглядеть даже переплетения нитей холста, обтягивавшего портновские манекены. Но ничего достойного наблюдения пока не находилось.

Наконец издалека до меня донеслось низкое гудение соборного колокола. Настал полдень. Во дворе послышались голоса инспектора Джейгоу и его подчиненных, а через несколько минут загрохотали подъезжающие экипажи. Я посмотрел в бинокль на прибывших гостей. Из открытой коляски вышли король Эдуард и королева Александра. Она была грациозна, он — величествен. За ними последовали принц и принцесса Уэльские в подобающих случаю синих одеяниях. Лорд Лонгстафф держался позади своего господина. Лацкан мантии его светлости украшала «Королева ночи», виновница стольких волнений. Я навел на нее бинокль и увидел, как она сверкнула на августовском солнце. Сомнений в подлинности броши быть не могло: в сапфировом кольце поочередно мерцали и вспыхивали двенадцать граней великолепного бриллианта. Цвет обрамления менялся от светло-голубого до ярко-синего. Как известно, особенно высоко ценятся камни нежно-василькового оттенка. Но и не столь дорогостоящие темные сапфиры выглядели рядом с ними чрезвычайно эффектно. Нельзя было не восхититься искусной работой ювелира, благодаря которой, по справедливому замечанию лорда Холдера, «Королева ночи» являлась редкостным шедевром.

За тучной фигурой лорда Лонгстаффа виднелись головы младших принцев и принцесс, персидского шаха, послов и дипломатов. Эта процессия уступала коронационному шествию численностью участников, но отнюдь не блеском.

Снова переведя бинокль на окна противоположного крыла Мэншен-хауса, я увидел, как дверь комнаты для переодевания распахнулась. Членов королевской семьи и самых именитых гостей отвели в их кабинеты, а герольды и камергеры вошли в первую из трех смежных комнат, предоставив себя заботам своих слуг. Те сняли с господ мантии и передали их сержанту в униформе, стоявшему у входа в гардеробную. Каждое из одеяний повесили на специально предназначенный манекен. Церемония проходила очень чинно, без спешки и толкотни, в которой вор мог бы схватить добычу и скрыться.

Через четверть часа последние лорды и леди спустились к накрытым столам, и, как предрекал Холмс, на этаже наступила полная тишина. Гардеробная преобразилась: сорок манекенов пестрели великолепными одеждами — пурпурными, синими с золотом, зелеными с серебром. Сверкали бриллианты. Черные треуголки с позолоченным галуном и без него сидели на круглых болванках, одинаково наклоненных вперед для равновесия. Холщовые куклы, несмотря на то что их окутывали роскошные придворные мантии, почему-то напоминали мне тела, приготовленные для препарирования.

С полчаса я разглядывал в бинокль окна, не представляя себе, что особенного могу за ними увидеть. На миг мне померещилось чье-то движение, и я вздрогнул от неожиданности, как будто труп в анатомичке вдруг подмигнул мне со стола. Но я, конечно же, ошибся: вряд ли вор сам полезет в западню, чтобы попасться в руки здоровякам-караульным у дверей или на мушку полицейских под окнами.

На секунду я дал глазам отдохнуть и вновь поднес к ним бинокль. Вот опять! За рядами манекенов быстро промелькнуло что-то красное. Почудилось? Так или иначе, одно казалось бесспорным: если в гардеробной кто-то есть, он скоро войдет в первую комнату, где ничто не будет загораживать мне обзор. Но откуда этот человек возьмет ключ, чтобы выбраться наружу? Или мне застит зрение собственная фантазия? Может, одного из сержантов оставили в комнате для охраны мантий? Нет. Холмс сказал мне, что в гардеробной никого не будет. Значит, так и есть? А вдруг в последний момент сержанты военно-полицейского корпуса получили распоряжение, идущее вразрез с прежним планом?

Я настроил окуляры так, чтобы видеть гардеробную целиком, три четверти первой комнаты, прилегающей к ней слева, и часть крайнего запертого помещения, заставленного шкафами с документами и не задействованного в торжествах. Среди одежды я попытался отыскать синее облачение лорда Лонгстаффа, герольда принца Уэльского. Мне удалось хорошо разглядеть лишь первый ряд. Второй и третий поблескивали пурпурными, ультрамариновыми, изумрудно-зелеными и золотистыми тканями в промежутках между манекенами, стоявшими ближе к окну. И все же в глубине комнаты я рассмотрел темно-синее плечо и лацкан. Броши, которая сверкала бы на бархатном отвороте, не было. Это могло означать одно из двух: либо мантия принадлежала не лорду Лонгстаффу (не менее дюжины придворных явились на церемонию в накидках такого цвета), либо украшение кто-то снял.

В течение тридцати секунд, которые, казалось, длились целую вечность, во мне происходила борьба: с одной стороны, я боялся за сохранность драгоценности, с другой — не хотел выставить себя перед всеми круглым дураком. Вдруг я подниму шумиху напрасно и окажется, что владелец этой мантии никогда не держал в руках «Королевы ночи»? Прижав к глазам окуляры, я тщательно изучил золотой эполет, что вовсе не помогло мне, поскольку похожие знаки отличия были на всех одеяниях. В конце концов брошь могли для пущей надежности запереть в отдельном ящике! В свой бинокль я видел примерно три-четыре дюйма стоячего воротника с золотым шитьем. Рисунок представлял собой три пера, торчащие из короны, которую обвивала лента с микроскопической надписью «Ich dien!». Я готов был поклясться, что верно разобрал эти два слова: по одной легенде, они произошли от немецкого «Я служу!» и некогда украшали шлем короля Богемии, убитого Черным принцем [44] в сражении при Креси в 1346 году; согласно другой — Эдуард I, показывая покоренным жителям Уэльса своего новорожденного сына, их будущего правителя, сказал по-валлийски: «Eich dyn!» — «Ваш человек!» Так или иначе, эта фраза много веков назад стала девизом принца Уэльского и теперь красовалась на мантии его герольда. А рядом должна была сиять «Королева ночи», но вместо нее я видел лишь синий бархат. Мое сердце замерло от ужаса.

По-прежнему не желая зря поднимать тревогу, я все же вышел из кабинета лорда Холдера и устремился к комнате для переодевания. У входа в нее дежурили два сержанта и капитан. Как любил говорить Холмс, нельзя было терять ни секунды. Но что я мог сделать? По моей просьбе караульные не открыли бы дубовых дверей. Да и ключи наверняка доверены не им. Если я объявлю полковника Мориарти вором, а в гардеробной скрывается кто-то другой, я добьюсь лишь того, что врагу станут ясны наши намерения.

Я приближался к посту, лихорадочно думая: «Кем бы ни был полковник Мориарти, я должен его увидеть!» — и внезапно меня озарило. Теперь очевидно, что тогда я недостаточно взвесил свое решение, но в спешке оно показалось мне правильным. Если наш враг здесь, он не может находиться в другом месте. Я подошел к молодому капитану:

— Мне срочно нужно переговорить с полковником Мориарти, камердинером графа Дорсетского. Он обедает в Венецианской гостиной.

Сейчас будет ясно, прав я в своих предположениях или нет.

— Раз полковник обедает, — ответил капитан, слегка краснея, — то вызвать его никак нельзя.

— Я доктор Джон Ватсон, хирург-майор Нортумберлендского фузилерного полка. Мне совершенно необходимо сейчас же увидеть полковника Мориарти! Дело не терпит отлагательств!

По правде говоря, полковым хирургом-майором я был пятнадцать лет назад, когда служил в Афганистане, и не слишком надеялся на то, что эта белая ложь меня выручит. Но чудесным образом мне повезло. Как врач, я научился неплохо читать по лицам людей: услышав, кто я такой, капитан подумал, будто полковнику срочно требуется медицинская помощь. Не задавая лишних вопросов, он зашагал прочь по коридору и у поворота выкрикнул чью-то фамилию. Молодой солдат вытянулся перед ним по стойке «смирно», выслушал команду и отправился ее выполнять. Я же последовал за капитаном. По пути я заметил в стенной нише три скрещенные винтовки Мартини — Генри. Защитники империи и монарха были готовы ко всему!

Минуту или две я расхаживал туда-сюда по мраморному балкону над широкой лестницей. Наконец раздался отдаленный стук шагов. Сердце у меня упало. Пока мне мерещилось, будто я поймал вора, Мориарти обедал в Венецианской гостиной, что обеспечивало ему железное алиби!

Я попятился. Полковник поднимался по первому лестничному маршу, и со спины я видел его красный мундир и черные брюки. На нем была простая треуголка, которую полагалось снять перед входом в обеденный зал. У следующего пролета он повернулся ко мне, но глядел себе под ноги, и я не мог рассмотреть его лицо. Что делать? Когда полковник приблизился, я шагнул вперед с решимостью, какой от себя не ожидал. Он поднял голову, и я оцепенел, узнав Шерлока Холмса!

6

— Поздравляю вас, мой дорогой друг! — сардонически произнес он. — Я предполагал, что вы не способны следовать простейшим инструкциям. Вы чуть не испортили все дело.

— Где полковник Мориарти и почему на вас его придворный мундир?

— Это обыкновенный военный мундир, который я раздобыл по такому случаю. А Мориарти, полагаю, в данный момент занят похищением нашего национального достояния. Думаю, сейчас «Королева ночи» уже на пути к месту назначения.

— Как? У входа в комнату для переодевания по-прежнему стоит охрана, внешняя дверь заперта, как и две внутренние. Человек, оставшийся внутри, оказался бы в ловушке. Подозреваемый сидел с вами за столом?

— Он и сейчас там сидит. Я не выпускал его из виду с тех пор, как закрыли гардеробную.

— Тогда в чем же, черт побери, дело?

— Бедный старина Ватсон, боюсь, роль охотника за ворами мировой величины не для вас, да и крупным похитителем вам тоже не стать, — усмехнулся Холмс. — Я нисколько не сомневаюсь в том, что Мориарти заранее подготовил для себя выход через одно из смежных с гардеробной помещений. Вероятно, он сделал это до коронации, когда комнаты еще не охранялись и туда можно было попасть без особых препятствий. Я разгадал затею полковника, но решил до поры до времени никому о ней не говорить. Так что бриллиант в компании сапфиров, скорее всего, уже едет в Париж.

Я по-прежнему не понимал, как такое возможно и откуда Холмсу все это известно.

— Почему вы в мундире?

— Несмотря на то что в Венецианской гостиной нас с Мориарти разделяла колонна, я предпочел иметь неприметный вид. Нужно было одеться так же, как большинство присутствующих. Лорд Холдер любезно предоставил мне необходимые вещи.

— Так кто же все-таки сидит за столом?

— Фотографии, которые прислал мне полковник Пикар, поначалу ввели меня в заблуждение, но я обратил внимание, что все они датированы. Вскоре при сопоставлении дат выяснилось, что один снимок сделан в день визита Мориарти к ювелиру Раулю Гренье, проживающему в Брюсселе. Значит, на фото запечатлен кто-то другой. О своих подозрениях я сообщил Пикару, и тот посоветовал мне обратиться в полезнейшую организацию, именуемую Вторым отделением. Там узнали человека, изображенного на карточках: им оказался ловкий жулик и весьма неплохой знаток языков, известный французской полиции как полковник Лемоннье. У него, разумеется, множество псевдонимов. Возможно, иногда он называет себя полковником Мориарти, в чем я сильно сомневаюсь. Обратная вероятность тоже довольно неправдоподобна.

— Тем не менее полковник Лемоннье попал в число гостей, пусть не самых именитых, зато многочисленных. Для них накрыты столы с шампанским и закусками а-ля фуршет. Из такой толпы любой может ускользнуть совершенно незаметно.

— Прекрасно, Ватсон! Что касается наружности, то в последние семнадцать лет, с тех пор как разразился скандал из-за так называемой торговли белыми рабынями, Мориарти редко приезжал в Англию, и мало кто помнит, как он выглядит. Еще меньше тех, кто назвал бы себя его другом.

— Как бы то ни было, суть в другом: преступление совершено и мы этому не помешали.

Холмс, вздохнув, облокотился на мраморную балюстраду:

— Я уже устал твердить, что не намеревался предотвращать кражу. Если бы мы схватили Мориарти за руку, он получил бы несколько лет тюрьмы. Но факт хищения произошел, и я волен улаживать дело по собственному усмотрению. — Холмс достал свою записную книжку и положил на нее три тонкие продолговатые стальные пластины, вынув их из оберточной бумаги. На темном гибком металле пестрели крупинки сверкающей пыли. — Во время прошлого визита в Мэншен-хаус, пока вы через окно спускали нашему другу Джейгоу грузик на веревке, я быстро, но тщательно осмотрел гардеробную и две прилегающие к ней комнаты, двери которых, по счастью, были открыты. Пластины изготовлены из магнитной стали. Пыль на них — частички металла, которые легко притягиваются к поверхности намагниченного предмета. Они налипли, когда я просовывал эти две полоски в скважины дверей между помещениями, а эту, третью, — в замки ящиков дальней комнаты (пришлось обработать несколько шкафов, прежде чем на пластинке появилась стружка). Впрочем, возня отняла у меня не более минуты.

— Что это за металлическая пыль?

— Светлая сталь с низким содержанием углерода. Она всегда используется при изготовлении механизма американских автоматических замков Йейла: это оптимальный вариант. Крошка осталась в трех скважинах, после того как их рассверлили — очевидно, очень тонким буравчиком с алмазной коронкой. Судя по тому, как ярко пыль сверкает, эту операцию произвели недавно, но, надо полагать, прежде, чем комнаты стали усиленно охраняться. Тогда их еще использовали по обычному назначению. Кстати, каморка со шкафами и вовсе не пригодилась для церемонии. — Холмс спрятал пластинки обратно в записную книжку. — В основу конструкции замка Йейла положен новый принцип. Другие механизмы открываются, когда ключ поднимает рычаги, удерживающие язык. Форма ключа подгоняется под них. Замок Йейла повернется, только если контуры ключа полностью совпадают с устройством внутренней части. Иначе его и в скважину не вставишь. В обычные замки можно всунуть две-три отмычки одновременно. В замок Йейла — только одну, поэтому взломать его чрезвычайно непросто.

— Вы думаете, полковник Мориарти заранее озаботился этим?

— Безусловно. В противном случае в скважинах не было бы стружки. Внутри механизма Йейла несколько стальных штырьков. Сошлифуйте их все, и преграды не станет. Чем больше штырьков вы уберете, тем больше у вас шансов открыть замок другим йейльским ключом. Если сопротивления не будет вовсе, это вас выдаст. Посему от всех штырьков избавляться не стоит: удалите два или три, а с четвертым справится одна отмычка. Пятый и шестой создадут иллюзию, будто механизм просто хорошо работает, как свежесмазанный.

— Каждый замок, разумеется, уникален…

— Совершенно неповторимых замков и ключей очень немного. Любая фирма пользуется весьма ограниченным набором вариантов. При этом шанс открыть замок другим ключом — один на много тысяч попыток. Перебирать придется бесконечно, и воров такой путь не устраивает. Но каждый удаленный штырек повышает вероятность успеха. Убрав три и подцепив четвертый игольчатым щупом, человек, имеющий около ста ключей той же модели, рано или поздно откроет замок. Например, ключи от нашей квартиры на Бейкер-стрит и от двери между комнатой для переодевания и гардеробной очень похожи.

Между тем ланч подошел к концу, и придворные вернулись за своими мантиями. Позади нас уже поднимался шум голосов. Камердинер лорд-мэра, облаченный в куртку с кружевными манжетами и воротником, брюки до колен и туфли с пряжками, проследовал мимо нас в сопровождении суперинтенданта полиции Сити и инспектора Джейгоу в форменном мундире. Камердинер вручил ключ капитану караула. Тот отпер замок и, толкнув дверь, широко раскрыл дубовые панели перед первой дюжиной сановников. В их числе были высокий важный лорд Холдер и тучный Адольфус Лонгстафф, с копной седеющих волос. За ними с почтительным видом прошествовали два сержанта, чтобы отворить гардеробную и раздать одежду.

Холмс жестом велел мне идти вперед. Я вошел и встал в углу у окна. Сержанты открыли вторую дверь и начали выносить мантии по одной, передавая их камердинерам, а те помогали своим господам одеться. Пятнадцать или двадцать придворных рангом пониже ждали своей очереди. На них были форменные куртки и короткие штаны. В стороне от остальных я заметил графа с двумя сопровождающими в красных мундирах с золотой тесьмой. Один из них привлек мое внимание. Я издали осторожно за ним наблюдал, он же не мог меня видеть. Это был высокий худощавый человек с лицом сморщенным, как чернослив, хотя и не старше пятидесяти лет. Мой взгляд приковали к себе не столько эти преждевременные морщины, сколько выпуклый покрасневший лоб и глубоко посаженные глаза. Мужчина медленно поворачивал голову из стороны в сторону, словно прислушиваясь к какой-то внутренней музыке или решая сложную задачу. Как подсказывал мне мой опыт, такие движения свидетельствуют о затаенном беспокойстве. Некогда я замечал их у профессора Мориарти, чьи черты, казалось, ожили сейчас передо мной. Распознать среди присутствующих его брата оказалось проще, чем я ожидал.

Очевидно, полковнику Лемоннье, которого здесь никто не знал, не составило труда незаметно выйти из переполненного буфетного зала и выдать себя в Венецианской гостиной за Мориарти, также никому не известного. Я отвернулся, уверенный в том, что враг ничего не заподозрил, и отправился разыскивать Холмса. Он стоял рядом с Джейгоу. Инспектор, красный, с ощетинившимися усами, хранил горделивое молчание.

— Благодаря никчемности наших друзей-полицейских, — шепнул мне Холмс, заслоняясь ладонью, — Лемоннье беспрепятственно выскользнул из Венецианской гостиной еще до конца ланча и исчез. Но мы все-таки останемся здесь и подождем. Прошу вас быть начеку и приготовиться к быстрым действиям. Если желаете увидеть кульминацию моего маленького спектакля, не спускайте глаз с лорда Холдера.

Голова титулованного банкира на несколько дюймов возвышалась над группкой гостей. Он направился к нам с довольной улыбкой на лице, и вельможи почтительно расступились перед его величественной персоной. За ним шел, ссутулясь, лорд Адольфус Лонгстафф. Все было устроено так, чтобы полковник Мориарти очутился в первом ряду зрителей. Мои пальцы непроизвольно сжали холодную рукоять револьвера в кармане черной визитки. То, что произошло потом, промелькнуло за считаные секунды, которые показались мне бесконечными.

Лорд Холдер и его спутник вышагивали навстречу нам, явственно выделяясь среди прочих благодаря большому росту. Я бросил беглый взгляд на эполеты и лацканы их одеяний и замер в изумлении, как ребенок перед фокусником: на левом отвороте мантии Лонгстаффа горел белый бриллиантовый огонь, оттененный синевой сапфиров. «Королева ночи», которая, по словам Холмса, уже была на пути в Париж, предстала перед нами во всем неподражаемом блеске.

Я посмотрел на раскрасневшегося полковника Мориарти, ожидая, что он, выхватив пистолет, сорвет драгоценность с груди лорда Адольфуса. Но если я, должно быть, всем своим видом выражал крайнее удивление и недоверие, то на худом лице нашего врага застыл глубочайший ужас. Увидев брошь, он не бросился к ней, а отшатнулся.

Тут Шерлок Холмс снял позаимствованную для церемонии треуголку и взмахнул ею у себя над головой. Этот нарочитый жест привлек внимание полковника Мориарти, чьи запавшие глаза заволакивал парализующий страх, словно черти тащили его в ад. Он повернул свою тяжелую голову и, конечно, узнал нас с детективом. Инспектор Джейгоу, в парадном мундире, и суперинтендант полиции Сити сделали шаг вперед, и тут преступник дрогнул. Чтобы не позволить врагу первому взяться за оружие, я наполовину вытащил револьвер из кармана. Несомненно, у Мориарти был при себе пистолет, но, к моему удивлению, он даже не попытался достать его. Вместо этого полковник развернулся и побежал, расталкивая всех, кто попадался ему на пути. Через мгновение он исчез в глубине мраморного коридора. За ним по пятам бросились инспектор и суперинтендант.

— Джейгоу! — оклик Холмса прозвучал как команда на параде. — Не отставайте от него и прокладывайте для нас дорогу!

Мой друг врезался в толпу оторопевших зрителей. Несколькими шагами он пересек первую из трех смежных комнат и, миновав гардеробную, стремительно влетел в третью. Ключом, который дал ему лорд Холдер, Холмс отпер один из шкафов. Внутри оказалось странное устройство: чугунная коробка с воздухонепроницаемой стеклянной крышкой, окантованной латунью. Сбоку была приделана ручка наподобие тех, что бывает у пивных насосов. Сквозь стекло я увидел в одном углу ящика трехдюймовое отверстие с раструбом, в другом — трубку для поступления воздуха. Рядом лежали капсулы из черной резины в фетровых колпачках, точно соответствующие диаметру воздуховода.

Прежде мне не встречался такой аппарат, но его назначение было понятно. Он соединял конторы Мэншен-хауса с системой лондонской пневматической почты, перемещавшей телеграммы и маленькие грузы по подземным трубам протяженностью в сорок миль. Попадая в коробку, капсула испытывала давление, примерно равное десяти фунтам на квадратный дюйм, а в момент приема втягивалась вакуумом. Такая почта может передавать связки из семидесяти пяти телеграмм в резиновой обертке. Двигаясь по трехдюймовой трубе, посылка проходит милю примерно за две минуты. Бриллиант и обрамляющие его сапфиры были достаточно легки, чтобы преступник мог отправить их в двух контейнерах.

Шерлок Холмс просмотрел список адресов, прикрепленный с внутренней стороны к дверце шкафа:

— Едва ли полковник пожелал связаться с парламентом, Букингемским дворцом или полицейским управлением. На его месте я предпочел бы вокзал Чаринг-Кросс. Да! Ставлю фунт против пенса на следующий поезд до Парижа.

Холмс нацарапал записку, вложил ее в резиновую капсулу, и она полетела по месту назначения. Через его плечо я увидел адрес: «Лестрейду, в Скотленд-Ярд». Все, о чем я рассказал читателю столь пространно, в действительности не отняло и минуты.

— У меня были сомнения, — задыхаясь, говорил я, когда мы неслись вниз по лестнице, — но готов признать их напрасными. Фокус с брошью я назвал бы одной из самых блистательных ваших побед! Никогда не забуду, как изменился в лице Мориарти, когда взглянул на лонгстаффовскую мантию. Он понял, что украл подделку, которую вы ему подсунули!

На повороте Холмс остановился как вкопанный и с недоумением посмотрел на меня:

— Так вы ничего не поняли? Копия была на Лонгстаффе! В семействе Мориарти умеют отличать бриллианты от побрякушек. Полковника трудно ввести в заблуждение. Это удалось сделать лишь в полумраке коридора, и то можно списать его ошибку на эффект неожиданности — он подумал, будто видит вещь, которую час назад украл, подобно тому как убийце мерещится призрак жертвы. Вы, конечно, заметили, до чего он был обескуражен. А в следующую секунду Мориарти замечает нас с вами и двух полицейских, в упор глядящих на него. И ему становится вовсе не до броши, подлинной или поддельной. Вы держите оружие наготове, и преступник чувствует, что ловушка захлопнулась.

Мы стремглав вылетели во двор, и Холмс крикнул констеблю, чтобы нам подали закрытый экипаж, в котором мы могли бы отправиться по следам инспектора Джейгоу. Когда мы выехали за ворота, мой друг повернулся ко мне и под грохот колес громко, но спокойным тоном проговорил:

— Если позволите, старина, я воспользуюсь вашим револьвером.

— Едем на Чаринг-Кросс? — спросил я, передавая ему оружие.

— Да, — кивнул он. — Только подумайте! Мориарти с легкостью укрылся в гардеробной, когда остальные оттуда ушли и стража заперла двери. Полковник Лемоннье заменил его на ланче в Венецианской гостиной. Через пять минут вор покинул убежище, снял «Королеву ночи» с мантии лорда Лонгстаффа и, отделив бриллиант от сапфирового обрамления, отправил их в двух капсулах по пневматической почте. Перед возвращением придворных вору ничего не стоило спрятаться за дверью или за длинной занавеской, а при первом удобном случае незаметно выйти и затеряться в толпе. К тому моменту пропажу не должны были заметить. А когда спохватились бы и подняли тревогу, ищи-свищи ветра в поле. Против Мориарти не нашлось бы улик.

— Обнаружив исчезновение «Королевы ночи», преступника сразу начали бы искать.

— Мантии выносили по одной. Пока лорд Адольфус дожидался очереди, многие из участников церемонии уже ушли. И Мориарти мог бы сбежать, если б захотел, но решил не суетиться. Ведь при нем не было броши, и никто не стал бы его подозревать. Полковник Лемоннье тем временем наверняка помчался на вокзал. Для успеха нашего плана чрезвычайно важно, чтобы этот человек до некоторых пор оставался на свободе.

— А Мориарти?

— Он стремится домой, где его ждут бандиты с Пляс-Пигаль и шлюхи с Авеню-де-Клиши. Можете не сомневаться в том, что в «Дэшвуд-клубе» не дождутся оплаты счета. Думаю, полковник ближайшим поездом выедет в Фолкстон, а оттуда в Булонь. Ему нужно лишь забрать в телеграфной конторе две маленькие неприметные посылки, и этим же вечером он сможет с видом беззаботного фланера отужинать в местечке, недосягаемом для английского правосудия. А Джейгоу и Лестрейд пускай себе бегают по Мэншен-хаусу.

Наш экипаж, подскакивая, катился в сторону площади Ладгейт, оставив позади огромный купол и колоннаду собора Святого Павла. Холмс мрачно продолжал:

— Теперь правила игры для Мориарти изменились. Он думает, будто на мантии был тот самый бриллиант, который он полчаса назад украл и отправил по пневматической почте. Для него это может означать только одно: его предали. Окажись вы в таком положении, как бы вы себя повели?

— Я бы кинулся за брошью, чтобы проверить, точно ли меня обманывают.

— Вот именно.

Наш возница, констебль в форменном мундире, увидал с облучка, что въезд на Флит-стрит и Стрэнд перекрыт, поскольку по ним вскоре должна проследовать королевская процессия.

— Если нам повезло, — мягко сказал Холмс, — то это препятствие задержит и нашего беглеца.

Мы резко свернули к мосту Блэкфрайерс и через минуту уже мчались по набережной к Вестминстеру. Слева от нас блестела река, по которой, волоча за собой длинные ленты черного дыма, курсировали речные трамваи за пенни. Справа, в зелени деревьев, виднелись конторы юридической коллегии «Темпл». Наш экипаж нырнул в узкий каньон Вильерс-стрит. Впереди уже возвышалась прокопченная кирпичная громада Чаринг-Кросса.

Холмс первым выскочил из экипажа и устремился к платформам. Следом по вестибюлю шествовал Джейгоу, кичась парадным черным мундиром с золотым кантом. На ходу он успел изучить каждого пассажира, предъявлявшего билет контролеру. Но вот детектив подал инспектору знак, и они осторожно отошли за угол книжного киоска. Отсюда открывался неплохой обзор с видом на почту и телеграф. Я присоединился к ним.

— Сейчас два часа двадцать минут, — сказал мой друг. — Поезд отходит в три. Посылки должны были прийти с полчаса назад. Вряд ли они адресованы Мориарти. Он мог отправить их на имя Лемоннье или на любое другое.

Холмс, не таясь, пересек вестибюль и открыл дверь конторы, а мы с инспектором остались на посту. За стойкой ждал клиентов человек средних лет, которому наверняка приходилось не раз сталкиваться с почтовым мошенничеством. Шерлок Холмс заговорил с ним, а потом, потеряв терпение, что-то прокричал ему в лицо. Бедный служащий, вероятно, ответил, хотя слов я слышать не мог. Через секунду он стал очень медленно поднимать руки. Очевидно, Холмс достал из кармана мой револьвер или пригрозил, что сделает это. Иногда на него находила неистовая злоба, и он вполне мог застрелить чиновника, препятствующего расследованию.

По счастью, инспектор Джейгоу в тот момент смотрел в другую сторону. Он разглядывал пассажиров, спешивших разъехаться по домам после участия в королевской церемонии. Между тем почтовый работник сделал шаг в сторону. Холмс, наставив на него дуло, свободную руку запустил в ящичек с телеграммами и маленькими посылками, ожидающими востребования. Он пригоршнями вытаскивал их, бегло осматривал и бросал на пол. Наконец он снова прокричал что-то помертвевшему от ужаса клерку, тот ответил. Мой друг с силой распахнул дверь и зашагал к нам.

— Боже мой, Холмс!

— Мне сказали, что я видел все посылки, какие есть в отделении. Ни одна, ни одна даже близко не напоминает вещь, которую мы ищем. Ее уже забрали!

— Вряд ли это сделал полковник Мориарти, — проговорил я успокоительным тоном. — Он не мог приехать сюда настолько раньше нас, чтобы успеть взять брошь и уйти. Правда, может быть, ее получил Лемоннье под собственным или вымышленным именем.

Джейгоу не слишком внимательно слушал наш разговор. Не поворачиваясь к нам, полицейский тихо произнес:

— Да уж! Хорошенькое дельце!

Минутная стрелка больших квадратных часов, закрепленных на балке у нас над головами, прошла почти половину круга. Мы проследили за взглядом инспектора.

— Очень любопытно! — пробормотал он. — Взгляните на того типа с проседью, который спускается по лестнице к уборным: на нем форменная накидка наподобие тех, какие носят кебмены. Но подозрительно не это. Под ней — сшитая по мерке шелковая рубашка. Он явно не хочет выглядеть как джентльмен, однако держит в руке дорожный несессер фирмы «Дженнер и Ньюстаб» — весьма недешевый кожаный портфель с отделениями для белья, бритвенных принадлежностей и прочих вещей, которые могут понадобиться настоящему денди.

— Ясно одно, — безапелляционно хмыкнул Холмс. — Для того чтобы оказаться полковником Мориарти, он недостаточно высок и слишком крепко сложен. Но его не стоит упускать из виду, а при необходимости можно и арестовать.

Минутная стрелка часов коснулась цифры VI. До отхода поезда оставалось полчаса. Мы смотрели на людей, проходивших через турникет на платформу. Никто из них не имел ни малейшего сходства с нашим врагом.

— Смотрите! — встрепенулся Джейгоу. — Вон снова появился тот тип: по-прежнему в ливрейной накидке поверх дорогой сорочки, но уже без портфеля. Если не ошибаюсь, он направляется к стоянке кебов. Держу пари, этот мистер не собирается брать в руки вожжи, а хочет побыстрее уехать на пассажирском сиденье.

Повернувшись, инспектор бросил пристальный взгляд на двух неприметных джентльменов, до этой минуты читавших газеты на скамейке. Я на них и внимания не обратил бы. Но вот один из них встал, а через несколько секунд поднялся и второй. Они порознь направились в ту же сторону, что и человек в ливрее.

В течение следующих минут Холмс, Джейгоу и я не сводили глаз со сверкающей металлическими перилами лестницы, которая вела в мраморные, дышащие испарениями недра уборных. Там же, внизу, располагалась багажная контора, чем и объяснялось любопытство полицейского. Я ждал человека в красном мундире, но, как оказалось, напрасно. Наш враг появился в черном сюртуке, черных брюках и шелковой шляпе, держа в руке трость с серебряным набалдашником. Первым его заметил детектив. Его лицо напряглось, и я понял почему: элегантный господин нес дорожный несессер «Дженнер и Ньюстаб».

По правде говоря, я не узнал в этом джентльмене Мориарти. Его облик кардинально изменился, прежним остался только рост. На выпуклый лоб была надвинута шляпа; очки в массивной оправе придавали преступнику ученый вид, а глаза благодаря им казались посаженными менее глубоко; линию рта скрывали приклеенные темные усы.

В движениях полковника ощущалась странная решимость. Поднявшись по лестнице, он быстро повернул в сторону от нашего киоска и подошел к вращающейся двери вокзальной гостиницы. Мы двинулись за ним на расстоянии. Дверные панели крутились медленно, и, очутившись в холле, я увидел, как Мориарти уже шагнул в лифт. Мальчик-служитель нажал кнопку. Холмс бросился вверх по ступенькам, стараясь бежать вровень с кабиной, а я остался дежурить на первом этаже. Джейгоу вызвал второй лифт и поехал наверх, чтобы отрезать полковнику путь к бегству через крышу. Вдруг, к моему ужасу, первый лифт, поднявшись не выше третьего этажа, стал спускаться. Мориарти нужно задержать! Холмс и Джейгоу проскочили мимо цели, и теперь мне, по всей видимости, придется встретиться с мошенником один на один. Моя рука потянулась к карману, но тут я вспомнил, что револьвера там нет.

Собравшись с духом, я приготовился к атаке. Слава богу, в моем арсенале были кое-какие приемы — меня научили драться в регбийном клубе «Блэкхит». Но только я настроился на борьбу, лифт без остановки проехал мимо на нижний уровень. Мы просчитались: Мориарти решил воспользоваться выходом на Вильерс-стрит. Полковник перехитрил и Джейгоу, и меня, и даже Холмса. Уверен, что беглец нас не видел и все же не поленился замести следы на всякий случай.

Следующая возможность поймать его могла представиться при посадке на трехчасовой фолкстонский поезд. Погоня продолжалась! Стрелки показывали без двадцати три, и состав наверняка готовился к отправлению. Из лифта выпрыгнул Холмс.

— Бросьте все это! — прокричал он мне, быстро обшарив взглядом малиново-кремовое убранство гостиничного вестибюля.

Мы вернулись в здание вокзала.

— Надо ловить Мориарти на платформе перед отходом поезда, — сказал я.

— Нет! Это именно то, чего он от нас ждет!

— И что же мы предпримем?

— Все составы, уходящие с Чаринг-Кросса, переезжают мост и останавливаются на станции Ватерлоо. Полковник успеет минут через пять-десять сесть на пригородный поезд и сойдет там, предоставив нам караулить его на вокзале. Из Ватерлоо Мориарти благополучно доберется до Фолкстона или Дувра. Ждать больше нельзя. Надо брать его сейчас.

— Но ведь на всех станциях полным-полно полицейских!

— Ну и что с того, Ватсон?! Это не помешает ему попасть с вокзала Ватерлоо на любую станцию Лондона или в любой город Англии.

— Скотленд-Ярд наверняка пустил своих ищеек по следу Мориарти.

Холмс глубоко вздохнул:

— Сейчас о пропаже «Королевы ночи» во всем городе знают лишь полдюжины человек, причем трое находятся здесь. Основные силы полиции брошены на охрану королевского кортежа и соблюдение порядка в столице.

В этот момент нас догнал Джейгоу. У самой дальней и грязной платформы стоял состав из старых вагонов, который вскоре должен был начать свой неспешный путь к юго-восточным окраинам Лондона через Нью-Кросс, Луишем и Блэкхит. У турникета, где контролер проверял билеты, маячил высокий господин спортивного телосложения в коричневом твидовом сюртуке. В руках он держал кожаный портфель «Дженнер и Ньюстаб».

Как легко двусторонняя одежда может изменить облик своего владельца, уходящего от преследования! Холмс сразу же помчался за ним во весь опор, Джейгоу и я бросились вдогонку. Металлические ворота уже закрылись, поезд издал свисток. Инспектор что-то прокричал контролеру в тот момент, когда состав медленно пополз к Хангерфордскому мосту через Темзу, чьи грязные воды посеребрило послеполуденное солнце. Холмс перепрыгнул через ограду и понесся по платформе. Полковник, казалось, как сквозь землю провалился. Но вдруг послышался хлопок, похожий на разрыв сигнальной ракеты, — это был выстрел из револьвера. Назвать модель я не мог, но понял, что оружие мощнее моего. Стреляли, судя по всему, из первого вагона.

Возвращаться в здание вокзала, чтобы послать срочную телеграмму в станционную службу Ватерлоо, было бессмысленно: полицейские не успели бы к поезду. Оторвавшись от нас сейчас, Мориарти мог сойти на любой остановке и затеряться в толпе. Где тогда его искать — в Лондоне, провинции, Европе или Тимбукту…

Холмс спрыгнул с платформы и побежал по путям. Для Мориарти он был пока недосягаем — для этого полковнику пришлось бы перейти в последний вагон и стрелять оттуда. Тем не менее, когда колеса закрутились быстрее, преступник еще дважды нажал на курок. Металлический грохот состава почти полностью заглушил звук выстрелов, но очередная пуля свистнула прямо над головой Джейгоу. Если я не ошибался, враг выпустил из барабана три патрона, значит оставалось столько же. Мориарти достаточно было просто отогнать нас, не говоря уж о том, чтобы убить или ранить, и перед ним открылись бы все пути к свободе и богатству.

Вагоны, увлекаемые вперед маленьким, суетливо тарахтящим паровозом, катились к перекинутой через реку махине из металлических балок и деревянных досок. Слева виднелся залитый солнечным светом мост Ватерлоо, по которому бесконечной вереницей тянулись экипажи; справа пестрел красными, белыми и синими лентами Вестминстерский мост, украшенный по случаю празднества. Я знал: нам не найти Мориарти в толпах, которые осаждают лондонские вокзалы в такую пору. А кроме нас, его никто и не искал.

Едва я об этом подумал, крыло семафора, скрежеща, поднялось в горизонтальное положение и зеленый свет сменился красным. Загремели буферные брусья, завизжали колеса. Почти на середине моста поезд замер. Воцарилась тишина. Было неясно, почему он затормозил: машинист ли ждал, когда на разъезде освободится путь, или стрелочник заметил нас из своей будки?

Почти прижимаясь спинами к обшивке вагонов, чтобы не пересекать возможную траекторию стрельбы, мы двигались вдоль путей: первым шел Холмс с револьвером в руке, следом инспектор, за ним я. Вдруг раздался окрик машиниста:

— Прочь с дороги!

Команда явно была адресована не нам, а кому-то в дальнем конце состава. Мы не могли видеть того, что происходило у головы поезда, однако услышали, как кто-то спрыгнул на гравий.

— Он собирается дать тягу! — воскликнул Джейгоу.

— С чемоданом в руке? Вряд ли, — тихо сказал Холмс.

Мы обогнули последний вагон, чтобы встретить Мориарти с тыла. Выйдя из укрытия, я приготовился броситься на землю, если начнется пальба. Но никто не стрелял. Стояла такая тишь, будто мы находились на пустынном морском берегу или на горном склоне. На путях не было видно других поездов, — очевидно, кто-то заметил, как мы бежим по шпалам, и приказал остановить движение по мосту.

Посмотрев в сторону, я обомлел: через парапет перегнулся высокий человек в сюртуке из коричневого твида. Он перевернул кожаный дорожный несессер и вытряхнул его содержимое в Темзу. В воду полетели кисточки для бритья, мыло, одежные щетки, пижама и туго свернутое белье. Наш враг показывал, что сдается, или он просто избавлялся от обременявшей его ноши? Но тут полковник выхватил из кармана пистолет, и я резко отпрянул к вагону. Однако Мориарти выстрелил куда-то вдаль, повернувшись к нам спиной. Почему он палит не в нас? Хотя нет, я беспокоился напрасно: быстро развернувшись, злоумышленник прицелился снова, и пуля задела деревянную дверь в паре футов над моей головой. Через несколько секунд я увидел, кому предназначался предыдущий патрон: со стороны станции Ватерлоо по мосту медленно двигалась группа людей. Они пригибались, готовые в любой момент упасть наземь. Все, за исключением двоих, были в голубых мундирах из саржи и высоких касках с серебряными звездами. Во главе десятка полицейских крался, прижимаясь к парапету, мужчина в сером, а перед ним, в коротком летнем пальто и шляпе-котелке, осторожно шел инспектор Лестрейд.

Держат ли они оружие на изготовку, я видеть не мог. В любом случае для того, чтобы убить их всех, у Мориарти не хватило бы патронов в барабане, а перезарядить револьвер ему бы не дали. Бросив взгляд на дюжину полицейских, надвигающихся на него, полковник швырнул черную кожаную сумку туда же, куда незадолго до этого отправились дорожные аксессуары. Неужели и «Королева ночи» оказалась в Темзе? Если да, то никакая улика больше не указывала на Мориарти как на вора!

По моим подсчетам, у нашего врага оставался один патрон, у Холмса же все шесть были в каморах. Мы наступали с одной стороны, Лестрейд и его люди — с другой. Противник был зажат в тиски. Близилась развязка, и она оказалась стремительной. Полковник вскочил на широкий металлический парапет и, держа в руке револьвер, взглянул в сторону моста Ватерлоо. Никто не знал наверняка, как он распорядится последней пулей. Лестрейд и его подчиненные остановились. Им хотелось взять Мориарти живым, но еще больше их волновало содержимое его карманов — вдруг он прятал там великолепный бразильский бриллиант и горсть сапфиров?

Зашуршал гравий. Шерлок Холмс медленно пошел вперед. Его твердое лицо не дрогнуло; он спокойно встретил полный ненависти взгляд преступника. Держа револьвер в опущенной правой руке, мой друг уверенно и неспешно приближался к последнему из негодяев, жаждавших развлечься зрелищем его гибели на ньюгейтском плацу. Полковник не двигался, очевидно ожидая, когда сыщик подойдет на расстояние пистолетного выстрела. Все замерли. Холмс желал вступить с Мориарти в смертельную схватку один на один, и вот теперь этот момент настал: если полковник промахнется, ответный выстрел будет последним. Долговязая фигура, замершая на фоне летнего неба, представляла собой на редкость легкую мишень.

Когда врагов разделяло всего тридцать футов, Мориарти поднял пистолет. Великий детектив сделал еще шаг, по-прежнему держа руку опущенной. В следующую секунду мое сердце застыло от прилива тошнотворного ужаса: Мориарти нажал на спуск. Холмс пошатнулся, но попадания не было. Он сумел уклониться от летящей пули.

Мой друг продолжал идти вперед. Не знаю точно, какой смысл обычно вкладывается в слова «обезуметь от страха», но когда слышу их, в мельчайших подробностях представляю себе лицо полковника Мориарти в ту минуту. Тишину теплого дня нарушали лишь отдаленный свист пара, выпускаемого маленьким паровозом, да шорох шагов Холмса. Приблизившись к врагу на расстояние десяти футов, он прицелился. Полковник изрыгнул какое-то проклятие, которого я не мог расслышать. В тот же момент револьвер в руке сыщика коротко дернулся. Мориарти сначала качнулся вперед, а через долю секунды, перекувырнувшись, исчез за перилами моста.

Неизвестно, пошел ли полковник ко дну с пулей в голове или же назло тем, кто загнал его в угол, сам бросился в мутную глубь. Его тела не нашли, а если и так, то не опознали. Из тех несчастных, кого река выбросила на берег в последующие несколько недель, двое или трое были обезображены стальными лопастями колесных пароходов. Еще несколько трупов унесло в море. Хочется верить, что полковник был в их числе. Так или иначе, судьба покарала его более жестоко, чем это сделали бы мы.

В то время как близился к концу последний поединок между Холмсом и Мориарти, двое подчиненных инспектора Джейгоу арестовали Лемоннье. Он в своей кебменской накидке не успел далеко отойти от здания вокзала. Задержанный не оказывал сопротивления, однако настаивал на своей невиновности, признавая лишь то, что согласился подменить своего нового знакомого на ланче в Мэншен-хаусе. Мошенник утверждал, что знал этого человека всего несколько дней. О «Королеве ночи» Лемоннье никогда не слыхал. Правда, в его кармане обнаружили два маленьких свертка: один с бриллиантом, другой с сапфирами. Каким образом он похитил их у Мориарти при передаче портфеля на вокзале, не выяснилось. По словам Лемоннье, упаковки он получил от полковника на прощание и полагал, будто внутри находятся стеклянные безделушки, годные лишь на подарок сговорчивой девчонке с Пиккадилли.

Вечером того незабываемого дня инспектор Лестрейд в очередной раз посетил нашу гостиную на Бейкер-стрит.

— Видите, мистер Холмс? — благодушно сказал он. — Мы всегда оказываемся там, где в нас нуждаются. Кабы не здравый смысл и профессиональное чутье вашего покорного слуги, мост бы не перекрыли. Совершенно не к чему напоминать вам, джентльмены, что тогда полковник Мориарти благополучно добрался бы до станции Ватерлоо. А уж оттуда он мог податься куда угодно. Выбрать направление — это дело нескольких минут. И сейчас сидел бы он в Париже да любовался своей безделушкой — кажется, так назвал брошку Лемоннье.

Холмс неразборчиво пробормотал что-то себе под нос.

— А помните, джентльмены, — снова заговорил Лестрейд, подавшись ближе к нам, — тот случай, когда вы шли по парку и увидели, как человеку снес голову всадник на полном скаку? И знаете что?

— Понятия не имеем, Лестрейд, надеюсь, вы нас просветите. Вам удалось узнать имя убийцы?

Инспектор глотнул виски с водой и снова качнулся вперед.

— Нет, мистер Холмс. Я выяснил всю подноготную владельца головы, хоть он и попал к нам с абсолютно пустыми карманами.

— Я вас поздравляю, — проговорил Холмс, закрывая глаза. — Пожалуйста, продолжайте.

— Того человека звали Алкером, в прошлом он служил во флоте и был главным корабельным старшиной. Его случайно узнал один из посетителей патологоанатомической лаборатории, где голова хранится в банке с формальдегидом. По собранным нами сведениям, Алкер за границей принимал участие в ряде печальных, но необходимых операций: он приводил в исполнение приговоры военного, а иногда и гражданского суда. Что вы теперь скажете?

— В одном можете не сомневаться, Лестрейд: его не убил из мести тот, кого он в свое время повесил. Кроме этого, к сожалению, мне нечего добавить.

Лестрейд слегка насупился, обиженный тем, что его открытие не произвело ожидаемого эффекта.

— По правде говоря, я отправил на виселицу немало преступников, — самодовольно изрек он. — Однако мне не случалось иметь дело с палачом.

— Увольте от этого и меня, — сухо сказал Холмс. — Будь он хоть с головой, хоть без головы.

1

У Артура Конан Дойла, «литературного отца» Шерлока Холмса, персонаж носит звание полковника.

2

Реальное убийство, происшедшее в Эссексе в 1898 году. Сюжет лег в основу повести из сборника Д. Томаса «Шерлок Холмс и голос из склепа» («Sherlock Holmes and the Voice from the Crypt»).

3

Бальзам из растительных масел, преимущественно употреблявшийся мужчинами для укрепления волос.

4

Кормовая часть судна (продолжение киля) в виде рамы.

5

Оскар Уайльд. Баллада Рэдингской тюрьмы. Перевод Нины Воронель.

6

Георгианский стиль сформировался в британской архитектуре в эпоху правления четырех сменявших друг друга королей по имени Георг (1714–1830).

7

Один из известных джентльменских клубов, созданных после принятия Билля о парламентской реформе 1832 года, которая предоставляла право голоса торгово-промышленной буржуазии.

8

Крупная железнодорожная развязка в южной части Лондона.

9

Лондонская улица, славящаяся дорогими ателье по пошиву мужской одежды.

10

Королевский дворец (почти полностью сгорел в 1698 году), давший название улице, на которой расположены правительственные учреждения.

11

Часовню построил Джон Уэсли, английский теолог XVIII века, основатель методизма.

12

Распространенное в викторианской Англии эвфемистическое обозначение куртизанок, искавших богатых покровителей во время конных прогулок.

13

В начале ХХ века многие состоятельные лондонцы имели обыкновение прогуливаться в Гайд-парке после воскресной службы. Эти променады получили название «церковные парады».

14

Из-под пальто, из-под полы, тайком (фр.).

15

«Неустрашимый» (англ.). Британский линкор, давший наименование новому классу боевых кораблей, был построен в 1906 году.

16

Выражение вошло в обиход с легкой руки адмирала Нельсона, сжегшего датский флот в гавани Копенгагена в 1801 году.

17

Перефразированная цитата из стихов Александра Поупа, одного из крупнейших авторов британского классицизма.

18

Джозеф Редьярд Киплинг. Эскадренные миноносцы. Перевод Ады Оношкович-Яцыны.

19

Афоризм Сэмюэла Джонсона, английского лексикографа, литературного критика и поэта эпохи Просвещения.

20

Комедия Ричарда Бринсли Шеридана, впервые поставленная в 1775 году.

21

Скандал, разразившийся вокруг картежной вечеринки с участием будущего короля Эдуарда VII. Одного из игроков, сэра Уильяма Гордона-Камминга, уличили в шулерстве. События получили широкую огласку, что повредило репутации наследника, поскольку баккара в те годы была запрещенной игрой.

22

«Англия ждет, что каждый выполнит свой долг» — сигнал, поданный адмиралом Нельсоном с помощью флагов перед началом Трафальгарской битвы 21 октября 1805 года.

23

Должностное лицо, следящее за соблюдением дисциплины в колледжах Оксфорда и Кембриджа.

24

Должностное лицо, следящее за соблюдением дисциплины в колледжах Оксфорда и Кембриджа.

25

Так называли членов обширной ирландской сепаратистской ассоциации, сформированной в начале 1860-х годов.

26

«Царь, император» (лат.).

27

Шотландский мемуарист, автор знаменитой двухтомной биографии «Жизнь Сэмюэла Джонсона».

28

Уникальный прибрежный ландшафт в Северной Ирландии, образованный несколькими тысячами базальтовых столбов вулканического происхождения.

29

Нашумевшее преступление, совершенное 31 мая 1902 года и отнесенное к классическим случаям нераскрытых убийств.

30

Латинский юридический термин (букв.: «не желать преследовать»), обозначающий отказ обвинителя от иска и прекращение производства по делу.

31

Из детской поэзии Эдварда Лира. Перевод Игоря Родина.

32

Британский парапсихолог. Умер в Брайтоне от передозировки хлороформом, что было зарегистрировано как смерть от несчастного случая, однако в неофициальных источниках распространена версия о самоубийстве.

33

Британский поэт, эссеист, филолог и философ, исследователь паранормальных явлений, один из основателей Общества психических исследований.

34

Традиционные персонажи английского кукольного театра: веселый горбун и его жена.

35

Героиня романа Чарльза Диккенса «Барнеби Радж».

36

Премьера оперетты Жоржа Бизе состоялась в 1857 году.

37

Незаконное проникновение в жилое помещение в ночное время. Согласно законодательству Англии и ряда американских штатов является более опасным преступлением, чем кража со взломом, совершенная днем.

38

Английский экономист, философ и общественный деятель XIX века.

39

Французский офицер и государственный деятель, вставший на защиту А. Дрейфуса и указавший на истинного виновника инкриминируемого ему преступления. Как литературный персонаж фигурирует в рассказе Д. М. Томаса «Дело невидимой руки» («The Сase of the Unseen Hand»).

40

Объединение закрытых клубов английской либеральной аристократии XVIII века. Им приписывали исповедование культа Вакха и Венеры, проведение черных месс, богохульных оргий и т. п.

41

Цитата из «Жизни двенадцати цезарей» Гая Светония Транквилла, древнеримского историка и писателя.

42

Выдающийся немецкий психиатр и невропатолог, автор учебников по криминальной психологии и судебной психопатологии.

43

Гардероб (от garder — хранить, и robe — платье) (фр.).

44

Прозвище Эдуарда Вудстока, полководца, старшего сына короля Эдуарда III.

45

Руддок Э. Г. Спутник гомеопата (Vade Mecum): Руководство к лечению болезней по способу гомеопатии. СПб.: С.-Петерб. о-во последователей гомеопатии, 1883.

46

Британский пианист и композитор, слепой от рождения.

47

«Twinkle, Twinkle, Little Star» — детская песенка на стихи Джейн Тейлор, известные русскоязычному читателю в переводе Ольги Седаковой.

48

Политик и публицист эпохи Просвещения.

49

Каспер И. Л. Практическое руководство к судебной медицине: В 2 ч. СПб., 1872.

Комментарии

1

О лечении трахомы пишет в своей книге доктор Эдвард Гаррис Руддок (Ruddock, E. H.The Homeopathic Vade Mecum. Roericke & Tafel, 1889. P. 373) [45].

2

Подобно Майкрофту Холмсу, изучению древнегреческой энклитики δε «дельта эпсилон» отдавал свои силы герой стихотворения Роберта Браунинга «Похороны грамматика» («The Grammarian’s Funeral»).

3

Рассказ «Пять апельсиновых зернышек» («The Five Orange Pips») был впервые опубликован в журнале «Стрэнд мэгэзин» в 1891 году.

4

Соперничать с Холмсом в искусстве сочинения полифонических вариаций на популярные темы могли бы Алек Темплтон [46], автор свинга «Мистер Бах идет в город», исполнявшегося оркестром Бенни Гудмена, и Сидни М. Лотон, преподаватель музыки Квинс-колледжа (Тонтон, Англия), со своей блистательной фугой «Ты мигай, звезда ночная» [47].

5

Рассказ «Союз рыжих» («The Read-headed League») был впервые опубликован в «Стрэнд мэгэзин» в августе 1891 года.

6

В способности обезглавленного тела некоторое время сохранять стоячее положение убедились сотни свидетелей гибели капитана Нолана, остававшегося в седле в течение нескольких секунд после того, как русский снаряд снес ему голову (это произошло перед злополучной атакой легкой бригады во время Балаклавского сражения 25 октября 1854 года).

7

Холмс, как всегда, прав: крылатое выражение «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо» взято из комедии Публия Теренция «Самоистязатель» (акт I, сцена I).

8

Перед тем как атаковать датский флот и таким образом начать Копенгагенское сражение 2 апреля 1801 года, Нельсон получил приказ отвести корабли, но не подчинился ему. Поднеся подзорную трубу к раненому глазу, он сказал одному из своих офицеров: «Знаете, Фоули, я одноглаз и иногда имею право быть слепым… Этого сигнала я не видел».

9

Рассказ «Морской договор» («The Naval Treaty») был впервые опубликован в «Стрэнд мэгэзин» в октябре — ноябре 1893 года. Дело Ирен Адлер описано в рассказе «Скандал в Богемии» («A Scandal in Bohemia»), впервые опубликованном в «Стрэнд мэгэзин» в июле 1891 года и открывающем цикл «Приключения Шерлока Холмса». Рассказ «Чертежи Брюса-Партингтона» («The Bruce-Partington Submarine Plans») появился в том же журнале в декабре 1908 года.

10

Полуночный ужин, состоявший из «холодной дичи, табака да в маринаде чеснока», предлагала своим посетителям лондонская таверна «Сорока и пень», упоминаемая в сатирической поэме Ричарда Гарриса Барэма (1788–1845) «Казнь: светский анекдот» («The Execution: A Sporting Anecdote»), опубликованной в сборнике «Легенды Инголдсби» в 1840 году.

11

По условиям Венского мира 1864 года датский король Карл IX, не получив действенной помощи от Великобритании и Франции, потерял Шлезвиг и Гольштейн, которые были оккупированы, а затем аннексированы Пруссией и Австрией.

12

«Fiat justitia, ruat caelum» — так сказал Уильям Мюррей, первый граф Мэнсфилд (1705–1793), главный судья Королевского суда, отменяя приговор, вынесенный в 1768 году Джону Уилксу [48] за публикацию антиправительственной газеты. Четыре года спустя Мэнсфилд освободил раба по имени Джеймс Сомерсет, привезенного хозяином в Лондон. «Каждый, кто приезжает в Англию, — заявил судья, — оказывается под защитой английского закона, какие бы притеснения он ни претерпевал прежде и каков бы ни был цвет его кожи — белый или черный».

13

Упоминая об убийстве с помощью хлороформа, Холмс, очевидно, опирается на «Praktisches handbuch der gerichtlichen Medizin» [49] — книгу Иоганна Людвига Каспера (1796–1864), пионера в области судебной медицины, переизданную под редакцией Карла Лимана в 1876 году.

14

Джон Невил Маскелин (1839–1917) родился в Челтнеме (Англия) и с шестнадцати лет выступал на сцене в качестве фокусника. Прославился, разоблачив трюки иллюзионистов братьев Дэвенпорт, такие как «Волшебный шкафчик» и «Сеанс черной магии». Давал представления в Египетском зале на Пиккадилли (1873–1904), а также в театре Сент-Джордж-холл. Его изобретения нашли широкое применение в искусстве маскировки во время обеих мировых войн.

15

«Никодимовы пилюли Проптера» получили широкую известность благодаря детскому стихотворению Эдварда Лира «Дядя Арли»:

16

Рассказ «Последнее дело Холмса» («The Final Problem») был впервые опубликован в «Стрэнд мэгэзин» в декабре 1893 года.

17

Сэр Фрэнсис Дэшвуд (1708–1781) — политик-вольнодумец, занимавший должности канцлера казначейства и генерального почтмейстера. В 1750-е годы основал одно из известнейших обществ Клуба адского пламени, собиравшееся в реконструированном Дэшвудом старинном Медменхемском аббатстве, а также в пещерах на берегу Темзы близ загородного дома в Уэст-Айкуме. По слухам, «монахи Уэст-Айкумского братства», в числе которых были Джон Уилкс и поэт Чарльз Черчилл, устраивали на своих собраниях оргии.

18

Рассказ «Голубой карбункул» («The Adventure of the Blue Carbuncule») был впервые опубликован в «Стрэнд мэгэзин» в январе 1892 года.

Content

Дональд Томас
Казнь Шерлока Холмса

Пролог

Исчезновение

Суд

Капрал кавалерии

Могильное безмолвие

Наследие Генри Уильямса

Брат Майкрофт

Возвращение

Тайна греческого ключа

Дело об убийстве в Пизенхолле

Дело о призраке горничной

«Королева ночи»

1

Комментарии