Грегори Фейфер

БОЛЬШАЯ ИГРА

Война СССР в Афганистане

Посвящается моему отцу.

Введение

I

К концу ночного перелета Москва — Кабул на самолете афганской авиакомпании «Ариана», первое, что видишь, это солнце, восходящее над этой красивой многострадальной страной. Пока я вглядывался вниз из грохочущего реактивного самолета, свет зари безоблачного осеннего утра открыл передо мной бесконечную череду пыльных красновато-коричневых горных вершин и долин. Известная своей суровостью, эта маленькая и бедная страна, зажатая между Ираном, Пакистаном и бывшей советской Средней Азией, зачаровывает каждого. Мне стало ясно, почему она так манила к себе тысячи завоевателей. Но я летел туда, чтобы понять, как армия мировой сверхдержавы, обладавшей практически неограниченными средствами для нужд своих вооруженных сил, последняя из череды многих вторгавшихся в Афганистан армий, так же, как и другие, потерпела поражение от местных повстанцев.

На протяжении истории судьба Афганистана определялась ее географическим положением гораздо больше, чем судьба любой другой страны. В убедительной научной теории о сущности империй есть термин — «географический детерминизм», подразумевающий, что положение страны и ее климат определяют ее будущее — какие территории станут центрами империй, а какие останутся побежденными пограничными землями, зажатыми между конкурирующими державами. Так, страны, находящиеся на пересечении водных и сухопутных транспортных путей, к тому же окруженные естественными преградами, обычно становятся центрами власти. В то же время, горы и другие географические особенности на периферии издавна служили препятствиями на пути завоевателей. Пустыни, речные долины и узкие горные ущелья, которыми богат Афганистан, — это любовь тех людей, которые знают их и живут здесь.

Большинство американцев рассматривает советское вторжение в Афганистан всего лишь как откровенный акт агрессии со стороны безжалостного тоталитарного государства. В действительности все было гораздо сложнее. Больше года советские руководители отклоняли просьбы афганского коммунистического правительства послать в Афганистан свои войска, чтобы помочь в подавлении мятежей сельского населения, протестовавшего против беспощадных программ модернизации. После того, как московское руководство все же согласилось на этот шаг, оно оказалось втянутым в конфликт, а по сути — в гражданскую войну… Это трудно было понять. И хотя нельзя сказать, что именно война в Афганистане вызвала крах Советского Союза, все это создало в умах образ слабеющей империи, неспособной покончить с горсткой оборванных повстанцев вблизи своих южных границ.

Конечно, война была трагедией и для судеб отдельных людей. Главный представитель КГБ в Кабуле в 1979 году Леонид Богданов, рассказывая о своем участии в этих событиях, так описывал свою встречу, состоявшуюся вскоре после советского вторжения, с бывшим главой разведслужбы Афганистана Асадуллой Сарвари,[1] который бежал из страны благодаря секретной спасательной операции КГБ, организованной Богдановым.

— Ты же знаешь обо всем, ты сам участвовал в этом, — сказал афганец Богданову. — Ты действительно мог бы написать книгу об этом.

— Я не знаю… Никто не поверил бы этому, — ответил россиянин. — Ее читали бы скорее как детективный триллер.

Во время моего интервью с Богдановым, мы согласились, что в войну было вовлечено много уровней власти, соответственно, и многие факты были в разной степени искажены в силу психологии или эмоций. Некоторые из тех событий и интриг, что привели к вторжению, действительно кажутся невероятными, настолько тесно в них переплетаются искажения и совпадения. Неужели решение ввязаться в войну действительно может быть обусловлено набором случайностей в выборе времени или незначительными на вид личными столкновениями?

Симпатия Брежнева к первому коммунистическому президенту Афганистана, Мохаммеду Тараки, — хотя и поверхностная, — была главной причиной советского вторжения. Изгнание президента и его убийство глубоко оскорбило советского лидера, особенно потому что Хафизулла Амин, соперник Тараки, обещал Кремлю, что ничего подобного не случится. Однако убийство Тараки стало скорее предлогом для действия, чем побуждением. После захвата власти годом раньше, коммунистическое правительство Афганистана форсировало программу реформ, включавших образование для женщин и перераспределение земли, которое тянулось в течение большей части двадцатого века. Но теперь насилие правительства соперничало с некоторыми из самых кровавых периодов в истории Афганистана. Красные флаги, специально организованные демонстрации в поддержку правительства и другие помпезные примеры коммунистической власти во время правления Тараки особенно раздражали сельское население. Результат — дестабилизация положения в стране и участившиеся теракты, главным образом — против правительственных чиновников. В большинстве этих неприятностей Кремль обвинил Амина, который, по сравнению с Тараки до него, и ставленником Советов Бабраком Кармалем после, был еще довольно способным, хотя и крайне безжалостным лидером.

Другим ключевым фактором, сыгравшим решающую роль во вмешательстве Москвы во внутренние дела Афганистана стала «холодная война». Политбюро лицемерно обвинило американцев в том, что они планируют вторгнуться в Афганистан — в основном для того, чтобы оправдать свое собственное вмешательство в дела суверенного государства. Но при этом советское руководство действительно опасалось, что падение иранского шаха в 1979 году может побудить Вашингтон к расширению своего влияния в регионе и, в том числе, усилению его присутствия в Афганистане. Потратив десятилетия трудов и миллиарды долларов в попытке установить гегемонию в Афганистане, Москва была решительно настроена не дать другой сверхдержаве распространить свое влияние на эту страну.

Советские лидеры воспринимали близость Афганистана к советской Средней Азии также как угрозу, опасаясь, что преимущественно мусульманское население среднеазиатских республик может поддаться антикоммунистическому влиянию из-за границы. Не осознавая настоящих проблем, терзавших эту страну, Политбюро поддалось своей собственной риторике об «интернациональном долге» перед пролетариатом Афганистана. Так, в конце концов, стареющее Политбюро ухватилось за, казалось бы, самое простое решение — организовать в Афганистане государственный переворот.

Советские критики этого курса едва ли могли бы поверить в то, что Кремль не помнил неудачи американцев во Вьетнаме — в войне, которую Москва сама же помогла затянуть. Но советское руководство действительно проигнорировало уроки истории, будучи уверенным в том, что быстрое вторжение ради поддержки дружественного режима не только увеличит влияние СССР в Афганистане, но и напомнит всем странам и континентам, что Москва остается важной мировой державой.

В действительности, результат был фактически противоположным. Красная Армия[2] была вынуждена столкнуться с такими обстоятельствами и событиями, которые она не могла предвидеть — прежде всего, с жестокой борьбой против местного населения, которое не желало терпеть захватчиков независимо от того, какими бы дружественными они себя не объявляли. Эта большая авантюра режима Брежнева принесла разрушительные последствия. Пока официальная цифра погибших в Афганской войне советских солдат составляет около 15 000 человек, реальное же количество, как полагают, гораздо выше, возможно даже до 75 000 человек, судя по словам многих ветеранов. Потери афганцев в результате этой войны, по самым скромным подсчетам, составляют 1,25 миллионов, или 9 % населения, не считая еще три четверти миллиона раненых.

Излишне говорить, что именно советским солдатам пришлось расплачиваться своими жизнями за все последствия вмешательства в запутанный конфликт в Афганистане, суть которого они даже не понимали до конца. Однако из их рассказов становится ясно то, как и почему «война по доверенности»[3] в Афганистане в рамках общей «холодной войны» породила новый вид глобального исламского терроризма. Они могли бы посоветовать, что именно Соединенные Штаты и другие западные страны должны делать теперь в Афганистане, Ираке и других регионах, где им противостоят идеологически подготовленные повстанцы, а иногда и вооруженные силы.

II

Советская война в Афганистане еще раз подтвердила, что ни одна держава никогда не могла завоевать эту страну, которая, несмотря на свою удаленность, находится на стыке границ и транспортных путей ряда мировых держав. В VI веке до нашей эры Афганистан захватила армия персидского правителя Кира Великого; тремя столетиями позже сюда вторглись войска Александра Великого (Македонского). В XIX веке в Афганистан из Индии дважды вторгались британские войска. В течение многих десятилетий они боролись с царской Россией за контроль над Афганистаном, так что это соперничество было названо «большой игрой»[4]. Но хотя силы иностранных захватчиков часто вступали в Афганистан относительно легко, им никогда еще не удавалось удержать за собой контроль над этой страной. Вся долгая история этой страны — это история вторжений, породивших культуру воинов среди разрозненных племен и этнических групп, которые постоянно враждовали друг с другом, но объединялись ради общей цели — отразить очередное вторжение чужеземцев.

Современный Афганистан — страна, по размерам примерно равная штату Техас, — сформировался около ста лет назад. Британские топографы, проводившие демаркацию его границ в конце XIX столетия, пытались сделать его буферным государством между Британской Индией и контролируемой русскими Средней Азией. На севере граница Афганистана проходит по реке Амударья, на западе — по реке Хари-Руд. На юге Афганистан граничит с унылыми пустынями Белуджистана, ныне входящего в состав Пакистана. На востоке британцы провели границу посредине исконно пуштунской этнической территории. Это было сделано в интересах Британской Индии, граничившей с афганской территорией вплоть до создания Пакистана.[5] Пуштуны, еще не окончательно отказавшиеся от идеи создания своего собственного государства — Пуштунистана,[6] оказались разделены границей, что было на руку англичанам, а Афганистан как государство благодаря этому был сильно ослаблен.

Главный горный хребет Афганистана, Гиндукуш, занимает большую часть страны и служит естественной преградой между отдельными этническими группами. При этом строго национальных этнических групп здесь нет. Хотя слово «афганец» долгое время означало только пуштунов, оно применимо и к другим, непуштунским народам. Так, на севере страны большинство составляют тюркские народы — в основном узбеки, таджики[7] и туркмены. В горных областях центрального Афганистана (Хазарджат) проживают также хазарейцы. Как тюркские народы, так и хазарейцы традиционно противостояли господству пуштунов с юга Афганистана, наиболее многочисленной этнической группе племен, которая составляет более 40 % от общей численности населения страны. Среди более мелких этнических групп можно упомянуть также нуристанцев (провинция Нуристан), которые живут в долинах вокруг Гиндукуша на северо-востоке Афганистана; некоторые из них отличаются внешне от местного населения своими светлыми глазами и волосами.

До советского вторжения численность населения Афганистана составляла 17 миллионов человек, из которых 90 % были полностью неграмотными. Несмотря на энергичные попытки большинства афганских правителей XX века, эта аграрная бедная страна по-прежнему оставалась во власти племенных вождей. Местные вожди и муллы часто пользовались даже большим влиянием, чем глава государства, а основная часть населения была готова защищать свой патриархальный образ жизни, как правило, основанный на законах ислама, от всяких попыток модернизации. Более века назад 23-летний британский репортер Уинстон Черчилль сопровождал британскую экспедицию в Афганистан в качестве корреспондента газеты «DaiIy TeIegraph». Будущий британский премьер-министр так описывал жизнь пуштунских племен: «Их система ценностей, которая считает предательство и насилие скорее добродетелью, чем пороком, породила настолько странный и противоречивый кодекс чести, что с логическим образом мышления его не понять». Впоследствии, его мнение подтвердили многие советские солдаты.

III

Некоторые англичане впоследствии любили утверждать, дескать, Советы вторглись в Афганистан только потому, что никогда не читали рассказов Редьярда Киплинга о предательствах местных жителей и о страданиях англичан в Афганистане столетием раньше.[8] Но Москва не сделала выводов даже из своего собственного опыта войны в Афганистане. Пять лет спустя после окончания этого конфликта, кремлевское руководство начало новый конфликт, на этот раз в Чечне, где российские солдаты, не имея возможности выманить мятежников из Кавказских гор, где те укрывались, начали срывать зло на местном населении. Военные использовали стратегию и тактику, разработанные в Афганистане. Постсоветское кремлевское руководство уже оглядывалось назад в поисках методов ведения войны. Когда новая Россия, опьяненная своим нефтяным богатством, начала вторжение в Грузию 15 лет спустя, которое стало первой агрессией Москвы против независимой страны после падения коммунизма, это означало откат назад к извращенным понятиям XIX века.

Неспособность Запада понять историю советской войны в Афганистане принесла еще более разрушительные последствия. Установление жизнеспособного центрального правительства в Афганистане было амбициозной целью, с которой все и началось, однако эта мера не имела никаких шансов на успех без внимания и заботы Соединенных Штатов и других западных государств. И, тем не менее, американские войска добавили к этой проблеме еще и конфликт в Ираке, где местное население все более ожесточается против них, так как в ходе их военных операций от террористических бомбардировок США уже погибли десятки или сотни тысяч мирных жителей.

Соединенные Штаты санкционировали мятеж в Афганистане, чтобы сломить мощь Красной Армии в 1989 году.[9] Всего десять с половиной лет спустя, Белый дом заявил, что вывод войск из Ирака будет возможен всего через несколько месяцев после вторжения, хотя эти невероятные сроки лишь вводили в заблуждение. Америка напала на Ирак, надеясь посеять демократию в стране, которая никогда не имела в своей истории представительных органов власти. Советский Союз пытался построить коммунизм в соседнем Афганистане с его племенными порядками. Ни тот ни другой подходы не сработали — отчасти потому, что те, кто планировал их, считали, будто их политическая система сразу же укоренится на совершенно чуждой для них территории. Никогда еще войны против местных повстанцев не были успешными, ни в Афганистане, ни в какой-либо другой стране.

Несмотря на всю разрушительную историю Советского Союза, с ее миллионами жертв среди русских и представителей других национальностей и еще большим количеством пострадавших от террора и диктатуры, огромное количество советских солдат и офицеров, служивших в Афганистане, искренне верили в то, что помогали местному населению покончить с угнетением. В день вторжения, 27 декабря 1979 года, советский военный врач фактически вернул к жизни афганского лидера Амина после того, как КГБ отравило его. Что это, как не результат отсутствия координации действий между советской разведкой, военными и дипломатами? Амин пришел в сознание как раз тогда, когда его роскошный дворец уже обстреливался: советские войска пошли на штурм, чтобы окончательно покончить с ним. На следующий день доктор услышал по кабульскому радио сообщение о свержении Амина. Бывший соратник-коммунист, как когда-то называл себя сам афганский президент, теперь был объявлен заклятым врагом народа, по крайней мере, в официальной пропаганде. По рассказу самого доктора много лет спустя, ему оставалось только плоско пошутить. «Если так объявлено по радио, — сказал он, — значит это, должно быть, правда».

Хотя некоторые мои сведения о поражении в Афганской войне получены с афганской стороны, большинство из них, все же, получено от советских военнослужащих и других чиновников. Их понимание войны, которую они прошли и выдержали, могло бы развеять некоторые иллюзии американцев по поводу «нашей» войны и убедить их в непостоянстве ситуации в тех регионах, от которых сейчас зависит успех или провал нашей внешней политики.

Глава 1

Причины вторжения: короткая победоносная Война

I

Вечером 12 декабря 1979 года, когда уже стемнело, члены высшего руководства Советского Союза собрались в Кремлевском зале заседаний. Они встретились для краткого обсуждения вопроса, вызвавшего уже много проблем в течение лучшей части уходящего года: политического кризиса в Афганистане у южных границ СССР. Это неофициальное собрание седовласых старцев не было встречей должностных лиц высшего руководства страны, то есть Политбюро Центрального Комитета Коммунистической партии. На совещание были приглашены лишь некоторые из них, составлявшие меньшую часть советского руководства, но обладавшие реальной политической властью в государстве и принимавшие решения в тайне между собой. «Кремлевские старцы» управляли Советским Союзом коллегиально, принимая решения с общего согласия, которое позволяло им разделить ответственность и освободить себя от индивидуальной вины. Что именно произошло во время их секретной встречи в середине зимы, до сих пор остается предметом споров.

Генеральный секретарь Леонид Брежнев председательствовал. Ему оставалось жить меньше двух лет. Телевизионные выступления старого и больного советского лидера сделали его всеобщим посмешищем. Брежнев, надутый, с густыми медвежьими бровями, поддерживаемый с обеих сторон его коллегами по Политбюро, с огромным трудом бормотал эвфемистические тексты, написанные его советниками. (Например, одно из самых излюбленных слов в бюрократическом лексиконе — «систематически» — он произносил настолько нечленораздельно, что это стало предметом частых насмешек: в его устах это слово звучало скорее как «сиськи-масиськи»). Во время важных заседаний Политбюро, «мастер утомления» был вынужден проходить через всю процедуру одобрения решений, уже заранее принятых членами его непосредственного окружения, которое даже писало для него его собственные ответы. Одной из причин его многолетнего пребывания на посту генсека было то, что остальная часть советского руководства, некоторые члены которого были гораздо более компетентными людьми, была обеспокоена тем, что Запад может истолковать любые изменения в составе руководства КПСС как признак нестабильности в партии.

Брежнев пришел к власти в октябре 1964 года, обещая покончить с антисталинистской кампанией Никиты Хрущева и его «раскачивающими лодку» реформами. При поддержке широкой массы партийных функционеров, новый генеральный секретарь положил конец обсуждению разных затруднительных и потенциально губительных вопросов о прошлом страны. Он обеспечил стабильность для коммунистической номенклатуры — политически благонадежных людей, которые занимали высшие должности в бюрократии и жили намного лучше, чем другие «по блату». Диссиденты были еще раз подвержены публичному осуждению. После того, как чешское движение реформ, известное как «социализм с человеческим лицом», было сокрушено вместе с «Пражской весной» в 1968 году, правление Брежнева переросло в то, что было принято называть впоследствии «эпохой застоя». Экономика, и без того не особенно эффективная из-за издержек централизованного планирования и созданных еще при Сталине колхозов и совхозов, постепенно приходивших в упадок, была окончательно погребена раздувшимся военно-промышленным комплексом, которым руководил министр обороны Дмитрий Устинов. Брежнев, противившийся любым значительным нововведениям как в силу конъюнктурных, так и в силу личных соображений, осуществлял контроль над системой, которая ковыляла вперед только потому, что коррупция партийной элиты распространилась и на остальную часть общества. Сырье и продукты производства страны в значительной степени, а возможно даже и в большинстве своем, разбазаривались из-за воровства, взяточничества и спекуляции.

…Главный идеолог партии Михаил Суслов, председатель КГБ Юрий Андропов, министр иностранных дел Андрей Громыко и министр обороны Устинов также присутствовали на встрече 12 декабря. Некоторое утверждают, что там был и премьер-министр СССР Алексей Косыгин, хотя люди, близкие к советскому правительству, отрицают этот факт. Если он не присутствовал на встрече, то возможно, как считали многие, это произошло потому, что Косыгин выступал против идеи вторжения в Афганистан, или из-за того, что он был болен.

Хотя представительный Суслов, ростом шесть футов,[10] считался наиболее вероятным преемником Брежнева, большинство решений Политбюро принималось триумвиратом в лице Андропова, Громыко и Устинова. В своих сообщениях Брежневу они имели привычку упрощать и приукрашивать ситуацию. Используя старые добрые идеологические термины, такие как «интересы пролетариата» и «распространение мировой социалистической революции», они обычно говорили советскому лидеру то, что, по их мнению, он хотел услышать. Особым подхалимством отличался Устинов, который, возможно, надеялся унаследовать пост генсека и поэтому в официальных заявлениях воздавал хвалу Брежневу по каждому поводу, боясь сказать что-нибудь такое, что вызвало бы его ярость.

Несмотря на это, министр обороны не имел привилегии на раболепство или панибратство. Частые церемонии награждения становились ареной для ожесточенного соперничества, так как каждый стремился обеспечить себе место как можно ближе к генеральному секретарю, чтобы на следующий день в газетах появились фотографии «победителей». Как-то раз, вручая премьер-министру Косыгину последнюю из его бесчисленных наград — Орден Октябрьской Революции, Брежнев сказал, что награда выглядит мило, а затем обернулся к своему коллеге по Политбюро Константину Черненко со словами: «Костя, а у меня такой нет!» Несколько дней спустя, так как Политбюро долго искало повод для вручения награды генсеку, широкую мощную грудь Брежнева тоже украсил новенький Орден Октябрьской Революции.

Незадолго до декабрьского совещания в Кремле Андропов направил Брежневу личный меморандум, который оказал сильное влияние на ход дебатов о том, как Москва должна ответить на ряд тревожных событий в Афганистане. Новое коммунистическое правительство в Кабуле просило, чтобы Москва послала части Красной Армии для подавления растущих народных волнений. Почти год советское правительство отклоняло подобные запросы. Но действия оппозиции особенно усилились после того, как в сентябре президент Афганистана Нур Мухаммед Тараки был отстранен от власти его заместителем, премьер-министром Хафизуллой Амином. Председатель КГБ Андропов охарактеризовал создавшуюся ситуацию на тот момент, как «нежелательный поворот для нас». Андропов критиковал массовые репрессии Амина и «тревожную информацию», что Амин ведет какие-то тайные переговоры, которые могут привести к «возможному политическому сдвигу в сторону Запада».

Андропов, как полагают, первоначально тоже был против идеи вторжения в Афганистан, но его воинственно настроенный заместитель Владимир Крючков убедил его изменить свое мнение. В своем меморандуме Андропов сказал, что афганцы, проживающие за пределами страны, оказывают поддержку Амину — сопернику Бабрака Кармаля, который был сослан Тараки в Прагу в качестве посла Афганистана в Чехословакии, — и разрабатывают какой-то план, чтобы вытеснить потенциального нового лидера. Андропов предложил перебросить советские воинские части поближе к афганской границе, чтобы обеспечить «помощь» в случае такого развития событий. Советский посол в Соединенных Штатах Анатолий Добрынин, у которого сохранились записи Андропова, считает, что меморандум был основным для убеждения Брежнева в необходимости вторжения в Афганистан.

Министр обороны Устинов, еще один из сторонников увеличения советской военной помощи Афганистану, вероятно, также выступал за вторжение на встрече 12 декабря. Устинова не любило большинство его подчиненных, которые считали его технократом со скудным боевым опытом. Хотя высшие командиры Красной Армии предупреждали об опасности вторжения в Афганистан, маршал Устинов был более заинтересован в противодействии возможным американским военным планам в регионе. Иранская революция 1979 года сильно подорвала влияние Вашингтона на Ближнем Востоке. Устинов не желал допустить восстановления этого влияния.

Заместитель министра иностранных дел Георгий Корниенко полагал, что Андропов, возможно, сыграл ключевую роль на совещании 12 декабря. Позже он писал, что его шеф, министр иностранных дел Громыко, до октября 1979 года выступал против вторжения, но после убийства Тараки, видимо, поддался растущему давлению Устинова и Андропова. Однако Леонид Шебаршин, который был тогда руководителем резидентуры КГБ в Тегеране, сказал мне, что давление шло со стороны другого члена Политбюро — Михаила Суслова. Шебаршин был одним из лучших экспертов спецслужб по Афганистану; после путча 1991 года, в один день, он поднялся до поста председателя КГБ. Сидя в московском офисе своей частной охранной компании, он сказал, что именно Суслов, а не Андропов, сыграл главную роль 12 декабря. Верный идеолог партии Суслов, как говорили, настоял на том, чтобы Москва защитила афганский социалистический режим и устранила угрозу в лице Амина, который, как предполагали, был связан с ЦРУ.

Однако, что в действительности говорили Суслов и другие участники совещания 12 декабря 1979 года, и как именно они пришли к согласию в тот день, вряд ли когда-нибудь станет известно. Ход и содержание этого рокового совещания остаются одной из величайших тайн «холодной войны». Ни один из его участников, из которых никого уже не осталось в живых, не записал свою версию того, что произошло и что привело их к соглашению, поставив всех на одну доску. Споры о том, кто на кого повлиял и с помощью каких аргументов, продолжаются и по сей день даже среди наиболее информированных людей, которые лично знали некоторых из членов Политбюро. Ясно лишь то, что, когда де-факто советское руководство закончило обсуждение, было принято решение о вторжении.

Единственный документ, содержащий резюме этого решающего совещания, — загадочная рукописная запись Черненко, который позже стал новым генеральным секретарем. Хранившийся в специальном сейфе Центрального Комитета документ, который много лет оставался «совершенно секретным», был подписан Брежневым и позже заверен подписями большинства членов полного состава Политбюро — Андропова, Устинова, Громыко, Суслова, Черненко, Арвида Пельше, Виктора Гришина, Николая Тихонова, Андрея Кириленко и Владимира Щербицкого.

Написанная в советском бюрократическом стиле, который скрывал процесс принятия решения, запись Черненко свидетельствует об атмосфере секретности, в которой был утвержден план вторжения. Чтобы избежать любых обвинений в незаконных маневрах или неправомочной деятельности, подписавшиеся приняли дополнительные меры предосторожности — в частности, утвердить документ всем составом Политбюро. В записке Черненко под названием «Относительно ситуации в А.» (то есть в Афганистане) ничего не говорится о военных действиях, сказано лишь, что «меры» должны были быть выполнены «Андроповым Ю.В., Устиновым Д. Е. и Громыко А. А.»

Пятнадцать дней спустя, 27 декабря, так называемый ограниченный контингент Вооруженных Сил Советского Союза, в том числе спецназ, мотострелковые, парашютные и другие подразделения, начали вторжение в Афганистан. Многие из советских лидеров скоро умерли от старости или от болезней. Вряд ли они успели понять все тяжелые последствия их решения. Это положило начало войне, которая продолжалась еще девять лет и стоила жизни десяткам тысяч советских солдат.

II

За одиннадцать месяцев до упомянутого совещания, в январе 1979 года, Валерий Курилов служил офицером контрразведки КГБ. Двадцатидевятилетний офицер, владеющий английским языком, был включен в программу обучения группы элитных специальных сил — «спецназа» — под началом Первого главного управления КГБ, отвечавшего за внешнюю разведку. Члены подразделения «Зенит» использовалась в качестве так называемых диверсионных групп вне границ Советского Союза. Были отобраны только офицеры, обладавшие большой психической и физической выносливостью. Прошедшие отбор и обучение были зачислены в резервные подразделения для последующего формирования групп спецназа, которые будут забрасываться в тыл врага или использоваться для других секретных миссий.

Курилов получил известие о зачислении в такую группу в один из пасмурных зимних дней — после длительного празднования Нового года (это один из главных праздников в атеистическом Советском Союзе, аналогичный Рождеству на Западе). После Нового года работа обычно прекращалась почти на две недели: большинство граждан продолжали торжество с обязательной выпивкой — кто по одиночке, кто в коллективе. Курилову пришлось оставить жену и дочь в Балашихе, пригородном городке к северо-востоку от Москвы, где он проходил «курсы диверсантов», обучаясь прыжкам с парашютом, установке мин, стрельбе из снайперской винтовки, пользованию средствами радиосвязи, составлению карт и преодолению тяжелых физических нагрузок.

Условия были спартанские: жили в старых бревенчатых бараках среди лесной чащи, где располагался штаб группы спецназа. Кругом — глубокий снег и холод. В таком вот месте новичков учили, как организовать нападение, как устроить засаду, как освобождать заложников. Их учили пользоваться в рукопашном бою недавно полученными финскими боевыми ножами, а также применять в качестве метательного оружия ножницы и гвозди, или душить шнурками. Они научились пользоваться пластиковой взрывчаткой и рыть ямы голыми руками для закладки этих мин так, чтобы их не заметили проходящие охранники, патрулирующие железнодорожные пути. Они занимались строительством тайных укрытий для того, чтобы прятаться там в течение дня. Жестокое соревнование вскоре сделало из них закаленных бойцов. Все они похудели, их лица стали более жесткими, и им все чаще говорили, что они — лучшие из лучших.

Командующим группы Курилова был полковник КГБ Григорий Бояринов, начальник 8-го отдела Первого главного управления КГБ, который занимался специальными операциями. Этот отмеченный многими наградами офицер потерял часть зубов в страшной советско-финской войне, незадолго до начала Второй мировой. Он был требовательным командиром, но его искренняя забота о своих подчиненных помогла ему завоевать их уважение и преданность.

Весна принесла некоторое облегчение, а в мае курс обучения резко закончился, как раз тогда, когда офицеры уже готовились к отправке на юг России для обучения в горах. Начальство внезапно сообщило, что вместо этого они отправятся в Афганистан, где, как им говорили, все еще действуют враги коммунистической революции 1978 года. Советское посольство и советники нуждались в защите от возможной угрозы.

Наряду с новой камуфлированной униформой — летней и белой зимней, офицерам были выданы фальшивые документы, в которых они значились как инженеры, метеорологи или другие специалисты. Группу доставили на военный аэродром «Чкаловский» под Москвой, где пятьдесят с лишним человек поднялись на борт военного самолета с логотипом авиакомпании «Аэрофлот», который должен был доставить их в Ташкент, столицу Узбекистана. На следующий день они уже летели в Кабул на транспортном самолете с грузом всевозможных припасов.

Переброска группы «Зенит» была частью масштабной программы доставки советского оборудования и войск в Афганистан, которая все расширялась по мере того, как росла озабоченность Москвы по поводу нестабильности в этой стране. Офицеры должны были помочь эвакуировать персонал советского посольства и советников в случае кризиса. Двумя месяцами ранее, в марте 1979 года, на авиабазу в Ваграме в сорока пяти милях к северу от Кабула уже прибыли восемь транспортных вертолетов Ми-8, эскадрилья турбовинтовых транспортных самолетов Ан-12, центр радиосвязи и один воздушно-десантный батальон. Экипажи вертолетов и самолетов носили афганскую униформу, сами вертолеты и самолеты имели афганские опознавательные знаки, а десантники были переодеты как советники.[11] Еще месяц спустя, в апреле того же года, генерал Алексей Епишев, начальник Главного политического управления Генерального штаба (сокращенно ГЛАВПУР), посетил Афганистан во главе делегации высших военных чиновников для оценки ситуации в стране. В августе 1979 года генерал Иван Павловский, главнокомандующий Сухопутными войсками Советской армии, всеми уважаемый офицер, сопровождал в Афганистан группу из шестидесяти офицеров для обучения и рекогносцировки, которые продолжались несколько недель.

В мае были сформированы еще один батальон воздушно-десантных войск и отряд спецназа из жителей среднеазиатских республик. Они базировались в соседнем Узбекистане и должны были составить охрану афганского президента Тараки, хотя никогда не предназначались для этой цели. Вместо этого из них был сформирован так называемый «мусульманский батальон». Его отправка в Афганистан в рамках общего плана должна была смягчить отношение местного населения к советскому военному присутствию, так как батальон состоял из таджиков, узбеков, туркменов и членов других этнических групп, которые жили и в самом Афганистане.

Весной 1979 года Юрий Андропов приказал Олегу Калугину[12] — генералу КГБ, который возглавлял контрразведку Первого главного управления, — составить сообщение для Политбюро, детализирующее рекомендации для дальнейшей советской деятельности в Афганистане. Калугин подчеркнул необходимость выиграть пропагандистскую войну. Он предложил публично обвинить Пакистан в угрозе агрессии против Афганской революции. Молодой генерал КГБ также предложил впредь называть афганских мятежников «американскими и сионистскими агентами», создать местные комитеты в поддержку революции, сформировать несколько ударных отрядов из лояльных правительству войск, обеспечить их самым современным вооружением, кроме того, подготовить советские вооруженные силы на границе с Афганистаном для выброски на парашютах с целью защиты или эвакуации советских граждан, если им будет угрожать опасность, а затем использовать эти войска для охраны основных афганских правительственных учреждений. Последняя рекомендация представляла собой явный к шаг к полномасштабному вторжению в Афганистан.

Кремль направил в Афганистан четырех представителей от разных ведомств, которые должны были сообщать Политбюро о ситуации в стране и о реализации решений нового правительства на местах. В эту группу вошли: представитель КГБ, уважаемый ветеран разведки Борис Иванов; советский посол в Кабуле, мягкий и вежливый партийный функционер Александр Пузанов; главный военный атташе, герой Второй мировой войны генерал Иван Павловский и бывший десантник, здоровяк с бычьей шеей Леонид Горелов как главный военный советник СССР при Афганском правительстве. Каждый из этих четырех имел свою собственную линию связи с Москвой, которая начала получать противоречивые сообщения об углублении политического кризиса.

Крючков из Москвы приказал, чтобы все четверо представителей объединили каналы информации и составляли каждое сообщение совместно, в основном, чтобы не расстраивать Брежнева плохими новостями. Инициатива заткнуть рот советникам исходила от Андропова и Устинова, тем более что последний особенно стремился угодить старому и больному советскому лидеру. Это решение создало эффект порочного круга. Высшие советские «аппаратчики» были слишком озабочены своей собственной карьерой, чтобы пойти против решений генерального секретаря, так как большинство членов Политбюро склонялось к мнению Брежнева. Растущий информационный вакуум означал, что Кремль будет получать все меньше объективных сообщений о ситуации в Афганистане, которая становилась все хуже. Приукрашенные сообщения должны были смягчить оппозицию в лице премьер-министра Косыгина и постепенно склонить их к мнению «ястребов» из Политбюро, типа Суслова и его ближайшего союзника, члена Центрального комитета Бориса Пономарева, что Афганистан добился крупных достижений в мировом революционном процессе и нуждается в помощи и поддержке.

В мае 1979 года группа спецназа КГБ «Зенит», посланная в Афганистан, чтобы защитить персонал советского посольства, обосновалась в школе при советском посольстве, большинство персонала которого уехало на лето в отпуска. Комплекс зданий посольства СССР в Кабуле располагался в северо-западном пригороде Кабула, хотя множество советских чиновников жило в близлежащих домах. Первая задача состояла в изучении территории с точки зрения безопасности и определения расположения возможных мест, откуда могло быть совершено нападение. Офицеры «Зенита» установили системы охранной сигнализации и разбили оборонительные позиции на плоских крышах посольства, которые были защищены мешками с песком на случай обстрела. Затем они провели разведку окрестностей Кабула, ознакомившись с помощью афганской контрразведки с настроениями их жителей.

Несмотря на близость Афганистана к советской Средней Азии, Курилов не видел прежде ничего подобного тому, с чем ему пришлось столкнуться в этой стране. Положение в советских республиках, по сравнению с Афганистаном, оставалось вполне спокойным. Шумный и пыльный Кабул представлял собой сплошной хаос из автомобилей, повозок, которые тащили на себе иногда ишаки, а иногда и люди, плюс — толпы пешеходов. Вдоль каждой дороги стояли ряды бесчисленных маленьких магазинов и киосков. Впечатляющие коричневые горы, возвышавшиеся над многолюдными центральными улицами, еще более подчеркивали красоту города. В архитектуре Кабула преобладало смешение стилей: дома, построенные на холмах подобно террасе с несколькими этажами, казались миражом из средневековья, в то время как бетонные правительственные здания и ряды панельных многоэтажек, построенных при Советах в предместьях, были явными признаками стремительно надвигающейся модернизации.

По воспоминаниям Курилова, ситуация с безопасностью в Кабуле оказалась удручающей. Если бы вспыхнули какие-то беспорядки, группа «Зенит» была бы единственной защитой посольства. Он не заметил никакого присутствия солдат Афганского правительства, хотя, как ему сказали, они должны были поддерживать порядок на улицах Кабула. Почти постоянно происходили перестрелки. Горели дома. Члены правящей Народной Демократической партии Афганистана (сокр.: НДПА), а точнее ее наиболее экстремистской фракции «Хальк»,[13] фактически захватившей власть, были в основном заняты облавами против членов относительно умеренной конкурирующей фракции «Парчам»,[14] многие из которых были вынуждены скрываться. Курилов пришел к выводу, что НДПА пришла к власти просто случайно и практически не представляла себе, как управлять страной. Афганское правительство просто подражало своему могучему соседу — Советскому Союзу. Заявляя, что они строят социализм, афганские партийные чиновники успели лишь конфисковать землю для ее последующего перераспределения, но дальше дело не пошло, поскольку как раз в это время разразилась междоусобная борьба между двумя фракциями НДПА — «Хальк» и «Парчам». «Революция пожирает собственных детей», — в отчаянии говорили многие.

Офицеры КГБ из группы «Зенит» прибыли в Кабул, буквально заряженные адреналином после всех пройденных ими тренировок. Еще в учебном лагере в Балашихе несколько бойцов «Зенита», особенно жаждавших действия, устроили скандал в местном в баре, избили офицера милиции и были арестованы. Но теперь полномочия группы заключались лишь в охране посольства, и они были вынуждены скучать без дела среди автоматов и мешков с песком на крыше комплекса.

Однажды днем три местных жителя напали на афганского солдата, проходившего мимо посольства. Курилов не мог ничего сделать; ему оставалось только наблюдать за всем этим со своего поста на балконе больницы посольства, где, надев для маскировки белый халат и шапочку врача, он сел за пулемет. В августе 1979 года взбунтовалось одно из подразделений правительственных войск, захватив крепость V века Бала-Хиссар, расположенную на холме на южной окраине города. Мятежники избили своих командиров и политработников. На всякий случай, для усиления охраны солдаты Афганской армии в сопровождении нескольких танков Т-34 советского производства окопались вдоль улицы, ведущей к зданию советского посольства. Группа «Зенит», имевшая полномочия только на то, чтобы оборонять посольство, снова не могла ничего сделать; им оставалось только прислушиваться к звукам артобстрела и вертолетных атак, пока мятеж не был подавлен.

Хотя Курилов считал большинство политических решений в Афганистане просто неандертальскими, это, по-видимому, нравилось народу. Большинство афганцев, с которыми ему довелось встречаться, были настроены дружественно и всячески стремились угодить. Они угощали местным шашлыком и пловом, которые были превосходны. Так что, несмотря на царившую здесь обстановку насилия, пыльный Кабул иногда мог даже помочь расслабиться. Однако разница между его собственными чувствами и чувствами большинства афганцев все равно оставалась огромной. В течение лета команда «зенитовцев» начала обучать офицеров правительственной армии методам ведения контрразведки; Курилов отвечал за физическую подготовку. Один из его первых стажеров даже похвастался, что использовал свои новые навыки для того, чтобы утопить такого же члена афганской компартии, который принадлежал к другой фракции.

— Но он же из вашей партии? — озадаченно спросил Курилов.

— Они враги, — ответил афганский офицер, честно глядя ему в глаза. — Они хотят продать нас американцам!

Афганские коммунисты, с которыми приходилось сталкиваться Курилову, не видели никакого противоречия между понятиями международного братства и древней склонностью к жестокому возмездию. В поисках одного капитана Афганской армии для опроса, Курилов обнаружил, что тот числится среди пациентов госпиталя после того, как его автомашина была обстреляна из пулемета неподалеку от Кабула. Охранники госпиталя, отправившиеся искать его, вернулись через несколько минут, грубо волоча за собой раненного офицера. В этот раз Курилов снова долго не мог понять, почему афганцы так обошлись со своим соплеменником. Но на сей раз, как выяснилось, речь шла не о раскольнике из другой фракции. Просто охранники подумали, что этот офицер был вызван для наказания за какой-то проступок. Однако, вместо того чтобы возражать, раненный человек, которому отстрелили половину языка во время обстрела, с трудом пробормотал Курилову, что «защита» революции — это единственный способ сохранить Афганистан. Это было его обязанностью — бороться с мятежниками, которые появлялась всюду, как сказал он.

III

Если афганская политика когда-либо и была простой, то только не в это время. НДПА пришла к власти в апреле 1978 года после свержения президента Мохаммеда Дауда — именно это и называлось революцией. Несмотря на множество высокопоставленных источников КГБ, внедренных в Афганское правительство — вплоть до министров, апрельское восстание 1978 года стало полной неожиданностью для Москвы. Советское правительство узнало о нем из сообщения агентства «Рейтер». Как это ни парадоксально, Брежнев был недоволен. Но, в общем-то, все повествование о событиях этих лет полно таких парадоксов.

Советский Союз долго наслаждался исключительно дружескими отношениями с Афганистаном — первой страной, признавшей большевистское правительство после революции 1917 года. (Советская Россия, в свою очередь, была первой страной, признавшей современное этническое государство Афганистан два года спустя). Король Захир Шах был коронован в 1933 году в возрасте девятнадцати лет, после убийства его отца, Надир Шаха. При молодом короле Захире Афганистан в значительной степени управлялся членами королевского семейства, в основном же — его кузеном, принцем Мохаммедом Дауд Ханом, будущим президентом страны, который позже также стал шурином короля.

В рамках продолжающихся попыток правительства модернизировать страну многих афганцев посылали в Советский Союз для получения образования. После их политической и идеологической обработки в Советском Союзе, вероятно, возникновение в Афганистане своей компартии было неизбежно. Коммунистическая во всем, кроме названия, НДПА[15] была основана 1 января 1965 года в Кабуле в доме писателя и журналиста Нур Мухаммеда Тараки, который продолжал играть активную роль в политике страны вплоть до своей гибели от рук людей Амина, что, собственно, и помогло спровоцировать советское вторжение в Афганистан.

Партия получала финансирование от КГБ и поддерживала близкие связи с Кремлем. Это скоро раскололо ее на два крыла. Тараки сохранил контроль над фракцией «Хальк» («Народ»). Более радикальное из этих двух, оно в основном состояло из сельской бедноты, пуштунов по национальности. Учтивый адвокат по имени Бабрак Кармаль возглавлял фракцию «Парчам» («Знамя»), в которой было намного больше образованных городских жителей, в том числе — большое число таджиков и узбеков. Не удивительно, что «Парчам», включавшая в себя значительную часть интеллигенции, выступала за более умеренный, постепенный подход к реформированию страны и предлагала осуществлять все изменения в рамках уже существующей системы.

В 1973 году, пока король Захир Шах находился в Италии,[16] Дауд коварно захватил власть и объявил Афганистан республикой. Его поддержала армия, главным покровителем которой считали Дауда. Впрочем, значительная часть офицерского корпуса Афганской армии также проходила подготовку в Советском Союзе, где они отчасти попали под влияние революционной коммунистической риторики. Многие высокопоставленные офицеры были даже членами НДПА. Дауд был обеспокоен тем, что Афганистан может слишком сблизиться с Москвой, в результате чего он рискует лишиться поддержки остальной части армии. Поэтому он очистил свое правительство от членов НДПА и изгнал из страны нескольких советских военных советников, которых становилось все больше.

Диктаторский режим Дауда сразу же ввел цензуру печати и другие самодержавные меры, что вызвало критику со стороны студентов и левой интеллигенции в городах, особенно в Кабуле. Усилия Дауда по модернизации страны коснулись и древних племенных правил, и обычаев, существовавших главным образом в сельских районах. Это также вызывало ярость со стороны исламистов. В ответ Дауд бросил в тюрьму многих своих противников. В 1977 году под его контролем была принята новая конституция, на основании которой он был вскоре избран на новый пост президента страны с гораздо более широкими полномочиями.

С самого окончания Второй мировой войны Афганистан получал финансовую и политическую поддержку от Соединенных Штатов, так же как и от Советского Союза. Обе сверхдержавы, находившиеся в состоянии «холодной войны», посылали своих инженеров и советников, чтобы строить дороги, аэропорты, фабрики и другую инфраструктуру Афганистана. Однако Кабул все же сохранял более близкие отношения со своим северным соседом — Советским Союзом. Но объявленная Даудом политика независимости и неприсоединения все более и более не нравилась Кремлю. Как сказал один офицер КГБ, когда зашла речь о тактике Дауда в игре сверхдержав друг против друга, тот любил «зажигать советские сигареты американскими спичками».

Когда Брежнев пригласил нового афганского президента в Москву, чтобы выразить недовольство по поводу его контактов с Египтом, Саудовской Аравией и другими странам, а прежде всего — по поводу связей с Соединенными Штатами, Дауд заявил в ответ, что его страна является суверенным государством, которое проводит свою собственную политику. Действительно ли он ударил при этом кулаком по столу, как сообщалось, или нет, но Брежнев был разъярен. А популярность Дауда в собственной стране продолжала падать, особенно после того, как Москва успешно организовала воссоединение двух фракций НДПА — «Хальк» и «Парчам», примирение которых грозило президенту серьезной опасностью.

Когда в апреле 1978 года был убит главный коммунистический активист Мир Акбар Хайбер,[17] большинство афганцев обвинило в этом тайную полицию Дауда. Похороны Хайбера переросли в антиправительственную демонстрацию, в которой приняло участие около 15 тысяч манифестантов. Дауд отреагировал на это, арестовав множество коммунистических лидеров, что, в свою очередь, вызвало еще более сильную обратную реакцию. 27 апреля президентский дворец в центре Кабула окружили несколько бронетанковых подразделений. Армейские части захватили аэропорт, в то время как истребители МиГ-21 Афганских ВВС поднялись в воздух, чтобы открыть огонь по президентскому дворцу Дауда.

7-я дивизия Афганской армии, которая сохранила верность Дауду, предприняла попытку захватить город, но была остановлена взбунтовавшимися армейскими частями с помощью массированной атаки авиации. Президентский дворец защищали примерно 1800 охранников. Они держали оборону всю ночь, но, в конце концов, повстанцы ворвались во дворец и убили Дауда и его семью. В ходе коммунистического государственного переворота, вошедшего в историю как «Апрельская революция» (или «Саурская революция»)[18], погибли приблизительно две тысячи человек. Армейские офицеры-марксисты немедленно передали власть НДПА, которая образовала новое правительство Демократической республики Афганистан (сокр. ДРА).

Два дня спустя после свержения Дауда, в Вашингтоне государственный секретарь США[19] Сайрус Вэнс представил секретный меморандум одного из своих помощников по Афганистану. В нем сообщалось, что американские союзники в регионе — в частности, Пакистан, Иран и Саудовская Аравия — рассматривают произошедшие события как явно просоветский переворот. Американцы не догадывались, что КГБ тоже ничего не знал о надвигающемся кризисе в Афганистане и был озадачен не менее американцев. Но, хотя немногие в Кремле слышали об афганском журналисте Нур Мухаммеде Тараки, как и о других ведущих политиках этой страны, Суслов, Пономарев и другие советские идеологи ухватились за эту возможность, чтобы приветствовать Апрельскую революцию как еще один шаг в распространении коммунистических взглядов по всему миру.

Тараки, который все еще возглавлял фракцию «Хальк», стал новым президентом; Бабрак Кармаль, лидер фракции «Парчам», был назначен заместителем премьер-министра. Но тут между этими двумя фракциями снова начался раскол, и Тараки приказал очистить правительство от членов фракции «Парчам». Кармаль был отправлен в «почетную ссылку», став послом в Чехословакии. Таким образом, к концу 1978 года фракция «Хальк» сосредоточила в своих руках все рычаги власти.

Новое правительство окончательно подчинило страну влиянию Москвы, отчасти — за счет приглашения новых советских политических, военных и других советников. По указанию советского Генштаба в Афганской армии было создано политическое управление, которому были предоставлены контролирующие полномочия. В августе руководитель иностранной разведки КГБ Крючков вылетел в Кабул, где было подписано соглашение о сотрудничестве между КГБ и новой разведывательной службой Афганистана.

Правительство Тараки намеревалось превратить Афганистан в современное, социалистическое государство. Его меры была не менее, а может быть даже и более жесткими, чем реформы правительства Дауда. Но режим Тараки поначалу почти не встречал сопротивления, разве что на севере — в восточном Нуристане, и в центральной части страны — в Хазарджате, где проживали племена хазарейцев, а также в некоторых северных областях с таджикским населением. Новый режим не нравился им в основном из-за преобладания в его руководстве пуштунов. Зная о сопротивлении модернизации в сельских районах, НДПА пыталась маскировать свою радикальную программу реформ, заявляя, что это предпринимается для защиты «принципов Ислама, демократии, свободы и неприкосновенности человека». Внешняя политика нового правительства базировалась на нейтралитете.

Главной проблемой Афганистана была огромная социальная пропасть между городским и сельским населением. Это стало очевидно в октябре 1978-го, когда правительство ввело новый государственный флаг — красный, взамен традиционно зеленого исламского флага. Еще большее недовольство традиционалистов вызвали заявления правительства о намерении ввести образование для женщин, установить равноправие, провести земельную реформу и предоставить национальный статус для множества этнических групп, включая узбеков, туркмен, белуджей и нуристанцев. Правительство пообещало восстановить стабильность в стране, обеспечить образование для каждого гражданина и улучшить жизнь людей в целом. Но, несмотря на все эти заявления, самым важным преобразованием стала земельная реформа. Часто она выливалась в то, что землевладельцев и фермеров просто окружали, а затем расстреливали и хоронили в общих могилах с помощью бульдозеров. Именно прямая атака против сельского образа жизни, как можно было видеть, и вызвала волнения по все стране.

Правительство осуществляло свою власть ценой казней тысяч людей, иногда — после массовых арестов и пыток. Еще больше погибло в результате безжалостного подавления восстаний. Особенно преследовали религиозных и племенных вождей, как и политических активистов, ученых, представителей интеллигенции и других социальных групп, считавшихся потенциальной угрозой режиму. От этих репрессий пострадали десятки тысяч человек, многие из них попали в тюрьму Пул-и-Чархи в пригороде Кабула, которая когда-то была спроектирована французами и уже давным-давно превратилась в грязное и переполненное арестантами учреждение. Конечной целью всех этих мер, помимо усиления политического контроля, было вогнать общество в модернизацию самыми жесткими методами.

IV

Офицер КГБ Леонид Богданов уже знал кое-что об афганцах и их склонности к насилию. Он понял это, когда впервые посетил Афганистан в 1971 году, уже будучи подкованным экспертом по Ближнему Востоку. Мальчишка, продававший кока-колу в сельском киоске, предложил ему купить американский пистолет-пулемет «Томпсон»! Семь лет спустя, когда в апреле 1978-го в Кабуле произошла революция, Богданов — уже начинавший лысеть и чуть располневший офицер разведки — только что вернулся в Москву из командировки в Иран. И хотя его семья не могла покинуть Москву, так как жена была больна, а дочь собиралась поступать в университет, Богданов был направлен в Афганистан, чтобы оценить ситуацию на месте.

Богданов был назначен руководителем проекта по налаживанию официальных отношений между КГБ и афганской разведывательной службой. Новую организацию, подчиненную непосредственно президенту Тараки, назвали АКСА (AGSA, аббревиатура от пуштунского названия — «Организация защиты афганских интересов»). Богданов остался в Кабуле в качестве главного представителя КГБ в Афганистане. Ему предстояло работать бок о бок с руководителем местного отдела советской разведки (или «резидентом) и главным советником КГБ при афганском правительстве.

Богданову не потребовалось много времени, чтобы понять значение недавних событий в Афганистане для региона в целом, и это его сильно обеспокоило. Несмотря на то, что в Тегеране его незадолго до того лично принимал у себя иранский шах,[20] он, однако, прекрасно знал об альянсе Ирана с Соединенными Штатами. Теперь он опасался, что ситуация в Афганистане повлечет за собой новые соглашения между Тегераном и Вашингтоном, которые увеличили бы американское влияние в регионе, который иногда называли южным «мягким подбрюшьем» советской Средней Азии.

Также его беспокоили отношения Афганистана с Пакистаном. Многие пакистанцы никогда не признавали установленную британцами в 1893 году «линию Дюранда»,[21] которая с тех пор оставалась южной границей Афганистана. Эта линия разделила Белуджистан и населенные пуштунами районы на две половины, и Исламабад давно стремился подорвать стабильность Афганистана в надежде присоединить эти территории, расположенные к северу от пакистанской границы.

Исходя из этого, Богданов предполагал возможность, что Соединенные Штаты, Иран и Пакистан могут объединить усилия, чтобы разжечь волнение в афганском Белуджистане. Одновременно его беспокоили и амбиции НДПА, которая как правящая партия Афганистана не оставляла надежд всех прежних афганских правительств на расширение границ своей страны к югу. Заместитель премьер-министра, Хафизулла Амин, выпускник Колумбийского университета,[22] в шутку даже обещал ему как-нибудь предоставить возможность искупаться в Индийском океане.

Богданов прибыл в Кабул в начале августа 1978 года вместе с начальником внешней разведки КГБ Крючковым и руководителем зарубежной контрразведки Олегом Калугиным, которые должны были составить соглашение о сотрудничестве советских спецслужб с руководителем афганской службы безопасности Асадуллой Сарвари. В ходе одной из первых встреч наедине с Амином как заместителем премьер-министра, новый представитель КГБ заметил наметившийся раскол между Амином и Тараки. Так как Афганистан официально еще не имел своей разведывательной службы, Богданов спросил Амина,[23] получит ли он санкцию на это от Амина или непосредственно от Тараки. Амин ответил, что недавно сформированная группа уже занималась вопросами разведки. И хотя это формально зависело от Тараки, Амин признал: «Я, как его заместитель, контролировал службу безопасности». Богданов понял, что если Амин еще не имел эффективного контроля над рычагами власти, то очень хотел их иметь.

Когда Богданов официально встретился с Тараки, то обнаружил, что афганский лидер больше заинтересован идеологией, чем борьбой с реальными силами, угрожавшими его власти. Когда Богданов сообщил Тараки, что недавно служил в Иране, афганский президент не без гордости заявил, что, должно быть, иранский шах был бы весьма недоволен, если бы узнал об этом — то есть о присутствии офицера КГБ в Афганистане. «Мы добились большего успеха, чем вы сделали в Иране, — заявил Тараки. — Мы осуществили нашу революцию, в то время как вы пробовали отговорить нас от этого»[24]. Правда, Тараки жаловался на то, что афганские женщины все еще продолжают носить паранджу, но обещал, что мечети все равно опустеют в течение года. Он также заявил о своем одобрении КГБ: «Мы знаем о вашей дипломатии. Мы рады, что вы здесь».

Амин, по-видимому, согласился с мнением Тараки, поскольку вскоре обратился за помощью в перестройке разведки по образцу КГБ. Богданов представил план, предполагавший обеспечение афганских спецслужб необходимыми технологиями, подготовкой и советским финансированием. Он включал в себя также создание агентства контрразведки в подчинении Министерства обороны Афганистана и пограничных войск в подчинении МВД. Амин в установленном порядке одобрил схему.

Несмотря на ярое желание афганского правительства, чтобы Москва помогла им советом и деньгами, Богданов был потрясен его подходом к модернизации. Позже он пришел к убеждению, что относительное спокойствие в стране было обусловлено лишь слабостью ее правительства. Из-за недостатка контактов с региональными лидерами, высокопоставленные должностные лица в Кабуле слишком мало знали о том, что происходит в провинциях. Амин сказал Богданову, что региональные губернаторы были в значительной степени вольны управлять своими феодальными владениями по своему усмотрению, лишь бы они платили налоги в казну. Большинство местных мятежей против центральной власти было спровоцировано или снабжалось преступными бандами.

Советы убеждали афганское правительство укреплять свою партию и, прежде всего, региональные низовые структуры НДПА, но у центральных властей не хватало сил даже для этого. Вместо этого правительство предпочитало создавать политические отделы для внедрения своей идеологии в армии, очень похожие существовавший в Красной Армии институт политработников или комиссаров,[25] осуществлявших власть Коммунистической партии среди нижних чинов и сержантов. С этой целью представители НДПА отправлялись в стратегически важные индустриальные и сельскохозяйственные районы, но большинство районов страны, несмотря на это, оставались предоставленными самим себе, а реформы правительства лишь подрывали его власть.

Из-за своих неуклюжих попыток модернизации и секуляризации страны, НДПА допустила ряд кардинальных ошибок в своей политике, как, например, нарушение свадебных церемоний, что является тяжким преступлением в культуре пуштунов. Партийные чиновники врывались в дома и оскорбляли местную элиту на глазах их семей, нарушая исламский кодекс, который запрещает гостям даже бросать взгляд на женщин из их семьи. Вмешательство в экономику также воспринимались как оскорбление. По закону обездоленным землевладельцам[26] было позволено иметь тридцать гектаров своей земли, то есть примерно семьдесят пять акров, однако участки выделялись часто слишком далеко от их дома, что отнюдь не способствовало развитию сельского хозяйства. Что же касается конфискованных земель, то часть из них была распределена между крестьянами, которые были слишком бедны, чтобы приобрести необходимый для ее обработки инвентарь и возделывать свои новые участки, не говоря уже об отсутствии орошения этих земель. Обсуждая эту проблему с министром внутренних дел Асламом Мохаммедом Ватанджаром,[27] Богданов прямо заявил, что сам был свидетелем растущего сопротивления, которое финансируется лишенными своих земель феодалами. Он сказал, что, по его мнению, страна катится к опасному гражданскому конфликту, который станет неизбежным, если НДПА не смягчит свою политику в этом вопросе. В скором времени Богданов изложил эти аргументы и своему руководству в Москве. Но понимания он так и не нашел.

V

Проблемы НДПА все усугублялись. Спустя год после Апрельской революции пуштунские племена создали несколько укрепленных баз для борьбы против нового правительства в восточном Гиндукуше, долина Кунар,[28] и в северо-восточном Бадахшане. По мере роста общего сопротивления жестокой политике правительства, солдаты также начали дезертировать из армии тысячами, захватывая с собой оружие.

В феврале 1979 года исламские экстремисты похитили американского посла Адольфа Дабса. Афганские войска по совету КГБ, но вопреки желанию Америки, все же ворвались в отель «Кабул», где террористы держали американского дипломата. Но в перестрелке Дабса случайно убили вместе с его похитителями. Вашингтон мало что мог сделать в ответ, кроме как ускорить решение о сокращении и без того небольшой помощи, которую США все еще продолжали предоставлять Афганистану.

В марте того же года протесты против правительственной кампании по преодолению неграмотности среди женщин перешли в открытое вооруженное восстание в западно-афганском городе Герат. Этот мятеж стал серьезным переломом в действиях оппозиции. Вместо того чтобы выполнить приказ правительства о подавлении восстания, 17-я дивизия Афганской армии взбунтовалась и присоединилась к мятежникам. Кабул потерял контроль над городом в течение всего трех дней. Мятежники захватили склады с оружием, а затем принялись выслеживать правительственных должностных лиц, советников из СССР и их семейства. Тела публично замученных и убитых потом насадили на пики и выставили на всеобщее обозрение.

Богданов узнал о восстании в Герате 14 марта 1979 года от советского посла Пузанова. Этот пожилой дипломат когда-то был влиятельным партийным функционером, премьер-министром Российской Республики,[29] наибольшей из пятнадцати республик Советского Союза. Он был отправлен на работу в Афганистан семь лет назад как на пенсию, когда должность посла в дружественной стране считалась синекурой. Но теперь Пузанов оказался втянутым в эти события с головой. Последние новости его очень обеспокоили. Советский торговый представитель в Герате позвонил ему и сообщил, что по улицам шествуют толпы мятежников и призывают жителей к избиению всех немусульман в городе. На этом связь оборвалась. Советский торгпред был убит толпой мятежников, а его жена была жестоко избита, хотя соседи спасли ее. Главный советский военный советник Горелов позже сообщил, что сторонники мятежа стекались в Герат из окружающих сельских районов. Пытаясь остановить толпу, армия открыла огонь; было убито несколько сотен гражданских жителей, прежде чем мятежные офицеры направили орудия танков на своих собственных солдат.

Три советских советника, которые сумели бежать из города на своих автомобилях, направились на север в сторону города Кушка, расположенного в конце ущелья на советской границе. В какой-то момент водители первых двух автомобилей вдруг заметили, что третий исчез. Они вернулись назад и обнаружили машину их коллеги рядом с грязным каменным дувалом какой-то деревни. Вокруг машины теснилась толпа местных жителей, которая разбежалась сразу же, как подъехали остальные машины. Тут они нашли и водителя. Он лежал в своем автомобиле, его тело было изрезано и распотрошено, вместо внутренностей из него торчала солома, а рот был набит песком. Другим советским специалистам повезло больше. Афганский танковый батальон, сохранивший верность правительству, сопровождал их группу вместе с женами и детьми до самого аэропорта.

Прослушав все эти новости, Богданов сразу же бросился в новый штаб афганской разведслужбы, но тот не работал. Однако ему все же удалось застать там руководителя афганской контрразведки, который смог описать ему мятеж 17-й дивизии. Руководитель тайной полиции Сарвари, только что вернувшийся после встречи с Тараки, рассказал, что армейские части, лояльные фракции «Хальк» НДПА, в настоящий момент готовятся начать штурм Герата с окружающих холмов. Тараки приказал, чтобы переброшенные из Кандагара подразделения окружили город, в то время как две бронетанковых бригады двинулись к Герату из Кабула. В то время как сухопутные войска очищали улицы от мятежников, афганские бомбардировщики Ил-28, поставленные из СССР, также нанесли удар по отдельным районам города с близлежащей авиабазы в Шинданде.

Позднее Богданов рассматривал восстание в Герате, стоившее жизни приблизительно пяти тысячам человек, как начало гражданской войны в Афганистане. Именно этот мятеж послужил причиной первого главного обращения НДПА за помощью к Москве. Тараки спрашивал, сколько времени могло бы потребоваться советским войскам, чтобы войти в Афганистан и помочь правительству. В телефонном разговоре с советским премьер-министром Косыгиным в середине марта 1979 года президент Афганистана сказал, что ситуация в стране «плохая и становится все хуже».

— Вы имеете поддержку среди рабочих, городских жителей, мелкой буржуазии и рабочей интеллигенции в Герате? — спросил Косыгин. — Есть ли еще хоть кто-то на вашей стороне?

— Никакой активной поддержки со стороны населения нет, — ответил Тараки. — Оно почти полностью находится под влиянием шиитских лозунгов — следовать за ними, а не за язычниками. Вот на чем строится их пропаганда.

— Много ли там рабочих?

— Очень немного. Всего тысяча или две тысячи человек.

— И какие перспективы?

— Мы убеждены, что враг формирует новые отряды и будет развивать наступление.

— Разве у Вас нет сил, чтобы разбить их? — спросил Косыгин.

— Я хочу, чтобы так оно и было, — пожаловался президент и тут же перешел к просьбам. — Мы просим, чтобы Вы расширили практическую и техническую помощь, в том числе людьми и оружием.

— Это очень сложный вопрос, — ответил Косыгин.

— Если Вы сейчас начнете решающее наступление на Герат, можно будет спасти революцию, — сказал Тараки.

Из всех членов Политбюро Косыгин был, вероятно, наименее склонен поддержать вторжение.

— Весь мир немедленно узнал бы об этом, — ответил он. — У мятежников ведь есть портативные радиопередатчики, и они сразу же об этом сообщат.

— Я прошу, чтобы Вы расширили помощь, — умолял Тараки. — Я предлагаю, чтобы Вы нанесли афганские опознавательные знаки на ваши танки и самолеты, и никто не заметит различия. Ваши войска могли бы продвинуться со стороны Кушки и Кабула. С нашей точки зрения, тут не за что зацепиться. Они будут думать, что это были правительственные войска.

— Я не хочу Вас разочаровывать, но это все равно невозможно будет скрыть, — ответил Косыгин. — Два часа спустя весь мир узнает об этом. Каждый начнет кричать, что началось вторжение Советского Союза в Афганистан. Если мы быстро перебросим вам по воздуху танки, необходимые боеприпасы и дадим минометы, Вы найдете специалистов, которые умеют пользоваться этим оружием?

— Я не могу ответить на этот вопрос. Советские советники могут ответить на него.

— Сотни афганских офицеров прошли обучение в Советском Союзе. Где они все теперь?

— Большинство из них — мусульманские реакционеры. Мы не можем положиться на них, мы им не доверяем. Почему Советский Союз не может послать узбеков, таджиков, и туркменов в гражданской одежде? Их бы никто не распознал. Мы хотим, чтобы Вы послали их. Вести танки могут они, потому что все эти нации есть и у нас в Афганистане. Оденьте их в афганскую форму и дайте им афганские знаки различия, и никто не узнает их. Это очень простая работа, по нашему представлению.

— Вы, конечно, упрощаете проблему. Это сложная политическая и международная проблема, но, независимо от этого, мы продолжим консультации и вернемся к Вашему вопросу. Мы — товарищи, ведущие общую борьбу, и именно поэтому мы не должны настаивать на соблюдении формальностей друг с другом. Все должно зависеть от этого, — ответил Косыгин, заканчивая беседу.

20 марта Тараки тайно прилетел в Москву, где Косыгин официально объявил ему, что Кремль отказался послать советские войска в Афганистан. Как объяснил Косыгин, этот шаг только усугубил бы всю проблему — как для СССР, так и непосредственно для Тараки. Позже, в тот же день, Брежнев повторил отрицательный ответ, зачитав афганскому президенту заранее подготовленный текст от имени советского правительства.

Тем временем, дезертирство солдат и мятежи продолжались — на этот раз, в восточно-афганском городе Джелалабад, к югу от Кабула, а также в Газни и в других провинциях. В мае механизированная бригада 7-й дивизии Афганской армии перешла на сторону сопротивления. В июне правительственные отряды открыли огонь по демонстрации в Кабуле, убив много мирных жителей. В августе в широкой и плодородной долине Кунар на северо-востоке страны к восставшим присоединилась 5-я бригада 9-й пехотной дивизии.

После того, как Москва отправила в Кабул дополнительную военную помощь — включая двести танков Т-55 и сто Т-62, а также двенадцать боевых вертолетов Ми-24, - Тараки немедленно послал несколько самолетов в стратегически важную долину.[30] Они разрушили несколько деревень, убив многих жителей, в одном только городе Керала — более тысячи. Один историк отметил, что «это злодеяние» стало «одним из самых известных в этой войне, переполненной злодеяниями». В августе того же года правительственные войска освободили от мятежников крепость Бала-Хиссар близ Кабула, о чем офицер группы «Зенит» Валерий Курилов узнал впоследствии от сотрудника советского посольства.

Некоторые советские военные руководители в Москве начали думать, что помощь Кабулу была бы хорошим оправданием для нанесения стремительного удара по афганским мятежникам, чтобы воздушно-десантные войска Красной Армии приобрели полезный боевой опыт. Эта идея не ускользнула от министра обороны Устинова.

VI

Рост сопротивления в провинциях еще более обострил борьбу за власть между Тараки и Амином. В свою очередь, это же способствовало усилению культа личности Тараки. — отчасти благодаря массовым митингам, участники которых несли его портреты. Но большинство афганцев воспринимало стареющего Тараки — бывшего журналиста и агента КГБ с 1951 года — как не особенно способного лидера прошлого поколения, время которого уже прошло. Более молодой и энергичный Амин, напротив, был полон амбиций. Получив степень магистра по педагогике в Колумбийском университете (степень доктора он так и не смог получить), в 1965 году Амин вернулся в Афганистан, чтобы присоединиться к боевому крылу НДПА — фракции «Хальк». Четырнадцать лет спустя, весной 1979 года, он занял пост министра иностранных дел и должен был скоро стать также премьер-министром. Движущей силой реформ правительства был Амин, следовательно, он был также в ответе за многие жестокости, совершавшиеся от его имени — похищения людей, пытки и казни, бомбардировки и массовые убийства гражданского населения во время подавления крестьянских восстаний.

Готовя заговор, чтобы стать президентом страны, Амин спокойно мог назначать своих доверенных подчиненных на государственные должности. Министр коммуникаций Саид Мохаммед Гулябзой[31] был одним из четырех наиболее влиятельных членов кабинета министров, которые мешали Амину на его пути к власти. В число других из этой четверки входили министр внутренних дел Аслам Мохаммед Ватанджар,[32] министр пограничных дел Шерджан Маздурьяр[33] и руководитель службы безопасности Асадулла Сарвари,[34] внушавший особый страх. В то время как Тараки был не в состоянии реагировать на интриги Амина или просто игнорировал их, эти четверо — главные сторонники Тараки — прилагали все силы, чтобы остановить Амина. Так, Гулябзой, характерной чертой которого были всегда аккуратно постриженные короткие усики, честно признавал, что его патрон Тараки также нес на себе часть ответственности за насилие правительства, но, несмотря на это, он же обвинял Амина в излишней жестокости, из-за чего правительство стало терять поддержку населения, которой пользовалось среди людей сначала, после Апрельской революции.

Навестив как-то раз одного своего богатого друга, Гулябзой случайно услышал слова одного из гостей, который также был партийным функционером НДПА. Тот насмехался над хозяином: «Ваше время пришло!», — имея в виду, что его земли скоро будут перераспределены и тот останется ни с чем. Такая грубость заставила Гулябзоя сожалеть, что Национальной демократической партии Афганистана, которой было немногим более десяти лет, не хватило опыта, чтобы со знанием дела выполнить свою честолюбивую программу. Гулябзой, участвовавший в свержении короля Захир Шаха в 1973 году, и сам не раз прибегал к насильственным мерам, но, тем не менее, был сильно обеспокоен политическими мотивами и методами Амина, который сажал своих политических противников в тюрьму даже без ведома начальника полиции, министра внутренних дел Ватанджара или шефа безопасности Сарвари. Гулябзой, Ватанджар, Маздурьяр и Сарвари знали, что премьер-министр также стоял за убийствами множества высокопоставленных деятелей и все более стремился действовать самостоятельно, держа Тараки в неведении.

Трения между этими двумя лидерами — Тараки и Амином — стали окончательно очевидны на первом же совещании, когда президент Тараки только что вернулся из заграничной поездки. Амин был доволен. «Наши сторонники недавно организовали другую революцию», — воскликнул он. В ответ на вопросительный взгляд Тараки, Амин объявил, что недавно были убиты несколько членов семейства умеренного религиозного лидера Себгатуллы Моджаддеди.[35]

— Почему? — спросил Тараки. — Вы же знаете, что Моджаддеди имеет много последователей. Он — популярная фигура.

Амин позже предпринимал и другие действия, даже не сообщая о них Тараки. Когда помощники сообщили президенту, что по приказу Амина дома сельских жителей в провинции Кунар сожгли, а жителей захоронили заживо, Тараки был явно расстроен. «Мы делали революцию для людей, а не для того, чтобы убивать их», — сказал он. Но Тараки не хватало решимости на что-то большее, чем критиковать Амина; даже тот факт, что он отвечал за убийства, но не убивал непосредственно, видимо, вызывал еще большую ненависть со стороны его соперника. Когда президент и четыре его лучших министра, наконец, попытались остановить Амина, тот начал ответное наступление.

Представитель КГБ Богданов еще летом 1978 года заметил признаки заговора Амина, как и свидетельства все более обострявшегося раскола между фракциями «Хальк» и «Парчам». Вскоре после прибытия в Кабул Богданов побывал на прощальном приеме, устроенном в честь одного советского советника в маленьком, но хорошо охраняемом кабульском ресторане. Позже к ним присоединился начальник тайной полиции Сарвари, который между делом сообщил Богданову, что глава генерального штаба армии генерал Шахур готовит военный переворот при поддержке американцев. Сарвари, бывший опытный пилот Афганских ВВС, сказал, что за спиной заговорщиков стоит некий неназванный вышестоящий начальник генерала Шакура. По отдельным деталям предполагаемого заговора, описанным Сарвари, Богданов догадался, кого он действительно обвинял в измене. Этим «некто» мог быть только министр обороны Абдул Кадир,[36] член конкурирующей фракции «Парчам». Однако после переворота вся эта история уже выглядела притянутой за уши. На самом деле, по всей видимости, Сарвари сам готовил предлог, чтобы сместить министра обороны.

Перед отъездом из ресторана Богданов снова говорил с Сарвари.

— Я не совсем понимаю, — сказал он, — но думаю, что в вашем правительстве происходит раскол, и это очень опасно. Вы должны объединиться.

После этого Богданов отправился в советское посольство, чтобы встретиться с послом Пузановым.

— Они собираются арестовать Кадира, — сказал он.

— Этого не может быть! — ответил Пузанов. — Партия всего три дня назад выдвинула его из кандидатов в полноправные члены ЦК. Он только сегодня пил шампанское с Гореловым [главным советским военным советником — Г. Фейфер].

Все еще плохо знакомый с Кабулом, Богданов решил не спорить. Он ограничился лишь словами:

— Александр Михайлович, возможно, они хотели только усыпить его внимание в связи с сокращением его охраны.

Но Пузанов остался при своем мнении.

На следующий день Богданов отправился в аэропорт, чтобы проводить советского советника. Посол Пузанов и Сарвари также были там. Подойдя к Богданову, Сарвари взял его за руку со словами:

— Вы помните, что я сказал Вам вчера? Это был Кадир. Мы арестовали его в президентском дворце этим утром.

— Почему же Вы не скажете об этом Александру Михайловичу? — бесцеремонно ответил Богданов, обернувшись к послу Пузанову.

Встревоженный этими новостями, Пузанов попросил Богданова сопровождать его в посольство, где они созвали встречу главных советских военных советников. Горелов описал свою встречу с Кадиром предыдущим утром. Горелов не был разведчиком, но все же был генералом воздушно-десантных войск, отмеченным многими наградами и имевшим опыт ведения боевых действий в Чехословакии в ходе подавления мятежа, известного как «Пражская Весна» в 1968 году, когда советские войска успешно захватили ряд правительственных зданий и аэропортов в Праге. Горелова направили в Афганистан в 1975 году, когда эта страна находилась еще под властью Дауда. Подозревая Горелова в его связях с прежним афганским лидером, Амин попросил Москву заменить его, так же, как и посла Пузанова. Но в Кремле проигнорировали эту просьбу.

Горелов сказал, что Кадир еще тогда был очень обеспокоен. Они вдвоем пили шампанское около восьми часов в его офисе, когда вдруг зазвонил телефон. Это был Тараки. Он спрашивал министра обороны. Президентский дворец был в десяти минутах ходьбы от ресторана. Кадир попросил Горелова подождать и покинул его. Оружия у него с собой не было. Это был последний раз, когда Горелов видел Кадира.

Где-то в девять тридцать утра, министр внутренних дел Ватанджар, которого председатель КГБ Андропов любил называть «Йети» за его коренастую фигуру, вошел в офис Кадира. «Кадир под арестом, — объявил он. — Я назначен исполняющим обязанности министра обороны».

Когда советские военные советники обсуждали текст сообщения в Москву, Сарвари обвинил нескольких политических деятелей в заговоре против генерального штаба Афганской армии. Богданов снова предупредил свое посольство, что следует ожидать чистки, которая, как он уверял, последует очень скоро. И действительно, в течение ближайших трех дней произошло множество арестов, так что теперь советский посол полностью доверял его информации.

Удаление Кадира было далеко не единственным признаком междоусобицы в афганском правительстве. Незадолго до того Богданов вместе с прибывшим в Кабул руководителем зарубежной разведки КГБ Крючковым и главой зарубежной контрразведки Калугиным — встретились с Амином на официальном обеде. Слегка расслабившись после приятной трапезы и светской беседы, советские представители поинтересовались у Амина, зачем ему нужно это разрушительное противостояние между его «халькистами» и умеренными «парчамистами».

— А никакой борьбы нет, — ответил Амин. — Мы хорошо сотрудничаем.

Богданов повторил свой вопрос, поскольку русские уже готовились уезжать.

— Это различия в тактике… или еще кое-что?

— Все в порядке, — заверил его Амин. — Есть два члена «Парчам», которые входят в кабинет министров. Разве это не свидетельствует о сотрудничестве между нами наилучшим образом?

Вернувшись в советское посольство, Крючков отругал Богданова за то, что он, дескать, преувеличил эту проблему. Богданов возразил:

— Вы и Калугин скоро уедете, — сказал он, — но я должен создать разведывательную службу для этих людей. Вы же видите, что они собираются изгнать из правительства всех членов «Парчам».

Будучи убежден, что единственный способ стабилизировать ситуацию в Афганистане — это остановить внутрипартийную междоусобицу, Богданов считал, что только советское давление заставит смягчиться фракцию «Хальк» во главе с Амином.

— В следующий раз, если запахнет очередной разборкой, — предупредил Богданов, — я так и скажу Амину: «Вы заверили меня, что нет никаких проблем между двумя фракциями. Это не мое дело, но вы сами будете решать ваши проблемы в своей партии». Он поймет смысл.

Вскоре после этого, летом 1978 года, в Афганистан прилетел член Центрального комитета КПСС Борис Пономарев — еще один из главных сторонников вмешательства СССР в афганские дела. Богданов призывал его сделать ставку на Амина и рассмотреть в Кремле вопрос о внутрипартийных междоусобицах в Афганистане. Пономарев снова прибыл в Афганистан год спустя, в июле 1979-го. Когда он уезжал, Богданов как раз собирался домой, чтобы провести отпуск в Латвии, и так случилось, что летели они вместе тем же рейсом от Кабула до Бухары. Богданов снова напомнил о вопросе по поводу НДПА. «Не может быть никакого военного решения Афганской проблемы», — уверял он Пономарева, главного «ястреба» Политбюро. Но в результате окончательно убедился, что все меньше советских чиновников разделяют его мнение.

VII

В марте 1979 года Тараки назначил Амина премьер-министром. Богданов в то время был в Москве. По возвращении его Сарвари расхваливал президента за его политический ум, дескать, своего самого опасного политического конкурента надо держать поближе к себе. Разговор происходил в кабинете Сарвари. Однако, когда его переводчик вышел из комнаты, начальник службы безопасности шепнул на ухо Богданову: «Амин — очень опасный человек. Он сделает все, чтобы получить то, что хочет». Вследствие этого разговора, в Москву был отправлена еще одна телеграмма с предупреждением о серьезной угрозе в рядах партии. Вскоре Амин начал давить на советского посла Пузанова, чтобы тот заставил Тараки назначить Амина еще и министром обороны.

Казалось, Тараки, наконец, забеспокоился о конфликте с Амином. Во время заседания Политбюро, в июле 1979 года, Амин обвинил Тараки во всех неудачах правительства. Тараки в ответ в августе обвинил Амина в кумовстве. Однако сообщения четырех министров, передававших Тараки слухи о заговоре Амина с целью его свержения и захвата власти, не были восприняты со всей необходимой серьезностью. Требования обуздать произвол Амина никак не повлияли на положение последнего.

Амин получил свой шанс в сентябре 1979 года, когда Куба была вынуждена пригласить всех глав неприсоединившихся стран на конференцию на самом высшем уровне. Четыре оппозиционных министра советовали Тараки, чтобы в качестве представителя Афганистана на Кубу отправился Амин. Но и тут премьер-министр переиграл их, заявив, что только лидер «революционного Востока», то есть Тараки, сможет должным образом представлять интересы страны. На инициированной им же самим партийной конференции Амин объявил, что президент решил отправиться на конференцию, добавив, что страна очень ценит его усилия. Эта лесть подействовала на Тараки и убедила его в решении вылететь на Кубу. А чтобы подкрепить это решение, Амин отправил в Москву телеграмму о решении Тараки, запросив специальный самолет для его полета на конференцию.

Некоторые из должностных лиц, сопровождавших Тараки во время его визита в Гавану 30 августа, оказались там также по инициативе Амина, который хотел отослать их подальше. После этой беспрецедентной в своем роде конференции, на обратном пути президентский самолет сделал посадку в Москве. Это было 10 сентября, как раз тогда, когда Богданов только что вернулся домой после отпуска.

Дежурный офицер КГБ неожиданно вызвал Богданова, чтобы сообщить о том, что афганский президент остановится в особняке на Ленинских Горах, неподалеку Московского государственного университета. Но это было еще не все. Один представитель афганской службы безопасности из окружения Тараки срочно просил переговорить с представителем КГБ в Кабуле. Подозревая, что за месяц его отсутствия в Афганистане условия могли кардинально измениться, Богданов попытался отложить переговоры, сказав, что он «не в теме». Заседание легко можно будет провести и на следующей неделе, когда он вернется в Кабул. Однако, по настоянию своих начальников, он все же явился в новый подмосковный штаб КГБ для получения информации. Ознакомившись с последними сообщениями из Афганистана, он понял, что ситуация там ухудшилась даже более, чем он ожидал. Появились слухи, что Амин готовил заговор, чтобы убить Тараки, подтверждением чего служило хотя бы то, что он отстранил от дел сторонников Тараки, которые убеждали президента не лететь на Кубу.

Богданов был вызван на встречу с Крючковым и предложил ему предупредить Тараки о возможных планах Амина. Шеф внешней разведки отклонил это предложение, отчасти из-за того, что у Тараки уже была намечена встреча с Брежневым. Но несколько членов Центрального комитета, с которыми Богданов обсуждал это дело, в конце концов, убедили Крючкова организовать встречу.

Богданов присоединился к группе советников, в которую вошли и другие офицеры КГБ и дипломаты от Министерства иностранных дел, которые встретили своих афганских гостей в аэропорту Шереметьево и сопровождали их на Ленинские Горы. Пока Тараки обедал в своей гостинице перед тем, как отправиться в Кремль на встречу с Брежневым, один из афганцев подошел к Богданову и сообщил, что Амин приказал ему передать важную информацию представителю КГБ в Кабуле — строго за закрытыми дверями. Этот человек сообщил, что Амин категорически настоял, чтобы переводчиком был Сайед Тарун,[37] адъютант Тараки, который также летал на конференцию вместе с президентом. Богданов был опытным офицером разведки, но последующие слова его собеседника поразили его…

— Все, что я скажу Вам, будет неправдой. Мы должны встретиться позже и наедине.

Богданову еще ранее много раз случалось встречаться с Таруном в Кабуле, и он знал его как жесткого человека, который часто с энтузиазмом поддерживал аресты первых лиц правительства. Полковник КГБ довольно хорошо ладил с адъютантом Тараки, но он не знал, что этот усатый афганский офицер был фактически главным сторонником Амина, который тайно использовал свое положение, чтобы организовать слежку за президентом. Амин планировал поставить Таруна главным помощником Тараки, а в скором времени пробить его на место Сарвари, то есть на должность руководителя службы безопасности.

Теперь, стоя рядом, Тарун казалось, сначала даже удивился, услышав просьбу выступить в роли переводчика. Однако он был не слишком удивлен; так как, будучи выпускником Ленинградского метеорологического института, вполне бегло говорил по-русски. Он услужливо последовал за двумя мужчинами, которые собрались для беседы в одной из спален особняка. Там таинственный афганец через Таруна как переводчика обвинил Тараки в заговоре с целью убить Амина, добавив, что четыре министра уже вовлечены в заговор против премьера. Когда афганец уехал, Богданов спросил Таруна, согласен ли он с высказанными обвинениями. Тарун сказал «да», и добавил, что заговорщики, по его убеждению, предполагают убить и его самого.

— Но почему они хотят убить Вас?

— Кто хорошо живет сегодня, хочет жить еще лучше завтра, — ответил Тарун.

Богданов был слегка шокирован.

— Вы понимаете, что Вы говорите? — спросил он. — Это очень серьезное обвинение. Вы будете противостоять министрам?

— Конечно, поскольку я поддерживаю Амина. Мы будем бороться с нашими врагами.

Богданов едва ли мог предположить, что ближайший личный помощник Тараки мог быть агентом Амина. Подавив свое удивление, он спросил Таруна, что он думает об афганском президенте.

— Да он старый дурак! Он не соображает, что делает.

Богданов изо всех сил пытался скрыть свое удивление, пока Тарун сам не прервал встречу, сославшись на то, что ему нужно еще выгладить костюм перед визитом в Кремль. Когда Богданов вышел из номера, афганский чиновник, который первоначально предупреждал его, снова подошел к нему. На этот раз Богданов позвал переводчика из советского МИДа.

— Все, что сказал Вам Тарун, было ложью, — заявил афганец. — Нет никакого заговора против Амина. Он пытается обмануть вас. Это Амин хочет избавиться от Тараки. И только эти четыре министра стоят на его пути. Он хочет устранить их непосредственно перед тем, как захватит самого Тараки.

Чиновник также добавил, что Амин планирует осуществить переворот в ближайшие несколько дней. Это были пугающие, более того, — шокирующие новости. И они, по всей видимости, подтверждали сообщения КГБ из Афганистана, которые Богданов успел прочитать днем ранее.

Тараки вскоре уехал на встречу с Брежневым в Кремле, где советский лидер приветствовал его своим традиционным поцелуем. Затем генеральный секретарь зачитал меморандум Центрального комитета относительно советского отношения к плану Амина захватить власть, что может поставить под угрозу Афганскую революцию. Брежнев дал санкцию для Тараки — хотя и закодированную советским бюрократическим жаргоном, — чтобы тот уволил своего премьер-министра (то есть Амина).

Когда афганский президент возвратился в гостиницу на Ленинских Горах, офицер КГБ снова предупредил его о заговоре Амина, на этот раз вполне недвусмысленно. Но санкция Брежнева относительно отставки Амина оказалась, все же, слишком неясной.

— Товарищ Брежнев намекнул мне об этом, но я не совсем понял то, что он хотел этим сказать, — конфиденциально сообщил ему Тараки.

Теперь уже Богданов, в свою очередь, проникся недоверием.

— Но не волнуйтесь, — заверил президент офицера КГБ. — Спасибо за информацию, но, пожалуйста, передайте моим советским товарищам, что нет никакой причины для беспокойства. Я полностью контролирую ситуацию в Афганистане. Ничто не может случиться без моего ведома.

Таким образом, успокоив советское руководство, Тараки уехал в Кабул. Два дня спустя, 12 сентября, за ним последовал Богданов.

Своевременное предупреждение, сделанное Брежневым афганскому президенту, ясно говорило представителю КГБ о том, что советское руководство имело и другие каналы связи в Кабуле кроме него. Когда сутки спустя Тараки встретился с Амином, тот принялся отрицать все обвинения против него и даже смиренно предложил оставить свой пост, если этого потребует советское руководство. Единственным своим условием он поставил то, чтобы его отставка была одобрена пленумом Центрального комитета НДПА. Племянник Амина[38] позже сказал Богданову, что во время отсутствия Тараки Амин вызвал всех тридцать с лишним членов Центрального комитета — каждого по одиночке — в свой кабинет для беседы. Всем им был задан один вопрос: кого они поддерживают, Амина или Тараки, в то время как все тот же племянник Амина держал пистолет у виска каждого из них.

Некоторые советские советники уже пытались убедить Москву взять дело в свои руки. Они уже продумали решение афганской проблемы: надо убить Амина. К сентябрю группа спецназа КГБ «Зенит» разработала план похищения премьер-министра и доставки его в Советский Союз, где его, по всей вероятности, убили бы. Но санкции на выполнение такой операции они не получили.

VIII

Во время отсутствия Тараки Амин продолжил насаждать среди руководства министерств и ведомств своих родственников и сторонников. Он также произвел кое-какую чистку в отношении сторонников Тараки, обвинив их в развратном образе жизни. Среди тех, на кого было оказано особое давление, оказались четыре министра — министр внутренних дел Ватанджар, министр коммуникаций Гулябзой, министр иностранных дел Маздудяьр и руководитель службы безопасности Сарвари. Надеясь сохранить свои посты и обеспокоенные угрозой свержения президента, они обратились за помощью к самому Тараки. Но тот отказался помочь им, после чего «группа четырех», как теперь прозвал их Амин — не иначе как с намеком на недавнее изгнание нескольких лидеров Коммунистической партии Китая — начала самостоятельную борьбу против премьер-министра.

Чиновники, которых Амин послал шпионить за президентом на Кубе, не присутствовали на его встрече с советским руководством в Кремле. Опасаясь, как бы Тараки не сказал чего-нибудь лишнего в Кремле, премьер-министр приказал разместить батарею зенитной артиллерии на холме около Кабула, чтобы сбить президентский самолет на подлете к аэропорту. Однако возглавляемая Сарвари разведслужба узнала об этом плане и успела вовремя разоружить артиллерийское подразделение.

Поскольку приближалось намеченное время прибытия самолета с Тараки на борту, Амин уединился в своем кабинете и стал слушать. Не услышав никаких взрывов, он понял, что его план потерпел неудачу. Он срочно позвонил в аэропорт и приказал, чтобы самолет зашел на другой круг перед посадкой. Этот маневр дал Амину достаточно времени, чтобы лично добраться туда, поприветствовать и обнять Тараки.

Президент Тараки еще не сознавал, как много изменилось за время его краткого отсутствия. Когда на следующий день он созвал заседание кабинета министров, чтобы обсудить свою поездку в Кубу, то допустил одну оплошность. Он спросил, где Гулябзой и еще один министр, которые опоздали на заседание? «Их арестовали?» — спросил Тараки. По мнению Сарвари, Маздурьяра и Ватанджара этот вопрос свидетельствовал о том, что президент знал о заговоре, который готовил Амин. Но тогда президент сделал тактическую ошибку: «В партии появилась раковая опухоль, и она должна быть вырезана!» — заявил он. Для Амина и его сторонников это прозвучало как зловещее предзнаменование.

Два дня спустя, Амин и Тараки провели целый день наедине в президентском кабинете. Здесь Амин обвинил «группу четырех» в организации попытки убить его и потребовал отставки всех четверых министров.

Когда Богданов прибыл из Москвы в Кабул, Сарвари ждал его в своем офисе. Глава афганской службы безопасности, чья репутация жестокого человека была подкреплена слухами, что он лично принимал участие в пытках и казнях, сказал ему, что Амин уже отдал приказ о его аресте и казни, наряду с остальными членами «группы четырех». Богданов попросил Сарвари организовать встречу с Тараки, после чего отправился в посольство для доклада об этих новостях. Посол Пузанов передал информацию Богданова в Кремль. Но оттуда снова пришла установка установить мир между Амином и Тараки.

Четыре министра явились в советское посольство, чтобы просить защиты. В то время как они находились там, в посольство позвонил Амин и попросил пригласить к телефону министра внутренних дел Ватанджара. «Так значит вы, почетные хранители революции, испугались! — усмехнулся он. — Вы прячетесь от меня как крысы!» Затем Амин передал трубку Тараки, который заверил министров, что они будут в безопасности, и просил вернуться домой.

Той ночью, когда Сарвари снова сообщили, что Амин приказал убить всех четырех министров, его осведомитель добавил, что это случится на следующий день, 13 сентября. А ранним утром следующего дня советские представители узнали, что один из заместителей Сарвари ворвался в офис своего шефа с несколькими другими вооруженными людьми, которые объявили, что Сарвари смещен со своего поста, а вместо него назначен начальник контрразведки Азиз Акбари.[39] Они попытались прорваться к столу Сарвари, но тут Мохаммед Кулассем — один из адъютантов, сохранивший верность Сарвари, — приказал заместителю, который фактически работал на Амина, убраться из офиса. Когда тот отказался, адъютант выстрелил и убил его. Люди Амина открыли ответный огонь и убили Кулассема.

Тем не менее, Тараки по-прежнему отказывался предпринять какие-либо шаги, чтобы помешать перевороту Амина. Когда четыре министра в очередной раз пытались убедить его объявить о намерениях Амина всему Политбюро и всему народу и по радио и телевидению, Тараки снова отклонил это предложение. «Я не хочу убить даже муху ради моей собственной пользы, — сказал он. — Амин — проблема партии и Политбюро. Они должны решить это самостоятельно».

После отказа Тараки от решительных действий, министры вернулись в советское посольство, в то время как посол Пузанов с военным эскортом отправился в президентский дворец. Там Тараки сообщил, что Амин сказал ему о своем намерении уволить «группу четырех» из-за отказа выполнять их обязанности. Тараки отказался одобрить этот шаг и пригласил четырех главных советских представителей на следующий день для обсуждения вопроса.

Позже, в тот же день, Богданов и офицер связи КГБ Борис Иванов встретились с Амином в его офисе в здании министерства обороны. Иванов — в очках с толстыми стеклами в роговой оправе, которые делали его похожим на завзятого книгочея, — свободно говорил на нескольких иностранных языках и пользовался уважением своих подчиненных за способность думать самостоятельно, вне узких границ партийных догм. Амин, хотя и был удивлен этим визитом, казалось, готов был обсудить условия перемирия. Однако он продолжал настаивать на том, что «группа четырех» должна быть уволена, а теперь добавил к этому еще одно требование: новым главой разведслужбы должен быть назначен Тарун, начальник штаба президента. Амин дал Тараки три дня на раздумье. Вскоре после этого предложения Тараки в предварительном порядке согласился заменить Сарвари, но настаивал, чтобы другие три министра остались на своих постах. Несмотря на очевидность намерений Амина, Тараки даже теперь продолжал доверять ему, или, по крайней мере, так он открыто заявлял Горелову.

Встречу Богданова и Иванова с Амином прервал начальник Генштаба Афганской армии Мохаммед Якуб,[40] который шепнул премьер-министру что-то на пушту, но так тихо, что советский переводчик не расслышал. Вскоре после того, как Якуб ушел, в комнату вошел Тарун и обратился к Амину.

— Я пришел с приглашением на обед от президента, — сказал он. — Но я советую Вам не приходить…, он дал приказ убить Вас. Он уже приготовил «Калашников» и два пистолета.

Затем Тарун извинился и ушел, а Амин обратился к Богданову.

— Ну и что Вы думаете? — спросил он саркастически, — я должен завтра идти во дворец? Якуб только что сказал мне то же самое, Вы знаете.

Несмотря на предупреждения, Иванов и Богданов все же уговорили его пойти на обед к Тараки.

Тем вечером в квартире Гулябзоя зазвонил телефон. Звонивший сообщил ему прямо с совещания членов кабинета и партии, что Амин обвинил «группу четырех» в подготовке государственного переворота и снова пригрозил уволить их. Все четыре министра жили в одном панельном доме советской постройки, хотя и на разных этажах, в кабульском пригороде, известном как «Микрорайон». Трое из них, включая и самого хозяина, собрались в квартире Гулябзоя и оттуда позвонили Тараки, чтобы проинформировать его о действиях Амина.

— Вы все так молоды, — ответил президент. — Не делайте ничего необдуманного. Я решу этот вопрос.

Тогда они поехали в советское посольство, чтобы убедить советского главного военного советника Горелова вмешаться и помочь им. Позже к ним присоединился Маздурьяр, только что вернувшийся после посещения страшной тюрьмы Пул-и-Чархи, и министры отправились в президентский дворец. Там Тараки сообщил им, что он, наконец, решил уволить Сарвари, чтобы успокоить Амина. Президент снова повторил министрам, чтобы они не волновались.

Вскоре шеф контрразведки Акбари, сторонник Амина, сообщил министрам, что он снял охрану вокруг их дома и послал танковый батальон, чтобы забрать их. Однако Тараки опять повторил, что он гарантирует решение этой проблемы.

— Как? — спросил Гулябзой. Когда Тараки не дал никакого убедительного ответа, Гулябзой принялся убеждать его просить Москву о советском военном вмешательстве.

— Сынок, — сказал президент, — я пуштун. А ни один пуштун не согласится с тем, чтобы я использовал ради вашего спасения русский батальон.

В конце концов, Тараки все же посоветовал министрам скрыться. Их убежищем был надежный дом в бедном районе Кабула на одном из холмов, откуда был виден весь город. Еще во времена правления Дауда Тараки и его сторонники переоборудовали дом, когда скрывались здесь от расправы властей. Той же ночью Амин объявил, что все члены «группы четырех» уволены по приказу Тараки.

Когда четыре главных советских представителя на следующий день явились на обед в резиденцию Тараки, президент сказал им, что Амин отказался прийти. Тараки позвонил премьер-министру, настаивая на его присутствии. Амин ответил, что ему, дескать, известно о том, что Тараки собирается убить его. Тогда президент передал телефонную трубку Пузанову, который тоже стал убеждать Амина приехать и гарантировал ему безопасность. После консультации со своими ближайшими советниками, Амин, наконец, согласился.

Амин прибыл во дворец Тараки в сопровождении четырех вооруженных телохранителей на двух автомашинах марки «мерседес». На входе его встретил Тарун и повел к столовой, которая находилась на втором этаже. Миновав открытый бассейн, посетители приблизились к лестнице, ведущей наверх к помещению, где должна была состояться встреча. Однако президентская охрана наверху отказалась пропустить вооруженных людей. У Таруна, который по словам некоторых очевидцев вел себя так, как будто он уже был назначен начальником службы безопасности Афганистана, на шее висел автомат. Он приказал, чтобы охрана Тараки отошла в сторону. Вместо этого один из солдат немедленно открыл огонь, убив Таруна. Люди Амина начали стрелять в ответ. В завязавшейся перестрелке был ранен телохранитель Амина Вазиз Зиррак. Срикошетившая пуля задела самого премьер-министра, который прятался за углом. Прикрываемый тремя оставшимися охранниками, Амин бегом добрался до своего автомобиля и помчался к расположенному неподалеку зданию Генерального штаба. Когда он позвонил оттуда президенту, чтобы потребовать объяснений, тот сказал, что стрельба была результатом недоразумения со стороны его охраны. Тараки потребовал, чтобы Амин вернулся для обсуждения, но премьер обвинил президентскую охрану в преднамеренном убийстве Таруна и отказался возвращаться. Позже Сарвари объяснил четырем советским представителям, что охрана Тараки имела приказ не пропускать вовнутрь никого с оружием.

Четверо главных советских представителей доставили Тараки к Амину и оставили его в кабинете Амина, чтобы попытаться объяснить инцидент. Амин, внешне казавшийся спокойным, указал на кровь, которой был заляпан его костюм, упорно обвиняя Тараки в намерении убить его.

— Если вы еще когда-либо снова захотите встретиться с Тараки, — сказал Амин, — вы должны сделать это только после того, как уведомите об этом меня. Я больше не хочу подобных «недоразумений».

Но эта ироническая просьба оказалась ненужной. Ни один из советских представителей не посмел бы снова даже взглянуть на Тараки.

В то время как советские представители беседовали с Амином, президент отдал приказ военно-воздушным силам Афганистана начать бомбардировку здания Генерального штаба. На сообщение, что внутри находятся четыре советских представителя, он ответил, что это «не имеет значения». Военные отказались выполнить этот приказ. Амин, фактически уже контролировавший правительство, приказал, чтобы армия окружила резиденцию Тараки, заперев его внутри и отключив электричество и телефон. На следующий день Амин созвал пленум Центрального комитета НДПА, в ходе которого президент был смещен со своего поста и арестован. Новым генеральным секретарем партии Центральный комитет избрал Амина.

Посол Пузанов и его коллеги позже встретились с Амином, чтобы надавить на него и заставить пощадить Тараки. В ответ он сказал им, что смещенный лидер и его семейство не будут заключены в тюрьму, а всего лишь помещены под домашний арест для их же собственной безопасности. Когда почти месяц спустя, 9 октября, офицеры КГБ в Кабуле попросили Амина сохранить жизнь Тараки, он сказал им, что бывший президент болен, но все еще жив. На самом же деле, Тараки задушил подушкой в тюрьме Пул-и-Чархи один из его собственных охранников по приказу Амина, после чего его труп был спешно захоронен. Жена и дети бывшего президента были арестованы. Позднее афганское агентство печати «Бахтар» объявило, что Тараки умер от «тяжелого заболевания».

Громыко телеграфировал советским советникам, чтобы они продолжили работу «как обычно» и не принимали участия ни в каких действиях, направленных против Амина. Но Брежнев пришел в бешенство. Новость о смерти человека, которого он еще недавно так тепло принимал в Москве, и которому он гарантировал свою поддержку, глубоко потрясла его.

— Какая сволочь Амин, что задушил человека, с которым принимал участие в революции, — сказал советский генеральный секретарь.

Эмоциональная реакция Брежнева и чувство личного оскорбления дали мощный импульс для длительных споров об удалении Амина, тем более, что и другие члены Политбюро имели свое мнение. Вновь всплывшие слухи о том, что Амин был агентом ЦРУ, заставили председателя КГБ Андропова дать соответствующие указания своим подчиненным относительно разработки новых планов по его устранению.

Тем временем, волнения в сельской местности Афганистана продолжали расти, и Амин, при всей его хитрости и амбициях, уже не мог своими силами подавить их. Правда, ему все же удалось подавить мятеж 7-й дивизии Афганской армии. Кремль внимательно наблюдал за тем, как кризис все дальше выталкивал его соседа — новый коммунистический Афганистан — из зоны советского влияния.

IX

«Холодная война» накладывала свой отпечаток на каждый шаг, сделанный Москвой или Вашингтоном в Афганистане. Но если Соединенные Штаты после Второй мировой войны постепенно потеряли интерес к этой стране, то Советский Союз, наоборот, уделял ей все больше внимания. До 1979 года Кремль предоставил правительству Афганистана военную помощь на сумму более 1 миллиарда долларов и экономическую помощь на сумму 1,25 миллиарда долларов. (Правда, часть этих инвестиций была компенсирована благодаря построенному Советским Союзом газопроводу, который протянулся от Северного Бадахшана до СССР). Поэтому в случае краха власти НДПА все усилия, предпринимавшиеся Кремлем для укрепления своего влияния в Афганистане за последние десятилетия, были бы потрачены впустую.

Одним из основных соображений Москвы был возможный американский ответ, в особенности тот эффект, который могла оказать интервенция на динамику «холодной войны». В конце 1978 года Сайрус Вэнс[41] направил американскому посольству в Кабуле сверхсекретную телеграмму с предупреждением, что уменьшение американской активности в Афганистане будет способствовать уменьшению западного влияния в регионе, что является одной из важнейших целей Советов. Такой подарок Москве, подчеркивалось в коммюнике, не отвечает американским интересам.

Американское посольство с растущим подозрением продолжало пристально следить за Советами. В телеграмме от 9 мая 1979 года оно информировало Вашингтон о замеченном расширении советского присутствия в Афганистане за последние несколько недель. Относительно возможности ввода в страну советских войск в телеграмме говорилось, что Советы, разумеется, не позволят, чтобы их инвестиции были потеряны.

Недоверие Советов к Вашингтону также росло, особенно после тревожных событий, произошедших в том же году в Иране. Исламистская революция, которую возглавил ярый противник Вашингтона аятолла Хомейни, заставила бежать из страны иранского шаха, главного американского союзника в этом регионе.[42] 4 ноября иранские студенты взяли в заложники персонал американского посольства в Тегеране. В результате все наиболее близкие к границам Советского Союза американские посты прослушивания были потеряны — вместе с базами и аэродромами в Иране. После этого Вашингтон стал проявлять гораздо больше интереса к Афганистану, поэтому возможность отправки туда американских войск сильно беспокоила Москву.

Андропов, введенный в заблуждение приподнятым тоном телеграмм, занялся подбором персонала для советского посольства в Кабуле, в то время как большинство членов Политбюро воспринимало волнения в Афганистане как стихийное восстание племен против правительства, а не как углубление гражданского конфликта. Любой новый режим в Кабуле мог бы выбрать в союзники не Москву, а Вашингтон, который, как предполагали советские лидеры, помогал повстанцам. А такой американский союзник на южной границе СССР представлял бы серьезную угрозу.

Ожидание иногда может только ухудшить ситуацию. Кремль знал о том, что Вашингтон признает Афганистан как часть советской сферы влияния, но, возможно, лишь до поры до времени. Это был довод в пользу того, чтобы начать вторжение как можно скорее. Конечно, Соединенные Штаты были деморализованы после Вьетнама, что уменьшало вероятность каких-либо активных действий с их стороны, чтобы противостоять стремительному советскому вторжению.

Иранская революция повлияла не только на американскую, но и на советскую политику, хотя и в другом отношении. Москва неожиданно столкнулась с потенциально враждебным исламистским государством, граничащим с мусульманскими республиками советской Средней Азии. Взяв под свой контроль Афганистан, Москва отодвинула бы переднюю линию советского влияния к югу от горного хребта Гиндукуш, не дожидаясь возможного распространения религиозного радикализма на север. А учитывая многотысячное мусульманское население самой России, крупнейшей из пятнадцати советских республик, опасность исламского радикализма действительно нельзя было недооценивать. Поэтому идеи об оказании помощи дружественному коммунистическому режиму в Афганистане казались все более и более привлекательными. Иными словами, дело шло к вторжению.

X

В Кабуле Амин приступил к чистке своего правительства от оставшихся сторонников Тараки. Некоторые из них были убиты. Группа спецназа КГБ «Зенит» уже разработала план спасения «группы четырех» — Ватанджара, Гулябзоя, Маздурьяра и Сарвари, которым грозила наибольшая опасность. В начале второй половины дня 14 сентября, в последний день правления Тараки как президента, Гулябзоя, Ватанджара и Сарвари доставили в дом одного сотрудника КГБ рядом с советским посольством, откуда они были тайно переправлены в здание посольства. Автомобили, в которых их привезли, позже были сожжены.

Министры были доставлены в безопасный дом, служивший штаб-квартирой группы «Зенит», где их посетил Леонид Богданов и угостил водкой и красной икрой. Но они отказались прикоснуться к угощению. Богданов заверил их, что Тараки жив и здоров и что КГБ контролирует ситуацию.

— Только дайте мне взвод солдат, и мы заполучим тех ублюдков, — полушутя обратился к нему Сарвари. — Пошлите нам нескольких кубинцев, они сделают работу.

Богданов ответил, что, поскольку теперь за безопасность троих министров отвечает Москва, он не может позволить им выйти из подполья. Он также настоял на том, чтобы они сдали свое оружие — два автомата «Калашников», один пистолет-пулемет «узи» и чешский пистолет Ватанджара, подарок от первого заместителя министра внутренних дел СССР Виктора Папутина.

Министров заставили сбрить усы, и одели в униформу группы «Зенит». Из своего укрытия в комнате на втором этаже штаб-квартиры советского спецназа они отваживались выходить наружу только ночью, чтобы размяться. Офицер «Зенита» Валерий Курилов, иногда сопровождавший их во время прогулок, успел подружиться с Сарвари. Поскольку бывший начальник афганской службы безопасности был слаб в русском языке, они общались на английском. Сарвари даже обещал Курилову, что если он вытащит его из этой переделки, то будет жить как король.

Тем временем контрразведка афганского правительства, теперь находившаяся под надежным контролем Амина, упорно продолжала поиски исчезнувших министров. Амин обвинил их в том, что они оказывали помощь Тараки в заговоре с целью убить его, добавив, что в заговор были вовлечены четыре главных советских представителя — Иванов, Пузанов, Горелов и Павловский, и что, несмотря на опровержения посла Пузанова, КГБ укрывает трех министров.

(Маздурьяр в то время все еще жил в своем собственном доме). Представители КГБ были обеспокоены, так как со дня на день министров могли найти и убить, и начали готовить своих афганских коллег к эвакуации. Разработанная Богдановым операция полупила кодовое название «Радуга». 15 сентября Крючков в разговоре по безопасной телефонной линии одобрил план Богданова. Министры также одобрили его на следующий день.

Согласно плану, афганцы должны были вылететь с авиабазы в Баграме, которая считалась более безопасной, чем Кабульский аэропорт. Туда их предполагалось перевезти под предлогом обычной ротации кадров группы «Зенит». Но это означало, что придется в течение получаса ехать от Кабула до Баграма. Поэтому министров должны были перевезти в контейнерах для боеприпасов, специально изготовленных в Москве и оборудованных вентиляционными отверстиями и матрацами. Эти зеленые контейнеры с министрами внутри предстояло загрузить в автобусы, сверху прикрыть прочими припасами, а затем доставить в аэропорт. Командир Курилова приказал ему составить письменные портреты каждого министра, так, чтобы их можно было точно узнать по прибытии. (Составление письменных портретов было стандартной процедурой для операций наблюдения и включало в себя строгое описание физических особенностей, включая голову, лицо и форму глаз, цвет волос, шрамы и другие приметы). Поскольку офицеры «Зенита» должны были сопровождать министров в Советский Союз, Курилов был несколько удивлен такими дополнительными предосторожностями.

18 сентября в аэропорту Баграм приземлился большой транспортный самолет Ил-76 с десятью офицерами «Зенита», несколькими гримерами КГБ, изготовителями поддельных документов и другими специалистами, а также с двумя грузовиками на борту — в одном из них находились уже упомянутые специальные зеленые контейнеры. На следующий день в советском посольстве министры заняли свои места в контейнерах, которые, в свою очередь, погрузили в грузовик. Несколько офицеров «Зенита», ничего не знавших о характере груза, сели в грузовик, остальные — в сопровождавший его автобус. Эта небольшая автоколонна выехала за ворота посольства и двинулась на север, в направлении Баграма, объезжая стороной усиленно охраняемый центр города.

Беспокойство КГБ, что афганская контрразведка может заподозрить, что русские что-то затевают, оказалось не напрасным. По дороге к автоколонне пристроился сзади пикап «тойота», в котором сидели люди, похожие на офицеров афганской разведки. Когда колонна остановилась у одного из контрольно-пропускных пунктов, из «тойоты» вышел афганский лейтенант и подошел к водителю советского грузовика.

— Что вы хотите? — спросил водитель, один из офицеров «Зенита».

— Проверить, что вы везете, — ответил лейтенант.

— Ничего. Мы едем домой. У нас в автобусе люди, наша одежда, и все.

— Вы должны были перевозить оружие.

— Никакого оружия.

— Я хочу взглянуть.

В кузове грузовика афганец заметил, что офицеры КГБ сидели на каких-то ящиках. Он протянул руку к контейнеру, внутри которого скрывался один из министров. Офицер «Зенита» стремительно наступил ему на руку. Пытаясь освободить ее, афганец попытался другой рукой вытащить из кобуры пистолет. Но прежде, чем он смог это сделать, офицер спецназа направил дуло автомата Калашникова прямо ему в лицо. Афганец замер. «Зенитовец» поднял ногу, и лейтенант освободил свою руку. Обернувшись, он увидел еще двух офицеров «Зенита», которые вышли из автобуса, один помахивал боевым ножом. Афганец быстро пошел назад к «тойоте», чтобы посовещаться с коллегами, затем махнул рукой конвою, разрешая двигаться дальше.

Достигнув Баграма, грузовик с министрами подъехал прямо к ожидавшему его самолету. Самолет взлетел, убрал шасси и стал набирать высоту. Теперь Курилов больше всего опасался, как бы командование Афганских ВВС не выслало за ними истребители преследования. Он спросил инженера, куда направляется самолет. «Это секретно», — ответил тот. Только тут Курилов к своему ужасу понял, что составленные им письменные портреты министров могут действительно понадобиться для опознания в случае, если они не долетят живыми, а это казалось ему в тот момент вполне вероятным.

Отогнав от себя эту мысль, он начал открывать контейнеры, в которых прятались министры. Находившимся внутри людям, взмокшим от пота, сжимавшим пистолеты в руках, не сказали заранее, где их выгрузят. Когда Курилов сообщил им, по крайней мере, куда они летят, Сарвари воскликнул: «Почему?!» — и снова принялся требовать, чтобы им сказали, где их примут.

— Мы — афганцы! Я соберу моих людей! Мы свергнем кровавый режим Амина! — кричал он. Бутылка водки, которую достал другой офицер, помогла Курилову более или менее успокоить бывшего министра настолько, что он смог сосредоточиться на одном вопросе: куда же они летят.

— Я не знаю, — ответил Курилов. — Вероятно, в Советский Союз.

Мужчины положили брезент на металлический пол самолета и открыли несколько пайков. Меньше, чем через два часа, самолет приземлился в Ташкенте, столице Узбекской Советской Социалистической Республики, откуда в мае этого же года подразделение Курилова вылетело в Кабул, оставшийся теперь примерно в 450 милях к югу. Министров проводили в аэропорт, где они поспешили сесть в ожидавшие их автомобили «волга». Почти месяц спустя, 14 октября, их должны были доставить в Софию, столицу Болгарии, где им предстояло «пережидать» режима Амина. Тем временем, офицеры «Зенита» летели в Москву в самолете, который нес их от Баграма. Приземлившись на военном аэродроме «Чкаловский», они на том же самом грузовике с афганскими номерными знаками поехали в подмосковную штаб-квартиру группы «Зенит» в Балашихе, где проводились курсы «диверсантов».

Курилов был готов возвратиться в Афганистан немедленно, но его группе предоставили двухмесячный отпуск. После возвращения на свою старую работу в контрразведке КГБ, ему было запрещено говорить о своей деятельности в составе группы «Зенит». Но когда его вызвали расписаться в получении премии к зарплате, слухи так или иначе поползли, и сослуживцы засыпали его вопросами о тех днях, пока он отсутствовал. Курилов не ответил ни на один из вопросов. Он вернулся в Афганистан два месяца спустя, как раз вовремя, чтобы принять участие в намного более серьезной операции.

Глава 2

«Шторм 333»: Вторжение

I

Несмотря на беспокойство Кремля, Амин фактически сохранял лояльность Москве. Советская военная поддержка была для него лучшим выбором, чтобы укрепить слабеющие позиции афганского правительства перед лицом растущего недовольства. Тем не менее, Москва все более и более возлагала на него ответственность за проблемы страны. Когда советский посол Пузанов отклонил запрос нового лидера о встрече, Амин начал подозревать, что чиновники КГБ и советские политические советники в Кабуле больше не доверяют ему. Однако он продолжал просить о советском военном вмешательстве, правда, теперь в основном через главного военного советника Горелова, с которым он все более и более сближался. Москва не реагировала.

В октябре Пузанов созвал совещание с Гореловым и главным представителем КГБ Богдановым, чтобы обсудить новый мятеж в 7-й дивизии Афганской армии.

— Танковый батальон движется по направлению к Кабулу, — сообщил он им. — Он уже обстрелял здание центральной телефонной станции. Он собирается разрушить город, если доберётся сюда.

Богданов обратился к Горелову:

— Лев Николаевич, у вас нет советников в седьмой?

— Мы потеряли связь, — ответил Горелов.

— Мы знаем что-нибудь о намерениях повстанцев?

— Они кричат: «Да здравствует Тараки! Да здравствует афгано-советская дружба!» — сказал Горелов.

— Я уже приказал, чтобы полк десантников из крепости Бала-Хиссара окружил дивизию. Вертолеты готовы нанести удар.

Богданов был изумлен.

— Лев, что вы делаете! — сказал он. — Они же против Амина. Это значит, что они на нашей стороне! Как вы можете уничтожать людей, которые за дружбу с Советским Союзом? Мы не должны участвовать в этом. Это не наше дело.

Горелов запротестовал.

— Леонид, — сказал он Богданову. — Скажи мне честно, кто на нашей стороне? Вы действительно уверены?

И тем не менее, Горелов отменил приказ об атаке. Лишь позже стало известно, что восстала только горстка офицеров, под командованием которых находилось всего три танка, а не целый батальон.

Но вскоре начались настоящие мятежи военных против Амина, в том числе и в Джелалабаде.

II

Отчет Саида Мохаммеда Гулябзоя о своей собственной судьбе после ареста Тараки отличается как от отчета Богданова, составившего план похищения его и других союзников Тараки из страны, так и от отчета офицеров группы «Зенит», которые осуществили этот план. Тогдашний министр связи утверждает, что он, в отличие от других членов «группы четырех», провел 16 дней, скрываясь в безопасном доме в горах за пределами Кабула. Он бежал из столицы позже, но остался в Афганистане, чтобы помочь подготовить заговор против Амина, намеченный на 12 октября. Его план предполагал участие 7-й и 8-й армейских дивизий, а также 15-й дивизии ВВС — всего почти трехсот офицеров, включая 47 человек из охраны Амина. Один из реактивных истребителей дивизии должен был 12 октября дать сигнал к восстанию, выпустив ракету по Кабулу.

Тем не менее, только 7-я дивизия перешла к активным действиям. Узнав о планах восстания, Амин арестовал большинство офицеров, замешанных в заговоре, включая пилота, который должен был сделать сигнальный выстрел. Некоторые заговорщики были казнены. Однако, по словам Гулябзоя, были составлены и другие заговоры с целью убить президента. Один из них, например, состоял в том, что группа личных охранников Амина, вооруженных саблями, отрубит ему голову. Что не вызывает сомнения, так это то, что Амин больше не мог полностью доверять многим из своего окружения. Поэтому он все настойчивее просил прислать ему советских охранников и все более возлагал свои надежды на советскую военную помощь. Москва посоветовала ему переехать во дворец Тадж-Бек в предместьях города, где советские солдаты будут менее заметы для жителей Кабула.

В конце ноября 1979 года, советский первый заместитель министра внутренних дел Виктор Папутин вылетел в Кабул, чтобы проинспектировать воинские части своего министерства в Афганистане. За время пребывания в Кабуле он подготовил отчет в Москву об общей ситуации в стране. Дезертирство и падение дисциплины, по его мнению, сделали положение в Афганской армии критическими, а оппозиция стояла на грани захвата власти. Папутин призывал к немедленной отправке частей Красной армии в охваченную волнениями страну. Телеграмма не была подписана, как положено, тремя из главных советских представителей в Афганистане, так как те недавно были отозваны, а заменить их было некем. Резкий отчет Папутина был плохо принят советским руководством. После возвращения в Москву в декабре, он покончил жизнь самоубийством при загадочных обстоятельствах. Мотивы самоубийства Папутина так и остались тайной, но можно предположить, что они были связаны с оказанным на него давлением. 10 декабря министр обороны Устинов вызвал в Москву Виктора Заплатина, главного советского политического советника Афганской армии, чтобы обсудить с ним беспокойные новости. Сообщение Заплатина было менее тревожным, чем отчет Папутина, но все же не могло соперничать с отредактированными отчетами, которые Политбюро направляло Брежневу, к тому времени проводившему большую часть времени на своей даче.

Устинов был сердит.

— Вы в Кабуле не можете даже договориться между собой о том, что происходит, — прошипел он. — А мы в Москве должны принимать решения. Как же мы, по вашему мнению, должны это делать?

В Москве росло беспокойство, что если ничего не будет сделано, чтобы помочь остановить растущее восстание в Афганистане, Амин может обратиться к Вашингтону с просьбой послать в страну американские вооруженные силы. В начале декабря руководитель КГБ Юрий Андропов направил Брежневу свой меморандум, в котором доказывал необходимость предпринять решительные действия. Большинство участников тех событий полагают, что именно этот меморандум окончательно убедил советского руководителя в необходимости вторжения. Были начаты приготовления на случай, если принятое решение будет положительным. 9 и 10 декабря в Баграме высадились 520 офицеров и солдат советского 154-го особого отряда спецназа — «Мусульманский батальон».

Два дня спустя правящее меньшинство Политбюро наконец решило устранить Амина. Секретность, окружавшая это совещание, как и расплывчатость принятой директивы, делали весьма неясной роль самого Политбюро в убийстве Амина и в начале войны. Выдающийся историк этого конфликта, генерал Александр Ляховский, который позже сам принял участие в войне, убежден, что, вопреки распространенному мнению, советское руководство не давало прямого указания послать советские войска в Афганистан. По мнению Ляховского, директива 12 декабря непосредственно касалась только устранения Амина. Решение же использовать советские сухопутные войска в качестве сил поддержки было принято с запозданием. Никто из тех, кто выступал за решительные действия, не предполагал, что арест правительства разожжет уже тлевшую войну.

Однако, 13 декабря КГБ санкционировало план отравить трех человек, которые, как тогда считалось, держали в своих руках всю власть в Афганистане, — самого Амина, его племянника Асадуллу Амина, занимавшего множество должностей, в том числе пост начальника контрразведки, и главу генерального штаба Мохаммеда Якуба. Бабрак Кармаль вернулся в Афганистан из Праги, куда Тараки назначил его послом. Он и трое бывших министров из «группы четырех», которые были тайно вывезены из Афганистана, с нетерпением ждали, когда Советский Союз нанесет удар и вернет их к власти.

«Мусульманский батальон» и подразделение советских десантников должны были захватить министерство связи и другие ключевые объекты в Кабуле. Туркестанскому военному округу Советского Союза было приказано провести мобилизацию резервистов и привести все части в полную боевую готовность. Там не знали о намерении устранить Амина, с Политбюро не требовали план вторжения, когда его члены 12 декабря приняли решение убить афганского президента.

Со слов, по крайней мере, одного офицера Генерального штаба, фактически никто никогда не отдавал приказа о вторжении в Афганистан. Вместо этого между 10 и 30 декабря различным воинским частям было отдано приблизительно тридцать различных приказов о подготовке к военным действиям. Отсутствие централизованного руководства можно объяснить отсутствием боевого опыта у министра обороны Устинова. Карьера маршала, потраченная на строительство военно-промышленного комплекса, дала ему слишком мало знаний о том, как руководить вторжением в независимое государство. А поскольку просить совета у подчиненных было ниже его достоинства, то деятельность Генштаба оставалась в значительной степени нескоординированной.

13 декабря один из советских поваров Амина по поручению КГБ подсыпал яд в обед, приготовленный для нового президента и его племянника. Химические вещества, входившие в состав яда, как предполагалось, должны были подействовать через шесть часов. Советы стали ждать, когда в президентском дворце начнется паника, после чего должен был быть дан сигнал к началу штурма ключевых военных объектов и центров связи в Кабуле. Когда же по прошествии отведенного времени ничего не случилось, резидентура КГБ связалась с Москвой, чтобы запросить дальнейшие указания. Было решено направить Амину телеграмму из Москвы. Ее пришлось бы доставить ему лично во дворец, таким образом, это позволило бы выяснить состояние здоровья президента. После того, как личное официальное сообщение было отправлено около 11 часов вечера, во дворец отправились офицер военной разведки и переводчик, которые должны были доставить его Амину. Проникнуть во дворец через посты дворцовой стражи было непросто, возникли дополнительные затруднения из-за ночного комендантского часа. Но когда их, наконец, пропустили, Амин и его племянник Асадулла были там. Амин выглядел бледным, но не показывал никаких других признаков болезни. Он слушал, в то время как переводчик читал телеграмму, потом поблагодарил своих посетителей и попросил, чтобы они передали от него поклон Брежневу, Андропову и остальным членам советского руководства. Яд для Амина был растворен в стакане его любимого напитка — «кока-колы». Ее пузыри превратили яд в почти безвредную смесь. Племяннику Амина Асадулле повезло меньше. На следующий день он серьезно заболел, но выжил после того, как его эвакуировали в Москву на лечение.

Когда досадная новость была передана в Москву, поступил приказ продолжать операцию силами сухопутных войск в любом случае. Одновременно в Баграм вылетел еще один воздушно-десантный батальон, чтобы принять участие в штурме дворца. Все подразделения были приведены в полную боевую готовность, но затем поступил другой приказ — оставаться на местах. В тот день не было никакой попытки государственного переворота.

Ведущие советские представители позже телеграфировали в Москву, что успешная операция потребует большего количества войск. По словам генерала Ляховского, этот документ стал главным шагом на пути к прямому военному вторжению. После нескольких неудавшихся попыток убийства, сначала благодаря отсрочке, а затем по инерции, операция переросла в полномасштабный штурм в полном смысле этого слова. И, каким бы невероятным это не казалось, после 12 декабря Политбюро больше ни разу не собиралось по этому вопросу. Окончательное решение отдавалось либо в устной форме, либо документ уничтожался (вместе со многими другими документами в единственном экземпляре) на основании последующих указаний Андропова. В любом случае, для начала новой операции по устранению Амина, получившей название «Шторм-333», был выбран день 27 декабря.

III

Офицер группы «Зенит» Валерий Курилов был вызван на службу в ноябре. Не имея права рассказать даже своей жене, куда он собирается, он мог только сказать, что уезжает на шесть месяцев. Однако она все же догадалась о цели его командировки, заметив песок в швах его униформы. Вернувшись на базу в Балашихе под Москвой, Курилов и его коллеги по предыдущей командировке, как обычно, завязали спор о новом месте назначении. Это могла быть Польша, к тому времени охваченная застоем в экономике и растущим волнением рабочих. Но, учитывая их недавнюю миссию в Афганистане, а также зная о растущей нестабильности в этой стране, спецназовцы пришли к выводу, что их, вполне вероятно, снова отправят именно туда, но на этот раз уже — для свержения Амина.

Их группа из 32 человек, замаскированная под саперную воинскую часть, прилетела в Ташкент, где офицеры провели неделю, убивая время в отеле. Затем, в начале декабря, они вылетели на авиабазу Баграм к северу от Кабула, приземлившись там ночью в разгар песчаной бури. Они установили палатки прямо на территории базы и стали ждать приказа. Из-за мороза на улице, отсутствия хоть какого-то места для мытья и скудного питания, состоявшего в основном из мясных консервов, люди очень скоро стали нервничать. Они отрастили бороды и целыми днями резались в карты, чтобы убить время.

В один из вечеров, прогуливаясь по периметру авиабазы, Курилов заметил хорошо знакомую фигуру, одетую в длинное коричневое пальто. Это был Сарвари, один из «группы четырех». Сдерживая удивление, Курилов подошел к бывшему руководителю афганской службы безопасности, и тот заключил его в объятия. Сарвари разговаривал с экс-министром связи Гулябзоем и третьим афганцем, которого Курилов не узнал. Все носили такие же пальто, часть униформы, которую он не видел прежде. Как выяснилось впоследствии, третьим человеком был Бабрак Кармаль, которого Советы планировали поставить в качестве нового президента. Они прилетели в Баграм в этот же день.

Курилов кратко поговорил с Сарвари. Тот спросил, с ним ли его товарищи по группе «Зенит»:

— Я надеюсь, что Вы поможете нам, — сказал он.

— Мы сделаем все необходимое, — обещал Курилов.

— Мы победим, — ответил афганец.

После того как они расстались, и Курилов уже было развернулся, чтобы уйти, к нему неожиданно подошел охранник без опознавательных знаков на униформе. Он потребовал объяснить ему, почему Курилов разговаривал с Сарвари. Когда офицер «Зенита» не смог прямо ответить на его вопрос, между ними чуть не завязалась драка. Позже Курилов узнал, что его оппонент тоже был офицером спецназа, назначенным охранять афганских VIP-персон. Это была его первая встреча с офицером «группы «А», позже названной «Альфа», — элитной воинской части, сформированной руководителем КГБ Андроповым. После того, как начало боевой операции вновь свело их вместе, Курилов и другой офицер, которого звали Алеша Баев, стали друзьями.

«Группа «А» и «Зенит» вместе с еще 32 офицерами из группы под названием «Гром» должны были принять участие в новой операции с целью устранения Амина. Сарвари и Гулябзой также должны были быть там, чтобы опознать Амина для групп советского спецназа во время штурма.

13 декабря, в тот самый день, когда должна была состояться первая, неудавшаяся попытка покушения на жизнь Амина, подразделение Курилова собралось, чтобы получить приказ о штурме президентского дворца. Но оказалось, что у спецназовцев даже нет точной карты города. Туристическая карта, обнаружившаяся у одного из офицеров «Зенита», была слишком слабым успокоением.

— Кто же планирует это? — удивился Курилов.

Командир группы «Зенит» Яков Семенов зачитал приказания своим подчиненным. Они должны были присоединиться к солдатам из «мусульманского батальона», который был вооружен лишь несколькими древними восьмиколесными бронетранспортерами. На них предстояло выйти к президентскому дворцу, протаранить ворота и ворваться внутрь. К тому же, крупнокалиберные 14,5-мм пулеметы бронетранспортеров при стрельбе по верхним этажам могли задеть офицеров спецназа. По плану, ворвавшись во дворец, Курилов должен был помочь закрепиться на первом этаж, в то время как афганский переводчик через мегафон попытался бы убедить дворцовую охрану сдаться, возвестив о начале «нового этапа» Апрельской революции. О том, что делать, когда здание будет захвачено, приказов не было.

План показался Курилову чистым самоубийством. Огнем тяжелых пулеметов БТР можно было подавить только второй этаж, третий же и четвертый этажи оставались недосягаемыми. Были другие проблемы с БТРами. Чтобы протаранить дворцовые ворота, требовалось, чтобы машины набрали значительную скорость. При этом к зданию можно было подъехать только по одной дороге, идущей вдоль стены дворцового комплекса, а затем сделать резкий поворот на пятачке перед воротами, где, по мнению Курилова, было слишком мало места для необходимого разгона. Но план не допускал никаких изменений. Курилову оставалось только проклинать его разработчика, кто бы это ни был. «Вероятно кто-нибудь сидящий в Москве», подумал он.

Семенов был в затруднении, его подчиненные также были насторожены. Поскольку «Зенит» готовился к худшему, Курилов даже договорился с другим офицером прикончить друг друга, если один из них двоих будет серьезно ранен. Воинская часть подготовилась к штурму, но когда приблизился назначенный час, штурм отменили, потому что, как Курилов узнал позже, пузыри «кока-колы» помешали отравить Амина.

«Временно ожидающий обязанностей президента» Кармаль на следующий день был вызван в Москву, а группа «Зенит» переместилась из бивака на авиабазе Баграм в Кабул, где была представлена Амину как его дополнительная личная охрана из офицеров спецназа. Последовав совету Москвы, афганский президент перебрался из главной президентской резиденции во дворец Тадж-Бек на бесплодном холме в Дураламане, юго-западном предместье Кабула, где, как он полагал, было более безопасно. В ходе перевозки офицеров спецназа на новые квартиры, а точнее — в комплекс недостроенных казарм, расположенный в семистах ярдах от дворца, несколько из БТРов «мусульманского батальона» успели сломаться. Офицерам пришлось закрыть пустые оконные и дверные проемы своего нового жилища кусками брезента, отрезанными от палаток. Топливо для печек, чтобы не замерзнуть ночами, приходилось добывать любыми способами. Дров было так мало, что на более поздней стадии подготовки к штурму пришлось организовать снабжение из Советского Союза, которое, впрочем, было таким же неэффективным, как и оперативное планирование. Солдатские пайки, на которых офицерам приходилось выживать, вызывали у Курилова отвращение. Чтобы как-то сбежать из этих ужасных условий, он пошел добровольно сопровождать конвои между Кабулом и Ваграмом, несмотря на опасность этого занятия.

Лишь 24 декабря, спустя две недели после решения Политбюро устранить Амина, министр обороны Устинов сообщил об этом своим подчиненным. В тот день он подписал приказ об отправке советских войск, чтобы обеспечить «международную помощь» Демократической Республике Афганистан и «предотвращать возможные угрозы Советскому Союзу».

Передовые дивизии сил вторжения, входившие в состав 40-й армии, первыми вошли в Афганистан 25 декабря. Инженеры начали строить понтонный мост из Термеза в Узбекистане через пограничную реку Амударья. На советской стороне афганской границы, как и на афганских авиабазах в Ваграме и Кабуле, начали приземляться транспортные самолеты 105-й воздушно-десантной дивизии, базировавшейся в г. Фергана в Узбекистане, и 103-й воздушно-десантной дивизии, размещавшейся в Витебске, в Белоруссии. Очевидно, предполагалось, что вторжение пройдет с минимальными потерями, — сам факт присутствия советских солдат должен был подавить любое сопротивление, — так как приказов, в которых говорилось бы о том, что именно советские войска должны сделать, как только они войдут в Афганистан, почти не было.

27 декабря, к удивлению многих жителей афганской столицы, в Кабульском аэропорту начали регулярно приземляться самолеты, перевозившие советские войска. 108-я мотострелковая дивизия (108-я мед) должна была вторгнуться в Афганистан из Термеза по новому понтонному мосту и двинуться по основному пути на юг через Гиндукуш, а именно через перевал Саланг и построенный под ним советскими строителями 3-километровый туннель, в направлении Ваграма и Кабула. 5-я мотострелковая дивизия (5-я мед) должна была выдвинуться на запад из Кушки в Туркменистане в направлении Герата и Кандагара. В Кабуле передовые части 345-го отдельного воздушно-десантного полка и советские военные советники, уже находившиеся в Афганистане, помогали силам спецназа и «мусульманскому батальону» при штурме дворца Амина и захвате 12 других ключевых объектов в городе. 860-й отдельный мотострелковый полк, 56-я десантно-штурмовая бригада, 2-я зенитно-артиллерийская бригада и 34-й сводный авиационный корпус также приняли участие в первых операциях в Афганистане. Непрестанные просьбы Амина об отправке советских войск значительно помогли процессу планирования. Теперь Москва была счастлива удовлетворить эти просьбы и, не вызывая тревоги, высадить свои войска, правда, теперь уже не для помощи Амину. Это было очередным шагом к тому, что по существу было захватом страны, даже если Кремль имел свое мнение на этот счет.

IV

Генерал КГБ Юрий Дроздов был главным архитектором всей операции по захвату резиденции Амина. 25 декабря он встретился с командирами специальных подразделений вооруженных сил, которые должны были принять участие в операции. Даже тогда план штурма оставался неопределенным: у Дроздова не было даже схемы здания дворца Амина, которую КГБ составил позже.

Утром 27 декабря подразделение Курилова получило приказ на проведение операции. Сам Курилов оставался с той частью группы, которая должна была удерживать первый этаж роскошного дворца Тадж-Бек. Его личной главной задачей была комната, в которой находился сейф с наиболее важными документами, касающимися планирования здания; с ними должны были быстро разобраться несколько солдат, говорящих на пушту. Офицерам спецназа была дана инструкция не позволять никому покидать дворец и стрелять на поражение в любого, кто предпримет такую попытку. Всем раздали бронежилеты, но это мало успокаивало напряженные нервы. Жилет Курилова был слишком мал и оставлял часть груди и живот незащищенными. Однако он все же надел его под зимнюю афганскую военную форму, которая также была выдана всем членам группы «Зенит».

То, что пришлось надеть афганскую униформу, также не понравилось офицерам. С одной стороны, она предназначалась для того, чтобы запутать противника, но с другой стороны она делала их неотличимыми от него, особенно во время ночной операции. Чтобы избежать потерь от «дружественного огня», они решили для идентификации надеть на рукава марлевые повязки, но предпочли более заметные белые повязки, сделанные из разорванных на полосы хлопчатобумажных простыней. Поскольку близился вечер, группы спецназа начали готовиться к штурму, который был назначен на 10 часов вечера, но затем перенесен на 7.30.

Непосредственный начальник группы «Зенит» Бояринов прибыл в Кабул специально для того, чтобы сплотить своих людей. Каждый получил по две рюмки водки, кроме того Бояринов проверил, чтобы его офицеры ничего не ели в обед: это должно было уменьшить риск инфекции в случае ранения в живот.

— Не стойте на одном месте, — в очередной раз повторял офицер-ветеран своим подчиненным. — Передвигайтесь так, чтобы в вас было трудно прицелиться. Все будет в порядке. Я буду с вами.

Люди были напряжены, но казались бодрыми, им требовалось лишь успокоить нервы.

На некоторых БТРах, которые должны были доставить офицеров «Зенита» во дворец, были установлены зенитные орудия на треногах. Машинами управляли солдаты «мусульманского батальона», которые должны были захватить все прочие мелкие объекты вокруг дворца и обеспечить поддержку штурмующих снаружи, не участвуя непосредственно в самом штурме. Когда люди подошли к бронемашинам, поскольку приближалось назначенное время — семь тридцать, в центре города раздался громкий взрыв. Это был сигнал к началу операции. В результате этого взрыва был открыт вход в подземную шахту, где находились линии международной и военной телефонной связи, а также сети центральной телефонной станции. (Как выяснилось впоследствии, эта операция прошла не совсем гладко. Советские солдаты под видом техников успешно проникли в шахту и установили взрывное устройство, но были вынуждены вернуться туда, так как забыли включить таймер).

Услышав стрельбу во дворце, офицеры «Зенита» ненадолго присели у колес БТРов «на удачу». Вспышки трассирующих пуль, раздававшиеся повсюду взрывы снарядов, гранат и автоматные залпы вокруг здания — подняли на ноги афганские воинские части, охранявшие дворец. Над головой Курилова в направлении дворца просвистело несколько ракет. К их группе подошел полковник военной разведки и сообщил, что во дворце не должно быть никакого сопротивления. Затем подразделению Курилова было приказано приступить к выполнению своей части операции. Офицеры запрыгнули в люки БТРов, и колонна из четырех машин загромыхала прочь. Узбекский водитель БТРа, в котором находился Курилов, высоко высунул голову из открытого люка.

— Закрой эту штуку! — крикнул ему Курилов сквозь рев дизельного мотора. — Так нас всех убьют!

— Я ничего не вижу с закрытым люком! — ответил тот, но все же уступил и закрыл люк.

Офицеры «Зенита», обвешанные ножами, лопатками и другим снаряжением, в дополнение к автоматам и бронежилетам, оказались тесно прижатыми друг к другу в чреве БТРа. Курилов сидел бок о бок с офицером из небольшого северного города Петрозаводска, расположенного близ границы с Финляндией.

— Прекрати толкать меня, — принялся жаловаться тот.

— Хорошо, Володя, — успокоил его Курилов.

Но Володя так и не прекратил своих жалоб и тут же озвучил самую важную из них.

— Я не пролезу через этот проклятый люк, — сказал он.

— Не беспокойся, пролезешь, — заверил его Курилов.

— Нет, не пролезу. Что же мне делать?

Через некоторое время БТР остановился, затем снова двинулся дальше. Оказалось, что первая машина колонны была выведена из строя пулеметным огнем, как только приблизилась к дворцу. БТР трясло при каждой остановке, и Курилов слышал, как что-то похожее на град стучало по стальной броне. Он думал о том, как это странно, до тех пор, пока не понял, что это были пули. Офицер из Петрозаводска открыл люк, начал подниматься и действительно застрял. Курилов схватил его за ноги и толкнул так сильно, как только мог. Наконец, офицер все же выбрался из люка и упал вниз. Курилов последовал за ним, тяжело приземлившись на холодную землю.

Поскольку он лежал у самого подножья холма, на котором стоял дворец, ему казалось, что летевшие отовсюду снаряды рвались прямо вокруг него. Здание по-прежнему освещали прожектора, которые по непонятной причине не были выключены дворцовой охраной. Черное небо было частично красным от трассирующих пуль. Курилов сделал паузу, чтобы сконцентрироваться перед перебежкой в направлении дворца.

V

План взять Кабул 27 декабря был практически аналогичен старому, неудавшемуся плану 13 декабря, за исключением того, что в нем предполагалось задействовать еще больше войск, и что дворец Тадж-Бек был значительно более легкой целью, чем президентская резиденция в центре города.

В те дни, предшествовавшие вторжению, советские эксперты использовали несколько уловок, чтобы парализовать афганские правительственные войска, верные Амину. Так, афганскому танковому подразделению, окружавшему кабульскую радиостанцию, было рекомендовано слить топливо из баков машин, потому что их, якобы, предполагалось заменить на более новые модели. Некоторым солдатам из 7-й и 8-й дивизий Афганской армии было приказано сделать опись неисправных боеприпасов, так что им потребовалось выгрузить все снаряды из своих танков. Советские инструкции другим афганским воинским частям — убрать артиллерийские батареи для подготовки к зиме — обездвижили около 200 транспортных средств.

Ничего не подозревая, утром 27 декабря Амин пребывал в самом радужном настроении. Он был доволен прибытием в предыдущие дни советских самолетов, полных войск и вооружения. Наконец-то ему удалось убедить Москву прислать советские войска. Президент даже устроил праздничный обед во дворце Тадж-Бек, чтобы отметить это событие с некоторыми министрами и главными членами Политбюро. Затем он собирался выступить с обращением к главному политическому управлению армии в здании генерального штаба.

Среди тех то, кто был приглашен на обед во дворце, был министр образования и член «афганского Политбюро» Абдур Рахман Джалили[43], один из ведущих сторонников Амина в правительстве.

Бывший до Апрельской революции ректором Кабульского университета, Джалили воспитывался на Западе, учился и получил степень в колледже в Вайоминге, поэтому безупречно говорил по-английски. Сейчас он считал, что реформы НДПА, несмотря на безжалостные методы, которыми они проводились, направили страну на верный курс, а именно, что революция поможет вытащить афганский народ из неграмотности и бедности. Он также был убежден, что большинство народа поддерживало усилия правительства. Он верил, что крупнейшее на то время восстание в Герате, начавшееся в апреле 1979 года, было организовано офицерами, связанными с Ираном, а число жертв насилия среди мирных жителей было гораздо меньше, чем заявляли мятежники.

По утрам каждое воскресенье Политбюро Народно-демократической партии Афганистана обычно собиралось на совещание. Встреча 27 декабря была необычной не только потому, что это был четверг, но и потому, что была посвящена празднованию 14-й годовщины создания НДПА. После того как Джалили произнес речь, осуждающую Бабрака Кармаля, его помощник сообщил ему о срочном телефонном звонке из офиса Амина, который приказал ему прибыть во дворец Тадж-Бек. Амин хотел, чтобы Политбюро одобрило некоторые новые лозунги партии. Он также хотел обсудить текст своей речи, с которой он собирался выступить в тот же день, чтобы объявить о прибытии новых партий вооружения из Москвы. Руководство Афганистана должно было бы заметить, что оружие и снаряжение прибыли в сопровождении необычно большого количества советских войск. Поэтому Амин в своей речи намеревался также пообещать, что 28 декабря советские войска вернутся на родину через конечную железнодорожную станцию Хайратон на севере страны.

Около 13.00 часов, после утверждения новых лозунгов, всех должностных лиц пригласили на обед, приготовленный советскими поварами афганского президента. На этот раз агенты КГБ подсыпали яд в сливочный овощной суп, который Джалили нашел особенно вкусным. После обеда, выйдя из столовой в коридор, некоторые члены Политбюро почувствовали сонливость. Джалили тотчас же заподозрил заговор, но не мог представить себе, кто стоит за этим, да и принимать меры было уже поздно. Его и многих других чиновников отправили в больницу.

После того, как Амин так и не прибыл в задание Генштаба для выступления, запланированного в 14.00 согласно расписанию, глава политического управления Афганской армии Экбар Вазири[44] сам приехал во дворец Тадж-Бек и нашел Амина в бессознательном состоянии. Вазири сразу же отправился в советское посольство просить врачей, чтобы они приехали к президенту. Новый советский посол Фикрят Табеев[45] знал о плане КГБ отравить Амина и начать вторжение не больше, чем любой другой чиновник в министерстве иностранных дел СССР в Москве. В ответ на просьбу Вазири посольство направило к президенту Анатолия Алексеева, главного советского хирурга в кабульской военной больнице, и еще одного советского врача, которого звали Виктор Кузниченко.

Когда врачи вошли в вестибюль дворца, они увидели нескольких высокопоставленных лиц НДПА и правительства, лежавших на диванах в агонии, широко раскинув руки и ноги. Врачи сразу поняли, что те были отравлены. Амин находился в своей спальне. Он с трудом дышал и был в глубокой коме, балансируя между жизнью и смертью.

Пытаясь вернуть его к жизни, Алексеев дал Амину ряд мочегонных препаратов, чтобы вывести яд, сделал множество инъекций и присоединил внутривенные капельницы к обеим рукам. Спустя три часа, примерно в семь часов вечера, Амин открыл глаза, и врачи сняли с него кислородную маску. Президент сразу же потянулся к телефону, стоявшему на стуле рядом с его кроватью. Линия была повреждена. Хотя Амин еще не вполне пришел в сознание, он понял: что-то идет не так.

Вазири рассказал Амину, что около 14.00 звонил новый советский посол Табеев и просил сообщить ему о намеченном официальном заявлении президента по поводу переброски советских войск в Афганистан. Тогда Вазири заподозрил, что реальная цель звонка состояла в том, чтобы узнать, действительно ли президент отравлен во время обеда. Хотя КГБ ожидало, что химические вещества начнут действовать только после шести часов, они, фактически, подействовали почти сразу.

Генерал КГБ Дроздов, осуществлявший общий контроль над ходом операции по захвату Кабула, должен был назначить время начала операции. Но, несмотря на централизованное планирование всей операции, ее выполнение было полностью децентрализовано. Фактически каждый командир, отвечавший за свою операцию в Кабуле, пользовался своими разведданными и разрабатывал свой собственный план штурма. Ни одна группа не знала до конца о действиях или даже о самом существовании других отрядов.

При штурме дворца Тадж-Бек батальоны Советской армии должны были нейтрализовать наружную охрану, все остальное зависело от групп спецназа КГБ. Охранники Амина занимали позиции внутри дворца, пулеметные посты снаружи на дворцовом холме, контрольно-пропускные пункты на подъездной дороге и пост наблюдения на соседнем холме, в то время как команда безопасности также держала кордон вокруг здания. Три танка Афганской армии стояли на возвышенности, откуда они могли вести огонь по любому противнику, который рискнул бы пересечь открытую местность вокруг дворца. На случай атаки с воздуха дворец защищал армейский зенитно-артиллерийский полк, размещавшийся неподалеку. Двенадцать 100-мм зенитных орудий полка и шестнадцать спаренных тяжелых пулеметов ДШК могли также вести огонь и по наземным целям в случае их приближения к дворцу. Охрана насчитывала приблизительно 2500 человек. В случае необходимости к ним могли присоединиться еще две танковые бригады из близлежащих гарнизонов.

Тем временем, во дворце Алексееву сообщили, что старшая дочь Амина тоже находится при смерти. Прежде чем ехать лечить ее, Алексеев посоветовал поместить президента в больницу, но тот отказался. Вазири в это время уехал в министерство обороны. Когда он был уже почти там, то вдруг услышал взрыв около здания министерства связи, который должен был стать сигналом к началу штурма. А в кабинете начальника Генерального штаба он встретил советских солдат и генерала, отдававшего им приказы…

Группы спецназа КГБ и ГРУ (военная разведка), десантники, советники и несколько просоветски настроенных афганских воинских частей рассыпались веером, чтобы захватить еще двенадцать ключевых объектов Кабула, помимо дворца Тадж-Бек. Они заняли здания Центрального комитета НДПА, министерств обороны, внутренних дел, иностранных дел и связи, а также здание Генерального штаба, штаб армейского корпуса, штаб-квартиру военной контрразведки, радио- и телевизионный центр, тюрьму для политических заключенных, центральный почтамт и телеграф. Все произошло настолько быстро, что сохранившие верность Амину афганские войска даже не успели развернуться.

VI

Высокий, красивый 27-летний лейтенант Валерий Востротин командовал элитной ротой в 345-м отдельном воздушно-десантном полку. Той самой 9-й ротой, которая стала одной из самых известных воинских частей советско-афганской войны.

9-я рота была отправлена в Баграм 9 декабря 1979 года. В течение большей части того года Востротин и его подчиненные проходили подготовку для возможных операций в Иране, включая подробный инструктаж относительно контактов с местным мусульманским населением. Теперь же первоочередная задача роты состояла в том, чтобы охранять эскадрилью грузовых самолетов Ан-12, которые базировались в Афганистане с июля 1979 года. Тем не менее, 15 декабря Востротину и его людям было приказано присоединиться к четырем другим советским ротам, охранявшим дворец Тадж-Бек. Всему личному составу роты выдали афганскую армейскую униформу, чтобы свести к минимуму враждебность со стороны местного населения, как им объяснили, а затем пешим маршем отправили в Кабул. Чтобы добраться до места назначения, им нужно было пройти 45 миль на юг вдоль плоской равнины.

Добравшись до Кабула, 9-я рота была присоединена к «мусульманскому батальону». Солдатам было приказано не пропускать никого в радиусе одного километра от дворца в случае любых волнений. Используя приборы ночного видения, они обучились водить свои легкие бронетранспортеры по улицам Кабула даже после наступления темноты.

Примерно в три часа дня 27 декабря генерал КГБ Дроздов пригласил Востротина, а также командира другого батальона и командиров рот, которые должны были принять участие в штурме, для краткого инструктажа. Он сказал, что Амин является агентом ЦРУ и приказал не допустить, чтобы кто-то из его сторонников проник на территорию дворца во время предстоящего штурма, намеченного на этот вечер. 9-я рота должна была продвигаться к дворцу следом за БТРами группы «А», а затем помочь удержать периметр дворцового комплекса. Эта миссия должна была стать первым боем Востротина.

Только когда операция началась, Востротин обнаружил, что она во многих отношениях плохо спланирована и что его люди не готовы к бою. Еще хуже был общий хаос, который царил повсюду. Несмотря на интенсивное наблюдение за дворцом, которое велось КГБ в течение некоторого времени, молодому лейтенанту так никто и не сказал, что представляет собой дорога, по которой должна была выдвинуться к дворцу 9-я рота — в хорошем ли она состоянии или такая же разбитая, как большинство остальных? Не подчинившись строгому правилу, которое запрещало офицерам принимать личное участие в бою при исполнении командирских обязанностей, Востротин решил, что должен сам сесть за рычаги БМД — «боевой машины десанта», которая представляла собой громадную бронированную «амфибию», аналог «боевой машины пехоты», но предназначенный для воздушно-десантных войск.

Под шквальным огнем люди достигли периметра дворца, который они должны были охранять. Оказавшись на бетонированном плацу, они открыли огонь по рядам бараков, стоявших в стороне от плаца. Они не знали, что за ними располагался штаб одного из батальонов Афганской армии. Афганцы отстреливались, убив одного из солдат 9-й роты пулей в голову.

Востротин приказал четырем своим солдатам ползти по направлению к зданиям и захватить командира афганского батальона. В ходе допроса, продолжавшегося около часа, Востротин с удивлением узнал, что афганец закончил советскую военно-воздушную академию в Рязани,[46] где учился и он сам.

— Что вы хотите от нас? — спросил афганский командир, находившийся в неподдельном шоке. До сих пор Востротин настолько, насколько можно, игнорировал повсеместную пропаганду, провозглашающую дружбу афганского и советского народа. Он лишь выполнял приказы, поэтому ему было все равно — защищать ли правительство Амина, для чего, как он полагал, они сюда и прибыли, или наоборот, помочь убить президента, как ему приказали сделать часом раньше. Его действия были теми же, только политика изменилась. Но вопрос афганца заставил его понять, что некоторые принимали пропаганду об афганско-советской дружбе намного ближе к сердцу.

— Что вы хотите от нас? — повторил командир. — Остановите стрельбу. Я отзову всех своих людей.

Если дело стало только за этим, зачем тогда продолжать бой? И Востротин отпустил афганского офицера, чтобы тот собрал своих солдат и прекратил огонь. После этого он передал радиограмму своему собственному командиру батальона, но в ответ получил резкий выговор за излишнее доверие к афганцам. «Я передам Вас в военный трибунал для суда!» — орал в трубку командир батальона. После такого разноса лейтенант приказал своим людям вернуть афганского командира. Солдаты поймали его и успели избить, прежде чем Востротин объявил афганца пленным, и отправил их охранять свой участок периметра дворца согласно полученным приказаниям.

VII

Офицер группы «Зенит» Валерий Курилов лежал возле самого фундамента дворца Тадж-Бек — там же, где упал, выпрыгнув из своего БТРа. Хотя ему невольно хотелось зажмуриться всякий раз, когда пули пролетали слишком близко от него, Курилов все же открыл глаза и обнаружил, что находится у небольшого, аккуратно сложенного парапета, образующего одну из террас, окружавших дворец. Он попытался выяснить, кто и в кого стреляет в этой огненной круговерти вокруг него, и увидел главный вход во дворец в конце изогнутой подъездной дороги. Впереди фасада прямоугольного здания дворца с закругленными и окруженными колоннадой боковыми сторонами, выдавался вестибюль, выполненный в стиле неоклассицизма. Несмотря на бушевавший уже, казалось бы, очень долго бой, Курилов с удивлением заметил, что перед крыльцом стояла совершенно нетронутая, вымытая до блеска черная советская автомашина «волга». Впрочем, вскоре она была изрешечена пулями и загорелась.

Через широкие окна дворца Курилов увидел огни внутри. В полной темноте он пополз вперед, чувствуя камни под собой. Исследовав один, он понял, что это была неразорвавшаяся граната, причем чека даже не была вынута. Дворцовая охрана пыталась подавить их огнем из окон. Курилов всем телом перевалился через что-то мокрое и скользкое — чей-то труп, как он понял. Подобравшись поближе, он мельком успел заметить тяжелый пулемет, стрелявший в его сторону из окна дворца. Курилов поднял свой автомат Калашникова и выпустил очередь в окно, надеясь, что хотя бы одна пуля рикошетом попадет в пулеметчика, которого он не мог видеть в глубине помещения.

Еще ближе к дворцу неподвижно распластался солдат «мусульманского батальона», перед ним лежал пулемет на сошках. Недоумевая, почему он лежит так близко от дворца и даже не пытается стрелять, Курилов слегка толкнул его в бок. «Что ты делаешь?» — спросил он. Солдат ответил, что его пулемет заклинило. Курилов поднял пулемет и нажал спусковой крючок. Раздалась очередь — пулемет был исправен. Он вернул его солдату, объяснив, куда надо стрелять, и показав окно, откуда по ним бил невидимый враг. Стрельба прекратилась так внезапно, что у Курилова заколотилось сердце от неожиданно наступившей тишины. Когда пулеметчик в окне возобновил огонь, он приказал солдату кинуть гранату и приготовился метнуть свою собственную. На счет три оба швырнули гранаты в окно, но Курилов промахнулся, а солдат забыл выдернуть чеку. Они бросили еще две. На этот раз граната Курилова влетела в окно и взорвалась.

Попытавшись продвинуться дальше, Курилов понял, что прижат к земле и не может ни двигаться вперед, ни отползти назад или в сторону. В этот момент он заметил посреди всего этого хаоса человека со снайперской винтовкой, который стоял на коленях возле него. Тот тщательно целился из своей винтовки и стрелял с таким безразличием, как будто находился на полигоне, отстреливая дворцовых охранников одного за другим. На голове у снайпера был странный, обтянутый тканью шлем со щитком и встроенным радиоприемником. Курилов никогда не видел такого прежде и поймал себя на мысли: «Если я переживу это, обязательно раздобуду себе такой же». Позже он узнал, что тот хорошо экипированный боец был офицером таинственной группы спецназа КГБ «А» или «Альфа». Шлем на его голове был швейцарского производства. Это был второй «альфовец», с которым довелось столкнуться Курилову.

Внезапно стрельба снова прекратилась. Командир группы «Зенит» Бояринов, который осуществлял общее руководство штурмом и уже находился во дворце, появился вновь, чтобы поторопить своих людей. Как и другие офицеры «Зенита», он был одет в афганскую армейскую униформу. Курилов слышал, как он кричал: «Давайте, мужики! Вперед!» Только позже Курилов узнал, что тогда Бояринов попал под огонь советского пулемета. Пуля срикошетила от его бронежилета и прошила ему шею.

Курилов поднялся и бросился на штурм дворца. Он успел сделать несколько очередей, как что-то выбило автомат у него из рук. Он поднял его, но автомат заклинило. Преодолевая боль в руке, он попытался передернуть затвор и заменить патрон, но его перекосило так, что невозможно было вынуть. Только тогда он заметил, что пуля, которая покалечила его автомат, оставила отверстие и в его ладони, возможно, уже после рикошета. Судя по тому, как он держал свое оружие в момент попадания, он понял спустя некоторое время, что пуля прошла тогда в сантиметрах от его лица.

Он подобрал на земле другой автомат Калашникова. Нести его раненой рукой было тяжело, но он вспомнил про плечевой ремень и закинул автомат через плечо. В этот момент другая пуля пронзила его левую руку. Он почувствовал, как будто его ударили раскаленным тяжелым железным прутом, и левая рука перестала слушаться. Теперь ему приходилось управляться с автоматом одной правой рукой. Продолжая двигаться к дворцу, он вошел через главный вход, затем повернул направо, как его проинструктировали, и пошел прямо по коридору. Офицеры спецназа гранатами взрывали запертые двери по обе стороны коридора и врывались в комнаты.

Третья пуля пронзила его бронежилет и застряла под ребром; она ударила с такой силой, что сбила его с ног. Лежа на полу, он увидел афганского охранника, который подстрелил его. Он ухитрился нащупать спусковой крючок автомата своей более или менее здоровой правой рукой и выстрелил в сторону афганца. Затем неподалеку от него взорвалась граната, осыпав осколками лицо, руки и ноги Курилова. Он почувствовал, что его язык распух, а из многочисленных ран сочится кровь. Едва в состоянии двигаться из-за ранений, не говоря уже о том, чтобы продолжать бой, Курилов решил покинуть здание. Только тут он понял, что его белая нарукавная повязка слетела. В афганской униформе его могли легко принять за вражеского солдата.

VIII

После лечения дочери Амина, советские врачи услышали звук автоматных очередей, который гулким эхом прокатился по высоким залам дворца Тадж-Бек. Не имея ни малейшего понятия о том, что происходит, главный хирург Алексеев предположил, что дворец атаковали афганские мятежники. С окружающих Кабул холмов часто доносилось эхо ночных перестрелок, так что врач решил, что теперь они пришли за Амином.

К звукам стрельбы добавились крики, взрывы и звон разбивающихся оконных стекол. На пороге комнаты, где его лечили, появился Амин. Он был в футболке и нижнем белье, держа в руках два пузырька от капельницы. Понимая, что капельница ему больше не нужна, Алексеев выдернул иглы и сжал руки президента, чтобы остановить кровотечение. Затем врачи вместе с президентом направились к бару в приемной. Оттуда выбежал его пятилетний сын. Он обхватил ноги отца и заплакал. Пока Амин успокаивал своего сына, Кузниченко шепнул своему коллеге: «Пойдемте, Анатолий Петрович. Здесь опасно. Он больше в нас не нуждается».

Врачи повернулись и пошли по коридору, когда в другом его конце раздалась автоматная стрельба. Взрывной волной их втолкнуло в конференц-зал, усыпанный битым стеклом. Они прижались к дальней стене, где Алексеев, услышав громкое русское ругательство снаружи, понял, что дворец штурмовали советские солдаты. Но зачем? Видимо, чтобы спасти Амина от нападения мятежников, предположил он. Тут в конференц-зал ворвался один из советских солдат, держа автомат у бедра и поливая все вокруг градом пуль. Алексеев услышал стон с той стороны, где стоял Кузниченко, обернулся и увидел, что у того хлещет кровь из раны в груди.

Позади, в баре прихожей, один офицер группы «А» застрелил Амина. Вдобавок, для большей уверенности, советские убийцы вкатили в помещение гранату. Она разорвалась рядом с головой Амина, выполнив главную задачу советского Политбюро, а заодно убив и его сына.

Несколько офицеров спецназа погибло. Многие были ранены. Курилов, истекая кровью, полз к выходу из дворца. По пути он слышал, как кто-то звал по имени командира группы «Зенит»: «Миша Ясин! Миша Ясин!». Выбравшись наружу он увидел, что операция постепенно близится к завершению. Солдаты выводили из дворца пленных и раненых. Он чувствовал себя смертельно больным. Кто-то дал ему попить воды и помог перевязать некоторые из его ран.

Алексеев вместе с солдатом вынесли умирающего доктора Кузниченко вниз по лестнице на улицу, где попытались погрузить его в БТР. Но офицер оглядел его и приказал им оставить мертвого.

Разместившись в БТРе, Курилов заметил, что он сидит рядом с Алешей Баевым, офицером группы «А», с которым они уже встречались в Ваграме. Взрывом гранаты его ранило в спину, а один из осколков застрял в шее. Его сослуживцы из группы «А» с трудом втащили своего раненого товарища в БТР. Голова Баева оказалась на коленях у Курилова, а его ступни высовывались из машины, так что их пришлось согнуть, чтобы закрыть люк. Наконец двигатель БТРа ожил, и машина двинулась с места. Курилов предложил товарищу воды из фляги, прежде чем понял, что тот умер.

Когда они, наконец, вернулись в свои недостроенные казармы, медики в белых халатах занялись перевязкой раненых «зенитовцев», некоторым сделали инъекции морфия. Перед операцией караулы не выставляли, поэтому по возвращении они обнаружили, что все вещи из бараков были растащены, вероятно, афганскими солдатами. Курилова уложили на стол, где врач разрезал его униформу и снял поврежденный бронежилет. У него болело все, не говоря уже о том, что он не мог двигать левой рукой. Но морфий уже начинал действовать. Почувствовав себя лучше, он принялся обдумывать все, что произошло за последнее время. «Мы победили», поймал он себя на мысли.

«Мы будем героями!» Он посмотрел на сослуживца-«зенитовца», который слабо улыбнулся ему в ответ. Они уже было собрались поискать где-нибудь водки, чтобы отпраздновать победу. Но вместо этого их отправили в больницу при советском посольстве вместе с другими ранеными.

Позади другого БТРа Курилов вдруг увидел одного из своих командиров, Александра Титовича Голубева, который возглавлял контрразведку КГБ в Афганистане.

— Титыч! — позвал его по отчеству Курилов, еще не до конца пришедший в себя после укола морфия. — Забери меня отсюда!

— Валера! — воскликнул в ответ Голубев, разыскивавший среди раненых своих людей. — Я думал, ты погиб!

В больнице Курилов понял, что был буквально изрешечен осколками. Его лицо опухло почти до неузнаваемости. Измотанная медсестра удалила мелкие металлические осколки, затем дала ему иглу, чтобы он сам закончил работу перед зеркалом. Пуля, застрявшая под ребрами, была удалена позже в военном госпитале в Узбекистане.

IX

Тем временем, в другом районе города советская штурмовая группа, которая должна была захватить здание Генерального штаба, оказалась в затруднительном положении после того, как ее командир был убит в самом начале операции. Приблизительно пятнадцать десантников погибли при обороне авиабазы Баграм после того, как солдатам афганской армии удалось организовать там сопротивление. Один советский солдат был убит при захвате здания министерства внутренних дел. Афганские войска, сохранившие верность Амину, понесли большие потери — вероятно несколько сотен человек.

С захватом телецентра и радио не было никаких проблем. Вместе с советскими войсками к зданию прибыл экс-министр внутренних дел Ватанджар, в каске и в полевой военной форме. Он провел переговоры с афганской танковой дивизией, охранявшей здание, и убедил ее офицеров оставить телецентр без боя. Затем он лично вышел в эфир, чтобы обратиться к правительству с призывом продолжить работу следующим утром.

Для лейтенанта Востротина большая часть боя у дворца Тадж-Бек закончилась к полуночи. Когда примерно два часа спустя к дворцу попытались приблизиться три афганских танка, 9-я рота открыла по ним огонь, и они сдались. В четыре часа утра Востротин приказал своим людям сложить трупы афганцев в широкий ров, вырытый ранее для фундамента нового здания. Пленных он под конвоем отправил к советскому командному пункту, разместившемуся во дворце. После этого лейтенант сопроводил тела двух погибших солдат до того места, где его роте было приказано нести охрану дворца.

Уже светало, когда где-то после семи утра прозвучал взрыв за пределами здания. Востротин выглянул наружу и увидел советских солдат из другой воздушно-десантной дивизии, которые готовились… штурмовать дворец! Очевидно, они получили приказ о штурме дворца, не зная, что он уже захвачен своими же и что белые нарукавные повязки на афганской униформе его солдат служат опознавательным знаком для своих. Востротин быстро связался со своим начальством, но в течение двух часов, которые потребовались для КГБ и военных инстанций, чтобы остановить штурм, погибло от шести до десяти человек.

Несмотря на беспорядок и удивительное отсутствие связи между воинскими частями, операция по захвату Кабула стала огромным успехом. Элитные части взяли под свой контроль правительственные и служебные здания и другие ключевые пункты в течение считанных часов. «Ограниченный контингент вооруженных сил Советского Союза», как теперь официально назывались советские войска в Афганистане, начал прибывать в сердце Афганистана 27 и 28 декабря. Моторизованные дивизии обеспечили базы для снабжения и переброски дивизий второй волны, затем были быстро захвачены и другие крупные города страны. В течение недели по всей стране было развернуто как минимум 750 танков и 2100 других военных транспортных средств. К концу месяца в Афганистане было размещено восемьдесят тысяч советских солдат.

Будущий президент страны Бабрак Кармаль, с крючковатым носом и гладко зачесанными назад волосами, отправился в Кабул с одной из колонн и прибыл туда на рассвете 28 декабря. В то утро кабульское радио сообщило на русском языке, что Амин был осужден и расстрелян как враг народа.

X

Бывший министр образования Афганистана Абдур Рахман Джалили узнал о назначении Кармаля из радиосообщения, которое транслировалось не из Кабула, а из-за границы, из Ташкента. Из своей больничной палаты, куда его поместили после отравления прошлой ночью, он слышал стрельбу со стороны Кабульского аэропорта и радио- и телецентра.

Позднее в тот же день, 28 декабря, Джалили был арестован прямо в госпитале вместе с остальными членами кабинета Амина и несколькими членами Центрального комитета. Те, кто был связан с Ватанджаром, как и прочие высокопоставленные сторонники Тараки, напротив, были вскоре освобождены. Их место в огромной тюрьме Пул-и-Чархи заняли те, кому повезло меньше. Джалили также оказался в их числе. Бывшего министра содержали в маленькой, темной камере с затопленным полом, часто били, отказывали в посещении туалета. Позже офицеры разведки перевили его в тюрьму службы безопасности для допросов.

Джалили пережил несколько неудавшихся заговоров с целью казнить его и других бывших членов кабинета. Тогда он был даже приговорен к смерти. Но под давлением его друзей, которые благополучно пережили смену режима, суд смягчил приговор, заменив смертную казнь пожизненным заключением. Джалили предстояло провести в тюрьме несколько десятилетий, включая шесть лет одиночного заключения.

Как и для большинства афганцев, советское вторжение оказалось для Джалили неожиданностью. В особенности он был уверен в том, что никакие реальные различия, не говоря уже о вражде, не могут поссорить правительство Амина и Кремль. Позже он пришел к заключению, что Советы лишь изображали дружбу до последней минуты, при этом сотрудничая с «группой четырех» и другими сторонниками Тараки, чтобы вбить клин между двумя афганскими лидерами. Джалили полагал, что «группа четырех» все время замышляла убить Амина, в том числе и той ночью, когда был застрелен Сайед Тарун, начальник штаба Тараки, и советский посол Пузанов одобрял это.

Но к этим выводам он пришел лишь с оглядкой на прошлое. В больнице, слушая радиосообщение о назначении Кармаля президентом, Джалили не мог понять, почему кремлевское руководство, которое он считал достаточно мудрым, идет на такой риск, поддерживая неспособного управлять страной Кармаля и надеясь, что он лучше всех сможет восстановить стабильность в Афганистане. Позже Джалили заключил, что Кармаль и «группа четырех» просто убедили Кремль поверить в то, что афганцы будут с радостью встречать советские войска.

Независимо от надежд, которые Кремль возлагал на Кармаля, по поводу окончательного приговора для Амина не оставалось никаких сомнений. Точно так же, как и не ставился вопрос о том, не лучше ли было продолжать работать с прежним президентом, чем убивать его. Советские радио- и телерепортажи после вторжения описывали Амина как кровавого тирана, которого свергли как раз вовремя, чтобы спасти афганский народ от кризиса.

Спустя несколько дней после вторжения, 2 января 1980 года, начальник внешней контрразведки КГБ Олег Калугин встретился с Юрием Андроповым в его московском офисе. Их разговор прервал телефонный звонок. Звонил Борис Иванов, связной КГБ в Кабуле. Его отчет о ситуации в Афганистане после вторжения сильно взволновал Андропова.

— Послушайте, Борис, объясните Кармалю, что он немедленно должен появиться на телевидении, — сказал Андропов. — Прошло уже три дня после переворота, а никакого выступления не было. Он должен понимать, что люди нуждаются в объяснении. Сделайте все, чтобы это произошло как можно скорее!

И в следующем месяце Кармаль выступил с серией импровизированных выступлений по всей стране…

28 января Андропов сам посетил заснеженный, укрытый туманом Кабул. Председатель КГБ был в хорошем настроении и в первый же день после прибытия начал обед с обсуждения советских хоккейных команд с маршалом Сергеем Соколовым, новым командующим советскими войсками в Афганистане. Когда Андропов вернулся в Москву, Брежнев посчитал афганский вопрос закрытым и приказал вывести войска. Однако «триумвират» в составе Андропова, министра иностранных дел Громыко и министра обороны Устинова возразил, что вывод войск будет серьезной ошибкой. И даже если Амин теперь устранен, Кармалю потребуется время, чтобы проявить свою власть и установить стабильность в Афганистане. Советские войска должны остаться, пока афганское правительство не упрочит свои позиции, поясняли они в отчете Брежневу. Вывод войск заставил бы афганцев считать Москву ненадежным партнером. Они должны остаться и оказать помощь правительству.

Расхождение во мнениях между теми, кто принимал решения в верхах, и непосредственными исполнителями, становилось все больше. В июне 1980 года пленум Центрального Комитета КПСС единогласно одобрил решение о вторжении, хотя само это слово, конечно, не упоминалось. Никакое предварительное обсуждение афганской проблемы не проводилось, ни один из участников пленума не задал ни единого вопроса. Даже участившиеся нападения мятежников на советские конвои, следовавшие через Гиндукуш, и гарнизоны в различных городах страны не вызывали особенного беспокойства. Но советские военные и гражданские специалисты в Афганистане смотрели на происходящее вокруг по-другому. В январе представитель КГБ в Кабуле Богданов встретился с маршалом Соколовым, который обрисовал ему общую военную ситуацию. «Вы знаете, чего я боюсь? — спросил Соколов. — Того, что афганская армия скоро растает и мы останемся один на один с повстанцами».

Бывший министр связи Гулябзой тоже был обеспокоен. Еще до советского вторжения он встречался с Бабраком Кармалем, чтобы обсудить создание объединенной партии при поддержке Советов, а когда было сформировано новое правительство, он был назначен министром внутренних дел. Гулябзой оставался начальником полиции в течение большей части 1980-х годов, несмотря на то, что три раза уходил в отставку. Однажды, после одной такой отставки он в течение двух недель томился дома, прежде чем его попросили вернуться на свой пост и помочь восстановить порядок, так как сторонники фракции «Хальк», к которой принадлежал и он сам, из-за непрекращающейся внутрипартийной вражды убили триста конкурентов из фракции «Парчам».

Вскоре Гулябзой признался маршалу Соколову, что как бы сильно он сам ни надеялся на поддержку Советского Союза, в Афганистане все равно никогда не будет мира, пока там остаются советские войска. Правда, даже после удаления всех русских из аппарата министерства внутренних дел, он не мог избежать давления со стороны. Однако он посоветовал, чтобы советские войска поменьше появлялись на улицах Кабула днем и чтобы советские дипломаты и советники также проявляли сдержанность.

Даже если этот совет и был принят во внимание, было уже слишком поздно рассчитывать на общественную поддержку вторжения. Многие сельские районы Афганистана, недовольные реформами старого правительства Амина, теперь были на грани того, чтобы присоединиться к стихийному сопротивлению новому правительству. Мятежники называли себя «моджахедами», то есть «воинами священной войны» или «джихада». Поначалу их вооружение состояло в основном из мушкетов XIX века, британских винтовок Ли Энфилда времен Второй мировой войны и автоматов АК-47, большинство из которых было похищено со складов правительственных войск. Не доверяя советским войскам, командиры которых заявляли, что они здесь только для того, чтобы помочь им, моджахеды воспринимали их как очередных иностранных интервентов и готовились сражаться против них.

Представитель КГБ в Кабуле Леонид Богданов был одним из тех, кто опасался за будущее страны, но не долго. Он покинул Кабул в апреле 1980 года.

Глава 3

Советы окапываются

I

Советское вторжение в Афганистан стало непосредственной причиной свертывания процесса разрядки в «холодной войне». Вашингтон был возмущен. Дух примирения, который установился после разрешения кубинского ракетного кризиса 1962 года и, как ни странно, привел к положительным результатам в ходе встреч на высшем уровне между Брежневым и президентом США Ричардом Никсоном, сменился новым витком враждебности.

Президент Джимми Картер назвал агрессию Москвы в Афганистане «самой большой угрозой миру после Второй мировой войны». Однако он мало что мог сделать, чтобы подкрепить свои слова, так как его внимание было сосредоточено на иранском кризисе и освобождении американских заложников. В начале ноября 1979 года, за семь недель до советского вторжения, иранские студенты захватили в американском посольстве в Тегеране шестьдесят шесть дипломатов, сделав их заложниками нового радикального исламистского режима аятоллы Хомейни. Эта шокирующая акция была направлена на укрепление «исламской революции» и должна была удержать Вашингтон от вмешательства в дела Ирана. Что же касается Афганистана, то даже если Белый дом и был склонен принять серьезные контрмеры в ответ на действия Советов, память о поражении Америки во Вьетнаме почти исключала такую возможность. Вашингтон развернул яростную пропагандистскую войну, но не желал предпринимать каких-то более серьезных шагов, чем ожесточенные обвинения в адрес Москвы.

Государственный департамент и другие ведомства начали скармливать СМИ истории о том, что советские войска якобы используют в Афганистане химическое оружие. Президент Картер ввел эмбарго на продажу зерна Москве, ограничил права СССР на отлов рыбы в американских водах и отложил передачу в Конгресс проекта договора о сокращении ядерных вооружений ОСВ-2.[47] Самой серьезной ответной акцией Вашингтона стало заявление о том, что Америка намерена бойкотировать приближающиеся Олимпийские игры 1980 года, которые должны были пройти в Москве. Соединенные Штаты также прилагали все усилия, чтобы сплотить мировое сообщество против вторжения. 14 января Генеральная Ассамблея Организации Объединенных Наций одобрила 104 голосами против 18 решение, призывающее к «непосредственному, безоговорочному и полному выводу» советских войск из Афганистана.

Многие на Западе расценивали это вторжение как расширение советской империалистической экспансии. Это мнение поддерживалось также уверенностью в том, что советское присутствие в Афганистане приблизило Советский Союз к приобретению всепогодного порта на теплом побережье Индийского океана. В XIX столетии это было одной из амбиций, которая побудила британцев вступить в «большую игру» против России за контроль над Афганистаном и другими районами Средней Азии. Но СССР был далек от стремления заполучить такой стратегический порт. Через несколько недель после того, как кремлевские «ястребы» приветствовали вторжение в Афганистан как большой успех, советские войска стали все чаще подвергаться нападениям местных афганских племен, от которых страдали все предыдущие захватчики, начиная с Дария I и Александра Великого.

Надежда на широкую поддержку нового режима Бабрака Кармаля, появившаяся после устранения Амина, не оправдалась. Москва винила во многих проблемах страны свергнутого лидера и не хотела понять, что какой бы скромной поддержкой населения ни пользовалась НДПА, даже эта поддержка скоро испарилась. В итоге, все это сыграло свою негативную роль. В скором времени ввод в Афганистан частей Красной Армии еще более усугубил положение. Вместо того чтобы помочь афганскому правительству установить контроль над страной, советское присутствие только ускорило появление беспощадной оппозиции, которая быстро расширяла свое влияние как на равнинах, так и в горной местности.

В первые дни после штурма дворца Тадж-Бек, лейтенант Валерий Востротин со своей ротой оставался там, помогая обеспечивать его безопасность. Сформированный им во время первой боевой операции боевой дух роты и дальше поддерживался тем, что им было доверено охранять один из символов государственной власти Афганистана. Вскоре Востротин был рекомендован к представлению очередного звания капитана и к получению высшей награды — Звезды Героя Советского Союза.

Представления Востротина о том, как должен действовать офицер в его положении, частично были взяты с экрана кино. В Советском Союзе было снято множество фильмов о выдающихся победах времен Второй мировой войны. В некоторых сценах можно было видеть советских солдат, берущих у немцев сигареты и фляги для шнапса в качестве трофеев. К тому же ни он сам, ни политрук 9-й роты не знали, что правила ведения войны запрещают грабеж, которым их бойцы теперь занялись в массовом порядке. Себе Востротин забирал пистолеты, шляпы и ковры, чтобы покрыть ими внутреннюю часть своей палатки, вернувшись в Баграм. Швейная машина была нужна для ремонта униформы. Но самыми ценными трофеями были потребительские товары, недоступные в Советском Союзе — телевизоры «панасоник» и стереомагнитофоны «шарп».

Веселье продолжалось два дня. Накануне Нового года 9-й роте приказали соединиться с другими подразделениями 345-го полка, которые прибыли в Баграм после штурма дворца. Чтобы взять с собой на базу все награбленные товары, которые по прибытии предполагалось распределить между каждым из взводов, Востротин конфисковал открытый грузовик ЗиЛ. Грузовик следовал за боевыми машинами десанта от Кабула назад на север, к авиабазе. Когда Востротин вечером прибыл в Баграм, играл военный оркестр. Недавно прибывшие подразделения приветствовали его бойцов как героев.

Солдаты Востротина разбили палатки, приняли душ и начали всерьез готовиться к празднованию Нового года. В воздухе витала эйфория, когда прозвучал сигнал боевой тревоги. Бойцам 9-й роты было приказано одеться в полевую форму и построиться перед штабом полка. У них было пять минут. Востротин мог только догадываться о причине тревоги. Он решил, что его закаленная в боях рота, должно быть, выбрана для участия в подавлении нового нападения повстанцев, когда прибыл командир 345-го полка. Прежде чем выступить с речью, полковник Николай Сердюков с угрюмым лицом строго оглядел строй солдат. «Мы думали, что вы, солдаты, были героями! — рявкнул он. — Но вы, оказывается, не что иное, как мародеры и обычные преступники!»

Повернувшись к одному из своих помощников, Сердюков приказал обыскать Востротина и его бойцов. Их БМД были также обысканы. После этого унижения ЗиЛ и все его заветные трофеи были конфискованы. Востротину пришлось на время забыть о продвижении по службе и о своей награде, но ему еще повезло, что он избежал более серьезного наказания.

9-я рота была опозорена, но ненадолго. Этому подразделению еще предстояло стать одним из самых известных в той войне. Легенда о его солдатах уже росла, и их боевой опыт означал, что 9-я рота будет первой выбрана из других подразделений, чтобы принять участие в особо важных операциях. Позже, этот опыт не раз помогал командирам 40-й армии планировать свои действия на будущее. Уже к маю 1980 года 9-я рота была подразделением, получившим наибольшее количество наград в Афганистане.

Востротину по-прежнему везло и в других случаях. Получив два ранения, он дослужился до ранга генерала и, в конечном счете, получил звание Героя Советского Союза — самую высокую воинскую награду в Советском Союзе. После четырех лет службы в Афганистане он был направлен для обучения в военной академии, однако в 1986 году возвратился в Афганистан в качестве командира полка. Как одаренный, но простой командир и как защитник интересов подчиненных, он пользовался любовью и уважением своих солдат, а также почти всех тех, кто принимал участие в этом конфликте, который, как он сам понял, был совершенно бессмысленным.

II

Двадцатипятилетний армейский лейтенант Владимир Поляков служил в Потсдаме, около Берлина, где командовал взводом разведки артиллерийского батальона Группы советских войск в Восточной Германии. Когда высокий темноволосый офицер в декабре 1979 года получил приказ отбыть в Афганистан наряду с другими советскими частями, его отец — высокопоставленный офицер КГБ — предложил помочь ему получить другое назначение на более безопасную должность. «Но ты же сам послал меня в военное училище, — возразил Поляков. — Я был обучен для войны — и теперь, когда моя страна нуждается во мне, ты хочешь, чтобы я остался в стороне?» Циркулировали слухи, что Вашингтон также планировал вторгнуться в Афганистан, и советские войска стремились опередить американцев, чтобы разбить их там, если понадобится. Полный патриотизма, Поляков был готов защищать свою родину, помогая афганскому крестьянству защитить себя от любого врага.

Из Термеза, на юге Узбекистана, его полк, входивший в состав 108-й мотострелковой дивизии, вступил в Афганистан холодной ночью в начале февраля и присоединился к потоку людей и машин, двигавшихся на юг, к Кабулу. Поляков ехал в разведывательном БТРе, который отличался от обычного бронетранспортера тем, что вместо тяжелого орудия был оснащен оборудованием для разведывательных целей — прибором ночного видения, дальним прицелом и крупнокалиберным 14,5 мм пулеметом.

Колонна продвигалась под легким снегопадом вдоль горного перевала Саланг, а затем под ним — по замечательному трехкилометровому туннелю, недавно законченному советскими инженерами-метростроевцами, которые с трудом пробивали себе путь через бесплодный, покрытый белыми снеговыми шапками Гиндукуш, чтобы провести единственную дорогу через всю страну от севера до юга. Огромное количество тяжелой техники, включая несколько зенитно-артиллерийских батальонов, явно отражало неверные представления советских военных плановиков о том, с какого рода сопротивлением предстояло столкнуться силам вторжения. Каждый мотострелковый батальон состоял из трех мотострелковых рот (мер) примерно по сто человек. Каждая мотострелковая рота включала в себя минометную батарею, пять взводов (включая противотанковый, гранатометный, зенитно-артиллерийский, взвод связи и взвод поддержки) и батальонную станцию поддержки. (Позже мотострелковые дивизии были усилены за счет бронетанковых рот, артиллерийских батарей и других подразделений).

Пересекая мелководную реку Амударью по новому понтонному мосту напротив афганского города Хайратон, Поляков поражался бесплодию и красоте земли. В первые два дня он видел плоские пустынные равнины в северных районах провинций Балх и Саманган, затем их сменили извилистые горные дороги провинции Баглан, по которым приходилось подниматься мимо открытых всем ветрам, зубчатых горных вершин… Все это создавало такое ощущение, как будто он был на другой планете. Некоторые из холмов были окружены еще и внушительными грудами песка и камня — следами оползней, а их цвета варьировались от красноватого до серого. Многие из афганцев, которых он видел, носили тюрбаны; многие ходили босиком, остальные носили сандалии или кеды. Казалось, двадцатый век обошел стороной этих людей, живущих в обнесенных грязной стеной селениях, которые было трудно заметить, потому что они сливались с пейзажем. Это было очень странно для русского человека. В Советском Союзе тоже много, чего не хватало, но там, по крайней мере, государство управляло всеми аспектами жизни. Афганистан же казался совершенно диким.

Переход 40-й Армии через перевал Саланг проходил беспорядочно, это были постоянные пробки, нередки были и несчастные случаи. Солдаты, пересекавшие этот доисторический пейзаж, неизбежно были вынуждены травить свои легкие густыми дизельными выхлопами, изрыгаемыми двигателями машин, которые медленно ползли по узким дорогам или стояли со включенным мотором в ожидании своей очереди. Хуже всего было в туннеле Саланг, который от ядовитых выхлопов советской техники стал внутри совсем черным.

Однажды в туннеле застряла колонна танков, так как пробка тянулась сквозь весь туннель, причем глушить двигатели по инструкции не полагалось. В 9-й роте лейтенанта Востротина позже ходили слухи, что когда водители отказались выключать двигатели, потому что это было нарушением стандартной процедуры, один майор открыл стрельбу из своего пистолета, чтобы заставить их нарушить инструкцию. Прошел слух, что больше двадцати солдат задохнулись в туннеле, хотя некоторые из смертельных случаев, как говорили, были самоубийствами.

От пустынного, замороженного перевала Саланг дорога заворачивала мимо горных лесов и рек вглубь заросших кустарником равнин над Кабулом. Едва достигнув места назначения, солдаты начинали строить казармы, которые размещались главным образом вокруг аэропортов или на некотором расстоянии от городских центров. В целом же по всей стране их позиции располагались в основном вдоль главных дорог, образуя треугольную петлю от Хайратона, находящегося с афганской стороны границы как раз напротив Термеза, на юг до Кандагара и далее на восток к Шинданду. Бригада Полякова разбила свои палатки в предместьях Кабула вдоль дороги на Баграм. Его солдаты окрестили этот лагерь «Теплый Стан» в честь района на южной окраине Москвы, точно так же отдаленного от городского центра. Скоро к ним присоединились другие подразделения 108-й мотострелковой дивизии и медицинский батальон. В ожидании приказов они пытались как-то скрасить жутко унылую и аскетичную палаточную жизнь. Хотя солдатам были выданы сапоги и теплые куртки, чтобы спасаться от влажного холодного климата, все их питание состояло, главным образом, из небольшой порции жирной консервированной говядины — так называемой «тушенки». Тушеная свинина и сыр прибыли позже, но они были редким лакомством.

Многие из первой волны советских солдат увидели Афганистан относительно мирным. Люди, называвшие русских «шурави», были заняты трудом, можно сказать, выцарапывая продукты сельского хозяйства из пыльной земли. Работали даже дети, которые на тележках или ишаках отвозили продукты на рынок. Хотя большинство домов не имело окон, выходящих на улицу, а многие были окружены стенами, советские солдаты иногда могли видеть опрятные помещения с коврами на полу и подушками. Позже офицеры стали бывать в домах местных жителей, чтобы продать или обменять что-нибудь из продовольствия, алкоголя или одежды, украденных с военных складов.

Офицеры и солдаты часто приходили поесть кебаба и выпить пива, которые продавались в афганских ларьках за пределами советских новых баз. А так как у них не было афганской валюты, они начали продавать палаточную ткань, мыло и все остальное, что могли купить обедневшие местные жители. (Позже афганские продавцы начали принимать российские рубли и так называемые «военные чеки», которые распределялись среди личного состава советских войск вместо наличных денег и фактически ничего не стоили). Особенно популярен среди советских военных был «шаро» — алкогольный напиток, получаемый путем перегонки винограда.

Очень скоро самым распространенным способом получения местных товаров стали грабежи. Светловолосый сержант Александр Каландарашвили из разведывательного батальона, входившего в состав 56-й воздушно-десантной бригады, рассказал следующую историю. 24 декабря, за три дня до вторжения, его батальон — 120 человек — проскользнул из Туркмении через Амударью в северную афганскую провинцию Кундуз. Операция была хорошо подготовлена и оказалась настолько легкой, что Каландарашвили чувствовал себя так, будто он находился в туристической поездке… И не только из-за экзотического пейзажа: его сослуживцы никогда не видели такого изобилия товаров на прилавках магазинов. На ночь магазины запирались на маленькие замочки. Через пару недель, впрочем, большинство из них обзавелось новыми, тяжелыми замками, но даже они не могли спасти от безудержных грабежей. Солдаты хватали все, что попадалось на глаза; часто самой простой добычей были куры. Первые выстрелы, прозвучавшие в Афганской войне после того как улеглась пыль от декабрьского вторжения, как считает Каландарашвили, были спровоцированы именно воровством.

Когда в начале своего рейда Каландарашвили проходил через близлежащую деревню, он не увидел там никого. Он был в негодовании. Советские войска прибыли, чтобы помочь местным жителям. Почему же те скрываются? Спустя несколько месяцев после прибытия всей бригады, началось строительство небольших деревянных и бетонных зданий, чтобы переселить туда солдат из палаток. Полноценного жилья, оборудованного кондиционерами, чтобы облегчить жестокую летнюю жару, пришлось ждать еще несколько лет. В данный же момент многие военные оборудовали мрачные помещения за собственные деньги. Тем не менее, на этом начальном этапе недостаток снабжения переносился все же легче, поскольку военные не ожидали участия в боевых действиях, как, впрочем, не ожидали они и того, что им придется жить в таких условиях долгое время.

III

Все еще ликуя по поводу успешного вторжения, советское военное руководство работало над тем, чтобы закрепить свою победу и сделать возможным вывод войск. Главная задача вооруженных сил состояла в том, чтобы охранять транспортные маршруты страны и промышленные объекты; второй была защита представителей нового правительства в Кабуле и регионах. Ротам или батальонам было предписано охранять главные административные здания в каждой провинции.

В Москве советские средства массовой информации назвали вступление Красной Армии в Афганистан новой стадией Апрельской революции. 28 декабря, на следующий день после убийства Амина, президент Бабрак Кармаль объявил о создании нового единого правительства, опирающегося на поддержку широких кругов населения. Шесть дней спустя, 3 января, он созвал пресс-конференцию, на которой заявил, что «фашист» Амин, сотрудничавший с ЦРУ, намеревался уступить пуштунские территории страны Пакистану. Кармаль обещал, что новая конституция будет гарантировать свободу для афганских людей. Чтобы заручиться поддержкой исламского духовенства страны, он заверил, что она будет базироваться на принципах ислама. Кармаль также пришел на помощь своим товарищам из фракции «Парчам», освободив несколько тысяч человек из тюрьмы Пул-и-Чархи. Пока власть в стране находилась в руках фракции «Хальк» во главе с Амином и Тараки, «парчамисты» были практически вытеснены из политики. Зато теперь «Парчам» сполна воспользовался своим новым положением, чтобы очистить правительство от «халькистов».

Несмотря на все дифирамбы в адрес Кармаля, которыми изобиловала афганская и советская пресса, вскоре все начали понимать его беспомощность как лидера. Его любовь к ликеру и то, что он заставлял пить других, было одной из главных опасностей для охранявшего его персонала в течение первых месяцев службы. Советские представители пытались противостоять этому, удвоив непосредственную охрану президента и подбирая для этой службы трезвенников. Большую часть охраны составляли члены группы «Зенит» Валерия Курилова. В это время, в начале 1980 года, в Кабул прибыл Владимир Редкобородый — офицер 9-го управления КГБ, которое обеспечивало безопасность генерального секретаря Брежнева и многих других высокопоставленных должностных лиц. Редкобородому было приказано взять ответственность за безопасность Кармаля.

Сорокадвухлетний Редкобородый — щеголеватый, усатый офицер, часто менявший костюмы, так как этого требовала его деликатная работа — не имел никакого представления о том, что его ожидает. В Афганистан он отправился с неохотой. В аэропорту Баграм ему выдали автомат и две ручные гранаты, после чего проводили до квартиры в Кабуле. Ночь наступила быстро, сразу после того, как солнце опустилось за ближайшую горную гряду. Улицы практически опустели. Место было удручающим. Всю ночь ему не давала уснуть орудийная стрельба, которая то затихала, то разгоралась с новой силой. (Правда, скоро он привык к стрельбе, которая начиналась почти как по часам в десять часов вечера, и даже стал воспринимать отсутствие артиллерийской канонады как плохой признак, поскольку это часто указывало на то, что готовится крупное нападение).

В свое первое утро в Кабуле Редкобородый был разбужен громким шумом. В полумраке своей квартиры он поднялся с кровати, готовый защищаться от нападения толпы людей снаружи. Но оказалось, что они собирались к близлежащему стадиону, где должны были распределять одежду, собранную в качестве пожертвования в советской Средней Азии. Позднее тем же утром офицера 9-го управления и восемь его коллег отвезли в советское посольство. Получив каждый свое задание, они поехали в президентский дворец Кармаля.

Зрелище афганских солдат, охраняющих сильно растянутый периметр дворца, поразило Редкобородого. Советские солдаты называли афганские войска «зелеными» из-за их униформы темно-оливкового цвета. Эта униформа, если она вообще заслуживала такого названия, была разного покроя; автоматы были в беспорядке сложены у стен. Никогда еще он так ясно не представлял себе смысл слова «распущенность». И самым тревожным было то, что солдаты почти не обращали внимания на то, кто входил и проходил мимо них. Внутри помещения за безопасность отвечали советские десантники. Их условия жизни были ужасными. Несколько зданий комплекса не отапливались, потому что для этого не хватало угля, так что солдаты вынуждены были сами добывать дополнительные запасы дров, которых тоже отчаянно не хватало. Точно так же дело обстояло с продовольствием: в достаточном количестве не было почти ничего. И уж если такие вопросы настолько плохо решались в президентском дворце, что же творилось в гарнизонах, размещенных в других районах страны?

IV

Вторжение вызвало спонтанное сопротивление в городах, поскольку Афганская армия продолжала таять. В Новый год в Кандагаре взбунтовалась 15-я дивизия, и практически в то же время вспыхнули мятежи в Герате и Кабуле. Когда 5 января маршал Сергей Соколов отправил в Джелалабад недавно прибывшую в качестве пополнения для 40-й армии советскую 201-ю мотострелковую дивизию, чтобы взять город под свой контроль, три батальона афганской 11-й дивизии дезертировали. Тем не менее, присутствие советских войск наоборот все более способствовало раздуванию беспорядков, которые они должны были усмирять, причем это рассматривалось как неизбежная реакция — просто незначительное сопротивление, для подавления которого 40-я армия была отправлена в Афганистан.

Подобно многим другим афганцам, майор Яр Мохаммед Станизи,[48] комендант одного из районов в провинции Газни, к югу от Кабула, услышал о советском вторжении из радиообращения Бабрака Кармаля, которое транслировалось из Ташкента. Хотя в прошлом Станизи поддерживал ввод советских войск в Афганистан, теперь его мнение изменилось. Будучи сторонником фракции «Хальк», он считал, что возглавляемое Кармалем конкурирующее крыло НДПА — «Парчам» — было организацией для богатой элиты. Он критиковал нового президента и других лидеров «Парчам» за то, что они бежали за границу в момент углубления кризиса в стране. Его немедленной реакцией на выступление Кармаля была мысль о том, чтобы организовать и возглавить собственные вооруженные отряды для защиты районного центра от советских войск. Но затем он передумал и вместо этого решил дожидаться дальнейших указаний.

Вскоре бои между сторонниками и противниками Кармаля вспыхнули и вокруг военной базы, которой командовал Станизи. Именно поэтому маршалу Соколову пришлось предпринять восьмичасовую поездку в провинцию Газни и помочь враждующим сторонам в конце концов договориться. Но с тех пор отношение майора Станизи к советским войскам продолжало ухудшаться, хотя он все же смирился с их присутствием в стране, пусть и с неохотой. Теперь, когда советские войска уже находились в Афганистане, их вывод был бы еще худшей альтернативой, так как правительство все более и более теряло контроль над страной.

Дальнейшие события не подтвердили убеждения Станизи. Скоро он и сам увидел, как участились нападения на конвои с продовольствием и топливом, следовавшие через провинцию Газни по главной дороге из Кабула в Кандагар. Даже оплот правительства — Кабул — никак не удавалось усмирить. В феврале протесты против того, что называли «советской оккупацией», переросли в бунт, в ходе которого погибло триста человек. В знак солидарности с протестующими, магазины в столице оставались закрытыми в течение недели, пока советское командование не подняло в небо реактивные самолеты и вертолеты для демонстрации силы — только тогда был восстановлен шаткий мир.

Однако главной проблемой Красной Армии был рост насилия в сельской местности. Марксизм-ленинизм мало что мог предложить для аграрного афганского общества с его древними путями и устоями. Так как обязательное идеологическое обоснование войны Москвой как столкновения между силами капитализма и социализма не предусматривало никакого объяснения народного восстания против, по крайней мере, формально социалистического государства, Кремль был не в состоянии понять своего нового врага — моджахедов.

Будущий советский герой этой войны Валерий Востротин, как человек далекий от идеологии, смог более ясно понять происходящие события. Но он все же мог видеть эти события своими глазами, до того, как их успели «обработать» политики, которые доводили их до сведения Политбюро. Десантники из 9-й роты были одними из тех 15 процентов военнослужащих 40-й Армии, кто, по мнению Востротина, действительно участвовал в боях с врагом, а не занимался лишь охраной дорог и сооружений. Но помимо участия в штурме дворца Тадж-Бек, 9-я рота никак не поднялась в иерархии, как это было с полками — теми, которые постоянно находились в зоне боевых действий, и теми, кто редко принимал участие в боях. Солдаты Востротина же почти не видели боев в течение конца марта. Пока они проводили время за тренировками и сооружением примитивных бараков, встречавшиеся Востротину афганцы все еще казались вполне почтительными. Широкомасштабная демонстрация советских вооруженных сил в декабре предыдущего года, очевидно, произвела на них должное впечатление.

Первая значительная операция 9-й роты имела целью укрепить такое уважение со стороны местных жителей. В апреле Востротин и его люди были посланы на восток центрально-афганской провинции Бамиан. Пятисотмильная дорога была трудной, часто приходилось карабкаться по узким тропинкам среди заснеженных гор. По пути, ради демонстрации силы, рота захватила местную тюрьму и освободила заключенных. Завершив переход и выйдя в назначенный пункт, солдаты вырыли несколько траншей. Идея заключалась в том, чтобы показать местным жителям, что советские войска могут передвигаться и действовать где угодно, но сам Востротин считал всю эту операцию напрасной тратой времени, потому что с военной точки зрения она не имела смысла. В пользу этого вывода свидетельствовал тот прием, который был оказан его солдатам. Во многих городах, через которые они следовали, люди выходили на улицы с красными флагами, портретами Брежнева и транспарантами с лозунгами дружбы между советским и афганским народами. Афганцы часто предлагали солдатам продовольствие и напитки.

Именно тогда Востротин также понял, насколько изолирована была большая часть сельских районов. Он был поражен, узнав из бесед с местными жителями, что они никогда не слышали о новом президенте, Бабраке Кармале. Некоторые были уверены, что у власти все еще находится Мохаммед Дауд, свергнутый двумя годами ранее.

После трех недель в горах 9-я рота без потерь возвратилась на свою базу. Востротин узнал, что дома его ждала запоздалая награда за участие в штурме дворца Тадж-Бек, несмотря на случай с грабежом, — Орден Красного Знамени. Но чувство удовлетворения от успешного вторжения вскоре стерлось…

V

Ака Ясин, отважный студент-таджик из горного района Сангчарак в северо-восточной афганской провинции Бадахшан, был одним из новобранцев, присоединившихся к сопротивлению новой власти. Вскоре после того, как его отчислили из средней школы за отказ участвовать в организованной НДПА деятельности, на его глазах полиция арестовала около двухсот человек. Со связанными за спиной руками, их доставили на грузовиках к недавно вырытому рву, где и похоронили заживо, засыпав ров землей с помощью бульдозеров.

Ясин бежал из города, чтобы присоединиться к группе мятежников в горах. Поскольку у них почти не было современного оружия, в первых столкновениях с советскими танковыми батальонами они использовали бутылки с «коктейлем Молотова», наполненные дизельным топливом. Они рыли ямы-ловушки и закрывали их бревнами, надеясь таким образом бороться с танками. Они стреляли из укрытий сквозь узкие окна в грязных стенах деревенских домов. Некоторые бойцы даже становились террористами-смертниками, в том числе и друг Ясина, который, обернувшись куском ткани, поджег себя и бросился к автоцистерне с бензином; правда, он был убит раньше, чем успел добежать до него. Позже Ясин и его соратники вручную отливали пули и вставляли в использованные гильзы, что было очень опасной работой, так как ненадежные готовые патроны иногда разрывались в стволе винтовки.

Несмотря на оптимизм Советов, непредвиденные для Красной Армии события стремительно втянули ее в борьбу с населением, которое отказывалось терпеть оккупантов, несмотря на все их заверения в дружбе. Попытки Советов бороться с беспорядками в Кабуле, Герате и других региональных центрах только вызывали рост враждебности со стороны афганцев. Армейские колонны, следовавшие через сельские районы, начали подвергаться нападениям спонтанно возникавших повстанческих групп моджахедов, хотя эти нападения и происходили пока только время от времени. Силам вторжения пришлось бороться как против этнической, племенной, географической и экономической разобщенности, так и против усиления роли ислама как объединяющей идеологии.

Местные племенные и религиозные лидеры — включая многих тех, кто раньше терпимо относился к режиму Амина, — объявили джихад новому просоветскому правительству. В дополнение к оружию, похищенному с правительственных складов, вооружение для мятежников стало поступать из-за границы, которая была и оставалась довольно прозрачной. Наиболее сильным очагом сопротивления стали восточные горные районы — исконная область мощного клана Гильзаи,[49] члены которого поддерживали постоянные связи с Пакистаном. Правительства и политические группировки разных стран, стремившихся нанести поражение советским войскам, переправляли оружие для повстанцев через Пакистан, хотя мало кто из них надеялся всерьез противостоять вторжению.

Силы моджахедов начали получать финансирование и оружие из Соединенных Штатов, Саудовской Аравии, Египта, Китая и других стран. Самые опытные солдаты Афганской армии дезертировали из своих бригад, а сотни чиновников и специалистов оставляли свою работу. Многие из них присоединились к моджахедам. Жители Кабула организовали всеобщую забастовку в февралё 1980 года. В центрально-афганском районе Хазарджат силы сопротивления взяли под свой контроль значительную часть провинций Бамиан, Гхор и Урузган.

Поскольку народ все более принимал сторону оппозиции, шесть группировок моджахедов из числа мусульман-суннитов решили объединить свои силы. На встрече в пакистанском городе Пешаваре в конце января 1980 года они объявили о создании «Объединенного Исламского Союза Освобождения Афганистана». В состав этого объединения вошли относительно умеренный «Национальный исламский фронт Афганистана» во главе с Сайед Ахмадом Гелани, «Исламское общество Афганистана» во главе с таджикским лингвистом Бурхануддином Раббани (членами этой группировки были такие известные командиры, как Исмаил Хан в Герате и Ахмад Шах Масуд, вскоре получивший прозвище «Панджшерский Лев»), «Исламская партия Афганистана» во главе с фундаменталистом Юнесом Халесом, «Движение исламской революции Афганистана» во главе с Мохаммадом Наби Мохаммади и «Национальный фронт спасения Афганистана» во главе с Себхатуллой Моджаддеди. В качестве «компромиссного» лидера этого объединения вождями группировок был выбран Расул Сайяф. Но предводитель наиболее сильной и, возможно, наиболее фундаменталистской из всех группировок моджахедов — Гульбеддин Хекматьяр — бойкотировал встречу, не желая, чтобы кто-то еще оспаривал его власть.

В связи с попытками координации усилий между группировками моджахедов, советские войска предприняли ответные действия. В середине января 1980 года маршал Соколов разместил штаб 40-й армии в Ваграме, одновременно перебросив 5-ю мотострелковую дивизию в восточно-афганскую провинцию Фарах, а 54-ю мотострелковую дивизию — в Герат. В марте советские войска начали первую крупную операцию против повстанцев в районе Джелалабада и взяли под свой контроль один из оплотов мятежников — долину Кунар после массового дезертирства афганских солдат из 9-й дивизии. В других районах страны боевые действия разворачивались медленнее и не настолько зловеще. Во многом это объяснялось тем, что винтовки Ли Энфилда, которыми были вооружены моджахеды, были бесполезны против советской бронетехники, а летящий над головой самолет нельзя было сбить даже из автомата. Одной из ранних ошибок мятежников была попытка создания крупных боевых формирований, которые были быстро уничтожены намного превосходящими их по вооружению силами Красной Армии. Кроме того, помимо гораздо более дальнобойного и точного оружия, советское командование имело в своем распоряжении самолеты и вертолеты, которые могли уничтожить любую наземную цель, как только ее удавалось обнаружить и идентифицировать.

Поняв, что им не удастся победить в открытом бою против превосходящих советских сил, плохо вооруженные моджахеды стали создавать высокомобильные отряды по десять — тридцать человек в каждом. Благодаря этой новой тактике они смогли бросить серьезный вызов намного превосходящим их по вооружению советским войскам, которые не были готовы к боевым действиям такого рода. Основной формой нападения стали засады. Многие дороги страны с обеих сторон окружены возвышенностями, с которых было удобно вести снайперский огонь. На узких горных тропах советская техника была еще более ограничена в маневре, тогда как моджахеды свободно передвигались по ним вглубь сельских районов и использовали многие из них для своих атак. Подрыв одного моста мог надолго остановить передвижение танковых колонн, а хорошо спланированные атаки моджахедов наводили страх на советских солдат и давали возможность похитить перевозимое оружие.

Афганцы также устраивали диверсии, направленные против правительственных зданий, предприятий коммунального обслуживания и нефтепроводов. Как правило, моджахеды отличались большой храбростью. Мохаммед Юсеф, возглавлявший афганское бюро пакистанской разведки и помогавший обучать командиров афганских повстанцев, столкнулся с проблемой, пытаясь убедить их в необходимости скрытных действий. Как он писал позднее, афганцы предпочитали побольше «шума и эмоций», чтобы снискать себе личную славу.

Таджикский моджахед Ака Ясин присоединился к группировке «Исламское общество Афганистана», возглавляемой Раббани. Во время одного из своих первых боев, Ясин участвовал в отражении советской атаки на северное селение Сангчарак. Она из бомб снесла крышу отдельно стоящего дома, в котором он прятался. Прежде чем он успел скрыться в другом месте, через стену запрыгнул советский солдат. Он сначала не заметил Ясина, у которого как раз кончились патроны для автомата Калашникова. Поэтому Ясин вынул пустой магазин и бросил его в лицо русскому, а затем бросился на захватчика. Завязалась рукопашная драка, и Ясин, в конце концов, одержал верх и взял солдата в плен.

VI

…В то время как солнце садилось за снежными шапками Гиндукуша холодным апрельским вечером 1980 года, спустя четыре месяца после начала советского вторжения, колонна бронетехники приблизилась к узкому проходу, зажатому между крутыми, бесплодными горами и глубокой пропастью в неприступной Панджшерской долине к северу от Кабула. Но тут колонна была вынуждена остановиться, так как ее головное подразделение было атаковано непонятно кем и откуда. Молодой, исполненный патриотизма лейтенант Владимир Поляков, попавший в Афганистан после службы в Потсдаме, последовал за своими солдатами, которые поспешили спрыгнуть со стоявшего на открытом месте бронетранспортера, чтобы укрыться позади груды больших валунов.

Неделей ранее его мотострелковый батальон соединился в Чарикаре, у подножия Панджшера, с десантно-штурмовым батальоном, чтобы подняться на своих БТРах вверх по узкому дну долины. Для мотострелков это была первая крупная операция после месяцев ожидания и скуки. Над головами с шумом пролетали пузатые транспортные вертолеты Ми-8 и устрашающие боевые Ми-24 с короткими крыльями и двойными пилонами внизу, на которых крепились ракеты. Впереди шло подразделение саперов, занимавшееся разминированием долины, другие обыскивали деревни в поисках «душманов» (то есть «бандитов», как Советы называли моджахедов).

Целью этой наступательной операции было занять Панджшерскую долину, которую контролировал с близлежащих высот опытный командир повстанцев по имени Ахмад Шах Масуд. Занимая эту стратегически важную позицию, Масуд организовывал нападения на авиабазу Баграм и шоссе между Салангом и Кабулом, которое служило главной транспортной артерией для доставки грузов, войск и техники из Советского Союза.

И вот теперь самому Полякову пришлось задуматься над тем, как остаться в живых. После нескольких минут под огнем, он и его бойцы поняли, что моджахеды в конечном счете подстрелят их сверху. Их единственная надежда состояла в том, чтобы вскарабкаться на скалистый склон горы и самим атаковать обстреливавших их мятежников. Они медленно взобрались на склон — и не нашли там никого. Афганцы избежали столкновения с ними очень просто, перебазировавшись еще выше по склону. На рассвете возглавляемая Поляковым группа спустилась вниз. Взошло солнце, осветив тела тех, кто остался в долине — приблизительно двадцать пять человек. Все они были убиты.

Бой разгорелся около селения Руха, на полпути к верховьям долины. Позже, когда мятежники обстреляли батальон Полякова со стороны селения, советские войска открыли по нему ответный огонь, уничтожив несколько домов. Поскольку определить точное местоположение врага было невозможно, танки вели беспорядочный огонь, в том числе и по домам, скорее для тренировки, чем с какой-то определенной целью. Затем колонна продвинулась к другому селу, где дети и старики вышли посмотреть на приближающиеся машины. В то время как некоторые солдаты раздавали часть своих пайков самым бедным из них, другие были заняты поисками группировки моджахедов. У одного из жителей, мужчины, которому на вид было около тридцати лет, они нашли горсть пуль. Его арестовали и приказали, чтобы он нес тяжелый груз боеприпасов вверх по склону. Когда колонна достигла вершины, его расстреляли.

Чтобы выкурить моджахедов из укрытий, батальону Полякова пришлось оставить свои бронетранспортеры и подняться по горной тропе вдоль одного из склонов долины. В то время как передовая команда выдвинулась вперед на разведку, остальные разделились на две группы. Поляков вел вторую. Крайне трудный подъем неожиданно вымотал его гораздо больше, чем других. В результате он скоро оказался позади остальных вместе с двумя солдатами, которые помогали ему нести автомат. Они останавливались передохнуть каждые пятнадцать минут, и солдатам приходилось будить Полякова, когда он засыпал. Он слишком устал, даже чтобы беспокоиться о том, как в таком состоянии он пойдет в бой. К счастью, его группа не обнаружила никаких врагов, и батальон на следующий день вернулся назад в долину.

Первоначальный оптимизм лейтенанта от вторжения превращался в горечь. Неужели их послали сюда как пушечное мясо? Героическая борьба, которую он представлял себе, оказалась просто резней. Горстка вражеских снайперов могла остановить целую колонну. Что же касается разгрома моджахедов, то его батальон всего лишь предпринял марш от одного конца Панджшерской долины до другого и обратно.

При такой поверхностной стратегии на всех уровнях и столь же небрежной координации действий между отдельными подразделениями, боевые действия носили, в основном, оборонительный характер, и инициатива оставалась в руках противника. Даже простейшие тактические решения надо было принимать в штабе, и требовались часы, чтобы их получить. Главным советским преимуществом было подавляющее превосходство в воздухе, но оно почти не использовалось, чтобы оказать осязаемую помощь солдатам. Они знали лишь то, что вокруг враг, посылающий в них несущие смерть пули и снаряды. Поляков так и не мог понять, почему взаимодействие между военно-воздушными и сухопутными силами не было организовано. Так что, ни он, ни его солдаты почти ничего не знали о том, каковы же их непосредственные цели. Та подготовка, которую они прошли в полях и лесах Европы, противостоя условному противнику, имевшему аналогичную подготовку и организацию и вооруженному такими же танками и самолетами, мало помогала в борьбе против партизанских отрядов в пустынной или горной местности.

Узнать местонахождение противника было почти невозможно. Скрываясь в пещерах и за валунами высоко в горах, повстанцы вступали в бой только тогда, когда преимущество было на их стороне. Часто, используя украденные или захваченные в бою советские гранатометы, они издалека уничтожали советскую технику и личный состав. Снайперы целились или в голову, убивая человека на месте, или ранили в ноги, чтобы таким образом затруднить движение всего отряда. По мере того, как первые недели конфликта превращались в месяцы, постоянный страх становился неотъемлемой частью жизни советских солдат. Иногда этот первобытный гнетущий страх быть убитым или раненым заслонял собой все. Отчаянный ответный огонь из гранатометов и тяжелой артиллерии был малоэффективен, потому что советские войска редко знали, где находятся афганцы.

Но еще хуже было то, что солдаты практически не знали, с кем они воюют. И не только потому, что бойцов сопротивления было почти невозможно отличить от обыкновенных местных жителей. Во время одной беседы командира мотострелкового батальона, в котором служил Поляков, с афганским губернатором провинции о положении на его территории, выяснилось, что афганец самолично получал дань с двух из «его» селений. Это потрясло Полякова. До сих пор он думал, что находится в этой стране, чтобы помочь ее крестьянам и рабочим, а не коррумпированным капиталистическим политикам, которые берут деньги с сельских бедняков. Эта упрощенная, на первый взгляд, идеология, только запутывала и разочаровывала серьезных офицеров, подобных Полякову, которые быстро растеряли свой идеализм.

Из-за неспособности нейтрализовать моджахедов, войска направляли свою огневую мощь против гражданских жителей. Подчиненные Полякова, как и другие советские солдаты, научились осторожности. Теперь они начинали осмотр окруженных грязной стеной кишлаков с того, что забрасывали их гранатами. Вот свидетельство одного десантника о боях в Кунарской долине. Его взвод был обстрелян со стороны сельского дома, в котором скрывались гражданские жители. Солдаты взорвали дверь гранатами, после чего афганцы бросились бежать из дома в разные стороны. В толпе были старики, женщины и дети, но также и сами боевики. Десантники устроили афганцам бойню. «Среди тех, кто выбегал из двери, был старик, который попытался убежать, — вспоминал солдат. — Мой друг выстрелил ему по ногам. Старик подскочил в страхе и спрятался за кустарником. Мой друг навел прицел прямо на кусты и выпустил по ним весь магазин, после чего было видно только торчащие из-под кустов ноги. «Он думал, что спрятался», — сказал мне мой друг, смеясь». В другой раз солдаты захватили мальчишку, который стрелял по ним из старого мушкета. Они доставили пленного к командиру роты. «Он раскроил мальчишке череп прикладом винтовки, убил с одного удара, даже не вставая со своего места».

У Полякова всякое чувство сострадания к мирным афганцам пропало, когда он в первый раз увидел тела своих погибших советских товарищей. Он чувствовал, что не в состоянии полностью контролировать свои действия, не говоря уже о собственной судьбе: он лишь получал приказы и должен был выполнять их. Его наиважнейшая задача состояла в том, чтобы остаться в живых. Это означало свести риск к минимуму, а любой афганец был потенциальным врагом. Когда Поляков впервые увидел убитого афганца, того самого жителя села Руха, у которого нашли горсть пуль, он не почувствовал почти ничего — ни сочувствия, ни гнева. Сожаление пришло намного позже, когда он был уже далеко от этого конфликта. А в то время он чувствовал себя словно зомбированным. Он вздрагивал, когда слышал первые истории об убитых женщинах и детях, но большинство солдат не интересовались этим вовсе или просто были неспособны отличить моджахеда от мирного афганца. Желание отомстить за смерть своих товарищей, что часто сопровождалось грабежом, быстро стерло это различие.

VII

Советское решение укомплектовать силы вторжения в Афганистане резервистами, набранными в основном из мусульманских среднеазиатских республик, оказалось серьезным просчетом. Вместо того чтобы завоевать доверие и уменьшить сопротивление афганцев, это фактически разожгло старую тысячелетнюю вражду между преимущественно пуштунским населением страны и представителями национальных меньшинств Афганистана — таджиками, узбеками и другими среднеазиатскими этническими группами. Помимо этого, враждебность к Советам усугублялась личными воспоминаниями многих таджиков, узбеков и туркмен, которые жили в Северном Афганистане. Те, кто когда-то бежал от коммунистических репрессий в советской Средней Азии, не любили Красную Армию так же, как и пуштуны, если не больше. Все эти проблемы приводили к серьезным трениям и в рядах советских вооруженных сил. Этнические славяне подозревали своих товарищей из Средней Азии в сочувствии афганцам. Между русскими и уроженцами среднеазиатских республик, носившими одну и ту же униформу, — даже между мусульманами разного происхождения или разных убеждений — часто случались драки и избиения.

Командование 40-й армии, знавшее о проблеме, вывело основной контингент среднеазиатских резервистов к марту 1980 года, оставив только переводчиков и тех, кто доказал свою преданность. Но решение этой проблемы не улучшило общей ситуации. Становилось все более очевидным, что Афганская армия, которую Советы пришли поддержать, не столько помогала восстановить стабильность в стране, сколько противостояла этому. Численность Афганской армии к середине 1980 года сократилась с девяноста тысяч человек до приблизительно тридцати тысяч. Многие из тех, кто еще носил военную форму, ждали лишь удобного случая, чтобы ее скинуть. Даже те советские офицеры и солдаты, которые еще не участвовали в боях с моджахедами, знали, что общая ситуация в стране становилась все более безрадостной.

Многие из первых крупных сражений Афганской войны разворачивались в исконно племенных горных областях на востоке страны. В марте 1980 года советская 201-я мотострелковая дивизия выслала колонну бронетехники в Кунарскую долину, к северу от Джелалабада, которая должна была помочь афганским частям в Асадабаде — тем, что еще оставались от афганской 9-й дивизии. Тактика 201-й мотострелковой дивизии наглядно демонстрировала уверенность советского командования в танках и артиллерии. Захватив ключевые города под прикрытием их огня, советские войска продвигались на север, отражая атаки засевших высоко на склонах гор моджахедов и уничтожая окрестные селения по мере своего продвижения.

В мае 201-я мотострелковая дивизия снова покинула Джелалабад и двинулась на север. Когда колонна была остановлена огнем со стороны афганцев, советские отряды попытались подняться на высоту, но попали под жестокий огонь моджахедов, скрывавшихся за грудами камней. В ответ заговорила советская артиллерия. Моджахеды исчезли в укрытиях или рассеялись, чтобы занять новые позиции выше по склонам долины.

По словам одного из командиров моджахедов по имени Мохаммед Асеф, советские войска оставили на месте боя двух убитых солдат. Когда отделение вернулось, чтобы забрать тела, афганцы открыли огонь с более высокой позиции, убив еще семерых. Русские в отместку принялись убивать домашний скот и сельских жителей. По оценке моджахедов, за двенадцать дней число убитых составило одну тысячу восемьсот человек. «Это была первая советская операция в этом районе, — обвинял Асеф. — Они пришли в поисках американских и китайских наемников, а вместо этого нашли разочарование и возможность убивать и грабить».

Моджахеды нанесли ответный удар в следующем месяце, когда один батальон 201-й мотострелковой дивизии выступил на юго-восток в провинцию Пактия по дороге от Гардеза к Хосту в сторону пакистанской границы. После того как в ходе нападения моджахедов были убиты офицеры и радисты, дезорганизованный батальон уже не мог вызвать помощь по рации. Заняв оборону в своих бронетранспортерах, солдаты отстреливались до тех пор, пока не кончились боеприпасы. Тогда повстанцы вновь атаковали их, уничтожив весь батальон; лишь немногим удалось выжить.

Разведывательному подразделению сержанта Александра Каландарашвили было поручено сопровождать конвои и выслеживать афганские караваны верблюдов и грузовиков с контрабандой в гористой местности к востоку от Кундуза. К тому времени солдаты пересели на боевые машины пехоты (БМП) вместо менее вместительных и легкобронированных боевых машин десанта (БМД), на которых они прибыли в Афганистан.

Впервые увидев своими глазами убийство мирных жителей, Каландарашвили обратился к лейтенанту, своему командиру.

— Не беспокойтесь об этом, — ответил офицер. — Ваша главная задача состоит в том, чтобы вернуться домой.

В феврале 1980 года в результате хорошо спланированного нападения моджахедов выше узкого горного перевала близ Кундуза был почти целиком уничтожен советский батальон из двухсот человек. Каландарашвили попал под обстрел вскоре после того, как его рота закончила обыск одного кишлака среди близлежащих холмов. Там, в селе, его подразделение разведки экспроприировало мула. Но когда солдаты с украденным мулом на поводу возвращались к своим БМП, с расположенного выше горного перевала раздались выстрелы. Испуганный мул, вырвавшись, мигом вскарабкался вверх по тропе. Лейтенант, который считал животное своим трофеем, послал за ним рядового. У солдата не оставалось выбора, он поднялся выше по тропе и неожиданно вышел в тыл нескольким афганцам, которые целились из своих винтовок в советских солдат внизу. Рядовой открыл огонь и убил их.

Но это был один из редких успехов. Несмотря на преступления в отношении местного населения, Каландарашвили поначалу чувствовал себя хорошо в своей роли интернационалиста, помогающего Афганистану. Однако скоро настроение у него, как и у большинства других, стало уже не таким радужным.

В июле советским войскам удалось одержать несколько побед. Части Красной Армии, наступавшие на север от Джелалабада, уничтожили базовый лагерь моджахедов. Однако позднее, тем же летом, со стороны действовавших из Панджшерской долины к северу от Кабула повстанцев возникла серьезная угроза для шоссе через перевал Саланг. Против них было предпринято две крупных операции, но советским войскам так и не удалось приблизиться к мятежникам, так как те перемещались слишком быстро для нападавших.

В течение лета Советы сосредоточили свои усилия на поддержании контроля над главными дорогами и аэродромами. Они были заняты строительством укрепленных форпостов вдоль транспортных путей, охрана которых была поручена частям Афганской армии. Авторитет Советов пошатнулся и в городах, где демонстрации, забастовки и убийства должностных лиц стали обычным явлением. Но Бабрак Кармаль был неспособен сделать что-то, чтобы расширить свой контроль, особенно в тех провинциях, где мятежники использовали свое влияние, чтобы убедить население в незаконности нового правительства.

Если разочарование лейтенанта Каландарашвили формировалось на протяжении нескольких месяцев, то для пилота вертолета Владимира Пышкова оно было постоянным и привычным чувством. Во время полетов в Афганистан еще за несколько недель до вторжения, крепкий молодой лейтенант много где побывал на своем Ми-8, перевозя офицеров различного ранга. Из того, что он видел и слышал, он скоро понял, что Москва втягивается в борьбу между жестоким реформистским правительством и преимущественно сельским населением страны, цепляющимся за свои древние традиции. Учитывая этот раскол и имея смехотворный мандат на «помощь афганскому народу», чтобы избежать полномасштабной войны, советские войска мало что могли сделать для контроля над ситуацией в Афганистане.

Уже в январе 1980 года Пышков участвовал в налетах на бесчисленные караваны верблюдов и лошадей мятежников, пересекавшие границу с Пакистаном через горные перевалы Гиндукуша. Однажды была захвачена группа из более чем тысячи моджахедов — советские солдаты презрительно называли их «духами» за умение прятаться, — которые были вооружены новенькими автоматами АК-47, доставленными контрабандой из Китая. Собственное же оружие лейтенанта, о чем он не уставал жаловаться, было собрано в 1972 году.

Пышков начал замечать у всех троих членов экипажа своего вертолета признаки того, что казалось ему животной реакцией на творившиеся вокруг убийства. Вместо того чтобы доставить захваченных моджахедов на ту или иную военную базу для допроса и заключения, перепуганных пленников часто выбрасывали с высоты из вертолета. Во время одного из полетов ему пришлось взять с собой на борт одного местного жителя из числа лояльных к правительству, который согласился показать базу моджахедов, скрытую в одном из домов его селения на севере страны. Когда вертолет пролетал над селом, мужчина восхищенно указал рукой в сторону собственного дома. Не успел переводчик перевести его слова, как бортовой стрелок тут же уничтожил скромное жилище ракетным огнем. Русские были удивлены, когда афганец схватился за голову, а затем, чтобы избежать неприятных объяснений на базе, выбросили его из вертолета.

Моджахеды были не менее жестоки со своими пленниками. Одной из их любимых пыток было живьем сдирать кожу с советских солдат. Для этого человеку делали надрез вокруг талии, снимали кожу через голову как чулок и завязывали ее там, оставляя обреченного на мучительную смерть.

Среди советских военнослужащих также все более росло недовольство по поводу своего собственного неумелого командования и его проступков. Запасов топлива для обогрева, древесины и продовольствия, еще остававшихся на некоторых базах, было явно недостаточно. Примерно треть всего личного состава армии скоро слегла от гепатита или сыпного тифа. А свободная продажа гашиша и героина местными жителями способствовала широкому распространению наркомании среди солдат, что часто делало обычные издевательства старослужащих над призывниками-новобранцами еще более изощренными.

В обязанности Пышкова входило возить на своем вертолете маршала Соколова, заместителя министра обороны, который в то время руководил военными действиями в Афганистане, а позже стал министром обороны Советского Союза. В течение первых месяцев войны пилот в шутку спросил своего уставшего от жизни, непрерывно курившего пассажира, как долго это будет продолжаться, и когда он может рассчитывать на отпуск. «Сынок, — ответил ему бывший танковый офицер мрачно, — это только начало».

VIII

К тому времени, когда Валерия Востротина представили ко второй медали за майскую операцию 1980 года, он уже заметил существенные изменения в растущем движении моджахедов. Многие из первых группировок состояли из обычных уголовников, которые больше интересовались грабежом путников на горных перевалах и в других отдаленных областях, чем политической борьбой. Сопротивления Советам, не говоря уже о какой бы то ни было идеологии, в их действиях почти не было.

Этот период длился недолго, но даже тогда стало почти сразу ясно, что ключевой стратегической базой страны будет Панджшерская долина. Не потребовалось много времени и для того, чтобы она стала также и центром идеологической борьбы. Во многом этому способствовал географический рельеф местности. Через нижнюю часть девяностомильной Панджшерской долины можно в течение одного дня выйти выше авиабазы Баграм, расположенной приблизительно в сорока пяти милях к северу от Кабула. Затем к северо-востоку река Панджшер перерезает Гиндукуш. Вдоль ее русла тянется грунтовая дорога. Хотя серый, скалистый вход в долину невероятно узок, проход расширяется дальше на север, где вдоль реки разбросано несколько селений. Затем долина вновь сужается к северу. Благодаря своему расположению, долина может быть атакована только с юга, да и то очень крупными силами.

В течение многих столетий Панджшерская долина являлась главным транспортным коридором между северным и южным Афганистаном. Позднее эту роль стало играть сооруженное советскими строителями Салангское шоссе, однако близость долины к главному советскому пути снабжения сделала ее идеальным местом для организации нападений. Панджшерская долина представляла также серьезную угрозу для расположенного относительно недалеко Кабула. Множество «боковых» долин с крутыми, состоящими из гравия склонами служили дополнительным укрытием для моджахедов, так как по ним осуществлялась доставка всего необходимого, а в случае необходимости они же использовались и как пути к отступлению.

Двадцатисемилетний Ахмад Шах Масуд, талантливый командир моджахедов, сделал Панджшерскую долину своим оплотом и главной ареной боевых действий в Афганистане. Этнический таджик Масуд, родившийся в городе Джангалак в Панджшерской долине, обучался в военной академии в Кабуле, получив в 1973 году высшее образование, затем учился на инженера в Кабульском политехническом институте. Все это было еще до того, как он вступил в возглавляемое Раббани «Исламское общество» и принял участие в вооруженном восстании против правительства…

Первое столкновение Масуда с правительственными войсками президента Дауда произошло в Панджшере в 1975 году. Позже, в боях против советских войск он применял современную тактику, разбив своих людей на высокомобильные ударные группы, оборонительные части и резервы. Будучи одним из немногих командиров в среде моджахедов, кто требовал от своих людей строгой дисциплины, а также умения пользоваться специальным вооружением, Масуд, кроме того, даже попытался управлять гражданской администрацией в подконтрольных областях. Западные журналисты, освещавшие войну в Афганистане, уделяли ему особенное внимание — отчасти из-за его довольно хорошего владения французским языком, что позволяло ему рассказать всему миру о борьбе моджахедов. В конечном счете, даже Советы, неоднократно ведшие переговоры с ним, в последующие годы не скрывали своего уважения к нему. Слава Масуда имела большое значение еще и потому, что большинство его бойцов составляли таджики, которые не пользовались особым почетом у поставщиков оружия из Саудовской Аравии и Пакистана, несмотря на стратегическую важность Панджшерской долины для афганского сопротивления.

Атаки Масуда укрепили решимость советского военного руководства, во что бы то ни стало взять под свой контроль Панджшерскую долину, которая имела намного большее значение, чем другие стратегически важные районы. Шумиха вокруг Масуда, что он выдерживал одну советскую атаку за другой, еще более усилила эту решимость.

В ходе первой крупной операции с целью захвата Панджшерской долины 9-я рота Востротина должна была блокировать горную тропу на Сайят, в низовьях долины к востоку от Ваграма. После того, как она без особых проблем заняла перевал, минометному батальону численностью в сорок с небольшим человек было приказано охранять подъем на перевал, находящийся примерно в двух километрах от дна долины. Многие из первых убитых и раненых с советской стороны подорвались на минах. Но скоро моджахеды перешли к прямым атакам. Как только подразделение Востротина возвратилось в Баграм, люди Масуда начали штурм перевала, и 9-ю роту было приказано срочно вернуть в долину. Там, отражая атаки моджахедов, Востротин увидел первый в своей жизни рукопашный бой с афганскими мятежниками. Его 9-я рота, намного лучше вооруженная, легко одержала победу, хотя она и была временной. Именно в таких боях и формировалась основная тактика моджахедов — уклонение от прямого боя с советскими войсками.

Основываясь на своем боевом опыте, Востротин пришел к выводу, что на афганские войска, еще сохранившие верность правительству, лучше особо не рассчитывать. Официально Красная Армия должна была просто помогать им в установлении контроля над сельскими областями, но это было просто бессмысленно. Афганские солдаты были из рук вон плохо обучены и вооружены. Они даже забывали завязывать шнурки на ботинках. Из-за этого солдаты спотыкались на каждом шагу и часто покидали поле боя менее чем через полчаса. Предполагалось, что афганцы должны были атаковать моджахедов в тех местах, куда их загоняли бойцы Востротина, блокируя пути к отступлению. Однако, как правило, доводить бой до конца приходилось тоже советским войскам. Вместо того, чтобы оказывать помощь Афганской армии, как изначально предполагалось, 40-я армия втягивалась в серьезную войну.

Усиление советского военного вмешательства еще более накаляло уже и без того обострившуюся ситуацию в стране. Чем больше становилось разрушенных деревень и убитых русскими солдатами гражданских жителей, тем больше ненависти это порождало. В декабре 1979 года, когда местные жители приветствовали солдат Востротина, размахивая красными флагами, он однажды послал своих солдат набрать дров за пределами базы; причем, это было даже не какое-либо подразделение из состава его роты, а всего пара солдат, вооруженных одними ножами. В июне следующего года для этого потребовался бы целый батальон с воздушной поддержкой. К тому времени Востротин был впечатлен действиями моджахедов, с которыми он столкнулся в окрестностях Баграма. Они были словно созданы для войны. Они стойко сражались, несмотря на серьезную нехватку вооружения. Они даже сами научились изготавливать боеприпасы для миномета. Но скоро у них появилось более разрушительное оружие, в том числе ракеты класса «земля-воздух». Солдаты, дезертировавшие из афганских правительственных войск, часто прихватывали с собой гранаты для гранатометов, и Востротин подозревал, что советские солдаты также продавали мятежникам свое собственное оружие. В результате некоторые группировки моджахедов настолько хорошо вооружились, что советские вертолеты уже не могли беспрепятственно летать на небольших высотах, чтобы поиздеваться над пешими или конными повстанцами.

В июле 1980 года Советы изменили свою тактику: теперь они планировали более мелкие операции против повстанческих групп, но проводили их гораздо более серьезно. 9-я рота и другие подразделения 345-го полка были снова отправлены в Панджшер. Маршрут был трудный, и солдаты прорубали путь через виноградники, чтобы выйти к месту назначения. Рано утром 5 июля они выехали на обычную операцию по поиску мятежников в селение Хасанхель, расположенное прямо к востоку от Баграма среди зеленых равнин, тянущихся на юг от входа в долину.

Востротин был временно назначен исполняющим обязанности начальника штаба батальона, то есть фактически вторым по старшинству офицером после командира подразделения. Его легко бронированная боевая машина десанта шла следом за десятью другими к селению, состоявшему из кучки приземистых грязных домов на фоне линии скалистых гор на севере. Предполагалось, что машины командиров не должны были чем-то отличаться от других, чтобы не вызвать огонь противника на себя. Но, несмотря на это, машина Востротина была заметна: батальонный механик так и не смог скрыть ее высокие антенны или оборудовать стандартной башней, вооружением и оптическими прицелами. Еще более рискованным было то, что, Востротин находился в одной машине вместе с командиром батальона, что являлось грубым нарушением инструкции, которая гласила, что командиры подразделений обязаны передвигаться отдельно, чтобы свести к минимуму возможность того, что в случае нападения будут убиты оба.

Как только колонна приблизилась к селению, раздался громкий взрыв. Головная БМД взорвалась прямо на глазах Востротина. От взрыва противотанковой мины погибли десять человек. В этот момент Востротин заметил, что в стороне от их колонны вдруг выскочил какой-то маленький афганец, возможно, еще подросток. Востротин видел, как он быстро зарядил гранатомет и нацелил его на командирскую БМД. У офицера не было времени среагировать на направленную в него ракету. Пробив при взрыве тонкую броню машины, ударная волна и осколки поразили обоих офицеров сразу. Востротину осколками снесло левую половину лица вместе с глазом и левую руку.

Колонна замерла. Солдаты и подоспевший чуть позже медик оказали первую помощь тяжелораненым офицерам. Они вызвали вертолет Ми-8, который эвакуировал их в Баграм. Там доктора прооперировали Востротина перед отправкой в Ташкент. Оттуда его переправили в Военно-медицинскую академию в Ленинграде, где он и провел остаток лета.

IX

Владимир Редкобородый из 9-го управления КГБ, возглавлявший охрану Бабрака Кармаля, имел приказ проводить большую часть времени в президентском дворце. Впрочем, у него и не было другого выбора, потому что его подразделение КГБ не имело в своем распоряжении почти никакого транспорта, пока не появились автомобили «нива» с приводом на четыре колеса. Солдаты прозвали их «чекавоз» от аббревиатуры «чека» («чрезвычайная комиссия» или сокращенно ЧК, как прежде называлась советская секретная служба). «Нивы» были просты в ремонте и могли ездить на дешевом 76-октановом бензине. Однако тем из них, которые оказались в Афганистане, жить предстояло недолго. Как только моджахеды узнали, что на этих небольших легковушках наподобие джипа ездят сотрудники КГБ, то стали особенно рьяно охотиться за ними.

Пытаясь сделать максимум с имеющимися средствами, Редкобородый установил линию экстренной связи для частых бесед Кармаля с Кремлем. Хотя существовали некоторые опасения, что ЦРУ может подслушать переговоры, которые Кармаль вел в звуконепроницаемой запечатанной кабине, Редкобородый был уверен в безопасности линии связи. На всякий случай он послал своих подчиненных и афганских солдат, приписанных к дворцовой охране, чтобы те прочесали все помещения дворца и даже вырубили деревья во внутреннем дворе. Также он сформировал афганский Корпус дворцовой стражи и убедил Кармаля, чтобы правительство обеспечило их униформой, чтобы подчеркнуть их статус и поднять дух. Той же цели, хотя и менее заметно, служили специально организованные для них курсы русского языка.

Снабжение продовольствием улучшилось, но дворец по-прежнему не отапливался зимой, потому что уголь, как и дрова, было фактически невозможно достать из-за постоянных нападений на караваны с припасами. Электричество также подавалось лишь время от времени из-за частых повреждений электростанций и линий электропередач. Однако Редкобородый полагал, что дворец стал выглядеть намного более внушительно, чем тогда, когда он впервые прибыл туда.

Вскоре Кармалю предстояло принять участие в своей первой встрече с лидерами моджахедов. Редкобородый и советский посол Табеев уже встречались с командирами мятежников, включая Масуда, чтобы оговорить условия временного прекращения огня. Взятки в Афганистане, где их называют «бакшиш», определяют весь образ жизни этой страны, пожалуй, даже еще больше, чем в Советском Союзе. Поэтому подарков в виде топлива или других запасов часто бывало достаточно для того, чтобы убедить группировку мятежников не обстреливать тот или иной конвой.

Кармаль иногда встречался с простыми афганскими гражданами, хотя и не без настойчивых уговоров со стороны Советов. После того, как западные СМИ назвали его дворцовым отшельником, боящимся покушения, четыре главных советских советника решили, что президенту следует почаще показываться на людях. Было организовано посещение Кармалем различных мест в Кабуле, широко освещавшееся советскими и афганскими телевизионными командами. В сопровождении Редкобородого и его бойцов, носивших афганские шерстяные шапки и мешковатые местные костюмы, называвшиеся «шальвар-камиз»,[50] Президент со своим окружением посетил рынок и некоторые магазины, обеспечив средства массовой информации фотоматериалами, которые были расценены на следующий день как большой успех. Но охрана Кармаля не была «герметичной». Был и ряд покушений на президента, произошедших практически одно за другим. После того, как афганская дворцовая стража обнаружила взрывчатку в оловянном кубке, меры безопасности были усилены. Хотя был произведен личный досмотр поваров, один сумел скрытно пронести во дворец цианид, спрятав его между ягодицами. Яд был обнаружен только тогда, когда повар попытался приправить блюдо для президентского стола цианидом.

X

Владимир Пышков продолжал летать на своей «рабочей лошадке», вертолете Ми 8, доставляя солдат для охраны мостов и туннелей. Действуя в составе эскадрильи из восьми вертолетов, он также перевозил к месту службы солдат-новобранцев, затем снабжал их продовольствием и боеприпасами. Вылетая на передовые заставы, ему иногда доводилось находить насаженные на колья головы людей, убитых моджахедами.

Чтобы уменьшить поток оружия и прочих грузов из соседних Пакистана и Китая, вертолеты часто сбрасывали мины на горных перевалах. Афганистан все больше превращался в свалку всевозможных мин, причем многие из них были так называемые «мины-бабочки» в пластиковой оболочке, которые вворачивались в грунт, где их было крайне трудно обнаружить. Эти мины внушали страх всем участникам конфликта, как с одной, так и с другой стороны. Они представляли постоянную опасность: один злополучный шаг мог убить или искалечить человека на всю жизнь. Некоторые из наиболее опасных мин нужно было устанавливать вручную. Были и так называемые «прыгающие мины», выскакивавшие из-под земли. Они приводились в действие с помощью проводов и были разработаны специально, чтобы калечить жертвы, взрываясь на высоте талии.

Сбрасывая мины с вертолетов, пилоты часто пересекали границу Пакистана. Иногда это происходило потому, что у них не было никакой возможности увидеть границу — разве что, некоторые здания с пакистанской стороны были построены более качественно. Пышков однажды в течение целой недели занимался минированием пакистанской территории, прежде чем понял свою ошибку. В то время приходилось минировать столько районов, что порой даже советские солдаты могли наступить на них, выпрыгнув из вертолета. Некоторые афганцы расчищали проходы через минные поля, посылая туда стада овец.

Экипажи вертолетов учились работать более эффективно. Так, замеченные с воздуха лошади указывали на то, что рядом мятежники, а если среди них попадалась белая лошадь, то она, как правило, принадлежала командиру отряда мятежников. Также командиров можно было опознать по чистым рукам и относительно ненамозоленным подошвам ног. Положение с добычей разведданных улучшилось с тех пор, как представители КГБ и ГРУ создали свои агентурные сети, которые поставляли Советам все больше информации о конвоях с оружием для моджахедов. В связи с этим, советских наблюдателей в их вертолетах часто сопровождали офицеры афганской полиции министерства внутренних дел, называвшейся «Царандой», и разведывательной службы ХАД. (ХАД — аббревиатура от «Хидамат-и-Иттилаат-и-Давлати», что в переводе с пушту означает «Государственная информационная служба»). Однако большая часть информации оставалась под подозрением. Пышков скоро прекратил доверять большинству афганцев, сопровождавших его во время разведывательных вылетов, убедившись, что их информация была часто ложной, так как они не желали вредить своим соотечественникам.

Пышков постепенно разочаровался и в поведении своих советских товарищей. Солдаты обменивали свои патроны почти на все, что могли получить взамен — на жевательную резинку, солнцезащитные очки, авторучки, презервативы, джинсы, овчинные полушубки. Советские солдаты обычно свысока смотрели то, что представлялось им средневековым афганским образом жизни. И, тем не менее, они часто были поражены японскими магнитофонами и телевизорами, которые попадались им внутри окруженных грязной стеной кишлаков и которые многие из них крали в надежде контрабандой провезти домой. В их глазах пропагандистские разговоры о высоком уровне жизни в Советском Союзе едва ли согласовывались с такой невиданной роскошью афганской жизни.

Женщины были также ценным товаром. Так как проститутки часто соглашались на оплату в советской «военной валюте» — так называемых «чеках», солдаты прозвали этих женщин «чекистками», обыгрывая прозвище офицеров КГБ. Однажды произошла такая скандальная история. Экипаж транспортного самолета, только что продавший краденые ящики с водкой, решил потратить часть прибыли на отдых другого рода и направился к дому, где можно было надеяться на такой отдых. Закончилось все тем, что они едва смогли убежать от напавших на них «проституток», которые на самом деле оказались переодетыми в «бурки»[51] моджахедами, специально поджидавшими их.

XI

«Вся человеческая история учит, — как замечает Стивен Таннер, глубокий специалист по истории афганских военных конфликтов, — что агрессивные военные операции, в том числе и те, которым суждено будет обернуться катастрофой, неизменно начинаются на волне уверенности в собственных силах, позволяющей руководству не обращать внимания на голоса пессимистов в своих рядах. Кремлевские политики рассматривали только благоприятный сценарий развития событий вокруг Гиндукуша, согласно которому социалистическое правительство Афганистана быстро набиралось сил, после чего войска с лаврами и славой возвращались домой. Остальной мир, не имея ни малейшего желания воевать ради Афганистана, своим бездействием согласился с таким развитием событий».[52]

Однако теперь советское военное командование знало, что афганская кампания продлится намного дольше, чем это предполагалось сначала. Кремлевское руководство признало, что советские войска были слишком плохо обучены и недостаточно обеспечены снаряжением, чтобы одолеть врага. Резервисты, мобилизованные, чтобы укомплектовать семь мотострелковых дивизий в Афганистане, вооруженные выпущенными двадцать лет назад танками и еще более старой артиллерией времен Второй мировой войны, безрезультатно воевали против мятежников, которые максимально использовали знакомые им горы и пустыни. Сверхцентрализованное военное командование, где большинство решений принималось на самом верху, оказалось неспособным предпринять быстрые действия и обеспечить мобильность, необходимую для действий против мятежников.

Пересмотр прежней стратегии и реструктурирование начались к июню 1980 года. Это предполагало отправку домой бесполезных зенитно-ракетных комплексов и артиллерийских бригад, вместе с сотнями танков. Многие дивизии были реорганизованы, чтобы сделать их более мобильными. На смену резервистам, которые недостаточно хорошо показали себя, стали прибывать солдаты-призывники. Численно выросшие вертолетные эскадрильи (число машин в каждой эскадрилье к концу мая 1980 года увеличилось от шестидесяти примерно до трехсот) могли бы сыграть еще более значительную роль в войне. Увеличилось число реактивных истребителей, главным образом таких, как МиГ-21, Су-17, и МиГ-23, которые действовали с авиабаз в Ваграме, Шинданде и Герате.

Тем временем, боевые действия продолжались и были приостановлены только с наступлением зимы. Низкая температура и снег, который почти перекрыл горные перевалы, заставил обе стороны временно затаиться в долинах в ожидании весны. Тем не менее, отдельные нападения на конвои и гарнизоны продолжались, что свидетельствовало о том, что обе стороны готовились к перспективе разрастания конфликта…

Глава 4

Моджахеды переходят к обороне

I

Афганистан имеет все основания называться землей изолированных, враждующих между собой кланов. Большая часть сохранившейся в документах истории Афганистана, как и многих других пограничных территорий, напоминает перечень завоеваний. Впервые о вторжениях чужеземцев упоминается в VI веке до н. э., когда Персидская империя еще только восходила, а греки, которые несколько столетий спустя преследовали персидские армии на их же территории, еще только впервые упоминаются в летописях. Кир Великий, основатель Персидской империи и ее династии Ахеменидов, первым вторгся в эту область, установив границу своей империи по реке Як-сарт, где позднее он был убит в бою. Сегодня эта река называется Сырдарья и питает водой целый ряд среднеазиатских стран к северу от Афганистана — Казахстан, Узбекистан и Таджикистан.

Геродот вел хронику завоеваний персидского правителя Дария I из династии Ахеменидов, при котором власть Персидской империи достигла ее пика, и его преемника, Ксеркса I. Несмотря на свои победы, персы сталкивались иногда с ожесточенным сопротивлением местных династий.

Приблизительно в 330 году до н. э. Персидская империя вместе с большей частью территории, на которой теперь расположен Афганистан, была завоевана Александром Великим. Продвигаясь на север, греки проследовали через Панджшерскую долину, чтобы с тяжелыми боями достичь Самарканда (в нынешнем Узбекистане). Позже, перед тем как продолжить поход на юг в Индию, Александр женился на принцессе из Бактрии — государства, чья территория примерно совпадает с территорией современной провинции Балх в северном Афганистане. После смерти Александра в 323 году до н. э. большая часть территории будущего Афганистана подпадала под власть его генерала Селевка I.[53] Затем индийский король Чандрагупта Маурья взял под свой контроль южные районы. Северная часть Бактрии стала независимым королевством, пока не была захвачена иранскими кочевниками саками примерно в 130 году до н. э. Позже Бактрия пала под натиском китайских кушанцев, принявших буддизм.

Наиболее крупная этническая группа в современном Афганистане — пуштуны. Как полагают, они сформировались как отдельный народ к югу от Гиндукуша в первом веке нашей эры. Одновременно сформировался и их язык — пушту, похожий на древнеиранский язык, но претерпевший влияние ранних форм санскрита и персидского языка. В третьем и четвертом веках эта территория оказалась, в частности, под властью персидской династии Сасанидов, а в седьмом веке сюда вторглись арабы.

Хотя арабские завоеватели были мусульманами, потребовалось несколько столетий для того, чтобы ислам стал доминирующей религией в регионе, где местные традиции и политические соображения часто преобладали над религиозными верованиями. Горный ландшафт помогал племенам сохранить их независимость, так что многие продолжали исповедовать зороастризм, буддизм и шаманизм даже в то время, когда вслед за арабским вторжением последовали иранские и турецкие завоеватели. В конце десятого или в начале одиннадцатого века взбунтовавшийся бывший турецкий раб[54] собрал свою армию и основал династию Газневидов в городе Газни, где сейчас находится центральная часть Афганистана. Третий султан Газневидов, Махмуд Газни, стал одним из величайших правителей Афганистана; он предпринял несколько походов в Индию и способствовал расцвету исламской культуры.

В 1220 году Чингисхан со своей ордой пронесся по Средней Азин и подчинил территорию Афганистана власти монголов, которая удерживалась почти два столетия. В четырнадцатом столетии северный Афганистан был захвачен пришедшим из Самарканда войском Тимура или Тамерлана — среднеазиатского завоевателя, чьими предками были либо татары, либо монголы. Тимур провозгласил себя потомком Чингисхана, хотя это кажется крайне маловероятным, так как это давало ему основание объявить себя и властелином всей Средней Азии. Одним из его потомков был Бабур, который основал династию Великих Моголов в Индии и завоевал Кабул приблизительно в 1504 году.

Местные племена — а их было около трех сотен, многие из которых имели репутацию свирепых воинов, — начали набирать силу в течение семнадцатого века. К 1722 году племя гильзаев стало достаточно могущественным, чтобы осадить иранскую столицу Исфахан, но персы во главе с Надир Шахом предприняли контрнаступление, отвоевав большую часть территории Афганистана в 1738 году. Надир был убит в результате покушения в 1747 году, после чего джирга, или совет афганских племен, выбрал в качестве своего правителя одного из его молодых телохранителей по имени Ахмад Хан из племени абдали. Приняв имя Ахмед Шах, он стал первым пуштунским правителем Афганистана и добился наибольшего расширения территории своей страны. Ахмед Шах называл себя «Дурр-и-Дурран», или «Жемчужина из Жемчужин», поэтому и племя абдали стало называться дуррани). Основав свою столицу в пыльном южном Кандагаре, Дуррани продолжал завоевывать земли до самого Дели. Не случайно многие считают его основателем афганской нации. Его династия пала в 1818 году. После нескольких лет анархии в 1826 году Дост Мухаммед Хан захватил Кабул и, девять лет спустя, принял титул эмира.

Правление Дост Мохаммеда обеспечило относительную стабильность Афганистану, и казалось, что эта территория могла бы избавиться от своей воинственной репутации и перестать быть полем битвы между разными империями. Однако если иногда такая возможность и появлялась, то ненадолго. Появление новых мировых держав, стремившихся к расширению своего влияния, а то и своей непосредственной власти, предопределило историческую роль Афганистана как буферной зоны между соперничающими империями. В девятнадцатом столетии эта борьба между русской и британской империями стала известна в мире как «большая игра».

II

Красная Армия, даже если и была не в состоянии понять природу конфликта, в который дала себя вовлечь полтора столетия спустя, извлекла уроки из тактических ошибок. Признав необходимость использования авиации, верховное командование не только увеличило количество вертолетов и реактивных истребителей в Афганистане, но и разместило дополнительные эскадрильи тяжелых бомбардировщиков в Туркмении. Бомбардировщики совершали вылеты через границу, после чего возвращались на советскую территорию. И хотя численность советских войск оставалась постоянной — приблизительно 85 000 человек, — перегруппировка дивизий и расформирование ненужных частей (например, зенитно-артиллерийских бригад) при увеличении числа других частей, более необходимых для ведения военных действий, позволяли использовать советский контингент более эффективно. Вооружение также улучшилось. С 1980 года вместо 7,62-мм автомата Калашникова АК-47, основным стрелковым оружием советского солдата стал 5,45-мм автомат АК-74, имевший меньший калибр, за счет чего более легкие пули летели быстрее и поражали цель более точно (хотя многие солдаты предпочитали по-прежнему использовать более мощную старую модель).

Также появились улучшенные транспортные средства. Бронетранспортеры БТР-60 конца 1960-х годов, с которыми Советы начали войну, были заменены новыми БТР-70, имевшими более тяжелое бронирование. К тому же БТР-70 имел двери сзади, которые легко открывались в стороны и позволяли быстрее покинуть машину, чем в более ранних БТР-60, где были только верхние люки. Правда, оставалась еще опасность подрыва на минах, которых советские солдаты боялись не меньше, чем самих афганских мятежников, из-за чего большинство военнослужащих, рискуя попасть под пули снайпера, предпочитали сидеть на броне наверху, а не внутри машины. В этом случае при подрыве на мине те, кто сидел на броне, оказывались отброшенными взрывом и иногда получали травмы, но редко погибали или серьезно калечились, тогда как для тех, кто находился внутри, это чаще всего оканчивалось фатально. (Лучше бронированный БТР-80, появившийся в 1985 году, более или менее защищал солдат от большинства мин; еще одним его преимуществом был значительно более мощный двигатель). На смену боевой машине пехоты БМП-1 пришла новая — БМП-2. Она имела более толстую боковую броню и 30-мм пушку, которая имела большую скорострельность, чем стоявшая на БМП-173-мм пушка, и больший вертикальный угол стрельбы — 50 градусов высоты вместо 33 градусов, как на БМП-1. Многие из более легких и хуже бронированных боевых машин десанта (БМД), стоявшие на вооружении роты лейтенанта Востротина и других парашютно-десантных частей, были также постепенно выведены или перебронированы, потому что одна мина иногда могла полностью разрушить эту столь ненавидимую солдатами машину.

Крупные воздушные эскадрильи позволили усилить воздушные бомбардировки во время наступательных действий. Вертолеты все чаще использовались сухопутными войсками для внезапных нападений на группировки моджахедов. Устав, в соответствии с которым во время наступательных действий подразделения разведки были обязаны идти в пятнадцати километрах (более чем девяти милях) впереди батальонов, был рассчитан для войны между механизированными армиями. Но так как в Афганистане засады представляли собой смертельную опасность для большинства разведчиков, перемещавшихся далеко впереди своих батальонов, были введены новые правила, согласно которым подразделения разведки должны были оставаться в пределах видимости для остальной части группировки.

Для окружения группировок моджахедов Советы расширили использование механизированных войск, которые использовались в роли «молота», наступая вперед и прижимая противника к «наковальне», роль которой играли мобильные войсковые части. Для уничтожения баз поддержки моджахедов против поселений, где они предположительно могли находиться, обычно развертывали танковые и артиллерийские части. И, несмотря на то, что афганские правительственные войска по-прежнему оставались плохо обученными и оснащенными, советская 40-я армия действовала более эффективно при взаимодействии с ними.

Офицер Афганской армии Яр Мохаммед Станизи, командующий округом в провинции Газни, принимал участие в одной из первых таких операции в соседней провинции Пактика. Объединенная советско-афганская группировка окружила группировку моджахедов, готовившую диверсионное нападение. Приблизившись с другого фланга, главным советским силам удалось тогда через сорок восемь часов боевых действий почти вытеснить группу мятежников. Редко используемая тактика окружения была одним из немногих успешных маневров, используемых против моджахедов.

Несмотря на множество побед, одержанных моджахедами в начале войны, Станизи полагал, что распри между группировками мятежников неизбежно оттолкнут людей от них, и их поддержка среди народа будет все уменьшаться в дальнейшем из-за их жестокости. Один полевой командир моджахедов, действовавший в окрестностях Газни, как предполагалось, убил десять тысяч гражданских жителей и ограбил и поработил много других своих соотечественников, заставляя их готовить пищу и всячески обслуживать его солдат. И как бы ни были, возможно, преувеличены эти истории, Станизи однажды лично насчитал семнадцать тел после подобной расправы моджахедов над местной деревней. При этом один подросток был обезглавлен, а другая жертва была разорвана пополам за ноги.

В то же время, невзирая на свое недоверие к Советам, Станизи относился к ним с уважением за их очевидное бесстрашие. Конечно, они были вооружены несравненно лучше своих афганских коллег и могли позволить себе роскошь идти в бой в сопровождении бронетранспортеров, но, тем не менее, они почти всегда наступали впереди афганских частей. Тогда как его собственные солдаты не хотели вступать в открытый бой с очередной группировкой моджахедов, что часто огорчало его, то советские войска с их гораздо большей готовностью идти на риск обычно легко одерживали победу даже в тех редких случаях, когда им доводилось встретиться с отрядами повстанцев лоб в лоб. И все же, независимо от восхищения мужеством советских солдат, Станизи пугало то презрение, с которым они относились к своим афганским союзникам, и еще более ужасало их отношение к гражданским лицам. Большинство совместных боевых операций, в которых он участвовал вместе с советскими войсками, представляло собой репрессивные акции после очередного нападения моджахедов, их рейдов и засад. Возмездие почти всегда принимало форму тотальных бомбардировок.

III

В течение всей войны перед Советами неизменно стояла одна проблема. Мятежники имели гораздо больше боевого опыта, потому что они воевали намного дольше, чем многие солдаты-призывники Красной Армии, которые иногда проходили весь курс подготовки буквально за несколько недель, плюс — месяц на адаптацию к местным условиям перед двухгодичной службой в Афганистане. Если первоначально советские войска имели крупное преимущество в военных знаниях и опыте, то моджахеды скоро превзошли их. Более того, советских офицеров, не исключая и Валерия Востротина, пугало то, что моджахеды стали получать современное вооружение через военнослужащих Афганской армии, в результате налетов на советские склады или выменивая его у советских солдат. Об этой проблеме свидетельствовало все большее количество оружия, захваченного у моджахедов в бою.

Увеличились и поставки оружия мятежникам со стороны Соединенных Штатов, Саудовской Аравии, Египта и других стран, которое обычно переправлялось с караванами верблюдов и мулов через горные перевалы из Пакистана в провинции Хост, Пактия и Пактика. Оно складировалось в специальных тайниках и затем распространялось на север и на запад. Среди главных получателей было «Исламское Общество Афганистана».[55]

Мохаммед Джан — впечатлительный молодой человек с грустными глазами, ученик средней школы из провинции Логар к югу от Кабула — был одним из первых добровольцев этой группировки. Он вступил в «Исламское общество Афганистана» по примеру своего двоюродного брата, командира моджахедов, но еще больше под влиянием одного из своих учителей — ярого исламиста, который яростно критиковал советское вторжение и тайно распространял копии одной из публикаций повстанцев — «Послания моджахедов к учащимся».

После вторжения Афганская армия намеревалась использовать школу, в которой учился Джан, в качестве военного контрольно-пропускного пункта. Но вскоре школа подверглась нападению моджахедов. Джан бежал в Пакистан, откуда вернулся только после весенней оттепели, и так продолжалось каждый год. Подобно многим афганцам он уверовал в то, что Советы оккупировали его страну отчасти потому, что не могли допустить даже мысли о существовании исламского государства у своих южных границ. Он также верил, что Москва вела имперскую экспансию с целью приобретения портов в южных водах. Он чувствовал, что его обязанность — защищать свою родную землю.

В 1981 году, после года службы простым бойцом-пехотинцем в отряде мятежников, Джан стал командиром моджахедов, подобно своему кузену. Он начал сам организовывать засады в окрестностях своей деревни, что было наиболее распространенным видом операций против советских войск. Его селение лежало как раз в густонаселенной области вдоль плоской плодородной долины к югу от Кабула, где находится много небольших поселков и отдельных ферм, жители которых заняты выращиванием кукурузы, пшеницы и других зерновых культур в тени возвышающихся с обеих сторон гор. По этой же долине проходила главная дорога, по которой от Кабула на юг шли многочисленные советские конвои, в основном — в сторону Гардеза и Хоста. Как только отряд Джана узнавал график следования советских конвоев, моджахеды рыли укрытия в песчаном грунте вблизи дороги. Услышав шум двигателей очередного приближающегося конвоя, мятежники пропускали вперед первые две машины, а затем открывали огонь по бензовозам из реактивных гранатометов. Потом шли в ход автоматы Калашникова, из которых моджахеды косили советских солдат, пытавшихся спастись от жестокого огня ниже по склону долины.

Другие банды моджахедов также предпринимали подобные нападения. В июле Советы нанесли ответный удар. 108-я мотострелковая дивизия уничтожила несколько баз моджахедов вдоль шоссе. Воздушные удары и высадка десанта с вертолетов помогли разгромить моджахедов и нанести тяжелые потери. Но группировка Джана успела уйти без потерь.

Из других районов Афганистана больше всего подобных налетов совершалось в Панджшерской долине, где молодой командир Масуд предпринимал все новые атаки против Ваграма, Чарикара и Салангского шоссе. В июне советская 5-я мотострелковая дивизия начала наступление в районе города Фарах, к югу от Герата, чтобы преследовать командира моджахедов Мохаммед Шаха. После начала основных столкновений, дивизия повернула на север в сторону Герата, где развернулись тяжелые бои.

Чувствуя себя авангардом сопротивления и на месте рассчитывая свои действия в ответ на советские операции, моджахеды изготавливали самодельные мины, с помощью которых им удалось остановить и внезапно атаковать несколько советских колонн. Иногда применялась и другая тактика: моджахеды устанавливали на дороге фальшивые взрывные устройства и затем ждали, когда подойдет очередная колонна бронетехники, чтобы уничтожить солдат, которые попытаются найти и обезвредить эти «мины».

В августе 1981 года в деревне Гульбахар, у входа в Панджшерскую долину, моджахеды устроили особенно кровавую расправу над несколькими десятками крестьян, сочувствовавших правительству. Эта казнь вызвала новое наступление советских войск, получившее на Западе условное название «Панджшер-4». Исходной позицией для него должна была стать верхняя часть долины. В качестве ответной меры против действий моджахедов в другом районе страны афганские вооруженные силы провели зачистку с целью поиска оружия в Герате. Правительство также предприняло крупное наступление в северной провинции Балх против группировки таджикского командира по имени Забиулла,[56] только начинавшего приобретать известность. Советские и афганские реактивные истребители провели несколько бомбардировок провинции, но Забиулла смог удержать свои позиции, вынудив Афганскую армию эвакуировать свои отряды на вертолетах.

В провинции Логар было проведено еще несколько ответных операций против группировки Мохаммеда Джана. Советское командование бросило в бой пехоту, чтобы атаковать базы мятежников, но все атаки были отражены после ожесточенного боя. Несколько месяцев спустя база Джана подверглась более серьезной атаке. Наступление началось, когда передовые отряды пехоты вторглись в район Пули Алам, контролируемый Джаном. Впереди шли переводчики с мегафонами, которые призывали мятежников сдаться. «Это — конец! — кричали они мятежникам. — Вы умрете, если не сложите оружие!»

Джан к тому времени уже получил донесение о планировавшемся наступлении. На рассвете следующего дня он увидел, как советские танковые колонны двинулись на юг. Они поднимали огромные клубы пыли, с грохотом спускаясь вниз по склону долины. Джан послал около тридцати бойцов, чтобы занять зигзагообразную позицию вдоль реки рядом с дорогой. Позади них тянулась открытая пустынная местность. Им было приказано подпустить советских солдат поближе, на расстояние до тридцати футов от их позиции, а затем открыть огонь. Чтобы не перестрелять друг друга в ближнем бою, каждый должен был стрелять во врага только непосредственно видя его перед собой.

Джан насчитал в небе четыре реактивных истребителя. Они осуществляли поддержку основных наземных сил с воздуха вместе с шестью вертолетами Ми-8, которые начали бомбить долину в восемь часов. Вслед за бомбардировкой вперед двинулись танки, которые должны были окружить залегших около дороги бойцов Джана. Но те применили в ответ реактивные гранатометы и быстро вывели из строя четыре танка. Начался жестокий бой, когда следовавшие за танками советские пехотинцы приблизились к позициям афганцев. Стрельба велась на таком близком расстоянии, что бойцы часто были не в состоянии определить, где свои, а где чужие позиции. В этом и заключалась цель Джана, ради которой он разместил своих бойцов зигзагом вдоль дороги.

К вечеру склон долины был повсюду усеян телами убитых, но бой продолжался. Так как мятежники не могли подойти достаточно близко, чтобы убедиться, убиты или ранены их товарищи, они при помощи веревок захватывали тела и вытягивали их из зоны обстрела. Джан отправил своих раненых, которых оказалось всего трое, в ближайшую деревню. Между тем, местные женщины тайком принесли оттуда оставшимся бойцам дюжину коробок с боеприпасами (по 750 патронов в каждой), когда их запасы стали подходить к концу в ходе боя.

Бой ненадолго прекратился, обе стороны получили передышку до четырех утра, когда на помощь группе Джана подошел другой отряд моджахедов из группировки, возглавляемой фундаменталистом Гульбеддином Хекматьяром. Вместе они отбили атаки советских войск, которые были вынуждены отступить, оставив семьдесят убитых. Хотя многие из людей Джана были ранены, убитых было немного. Добыча включала тридцать советских автоматов Калашникова, два гранатомета и две рации.

На следующий день советское командование снова обратилось к повстанцам через громкоговорители, пригрозив начать новую бомбардировку, если тела советских солдат не будут собраны и переданы Советам. Чтобы подтвердить серьезность этой угрозы, вертолеты и реактивные самолеты сбросили на долину приблизительно 350 бомб. Моджахеды подчинились сразу, все тела погибших были сложены на грузовики и доставлены к местному военному штабу.

Победа отряда Джана обошлась ценой бесчисленных сожженных домов и деревьев. В своем стремлении покончить с постоянными нападениями моджахедов на движущиеся на юг конвои, Советы огнем из танков и гранатометов превратили цветущую зеленую долину в выжженную пустыню. Все, что могло служить транспортным средством, включая ишаков и рогатый скот, было уничтожено. Части Красной Армии угоняли сельских жителей; многих из них убивали по подозрению в том, что они являлись экстремистами. Иногда для того, чтобы припугнуть других, беспомощных людей обливали горючим и сжигали заживо. Но хотя целые поселения медленно или быстро исчезли, моджахеды продолжали устраивать нападения на советские автоколонны. Вокруг дороги громоздились остовы разбитых танков, бронетранспортеров и грузовиков…

IV

Осторожность Вашингтона в отношении открытой поддержки сопротивления советскому вторжению в значительной степени была обусловлена американской оппозицией, которая открыто высказывала свое неодобрение. В 1980 году прямая помощь группировкам мятежников составляла лишь около 30 миллионов долларов. Но если в течение следующих четырех лет первого срока правления Рональда Рейгана эта незначительная сумма оставалась неизменной, другие заинтересованные страны меньше колебались в вопросе о поддержке моджахедов.

Пакистан, юго-восточный сосед Афганистана, с самого начала энергично выступил против советского вторжения. Имея в качестве соседа с одной стороны своего злейшего врага, Индию, а с другой стороны — контролируемый Советами Афганистан, Пакистан видел для себя потенциальную угрозу изоляции в окружении враждебных стран. Кроме того, военный диктатор Пакистана, Мохаммед Зия-уль-Хак, опасался, что в случае успеха советского вторжения Кремль может пойти еще дальше на юг в стремлении получить доступ к ближневосточной нефти и Аравийскому морю.

Набожный, хотя и не радикальный мусульманин Зин сделал себя международным изгоем после захвата власти во время военного переворота в 1978 году, повесив своего предшественника — премьер-министра Зульфикара Али Бхутто. Кроме того, генерал Зия, чьи напомаженные волосы и широкие усы напоминали о давно прошедших временах, разозлил Вашингтон еще и тем, что начал собственную секретную программу создания ядерного оружия. Теперь выступив против Советов, он мог стать полезным для Соединенных Штатов, что представляло для Исламабада даже больше, чем геостратегическую выгоду.

Генерал Ахтар Абдур Рахман Хан — суровый начальник пакистанской межведомственной разведки ИСИ (ISI, аббревиатура от Inter-Services InteIIigence) — сумел убедить Зия-уль-Хака в возможности сокрушить советскую военную машину в Афганистане. Ахтар уговорил его начать поставки оружия и подготовку кадров для афганского сопротивления, при условии, что горшок «не закипит», как любил говорить сам Зия. Кроме того, Исламабад позволил моджахедам создать базовые лагеря на своей территории — в Северо-Западной Пограничной провинции, граничащей с Афганистаном, где даже пакистанские законы почти не действовали.

Зия обратился к Джимми Картеру, и президент США согласился помочь. Правда, помощь не была предоставлена незамедлительно. Поначалу, в 1980 году, Зия отверг предложенные в качестве помощи моджахедам 400 миллионов долларов «на орешки» как слишком незначительную сумму. Его тактика все большего втягивания Пакистана в «холодную войну» сработала. В следующем году новая администрация Рейгана ассигновала на поддержку афганского сопротивления в общей сложности 3,2 миллиарда долларов США (не считая небольших сумм, выделенных ЦРУ непосредственно для того, чтобы обеспечить сопротивление оружием). Однако у Вашингтона не было реальной стратегии, кроме как причинить по возможности больший ущерб советским войскам. Белый дом не верил, что моджахеды могли нанести поражение Красной Армии.

Зия настаивал на том, что именно он должен контролировать помощь ЦРУ моджахедам — как оружием, так и деньгами. Тем самым Пакистан, который впрочем, как и США, не хотел афишировать поддержку моджахедов из опасения спровоцировать Москву на открытый конфликт, позволил правительству США отрицать свою причастность к финансированию моджахедов, осуществляя помощь афганскому сопротивлению через пакистанскую разведку ИСИ. Но зато контроль над денежными потоками давал Зия-уль-Хаку власть самостоятельно решать, какие группировки афганских мятежников получат наибольшую выгоду от заокеанских щедрот. Так, львиная доля американской помощи доставалась самым бескомпромиссным группировкам, главным образом — бойцам Гульбеддина Хекматьяра. Например, Ахмад Шах Масуд, несмотря на значительные успехи в боях против советских войск, не получил почти никакой помощи от ЦРУ, и даже позже, когда она была выделена, большинство из этих денег было расхищено пакистанскими чиновниками и лидерами моджахедов, в числе которых был и Бурхануддин Раббани, которому Масуд номинально подчинялся. Решительный шеф ИСИ Ахтар стремился усилить строгий контроль над контактами, которые поддерживало с моджахедами ЦРУ. Альянс Зия-уль-Хака с исламистами-джихади как внутри, так и за пределами Пакистана, в конечном итоге мог иметь серьезные последствия и для его собственной страны, превратив более или менее светское государство в такое, где исламистские фундаменталисты получат реальную власть и будут представлять для правительства постоянную угрозу.

Китай был одной из первых стран, которые последовали примеру Пакистана и начали оказывать моджахедам существенную поддержку. Пекин, который также соперничал с Советским Союзом и Индией, начал переправлять в Афганистан оружие. Египет начал делать то же самое, но в меньших объемах. Однако эта помощь бледнела по сравнению с той поддержкой, которую оказывала афганским моджахедам Саудовская Аравия. Эр-Рияд решил удвоить ту сумму, которую согласился выделить моджахедам Вашингтон. Саудовский Генеральный департамент разведки, возглавляемый эрудированным «западником» принцем Тюрки Аль-Фейсалом, пожертвовал на это дело сотни миллионов долларов от нефтяной прибыли и приобрел большое влияние среди моджахедов, вплоть до того, что занимался отбором командиров и группировок, которые считал нужным поддержать в первую очередь. Позднее дополнительная помощь моджахедам стала поступать из частных источников в Саудовской Аравии, в том числе и от Усамы бин Ладена. Отпрыск крупнейшего строительного магната страны, Усама бин Ладен не только пожертвовал афганским моджахедам миллионы долларов и строительное оборудование, с помощью которого им были построены подземные комплексы в горах Тора Бора на востоке Афганистана. Он также помог привлечь в Афганистан орды арабских и других иностранных боевиков из числа исламистских фундаменталистов. Именно они во многом способствовали тому, что джихад в Афганистане из сопротивления местному правительству и его советским покровителям превратился в международную идеологическую борьбу против того, что исламисты считали «западным упадком» и «западным господством».

Другой крупный и влиятельный сосед Афганистана, Иран, был не в том положении, чтобы оказывать помощь афганским мятежникам, поскольку в то время находился в состоянии открытой конфронтации с Западом из-за фундаменталистской революции Хомейни и захвата американских заложников. К тому же Иран вел разрушительную восьмилетнюю войну с Ираком, начатую после нападения иракского диктатора Саддама Хуссейна в 1980 году. Но даже несмотря на все эти проблемы, выводившие Тегеран из игры, иранское правительство все же умудрялось оказывать помощь изолированным и вытесненным на второй план отрядам хазарейцев в Афганистане. Хазарейцы были шиитами, как и большинство иранцев, и сражались против советских войск в горах Гиндукуша, где Советы могли наносить ответные удары в основном только с воздуха. Вдобавок к их противостоянию с другими — в основном пуштунскими — группировками афганских мятежников, хазарейские племена были известны своими постоянными междоусобицами и редко объединялись между собой для организованного сопротивления советским и афганским правительственным силам.

Поставки оружия, главным образом через Пакистан, стали более регулярными и позволили моджахедам заменить большую часть устаревших винтовок и другого вооружения. Чтобы скрыть свое участие в этом, поставщики снабжали их вооружением советского производства, многое из которого было закуплено в восточноевропейских странах советского блока — например, гранатометы РПГ-7, ставшие излюбленным оружием мятежников благодаря своей способности пробивать броню советских боевых машин. ЦРУ продолжало закупать британские винтовки Энфилда в таких странах, как Греция и Индия, и переправлять их через Пакистан. С другой стороны, теперь моджахеды все более привыкали к тяжелым 12,7-мм пулеметам ДШК чешского производства[57], из которых можно было также успешно вести огонь по низколетящим советским самолетам, и к автоматам Калашникова АК-47.

Однако страны-доноры желали точно знать, где и как распределяется их помощь, особенно после марта 1982 года. Именно тогда из-за междоусобиц между группировками моджахедов развалился «Исламский союз освобождения Афганистана», созданный в 1980 году шестью основными партиями афганских мятежников. На основе расколовшегося «Исламского союза» его глава Расул Сайяф создал свою собственную консервативную партию с тем же названием. Бывший профессор исламского права в Кабуле, Сайяф был теснее других лидеров моджахедов связан с саудовцами, и, как полагают, в том же месяце получил 39 миллионов долларов от своих саудовских сторонников.

Двадцатидвухлетний Абдул Хак, бывший союзник Хекматьяра, позже присоединившийся к «Исламской партии Афганистана» во главе с Юнисом Халисом, теперь тоже сформировал свою собственную группу сопротивления в Кабуле. Абдул Хак происходил из богатого пуштунского рода из юго-восточной афганской провинции Нангархар. При правительстве Дауда он был заключен в тюрьму за измену. Теперь он командовал несколькими тысячами боевиков, которые устраивали убийства и нападения в столице, включая июньские бомбежки городской электростанции и тюрьмы Пул-и-Чархи. Здоровенный, бесстрашный, общительный Абдул Хак был еще и набожным, хотя исламская идеология интересовала его куда меньше, чем других лидеров моджахедов. Но, кроме всего прочего, он также поддерживал тесные секретные контакты с ЦРУ, причем напрямую, без контроля со стороны пакистанской ИСИ.[58]

В южных пустынных районах близ Кандагара действовал другой влиятельный командир, которого называли «Инженер Эсматулла».[59] Он утверждал, что под его началом было пять тысяч человек. Будучи в прошлом армейским офицером, он присоединился к умеренному «Национальному исламскому фронту Афганистана» во главе с Саидом Ахмадом Гейлани и помог его группировке захватить в свои руки контроль над большей частью этого провинциального центра. Он и другие командиры моджахедов по всей стране продолжали нападения не только на армейские отряды, но и на правительственных чиновников и советских советников.

V

Лейтенант Востротин еще не успел окончательно оправиться от тяжелых ранений, полученных в бою в Панджшерской долине, когда в сентябре вышел из ленинградского госпиталя и возвратился в Афганистан. Он все еще с трудом мог видеть левым глазом, да и левая рука пока еще плохо слушалась его. Однако его послали назад в Бамиан, к западу от Кабула, — в тот самый район, где возвышались две высеченные в склоне горы монументальные статуи Будды шестого столетия, которые были впоследствии уничтожены фундаменталистами Талибана в 2001 году. Поэтому к его боевым обязанностям как командира 9-й роты добавилась и охрана статуй. Когда рота попадала под огонь на горных тропах, в ход шли дымовые снаряды, которые помогали отогнать даже самых настырных моджахедов. После того, как Востротин вернулся на авиабазу в Баграме, он, наконец, получил звание капитана и повышение по службе — теперь он стал начальником штаба батальона.

Несмотря на постепенный отказ советских воздушно-десантных частей от неуклюжих БМД — боевых машин десанта, в конце 1981 года солдаты Востротина по-прежнему разъезжали на них. Они испробовали все возможные способы, чтобы укрепить броню этих ненадежных машин, даже пытались закладывать днище изнутри мешками с песком. Но БМД все равно оставались опасным транспортом в случае атаки.

7 ноября 1981 года, в день, когда в Советском Союзе отмечался День Октябрьской революции, Востротин был дежурным офицером по части. Как показала практика, именно в такие праздничные дни, когда следовало ожидать наиболее крупных вылазок моджахедов, на дежурство лучше было назначать офицеров из старшего командного состава, а не их подчиненных. Правило оправдало себя и сегодня: во время дежурства Востротина один мотострелковый батальон был атакован с севера — в том месте среди красноватых скал, чуть выше которого находится вход в Панджшерскую долину. Востротин бросился на помощь, присоединившись к срочно выступившей из Баграма колонне БМД. Спеша к месту боя, Востротин торопил водителей, чтобы те двигались быстрее. Разведка почти не проводилась.

Востротин стоял в своем БМД, глядя вперед сквозь смотровую щель, когда внезапно мешки с песком у него под ногами взорвались, заполнив кабину песком и пылью. Он тяжело упал на колени. Машина подорвалась на мине, но мешки с песком поглотили основную часть взрывной волны. Востротин был контужен и получил сильные ушибы, но провел в госпитале в Баграме только две недели. А боевые машины десанта были полностью сняты с вооружения только к 1983 году.

VI

Завершение в 1982 году стального моста Дружбы через Амударью в районе узбекского города Термез повысило боевой дух советских войск. Теперь на смену паромам и понтонным мостам, которые использовались, начиная с момента вторжения, и часто разрушались, пришло дорожное и рельсовое сообщение. Мост позволил Москве расширить доставку в Афганистан подкреплений и грузов и уменьшил зависимость войск от дорогостоящих грузовых авиарейсов, которые до этого времени выполняли главным образом 7-тонные транспортные самолеты Ан-12 и 20-тонные Ил-76. Помимо военных грузов, по воздуху доставлялись также большая часть продовольствия и другой гуманитарной помощи, которые распределялись среди гражданского населения в надежде на усиление поддержки правительства.

Советы продолжали расширять свои военные операции и вновь попытались взять под свой контроль города Кандагар и Герат, в которых хозяйничали мятежники. Крупнейшую группировку моджахедов в Герате возглавлял Исмаил Хан, который, как и Масуд, был членом «Исламского общества Афганистана», возглавляемого Раббани. Советские солдаты, как и сами сторонники Исмаил Хана, называли его «Туран Исмаил», так как, еще будучи офицером Афганской армии, он носил звание «турана», то есть капитана. Главной проблемой отрядов Исмаил Хана было снабжение, так как Герат находился на западе страны, вдалеке от основных источников оружия, которое доставлялось из Пакистана. К тому же, передвижение отрядов по плоским открытым равнинам, окружавшим город, было очень опасно.

Хотя части Афганской армии в районе Герата были слишком растянуты, на советской авиабазе в близлежащем городе Шинданд была размещена 5-я мотострелковая дивизия Красной Армии. Советские войска часто проводили противоповстанческие операции по принципу «зуб за зуб», в отместку за очередное нападение мятежников, но точно определить размах боевых действий в Гератской провинции трудно из-за сложностей с подбором фактов в тумане Афганской войны. Советские и западные средства массовой информации сообщали приблизительно о шестидесяти афганских правительственных чиновниках, убитых моджахедами в Герате весной 1982 года. В сообщениях, цитирующих советские источники, говорится, что советская 5-я дивизия при поддержке афганской 17-й дивизии захватила Герат штурмом, в ходе которого было убито несколько тысяч человек. Но командир 5-й дивизии Владимир Леверов отрицает, что его дивизия участвовала в какой-либо подобной крупномасштабной операции. Советская статистика, как известно, ненадежна: так, в ходе артиллерийских обстрелов невидимого противника, когда наличие жертв вообще сомнительно, в отчетах обычно писали о сотнях убитых.

В мае 1981 года в провинции Газни к югу от Кабула развернулись бои между местной группировкой моджахедов и 14-й афганской дивизией. Они продолжались до тех пор, пока не прибыло подкрепление в лице советской бригады и не сокрушило силы мятежников. Но Панджшерская долина, которую обороняли примерно три тысячи бойцов Ахмад Шаха Масуда, разбитых примерно на сто мобильных ударных отрядов и других групп для защиты деревень, оставалась для Советов самой большой проблемой. Хотя использование маленьких партизанских групп показало себя весьма эффективным и против американских сил в других повстанческих войнах, например во Вьетнаме, «Лев Панджшера» был одним из немногих среди командиров афганских мятежников, кто применил эту тактику. Видимо, у других просто не было его организационных и административных способностей.

Абдул Назир Зияи, присоединившийся к моджахедам в начале 1980-х годов, когда ему было восемнадцать лет, не сомневался в талантах Масуда. В следующем году рано повзрослевший, долговязый подросток начал обучение в группе из сорока пяти добровольцев, большинство из которых получили хотя бы неоконченное образование в колледже. Их аскетическая жизнь была тяжелой. Часто не хватало продовольствия, как и одежды, которую приходилось красть с советских складов или, когда это было возможно, снимать с трупов. Но лишения не умалили их решимости.

Когда во время своей первой встречи с Масудом Зияи убежденно заявил, что самоотверженность моджахедов и искренняя народная поддержка помогут вытеснить из Афганистана советские войска, опытный командир снисходительно улыбнулся ему. «Я слышал это от многих смелых душ, — ответил он, — но только тщательное планирование позволит сопротивлению победить». Однако было нечто большее, чем просто дар тактического планирования, что сделало Масуда грозой Советов. Внешне религиозный лидер с репутацией храбреца не считал для себя унизительным беседовать о вопросах стратегии даже с такими зелеными новичками, как Зияи. Именно эта его черта помогла ему заслужить преданность своих бойцов.

Масуд ввел среди своих бойцов три различных формы сопротивления, соответственно, разделив их на отряды трех типов. Первые представляли собой отборные мобильные группы из десяти-тридцати человек, которые предпринимали внезапные атаки против артиллерийских батарей и других советских объектов, развернутых в основном в Панджшерской долине. Вторые участвовали в нападениях на отдельные слабые пункты в обороне противника, как правило, более удаленные от советского контроля. Для этого крупные силы из тридцати — сорока человек атаковали советские и правительственные объекты и затем оставались в этом районе в течение нескольких дней. Третьи — наиболее важные в долгосрочной перспективе — работали в пограничных областях, еще более удаленных от советского контроля, например, в Нуристане около пакистанской границы. Там моджахеды создавали прочные зоны поддержки, где должны были располагаться лагеря для военной подготовки и идеологической обработки новобранцев в духе идей джихада; иными словами, бойцов учили распространять эту тактику повсюду в других местах. Масуд предполагал создать одну такую безопасную зону в Панджшерской долине, а другую — в Салангской долине.

В административной деятельности Масуд опирался на наблюдательный совет — Шура-и-Низар, позже преобразованный в партию с тем же названием, который давал поручения для комитетов — политического, культурного, здравоохранения, образования, судебного, финансового и других. Эта простейшая гражданская администрация занималась уже не просто вооруженной борьбой против Советов, а стремилась заручиться народной поддержкой с помощью политической агитации и показать внешнему миру, что моджахеды могут сами управлять своими делами. Таким образом, обучение управлению, социальному обеспечению и другой деятельности, необходимой для поддержания жизни и общества в безопасных зонах было, возможно, столь же важно, как и обучение обращению с оружием. Такие навыки, жизненно необходимые в тех условиях, когда правительство лишено власти, должны были помимо прочего продемонстрировать людям, что моджахеды были бы лучшей альтернативой, чем просоветское правление Кармаля.

По мере того как его планы обретали форму, Масуд лично встречался с командирами, которым он доверял, и сам вникал в мельчайшие детали многочисленных операций. Его подчиненные любили его за его способность руководить без снисхождения или запугивания. Авторитет Масуда много выигрывал за счет того, что он представлялся человеком из народа, широко доступным и открытым для различных мнений. Его командиры также уважали его за умение закрывать глаза на некоторые их неудачи — по принципу «на все воля Аллаха», так же, как и за то, что он никогда не пытался приписывать себе чужие успехи, в отличие от некоторых других командиров. К нему хорошо относились даже обыкновенно непримиримые муллы. Масуд не только побуждал своих командиров принимать самостоятельные решения в случае необходимости вместо того, чтобы ждать распоряжений сверху, но и установил в среде своих сторонников своего рода «меритократию», то есть «власть заслуженных», активно продвигая успешных и энергичных командиров и одновременно понижая в должности или наказывая других.

В апреле 1982 года Масуд организовал смелый ночной налет на авиабазу в Ваграме. Эта тщательно спланированная операция, которой помогали саботажники в рядах афганских вооруженных сил, началась с нападения на сто с лишним контрольно-пропускных пунктов на пути к базе. С помощью ракетного и минометного огня, открытого моджахедами по советским самолетам, как сообщали, был уничтожен огромный транспортный самолет Ан-22.

Этот рейд привел советское командование в ярость и спровоцировал самое крупное до настоящего времени контрнаступление объединенных афганско-советских сил численностью около 15 тысяч человек на Панджшер, которое началось в следующем месяце и продолжалось три недели. В течение недели советская авиация с базы в Ваграме бомбила Панджшерскую долину. После этого несколько вертолетных эскадрилий, по шесть вертолетов в каждой, высадили в определенных участках долины отборные отряды воздушно-десантных войск. В то время как транспортный вертолет Ми-6 выгружал десант, боевые вертолеты Ми-24 кружили поблизости, обеспечивая прикрытие с воздуха. Каждый такой вертолет нес на борту четырехствольный скорострельный пулемет и несколько контейнеров с тридцатью двумя 57-мм ракетами. Не случайно Ми-24 прослыли самым страшным оружием в этой войне.

Когда моджахеды контратаковали десантников, Советы начали главное наступление со стороны южной части долины. Масуд пропустил вперед наступавшие в авангарде афганские части. Но когда следовавшие за ними советские войска вышли к месту, где вход в долину сильно сужался, моджахеды взорвали ущелье с обеих сторон, блокировав тем самым узкую грунтовую дорогу вдоль реки Панджшер. В результате авангард временно оказался в ловушке. В другом месте бойцы Масуда организовали несколько засад, в одной из которых, около деревни Доаб, было уничтожено с полдюжины бронетранспортеров и несколько танков.

Один советский воздушно-десантный полк был скован контратакой моджахедов в районе селения Руха, которое когда-то в 1980 году пришлось штурмовать лейтенанту Полякову. Поскольку советские потери все росли, к селению Руха под сильным огнем выдвинулся 108-й мотострелковый батальон, которым командовал капитан Руслан Аушев, и солдаты были спасены. Капитан Аушев, ингуш по национальности родом с Кавказа на юге России, потерял много людей и сам был тяжело ранен, за что был удостоен высшей воинской награды — звания Героя Советского Союза.

Солдаты прозвали вертолет Ми-24 «крокодилом» из-за его устрашающего вида — с двумя нависающими над кабиной выпуклыми двигателями и короткими крыльями, увешанными бомбами и ракетами. Эти вертолеты, ставшие символом советского военного присутствия в Афганистане, оглашали своим ревом Панджшерскую долину, атакуя скрытые цели моджахедов, в то время как колонны бронетранспортеров, танков и грузовиков следовали по грунтовой дороге вдоль склона. Советские войска начали второе неожиданное нападение с севера, в верховьях долины, где они встретились с главной колонной и впервые полностью овладели дном долины. Но они были не в состоянии выбить моджахедов с ее склонов, так как те окопались в горах выше советских десантников. Советы были вынуждены вывести все силы несколько недель спустя, оставив после себя множество разбитой техники и разрушенные деревни. В этих боях они потеряли триста-четыреста человек убитыми.

В ходе другой операции по захвату Панджшерской долины в конце августа 1982 года, советские войска снова заняли дно долины, тогда как отряды моджахедов скрылись среди окружающих высот. На сей раз советские войска полностью уничтожили селения, поля и каналы еще до того, как 10 сентября начали отход из долины. Хотя Масуду удалось в значительной степени сохранить свои силы, гражданское население Панджшера, составлявшее приблизительно восемьдесят тысяч человек, сократилось, вероятно, наполовину.

Будучи не в состоянии выкурить Масуда из Панджшерской долины, советское командование поставило перед собой более простую задачу — максимально осложнить ему жизнь. После окончания основных боев, 9-я рота Валерия Востротина была размещена в городе Чарикар, приблизительно в пятнадцати милях от входа в долину. Чтобы не допустить советские войска опять в Панджшер, Масуду пришлось пойти на риск и рассредоточить свои силы, чтобы занять все тропы, ведущие в долину и из нее. Израненный в боях капитан Востротин провел часть лета в Москве на курсах повышения квалификации командного состава. Теперь же, снова вернувшись к своим солдатам, он с тяжелым сердцем наблюдал за тем, как военное командование, как ему казалось, впадало в «наполеоновский комплекс». Они могли бы признать, что сохранение контроля над Панджшером было бы слишком дорогостоящим в плане потерь людей и техники, по крайней мере, сейчас. Сумев, наконец, извлечь уроки из географии Афганистана, они сосредоточились на проведении более или менее предсказуемых и не столь разрушительных операциях.

40-я армия поделила страну на зоны. Стратегически важные области, вроде известного Хайберского горного перевала, по которому пролегал путь от Кабула к Пешавару, как и другие пути из Пакистана, предполагалось взять под полный контроль в ходе ряда запланированных операций. После этого в захваченных пунктах будут оставлены гарнизоны из советских или афганских частей на срок до года или до тех пор, пока их не сменят в ходе новой серии операций. Несмотря на некоторые изменения к лучшему в тактике, панджшерский опыт Востротина подсказывал ему, что разбросанные тут и там маленькие гарнизоны, где солдаты чуть не сходят с ума от скуки и одиночества, не особенно эффективны. Максимум, на что они способны, это заставить моджахедов перенести свои транспортные маршруты куда-нибудь еще, где из-за огромной площади советские или афганские правительственные войска не смогут контролировать их. Тем временем, большинство советских сил было занято охраной крупных городов, дорог, электростанций и других ключевых объектов.

Относительно редкие наступательные операции проводились в основном против крупнейших повстанческих групп, включая группировки Масуда и Исмаил Хана в Герате. Более мелкие банды пока более или менее оставили в покое. К тому времени, когда Востротин в июле покинул Афганистан для прохождения курса дополнительной подготовки для офицеров, войсковые операции проводились в основном вокруг очагов сопротивления вблизи Кандагара на юге, около Хоста на востоке, в окрестностях Кабула и на севере страны. Как и в Панджшере, цели этих операций сводились к минимуму — от устранения командиров повстанцев до нанесения как можно большего ущерба их группировкам, чтобы уменьшить возможность новых нападений с их стороны в дальнейшем, после отвода войск к исходным позициям.

VII

Жизнь на базе Чарикар около аэродрома Баграм для Владимира Полякова — наивного молодого лейтенанта, переведенного в Афганистан из Восточной Германии — и его сослуживцев-офицеров превратилась в однообразную, одуряющую работу. Их тоскливую жизнь разнообразили лишь отдельные абсурдные или трагические случаи, происходившие с его сослуживцами иногда во время длительных запоев. Так, один лейтенант, который частенько напивался в хлам, и которого даже молодые солдаты воспринимали как «деревенского дурачка», имел привычку веселить всю часть, бегая вокруг палаток в одном нижнем белье и паля из пистолета в воздух. Другой офицер как-то раз вернулся из прачечной настолько невменяемым, что был не в состоянии даже ответить на оклик часового. Перепуганный часовой открыл огонь и ранил его.

Запои продолжались по нескольку дней, когда люди получали из дома заветные посылки со спиртным. Общественная жизнь офицеров строго отделялась уставом от жизни солдат, но не меньше зависела от выпивки. Из запасов, припрятанных в тайниках в пустыне или в горах за пределами базы, офицеры готовили собственное варево в металлических бочках, украденных из столовых, или устраивали набеги на чужие припасы. Чтобы добыть необходимые деньги на выпивку, молодым лейтенантам приказывали красть с военных складов дизельное топливо, масло и другие товары, которые потом продавались местным владельцам магазинов. (Впрочем, эти деньги шли также на покупку овчинных полушубков и другой теплой одежды, чтобы выдержать жестокие зимние холода).

Марихуану можно было легко получить у местных жителей. Поляков, впервые застукавший своих солдат за курением травки, был настолько шокирован этим, что избил виновников так, что с тех пор редко заставал солдат за таким занятием. Но еще более молодого офицера привели в ужас принятые в части порядки, определявшие все существование солдат, а именно — издевательства старослужащих над новобранцами. Тяжелые условия жизни в Афганистане придали и без того глубоко укоренившейся традиции злоупотреблений, восходящей еще к царской армии, совершенно зверскую форму, которая может ассоциироваться разве что с тюремными порядками. Поскольку офицерский корпус был слишком малочисленным и недостаточно подготовленным к тому, чтобы привить дисциплину в армии, эта задача возлагалась на солдат второго года службы, или «дедов», как их называли, которые большую часть своего досуга развлекались, избивая молодых солдат и всячески издеваясь над ними. Те солдаты, кто уже отслужил свои два года и подлежал демобилизации, но еще не получил приказа о возвращении в Советский Союз, назывались на сленге «дембелями». «Деды» заставляли своих сослуживцев работать на них, отдавать свои порции в столовой и терпеть любое наказание, чтобы развлечь «старших».

Поляков не мог понять, как люди, которые сегодня избивали своих сослуживцев, могли завтра идти вместе с ними в бой. Поэтому он делил своих подчиненных на две категории: на ответственных и дисциплинированных и на «почти ни на что не годных». Именно это различие обыкновенно проявлялось наиболее явно в критических ситуациях. Однажды попав под обстрел в одном из боев в Панджшерской долине, он лежал среди валунов рядом с солдатом, который был известен своим презрением как уставу, так и к «линии партии». Однако теперь этот солдат, в отличие от некоторых своих сослуживцев, проникнутых показным патриотизмом, но бесполезных в бою, показал всю свою стойкость, даже несмотря на ранение в ягодицы. «Идите здесь, товарищ лейтенант, здесь безопаснее», — прошептал он своему командиру. Глубоко тронутый этим, Поляков приказал ему: «Лежи и не двигайся, ты же ранен! И не волнуйся обо мне».

Душным и жарким афганским летом многие солдаты большую часть времени ходили в нижнем белье. Многие страдали дизентерией от местной воды, а беспробудное пьянство только усугубляло их страдания. Некоторые умирали, но чаще всего поправлялись в течение нескольких дней. Неизвестно, так это или нет, но по слухам, для выздоровления нужно было есть сыр любых имеющихся сортов. Кроме того, русские солдаты страдали от сыпного тифа, холеры и малярии едва ли не больше, чем от уже ставшего обычным гепатита.

Советские популярные звезды эстрады, такие как певец Иосиф Кобзон, постоянный гость на советских сценах и телевидении в то время, иногда давали случайные концерты для воинских частей в Кабуле, но лекции о военной тактике проводились значительно чаще. Как-то раз, во время одной такой лекции, посвященной теме взрывчатых веществ, в аудитории вдруг раздался взрыв, за которым сразу же последовали истошные крики «Бля! Бля! Бля!!!» Оказалось, что во время лекции один из солдат-срочников от скуки играл с запалом гранаты, пока он случайно не взорвался, оторвав ему два пальца. «И зачем, черт возьми, я рассказываю вам все это, — возмутился лектор, — если вы меня не слушаете?!»

В обязанности Полякова входило патрулирование некоторых районов Кабула. В первые месяцы даже офицеры носили с собой автомат Калашникова, который был предметом особой мужской гордости. Но это скоро прошло, и Поляков начал все чаще нарушать инструкции, оставляя на базе даже свой пистолет, который, как он считал, принес бы больше вреда, чем пользы, окажись он в действительно сложной ситуации на улицах города.

Поляков и другие офицеры стали часто заглядывать в маленький ресторанчик, расположенный вблизи комплекса советского посольства. Садовник посольства, который владел этим заведением и угощал своих русских посетителей таким экзотическим напитком, как британское пиво, был достаточно смел, чтобы иногда расспрашивать офицеров о войне.

— Здесь отцы воюют со своими сыновьями, — сказал он однажды вечером. — Мужчины убивают своих собственных братьев. Как вы сами думаете, что вы делаете? Кого вы действительно поддерживаете?

Поляков ответил в соответствии со своими стандартными взглядами советского офицера, что, дескать, Нур Мохаммед Тараки был «нашим» человеком, а его убийца, Амин, был американским агентом; что Красная Армия должна была защитить достижения афганской коммунистической революции. Но такие объяснения звучали все более и более бессмысленно даже для самых преданных своему интернациональному долгу офицеров.

Для Полякова слова садовника, который, как и большинство русских, был почти изолирован от других местных жителей, говоривших в основном только на пушту или дари (афганской форме персидского языка), звучали как драматический, тревожный голос народа. Его собственное разочарование ходом войны постепенно превратилось в уверенность, что само вторжение было огромной ошибкой брежневского империализма. «И что же, спрашивается, я здесь делаю?» — все чаще задавался он вопросом, размышляя о стране, чей пейзаж и образ жизни первоначально казались ему совершенно незнакомыми, и во многом все еще оставались такими.

Однажды Поляков патрулировал центр города Кабул с тремя из своих солдат, когда к нему вдруг подбежал запыхавшийся советский солдат-таджик из другой части. Указав на припаркованный поблизости афганский армейский грузовик, он рассказал, что те несколько солдат в машине только что пробовали уговорить его присоединиться вместе с ними к моджахедам, ссылаясь на то, что, дескать, все они такие же мусульмане. Разочарование Полякова выросло еще на несколько делений после того, как его бойцы бросились арестовывать потенциальных вербовщиков, однако те, к величайшему изумлению лейтенанта, оказались не афганскими, а советскими солдатами!

Еще более его бесила система распределения наград. Правду о том, как это делалось, он узнал, случайно подслушав беседу между двумя высокопоставленными офицерами о вручении Ордена Красной Звезды, высокой воинской награды, некоему политическому чиновнику, который, очевидно, читал лекцию об уважении афганских традиций, в то время как подразделение Полякова находилось на передовой под вражеским огнем. Подслушанный разговор показал, что медали давались не за заслуги, а в соответствии с системой квот. Большая часть наград, число которых определялось высшим командованием, доставалась армейским политическим чиновникам — так называемым «политрукам», являвшимся комиссарами партии в армейских частях. Лишь немногие из них лично участвовали в боях, остальные же пользовались заслуженным презрением тех, кто сам воевал. Получение высокой награды давало ее получателю возможность выбора для дальнейшего обучения в одной из военных академий Советского Союза.

В то же самое время Поляков видел, что серьезные ошибки редко наказывались. Его бригада была одной из последних отведена в Кабул после завершения летнего наступления в Паджшерской долине. По пути солдаты попали под случайный обстрел, хотя серьезного нападения не было. В том месте, где грунтовая дорога пересекает реку Панджшер, инженерные части установили небольшой временный мост. Они должны были оставаться здесь, чтобы разрушить его после того, как бронетранспортеры пересекут реку. Но пролетавший над ним с южного конца долины вертолет Ми-8 выпустил по мосту несколько ракет. Эта атака стоила ног нескольким солдатам, а некоторым и жизни.

Глубоко обеспокоенный этой фатальной ошибкой и отказом командования попытаться найти виновных, Поляков попробовал расследовать инцидент самостоятельно. Один из пилотов, которых он расспрашивал, сказал ему, что для экипажа вертолета, летящего на высоте сто или более футов, на земле все люди выглядят одинаково. «Кроме людей с лошадьми, уж те — определенно душманы», — добавил он. (Душманами советские военные уничижительно называли моджахедов). Когда Полякову позднее довелось снова увидеть неопознанные вертолеты над Панджшерской долиной, он выпустил несколько красных сигнальных ракет, которые специально захватил с собой. Без них советским солдатам было бы не избежать смерти или ранений.

Все еще планируя продолжить военную карьеру, несмотря на свое разочарование, Поляков вступил в Коммунистическую партию, что являлось предпосылкой для быстрого продвижения по службе и получения более высокого звания. Но все чаще, возможно, в знак протеста или из неосознанного желания испытать судьбу, он стал нарушать дисциплину. Несмотря на комендантский час, он переодевался в гражданскую одежду и выбирался со своей базы, чтобы автостопом добраться до какого-нибудь из кабульских ресторанов, где продавали алкоголь. Однажды он взял с собой своего командира батальона. Когда они уселись за столом, к ним подошли несколько афганцев в гражданской одежде, которые завели дружескую беседу и предложили перебраться в другой ресторан, где лучше кормят. Однако, как только Поляков и его командир батальона сели в их автомобиль, их доставили на местную базу Афганской армии. Афганцы, как оказалось, были членами специальной службы ХАД. На базе тамошний командир приказал, чтобы эти двое русских провели ночь в маленькой камере здания тюрьмы, которая охранялась единственным солдатом.

Сидя на небольшой деревянной скамье, хорошо подвыпившие офицеры обсуждали свою судьбу.

— Черт возьми, Слава, нас держат здесь как скотину. Никакой водки, никакого пива, ничего! — простонал Поляков. — Скоро наступит мой день рождения, и я должен его отпраздновать. Мы не можем просто так сидеть здесь.

— Хорошо, ну так что мы будет делать? — ответил его обычно строгий командир.

— Ты же сильный. Почему бы нам не пробовать сломать эту хлипкую решетку?

Подождав смены караула, они принялись дергать решетку на окне, пока она не расшаталась. Вскоре офицерам удалось выломать ее из бетонной стены и выпрыгнуть из окна второго этажа. Затем они поймали такси, чтобы добраться до другого ресторана. Выпив там еще, они вернулись на свою базу, но еще чувствовали в себе достаточно энергии, чтобы посетить бараки батальонной медицинской части и приятно провести время с медсестрами. К тому времени на базу прибыли несколько афганских офицеров, которые искали сбежавших заключенных. Когда они нашли Полякова в койке у медсестры в нижнем белье, уже не было речи о том, чтобы снова прыгать в окно: там уже стоял солдат на карауле. Полякова препроводили на батальонную гауптвахту, чтобы тот проспался с похмелья.

Потребовались трое мужчин, чтобы утром доставить его к генерал-майору. «Разве вы не знаете, чем рискуете? — ревел высокопоставленный начальник. — Вам что, безразлично ваше членство в партии?» Поляков понял, что это ему уже безразлично, а единственное, что не безразлично, это глубокие узы дружбы с офицерами-сослуживцами и еще некоторые подобные чувства, которые он также испытывал — в дополнение к сексуальному удовлетворению — к медсестрам, секретаршам и другим женщинам, посланным сюда выполнять свой интернациональный долг. Он перестал волноваться о своей карьере. Как и многих других, кто служил в Афганистане, теперь его волновало только возвращение домой.

VIII

Разрушение дорог и инфраструктуры сыграло большую роль в развале и без того уже безнадежно больной экономики Афганистана. Пытаясь поддержать ее, Москва посылала тысячи своих экономических советников, чтобы наблюдать за новыми ключевыми строительными проектами, включая сооружение больниц и электростанций и расширение кабульского аэропорта. Помощь, которой удалось добиться от стран Восточного блока, включала грузовики из Венгрии и денежный кредит из Чехословакии на осуществление ирригационных проектов, в то время как само афганское правительство стремилось поднять сельскохозяйственное производство, притормозив некоторые из широкомасштабных земельных реформ 1979 года. Но участники экономического процесса уже обратились к самой легкой альтернативе — выращиванию опийного мака, причем большая часть дохода от торговли героином, который получали из него, шла на поддержку моджахедов.

Одной из попыток Бабрака Кармаля сохранить политический контроль над страной стал новый закон о воинской повинности, согласно которому с января 1981 года срок армейской службы был увеличен на шесть месяцев. Кармаль также реформировал службу безопасности ХАД, ранее известную как АКСА, которая при Амине была укомплектована его сторонниками из числа «халькистов». (Амину также подчинялась бывшая тайная полиция KAM, отдельная от АКСА, которая теперь также была упразднена). В 1980 и 1981 годах новый глава ХАД, Мохаммед Наджибулла, лично следил за тем, чтобы все назначенцы Амина были заменены членами фракции «Парчам». Он также увеличил число сотрудников ХАД. К 1982 году служба безопасности, насчитывавшая уже около тысячи восьмисот членов и использовавшая пытки и казни не менее безжалостно, чем АКСА во времена Амина, добилась существенных успехов, внедрив в группировки моджахедов ряд своих агентов.

Пытки проводились в домах, расположенных в окрестностях Кабула и находившихся под контролем спецслужб, а также в тюрьмах, полицейских участках и специальных изоляторах ХАД. Крупнейшая тюрьма ХАД — так называемая «зона Седарат» в Кабуле, служила главным центром для проведения допросов. Задержанных избивали, вырывали им ногти плоскогубцами, насиловали, пытали электрическим током или не давали спать, пока они не доходили до совершенно бесчувственного состояния. Многие заключенные признавались в помощи моджахедам, после чего их расстреливали. Лишение еды, лишение сна превращали жизнь приговоренных к тюремному заключению в ад. В некоторых из неотапливаемых бетонных камер не было даже ни кроватей, ни одеял. Кругом царила атмосфера подозрительности и доносов.

За счет усиления репрессий Кармаль пытался укрепить общественную поддержку НДПА. Была создана новая организация — так называемая «Организация демократической молодежи Афганистана», которая в январе 1981 года провела свой первый съезд и сформировала молодежную бригаду, чтобы направить сотни молодых людей на борьбу против «бандитов»,[60] как афганское правительство называло моджахедов. В июне НДПА предприняла другую попытку поддержать свое влияние, организовав первый конгресс «Национального отечественного фронта» — предположительно неполитической организации, однако созданной для организации проправительственных акций. Но ни один из маневров НДПА не ослабил межфракционной борьбы внутри самой партии, которая, собственно, и спровоцировала советское вторжение.

Пытаясь поднять престиж Кармаля, Кремль приказал ему выступить с серией предвыборных речей в сельских районах, где его появление стало бы демонстрацией того, что он якобы может не беспокоиться о собственной безопасности. Однако на самом деле он очень беспокоился. Но еще больше беспокойства эта инициатива принесла Владимиру Редкобородому, офицеру КГБ, который возглавлял его личную охрану. Даже в Кабуле и его окрестностях, то есть в непосредственной близости от резиденции правительства, почти ежедневно происходили перестрелки и бомбежки.

В январе 1982 года Москва распорядилась, чтобы Кармаль публично показался в Джелалабаде, слывшем одним из оплотов моджахедов, половина населения которого по оценке Редкобородого была связана с сопротивлением. Формально город находился под контролем правительства, но только в течение дня, ночью же вся власть здесь принадлежала моджахедам. Редкобородый знал, что ему понадобятся дополнительные люди для охраны. Но так как его просьбы прислать побольше солдат и бронетранспортеров для выездов в провинции не всегда удовлетворялись, Редкобородый обратился непосредственно к главе советских войск в Афганистане, маршалу Соколову, с которым находился в хороших отношениях.

Редкобородый, чей псевдоним в КГБ был «Рубин», также предпринял рекогносцировочную поездку в Джелалабад, чтобы подготовить все к приезду президента. Обычно он летал на грохочущем вертолете Ми-8, тонкую или вообще никогда не существовавшую броню которого его люди постарались укрепить, положив на пол дверцы от люка бронетранспортера. Снаружи они привязывали веревками бронежилеты, закрывавшие иллюминаторы и обеспечивавшие дополнительную, хотя и слабую, защиту, и, как правило, во время вылета предпочитали сидеть на своих касках, так как это уменьшало риск получить ранение в гениталии в случае обстрела. Чтобы свести к минимуму то время, когда вертолет находится в пределах видимости потенциального противника, пилоты старались летать на высоте от тридцати до пятидесяти футов, где вертолет было практически невозможно поразить из реактивного гранатомета из-за мощных нисходящих потоков воздуха от лопастей несущего винта.

На этот раз Редкобородому пришлось лететь не на вертолете, а на одном из двух больших транспортных самолетов Ан-10. Сопровождавшие его солдаты Афганской армии никогда не летали прежде и сидели, расслабившись и скрестив ноги, прямо на полу. В целях обеспечения безопасности было важно не допустить ни малейшей утечки информации, так что даже начальник армейской национальной гвардии Азиз Хассас, который также сопровождал их, не был проинформирован о месте назначения. «Вы мой старший брат, Рафик Степанович, — умолял его Хассас перед взлетом, называя Редкобородого по имени, которое ему дали афганские коллеги. — Скажите мне, куда мы летим?» Офицер КГБ отвечал, что он понятия не имеет. «Ну еще бы, держу пари!» — сказал Хассас.

Хотя визит Карма ля в Джелалабад обошелся без инцидентов, во время многих других поездок иногда случались опасные ситуации. Так, во время посещения Кандагара Кармалем в сопровождении Наджибуллы и маршала Соколова люди Редкобородого обнаружили взрывное устройство на мосту между аэропортом и городом, по которому должна была проследовать их автоколонна. Мост был разминирован. На обратной дороге автоколонна была обстреляна около аэропорта. Это убедило высокопоставленных гостей, что лучше проделать весь обратный путь до Кабула с автоколонной, но — после того, как вперед была послана отвлекающая колонна машин в качестве приманки для моджахедов.

В ходе поездки в Герат, также на автомашинах, Редкобородый увидел среди пустынной равнины целую колонну автоцистерн, подорвавшуюся на минах, установленных вблизи заброшенной деревни. Над разбитыми машинами вздымались огромные языки пламени, было слышно крики горевших заживо, умирающих солдат. Прибывшие им на помощь десантники не могли сделать ничего, кроме как прострелить отверстия в цистернах с бензином, чтобы уменьшить риск новых взрывов. Через пулевые отверстия горючее свободно выливалось на землю и сгорало, в то время как неизвестно откуда взявшиеся местные афганцы пытались собрать часть несгоревшего топлива в ведра.

Кармаль научился часто бросать взгляды на Редкобородого во время своих выступлений, чтобы наблюдать за его рукой. Поднятая рука была сигналом опасности. Однажды, выступая с речью в правительственном здании в Герате, президент оглянулся и к своему ужасу увидел, как Редкобородый подает ему условленный знак. Шеф личной охраны только что получил сообщение о возможном покушении. Кармаль закруглился настолько быстро, насколько это было возможно, и покинул зал. Пока они ехали к армейскому штабу, разведданные подтвердил еще один плохой признак: на полях не было фермеров. Некоторое время спустя в здании действительно произошел взрыв.

Одну из наиболее крупных и рискованных операций Редкобородому пришлось провести накануне военного парада 1984 года и церемонии награждения в Кабуле, посвященных очередной годовщине Апрельской революции. Чтобы не бросаться в глаза, его люди были одеты в афганскую армейскую униформу, в то время как солдаты советской 5-й мотострелковой дивизии и сотрудники афганской разведки ХАД помогали осматривать каждый танк, бронетранспортер и другую технику, которая должна была принять участие в параде. Так как взрывные устройства могли бы быть спрятаны в любом месте, центральный сквер, где должна была проходить церемония, был оцеплен, а на каждой крыше были размещены афганские охранники. Когда незадолго до начала церемонии Редкобородый получил информацию о том, что моджахеды действительно планируют взрыв, он сообщил об этом маршалу Соколову. Тот, в свою очередь, спросил, не надо ли отменить парад. Но Редкобородый решил, что отменять мероприятие будет еще более опасно, так как это означало бы, что правительство не способно обеспечить безопасность в столице.

Парад прошел как и было намечено. Вскоре после того, как участники разъехались, террорист-смертник подорвал одну из платформ, на которых еще недавно стояли должностные лица. Из этого Редкобородый заключил, что его меры помешали осуществить взрыв во время церемонии, и что террорист, полный решимости выполнить приказ, смог сделать это только тогда, когда правительственная охрана была снята.

Несмотря на напряженную работу, Редкобородый находил моменты и для отдыха. Как бы ни был встревожен Кармаль, полковник КГБ находил его приятным в общении во время их ежедневных бесед, и президент держал себя с привлекательным достоинством. Кармаль также, казалось, наслаждался компанией советских коллег. Во время своих многочисленных поездок для отдыха в Советском Союзе он бывал во дворце КГБ, угощаясь колбасой, селедкой и другими яствами, которые привозил потом с собой из Москвы, и, разумеется, запивая все это обильным количеством водки. Другими частыми гостями были министр внутренних дел Гулябзой и заместитель начальника ХАД Гулям Фарук Якуби.[61]

Подобно почти всем своим соотечественникам, офицеры и солдаты Красной Армии были большими любителями бани — русской разновидности сауны. Свои бани имелись практически для всех чинов — от высшего командования до простых солдат-срочников. Обычно их строили из выпрошенных где-то или просто украденных деревянных досок. Одну такую баню Кармаль разрешил Редкобородому построить на территории президентского дворца; при ней имелся небольшой бассейн, в котором можно было охладиться после долгого сидения в парилке с дровяной печкой. Кармаль лично следил за ее строительством и жаждал «испытать» ее, как только строительство будет закончено, а затем стал там постоянным посетителем.

Редкобородый также наблюдал за строительством небольшого кинотеатра для его людей, построенного с помощью местного техника. И хотя русские не понимали большую часть того, что им показывали в американских или индийских фильмах с субтитрами на пушту, они все же смотрели их, обычно под песни и водку. Кармаль тоже часто заглядывал туда, чтобы пропустить стаканчик водки во время своих прогулок вокруг дворцового комплекса.

IX

К концу 1982 года боевые действия в Афганистане заметно активизировались. И хотя теперь Советы на собственном опыте много узнали о том, как бороться с моджахедами, огромные советские силы, сконцентрированные вокруг Панджшерской долины и на западе, вокруг Герата, мало что могли сделать, чтобы нейтрализовать сопротивление. В других местах попытки урегулирования конфликта также зашли в тупик. Афганская армия преодолела волну дезертирства и приняла участие в ряде крупных наступательных операций. Но, тем не менее, это не сыграло особой роли в борьбе против моджахедов, число которых также выросло.

Росло число беженцев. Более двух миллионов афганцев, главным образом пуштунов, бежало в Пакистан, в то время как таджики и представители других национальностей, говорящие на дари, бежали на восток, в Иран. Основные зоны боевых действий, такие как Панджшерская и Кунарская долины, практически обезлюдели, а те жители, кто еще оставался, подвергались бомбардировкам и уничтожению, и их все менее беспокоило то, кто умрет следующим. Но Леонида Брежнева в Москве уже не волновали никакие сожаления о вторжении в Афганистан, в котором он сыграл решающую роль, слишком мало зная и столь же мало беспокоясь об этой стране. Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза, являвшийся одновременно Председателем Президиума Верховного Совета и, таким образом, главой государства, умер в ноябре 1982 года. Его сменил шеф КГБ Юрий Андропов, первоначально выступавший против вторжения в Афганистан.

Глава 5

Советы побеждают

I

Россия как великая держава заявила о себе в начале XIX века, когда царь Александр I, воодушевленный изгнанием вторгшейся в страну армии Наполеона, обратился к старым планам Петра Великого о продвижении на юг через Кавказские горы западнее Каспийского моря, и на восток в Среднюю Азию. К тому времени от империи Тимура (Тамерлана) в Средней Азии осталось лишь несколько враждующих между собой ханств, наиболее влиятельными из которых были Хива, Бухара и Самарканд. Генерал Алексей Ермолов, честолюбивый и прямолинейный артиллерийский офицер, отличившийся в наполеоновских войнах, возглавил экспансию России на Кавказ, на территорию нынешних Чечни и Дагестана и за Кавказский хребет, в Грузию. При царе-реформаторе Александре возобновилась давняя борьба против отживавшей свой век Османской империи. В 1828 году генерал Иван Паскевич, сменивший Ермолова, отразил нападение Персии и присоединил Армению, а в следующем году в ходе короткого конфликта одержал победу над турками.

Британия была первой среди держав, которые противились российской экспансии. Будучи главным соперником русских в борьбе за влияние в этом регионе, Британия с тревогой наблюдала за их растущими устремлениями к южным портам в Индийском океане. И хотя это беспокойство ведущей морской державы мира раздувалось мифом о тогдашних возможностях России и ее угрозе Индии, для этого были и действительные причины. После того, как Ост-Индская компания в 1830-е годы распространила британское владычество на весь индийский субконтинент, новая колония нуждалась в защите от угрозы вторжения русских войск на несколько тысяч миль на север. Для этой цели Лондон в 1837 году направил в Кабул смышленого молодого артиллерийского офицера Александра Бёрнса.[62] В 1832 году Бёрнс встретился с афганским правителем, князем Дост Мохаммедом.[63] Им удалось договориться, и Бёрнс сообщил генерал-губернатору Индии Джорджу Идену, первому графу Окленду,[64] что Дост Мохаммед согласен на альянс с Британией, если англичане поддержат его в войне против могущественного государства сикхов в Пенджабе. Лорд Окленд отклонил предложение, так как не желал ссориться с сикхским правителем Ранджитом Сингхом, договор с которым уже был заключен им ранее.

Бёрнс сообщил и еще кое-что о своем визите в Кабул, а именно о прибытии туда капитана царской армии. Эта новость возбудила беспокойство англичан. Хотя русские тоже не смогли договориться с Дост Мохаммедом, полный решимости перейти к активным действиям лорд Окленд приказал англо-индийской армии вторгнуться в Афганистан. Так началась «большая игра» между Россией и Британией — кровопролитная борьба за контроль над стратегически важной пограничной территорией в Центральной Азии, зажатой между границами двух растущих империй. Эта борьба была во многом похожа как на предыдущие, так и на более поздние кампании в Афганистане: быстрая победа, после которой следовали долгое и изматывающее сопротивление, затем жестокое сражение и ужасная резня.

Первая афганская война Британии продолжалась до 1842 года. Британские войска, стремившиеся к завоеванию, хотя и обремененные слугами и верблюдами (чтобы перевезти личное имущество одного бригадира требовалось шестьдесят верблюдов) поначалу не встретили сильного сопротивления. Захватив Кандагар и Газни в июле 1839 года, они двинулись дальше и в следующем месяце вступили в Кабул. Когда Дост Мохаммед сдался в плен, англичане посадили на трон своего марионеточного правителя Шаха Шуджу,[65] после чего вывели большинство своих войск назад в Индию.

Прошли два года, и гром британских побед стал стихать. Тем временем в Лондоне произошла целая череда событий. В августе 1841 года к власти пришел Роберт Пиль,[66] новый премьер-министр от партии тори, который объявил о сокращении огромных денежных средств, которые шли на содержание войск в Афганистане. В октябре британский посланник при дворе Шаха Шуджи объявил о сокращении ежегодных выплат некоторым вождям племен. Несколько дней спустя племя гильзаев напало на караван, шедший из Индии, перерезав жизненно важную линию снабжения британских войск.

Сын Дост Мохаммеда, Акбар Хан,[67] возглавил восстание против Шаха Шуджи, начавшееся в следующем месяце. После того, как толпа афганцев взяла штурмом дом Александра Бёрнса и убила его, развернулась ожесточенная борьба. К декабрю афганцы сокрушили британские силы и вынудили старшего британского посланника Уильяма Макнотена[68] начать переговоры о выводе британских войск. Однако Акбар Хан обманул Макнотена, который также был убит. Генерал Уильям Элфинстоун, бездарный командующий британских войск в Афганистане, позже был взят в заложники и умер в плену. Британские войска начали отступление. По пути в Индию через обледеневшие, покрытые снегом горные перевалы, они неоднократно подвергались внезапным нападениям афганцев, за которыми обычно следовала жестокая резня. Один отряд, насчитывавший приблизительно 16 500 британских и индийских солдат, направился в сторону Джалалабада. Только один из них, тяжелораненый доктор выдержал этот девяностомильный путь.[69] Когда остатки британских войск окончательно покинули страну в декабре 1842 года, на трон Афганистана снова взошел Дост Мохаммед.

Однако этот разгром не убедил проигравших в первом туре «большой игры» англичан выбросить белый флаг…

II

Дост Мохаммед потребовал возвращения своих бывших владений, утраченных в ходе войны. К тому времени, когда он подписал мирное соглашение с Британской Индией в 1855 году, Британия была втянута в Крымскую войну. Этот конфликт начался в 1853 году из-за спора между Францией и Россией по поводу того, под чьей юрисдикцией находятся христианские места на Святой земле, в то время бывшей под властью Османской империи.[70] Когда Россия вторглась в дунайские княжества Молдавию и Валахию, британцы присоединились к французам из опасения, что русские захватят пролив Дарданеллы, служивший входом в Средиземное море и находившийся под контролем турок, и поддержали Османскую империю.

На этот раз пришел черед России перенести оскорбительный удар по своему престижу. Этим ударом стала капитуляция порта Севастополя и затопление кораблей Черноморского флота. Поражению предшествовала осада города англо-французскими войсками, которая продемонстрировала настоятельную потребность русской армии в модернизации. Несмотря на это, при Александре II, который взошел на престол во время войны в 1855 году, Россия скоро ввязалась в новый конфликт. Царь возобновил экспансию в Средней Азии, и в 1865 году его войска заняли Ташкент. Когда следом за ним пали Бухара и Хива, британцы снова забеспокоились по поводу вторжения русских в Индию из Средней Азии, теперь называвшейся Туркестаном.

Со смертью Дост Мохаммеда в 1878 году в Кабуле разгорелась борьба за власть между его сыновьями, которая закончилась только тогда, когда его преемником стал третий брат, Шер Али Хан.[71] В тот же год генерал-губернатор Туркестана генерал Константин Кауфман[72] направил миссию в Кабул, чтобы заручиться афганской поддержкой. Возмущенные российским присутствием, англичане потребовали, чтобы афганцы также допустили в Кабул и британских представителей. Когда это требование было проигнорировано, — вероятнее всего потому, что оно совпало со смертью любимого сына Шера Али, — британцы направили эмиру ультиматум. Шер Али принял его, но его послание дошло слишком поздно, чтобы предотвратить второе вторжение в Афганистан в ноябре того же года.

Во время Второй афганской войны британцы еще питали некоторые иллюзии относительно вторжения в Афганистан, а их решительному продвижению должны были помочь достижения военного и технического прогресса. Железная дорога, паровой двигатель и телеграф давали британским солдатам, которые теперь были одеты в униформу цвета хаки и пробковые шлемы вместо красных мундиров, огромное преимущество над плохо оснащенными афганскими войсками. Шер Али сбежал, когда британцы вновь вошли Кабул в октябре 1879 года. На его место британцы официально вели в должность Абдур Рахман Хана,[73] внука Дост Мохаммеда, который двенадцать лет прожил в Ташкенте, подвластном России. Очень скоро он прославился как «железный эмир» благодаря своим попыткам сломить влияние племенного строя на большей части территории Афганистана.

«Он не разочаровал меня, — писал из Кабула тщеславный начальник штаба британских войск полковник Чарльз Меткалф МакГрегор[74] своему командующему, — Это как раз то, чего я ожидал — подлый и порочный как сердце афганца».

Но несмотря на одержанную победу, британцы подвергались постоянным нападениям гильзаев и других племен. Они контролировали только ту территорию, которую могли защитить их солдаты. Именно из-за этого, равно как и из-за убеждения, что русским, точно так же, как и им самим, не удастся завоевать Афганистан, англичане ушли из Кабула, сохранив контроль над внешней политикой страны.

В 1885 году Россия и Британия пришли к соглашению считать северной границей Афганистана линию, протянувшуюся между реками Харируд и Амударья. Дальнейшая демаркация границ был произведена в 1893 году, когда секретарь по иностранным делам правительства Британской Индии сэр Мортимер Дюранд[75] начал наносить на карту восточную границу страны. «Линия Дюранда» прошла прямо через пуштунскую территорию, разделив ее между Афганистаном и Индией. Этот раздел оказал глубокое влияние на будущее страны, вызвав стремление пуштунов к объединению своей территории и в далеком будущем создав условия для серьезного пограничного конфликта с новым государством, Пакистаном. Правда, британцы также выделили Афганистану тонкую буферную полосу на северо-востоке между горами Памира и хребтом Гиндукуш — так называемый Ваханский коридор, который должен был служить тому, чтобы ни малейшая часть управляемой русскими территории не соприкасалась с границами Британской Индии.

Британцы продолжали субсидировать афганского эмира пока в мае 1919 года Аманулла,[76] внук Абдур Рахмана, не объявил им священную войну (джихад). Сильно истощенная Первой мировой войной, к тому же вынужденная бороться с растущим индийским освободительным движением, Британия, однако, нанесла ответный удар. Война закончилась новым англо-афганским договором, составленным в гарнизонном городе Равалпинди. Аманулла лишился британских субсидий, но обрел действительную независимость: Британия отказалась от контроля над внешней политикой Афганистана и признала афганский суверенитет. Поэтому многие считают 1919 год — годом рождения современного государства Афганистан. Спустя шесть лет Аманулла поменял свой титул и стал называться не эмиром, а королем.

Таким образом, британцы ушли, но с твердым убеждением, что именно они остались победителями в «большой игре», особенно после того как Россия потерпела другое унизительное поражение, на сей раз от Японии. После того, как считавшийся непобедимым Балтийский флот царя обогнул почти полсвета, чтобы достичь Тихого океана в 1905 году, японские пушки потопили или вывели из строя практически все корабли. Но российские устремления продолжали жить. Даже после большевистской Революции 1917 года Москва не отказалась от своих дипломатических интересов в Афганистане, предоставляя ему помощь и субсидии. Действительно, как уже упоминалось, Советский Союз был первой страной, признавший независимость Афганистана в 1919 году, прежде чем в том же году это сделали британцы. Однако шестьдесят лет спустя история обернулась злой шуткой, когда Москва — теперь уже в лице глубоко заблуждавшегося Политбюро во главе с Леонидом Брежневым — зашла настолько далеко, чтобы уничтожить то немногое, что еще оставалось от афганской государственности.

III

Пока советские войска сражались с бойцами Ахмад Шаха Масуда в Панджшерской долине, разведка устанавливала прямой контакт с командиром повстанцев. В январе 1983 года полковник разведки Анатолий Ткачев встретился с Масудом в Панджшерской долине. Во время первой встречи с лидером моджахедов Ткачев был удивлен, увидев перед собой скромно одетого, дружелюбного человека в традиционном афганском костюме. Ничего общего с тем звероподобным Масудом со злобным оскалом врага, каким его изображала советская пропаганда. Советы предложили Масуду прекращение огня в Панджшере. Со своей стороны, Масуд казался удивленным готовностью Советов идти на переговоры, что было внове после двух лет строгих ультиматумов, призывавших сдаться правительству Карма ля. В свою очередь, Ткачев увидел в Масуде серьезного политика, который думал стратегически и знал, что делал. «Я не противник Советского Союза или советских людей», — сказал Масуд Ткачеву. По его словам, настоящим врагом было афганское правительство. Переговоры продвигались. В 1983 году Советы заключили перемирие с Масудом в Панджшерской долине. Обе стороны обещали воздерживаться от крупных наступлений, согласившись на патовую ситуацию с боевыми действиями малой интенсивности. Затишье способствовало обострению территориальных споров между моджахедами и других междоусобиц. Соперничающие группировки все чаще нападали на караваны своих конкурентов, следовавшие из Пакистана. Вновь вошел в моду один из старейших афганских способов наживы — требование пошлины за проезд по тому или иному транспортному пути. Растущий арсенал нового оружия также способствовал обострению борьбы.

Сеть снабжения моджахедов, через которую осуществлялось пополнение запасов оружия, по мере своего расширения становилась все более и более коррумпированной. Перспектива получить прибыль от американских и саудовских фондов поощряла некоторые страны сбывать в Афганистан свои излишки устаревшего и ненужного оружия. В то время как Вашингтон заплатил Израилю за огромное количество трофейного советского оружия, Египет посылал в Афганистан сломанные автоматы АК-47, а Турция продавала оружие времен Второй мировой войны. Даже британцы пожертвовали устаревшие, переносные зенитно-ракетные комплексы «Блоупайп».[77] Выросла коррупция в низших звеньях цепи поставок оружия. Офицеры пакистанской И СИ наживались, продавая моджахедам оружие, которое было закуплено Вашингтоном и Эр-Риядом, и некоторые мятежники не возражали платить больше, поскольку сами перепродавали то же самое оружие ради собственной прибыли. Из-за этого к началу 1984 года пакистанский диктатор генерал Зия решил установить более жесткий контроль над афганскими операциями.

Созвав на встречу в Пешаваре семерых лидеров афганских повстанцев, Зия призвал их сформировать альянс. Самый молодой и самый жестокий из них, фундаменталист Гульбеддин Хекматьяр, был безжалостным и твердокаменным исламистом с изменчивым характером, но пакистанцы считали его опытным и влиятельным лидером и продолжали отдавать его «Исламской партии» львиную долю американской и саудовской помощи, распределявшейся среди моджахедов. Уже тогда Хекматьяр презрительно относился к Соединенным Штатам, о чем свидетельствовал его отказ встретиться с Рональдом Рейганом в Вашингтоне. Позже он стал одним из заклятых врагов Запада и провозгласил джихад против Соединенных Штатов после организованного США вторжения в Афганистан в 2001 году. Хекматьяр и Масуд были непримиримыми соперниками. После вывода советских войск их вражда привела к тому, что Кабул и остальная часть страны были разорваны на части ожесточенной борьбой.

Другой фундаменталист, Расул Сайяф, поддерживал тесные связи с Саудовской Аравией. Юнис Халес, пожилой мулла из пуштунского племени на востоке Нангархара, некогда отделился от Хекматьяра и возглавил свою группировку, в которую входил и связанный с ЦРУ полевой командир Абдул Хак, организовывавший смелые операции в окрестностях Кабула. В отличие от некоторых других лидеров, которые проводили большую часть своего времени за границей, у Халеса была репутация непримиримого борца.

Кроме таджикского лингвиста Бурхануддина Раббани и его «Исламского общества» умеренными лидерами среди моджахедов считались Мохаммед Наби Мохаммеди и Сайед Ахмад Гейлани, происходивший из богатой семьи и имевший связи с королевской семьей. Западные журналисты окрестили группу Гейлани «Гуччи мадж» («Gucci muj») за его всем известную страсть к дорогой одежде. Еще один из умеренных, Себхатулла Моджаддеди, был главой ордена Накшбанди — религиозно-мистической исламской суфийской секты в Афганистане. Группировка Моджаддеди считалась малоэффективной на поле боя. В отличие от своих более радикальных исламистских коллег, четверка умеренных лидеров моджахедов мечтала создать в Афганистане конституционное правительство, а Гейлани даже хотел восстановить монархию. Но, несмотря на резкие разногласия и глубокое взаимное недоверие, лидеры моджахедов все же сформировали хрупкий альянс, который стал известен как «Пешаварская семерка».

Хотя ЦРУ было с самого начала недовольно тем, что вся его помощь моджахедам шла через пакистанскую ИСИ, это было более практично, чем иметь дело непосредственно с несколькими дюжинами враждующих между собой группировок мятежников, и к тому же помогало завуалировать роль Вашингтона в их поддержке. Тем более, что роль эта приобрела новый характер с назначением на пост нового шефа ЦРУ Уильяма Кейси. Этот непреклонный воин «холодной войны», решительно настроенный на борьбу против Советского Союза, настаивал на расширении американской помощи и других аспектов вмешательства США в афганский конфликт. Одной из таких операций, инициированных Кейси, была контрабандная пересылка экземпляров Корана, напечатанных на узбекском языке, в советскую Среднюю Азию. Кроме того, доставлявшие их контрабандой моджахеды организовали несколько актов саботажа на советской территории.

Члены Конгресса США с энтузиазмом поддерживали джихад в Афганистане. Главным среди них был техасский представитель от партии демократов Чарли Уилсон, бывший морской офицер и алкоголик, часто появлявшийся на публике в сопровождении молоденьких топ-моделей, в числе которых была одна бывшая обладательница титула «Мисс Мира» из США, в том числе и во время своих вылетов на оплаченные правительством пикники, некоторые из которых проводились на территории Афганистана.

Провозгласив афганский конфликт решающей борьбой добра против зла, Уилсон сумел протолкнуть через Конгресс ряд решений об увеличении ассигнований на поставки оружия моджахедам. Со временем к нему присоединился растущий хор голосов со стороны консерваторов в Вашингтоне, которые обвиняли правительство в том, что оно недостаточно помогает афганским борцам за свободу, противостоящим государству, которое президент Рейган называл «империей зла».

В результате сумма в 50 миллионов долларов, выделенная Вашингтоном на поддержку моджахедов в 1984 году, выросла в следующем году до 250 миллионов долларов, включая суммы из фондов ЦРУ, неподконтрольных Пентагону. В апреле 1985 года президент значительно расширил американское вмешательство в конфликт, издав директиву, в которой говорилось, что ради изгнания Советов из Афганистана необходимо использовать «все доступные средства».

IV

Несмотря на пропагандистские заявления об американской угрозе в Афганистане, Советский Союз еще не мог знать тогда, что благодаря американской и саудовской помощи моджахеды очень скоро станут еще более страшной силой. Солдаты уже были измотаны ежедневными боями, которые приходилось вести в изнурительных условиях Афганистана только ради того, чтобы пройти через тот или иной район. «Песок в глазах, песок во рту, песок бежит по венам», как пелось в одной из множества песен-жалоб, которые пели под аккомпанемент гитары в своих казармах советские солдаты, чтобы скоротать свободное от боевой подготовки время.

Солнце садилось за горизонт, когда Борис Кузнецов прибыл к своему новому месту службы на юго-востоке провинции Кандагар в 1982 году. Раскинувшаяся вокруг пустыня Регистан казалась ему почти красной, будто из толченого кирпича. Возможно, если бы он задумался об этом, то красный цвет показался бы ему хорошим предзнаменованием, потому что, хотя Кузнецов и получил высшее образование как военный пилот двумя годами ранее и добровольно пошел служить в Афганистан, теперь он был политическим офицером, то есть политруком, работа которого состояла в том, чтобы проводить в жизнь линию партии среди военнослужащих 280-го особого вертолетного полка.

Двадцатипятилетнего лейтенанта разместили вместе с двумя другими офицерами в трейлере около ряда вертолетных ангаров. Жара была почти невыносимой. Установленные наконец-то советские кондиционеры часто не могли справиться с высокими температурами, поэтому офицеры закладывали открытые окна одеялами и матрацами, которые периодически поливали целыми ведрами воды. Испарение охлаждало лучше, чем советская техника.

В первую же ночь после прибытия Кузнецова, как только стемнело, вдруг началась стрельба. Она звучала все ближе и ближе, пока он не смог различить даже звук падавших на землю патронных гильз. Несмотря на огражденный периметр безопасности с часовыми и минными полями, моджахеды подкрадывались к базе насколько можно близко, прежде чем открыть огонь из автоматов Калашникова и минометов. Когда Советы открывали ответную стрельбу, афганцы переходили на новые позиции и оттуда возобновляли обстрел, который некоторыми ночами продолжался по нескольку часов. Так как огни посадочных полос аэродрома были идеальной мишенью, ночные вылеты вертолетов и самолетов были строго запрещены. Если же все-таки случались чрезвычайные ситуации, когда приходилось поднимать в воздух авиацию, большинство пилотов предпочитали идти на большой риск, взлетая в полной темноте.

Позже, когда Кузнецов служил в Ваграме, произошел один случай. Двое солдат покинули казарму, чтобы выйти в туалет, который находился снаружи. Но еще в течение ночи оба были найдены убитыми, а их головы были наколоты на воткнутые в землю палки. Либо моджахеды смогли проникнуть на территорию базы, либо это была диверсия изнутри.

Кроме вертолетных вылетов в разные регионы Афганистана, Кузнецов должен был бывать на других авиабазах, чтобы обсуждать со старшими офицерами положение на них. Он делился с ними кое-чем из того, что узнал из опубликованной в 1985 году секретной брошюры под названием «Политическая работа в условиях войны в Демократической Республике Афганистан». Но, в то же время, его вниманием владели другие проблемы. Когда в 1983 году его перевели в город Шинданд на западе провинции Герат, он столкнулся с сексуальными отношениями между военнослужащими и медсестрами, секретаршами и другим женским персоналом, причем в таком масштабе, что одной из его первоочередных задач стало добиться создания отдельных жилых помещений для женщин, окруженных заборами и охраняемых часовыми. Подобные «укрепления» были выстроены повсюду и на других базах в Афганистане.

Представляя собой глаза и уши партии, политрукам было поручено убедиться в том, что никто не забыл о своем интернациональном долге — помогать афганским товарищам в укреплении коммунистической революции. Кузнецов полагал, что победа в войне была необходима и для советской безопасности. Если бы американцы проникли в Афганистан, они смогли бы разместить в горах Гиндукуша свои ракетные установки, способные поражать цели в любой части Советского Союза (неважно, что американские межконтинентальные баллистические ракеты могли сделать то же самое).

Двадцатипятилетний пилот вертолета Владимир Костюченко был гораздо менее убежден в справедливости этой борьбы. Он родился в Иркутске и попал в Кандагар вместе со второй волной, пришедшей на смену тем, кто принимал участие в начальной фазе войны. Когда он прибыл в Афганистан в июне 1981 года, первый полученный им инструктаж по сути сводился к заявлению, что все их предыдущее обучение значит очень мало.

«Вы знаете, куда вы прибыли? — рявкнул при встрече его закаленный в боях командир эскадрильи, пыхнув на него едким дымом советской папиросы «Беломор», свисавшей с его нижней губы. — Вы можете быть первоклассными пилотами у себя дома, но здесь вы просто дети! Насколько я могу судить, нет такой вещи как звание! Вы или ветеран, или ребенок. Забудьте свои военные учебники. Все, что мы знаем здесь, написано кровью».

Эскадрилья Костюченко состояла из четырех боевых вертолетов Ми-8 и четырех Ми-24. Во время первого испытательного полета на следующий день его второй пилот из числа «стариков» сказал ему, что контрольные приборы почти бесполезны при особенно рискованных операциях в опасной горной местности. Чтобы выжить в Афганистане, надо верить инстинктам, сказал он. Расстояние нужно было определять на глаз, вытянув ногу к нижнему окну вертолета и оценив его в отношении к размеру ступни; этот метод помогал компенсировать недостаточный обзор и обеспечивал более быструю реакцию.

Вертолетчики и их машины работали на пределе сил, пролетая до 150 миль за час. В районе боевых действий приходилось летать на достаточно большой высоте, чтобы не попасть под пулеметный или ракетный огонь с земли. Но при заходе на цель нужно было снижаться и подлетать так близко, насколько возможно. Пилоты, доставлявшие грузы в район боевых действий, должны были взлетать немедленно после выгрузки, наклоняя винт под углом более крутым, чем позволяли инструкции. На подлете к месту боя вертолеты должны были лететь в направлении от солнца, чтобы его лучи слепили врага, и при этом расстреливать все, что двигалось, включая и свидетелей возможных военных преступлений.

В течение войны Советы совершенствовали конструкцию своих вертолетов, как, впрочем, и бронетранспортеров, и другого вооружения. На смену стандартной модели вертолета Ми-8Т, который мог взять на борт двадцать четыре человека, пришли новые модификации, в том числе вертолет Ми-8МТ, который был мощнее и нес больше вооружения, включая те же ракеты, которыми были вооружены боевые вертолеты Ми-24, а кроме того мог действовать в условиях жары и высокогорья. Также новая модель была оснащена инфракрасными глушителями и «ушами» — специальными приспособлениями, которые отражали в сторону выхлоп двигателя, чтобы сбивать с курса ракеты с головками теплового наведения. Но Костюченко и другие пилоты предпочли обходиться без этих устройств, которые увеличивали вес машины и снижали ее маневренность.

Хотя нарушение инструкций было строго запрещено и часто наказывалось, правила все равно регулярно нарушались. В конце 1981 года эскадрилья Костюченко приняла участие в особенно опасной операции, в ходе которой им нужно было эвакуировать убитых и раненых из предгорий Гиндукуша вблизи Шинданда. Несколько вертолетов Ми-8 было сбито. Когда врач на борту сообщил Костюченко, что один из раненных может умереть, если вертолет будет лететь на обычной высоте, он нарушил процедуру и снизился. Солдат выжил, а вертолет Костюченко не пострадал. Но из-за потерь, понесенных нарушившими инструкции вертолетчиками, пусть даже во время сложных боевых действий, полковое командование охарактеризовало их действия как «непродуманные» и подвергло жесткой критике.

Одним из первых заданий Костюченко был ночной вылет с целью бомбардировки заданного района в пустыне Регистан, в южноафганской провинции Гильменд. Возвращаясь на базу, пилоты двух Ми-8 заметили внизу цепочку светящихся фар, которая двигалась вдоль Гильмендского бассейна в сторону Кандагара. Запросив по радио инструкции, экипаж получил приказ открыть огонь по машинам. Они дали пулеметную очередь, отметили положение, и продолжили путь на базу. На следующий день на то же самое место вылетела другая пара вертолетов Ми-8, чтобы осмотреть нанесенный ущерб. Они следовали стандартной процедуре, то есть открыли огонь по двум неподвижным автомобилям, стоявшим внизу посреди поросшей кустарником равнины. Когда они снизились, чтобы приземлиться и все осмотреть, из одной машины вдруг появился пожилой афганец и открыл стрельбу по вертолетам из древнего ружья «бора». Вертолеты ответили огнем, но, к их удивлению, одинокий человек внизу продолжал стрелять и ухитрился даже попасть в один из турбовальных двигателей[78] вертолета прежде, чем был убит. Приземлившись и осторожно выйдя из машины, чтобы обыскать окружающий кустарник, члены экипажа увидели мрачную картину: перед ними лежало несколько мертвых гражданских, большинство — женщины и дети. Только теперь летчикам стало ясно, что тот пожилой мужчина, которого они только что убили, по всей видимости, пытался защитить свою семью. Живой была найдена только маленькая девочка приблизительно трех лет с тяжелым ранением в руку.

Вскоре на место прибыл и вертолет Костюченко, доставивший запчасти для поврежденного Ми-8. Привыкший наблюдать картину боя лишь на расстоянии, он был потрясен, увидев вблизи тела убитых мирных жителей. Пытаясь успокоить перепуганную девочку, он нервно помог перевязать ее руку, чтобы остановить кровотечение. Несколько минут спустя, какой-то десантник, прилетевший на одном из вертолетов, держа у ее головы пистолет Макарова, отвел ее в сторону и выстрелил. Ее маленькое тело резко упало, на пыльную землю полилась кровь. Десантники подняли ее тело и положили рядом с другими в один из прошитых пулями автомобилей, потом залили их бензином и подожгли. Полученный позже Костюченко строгий приказ хранить молчание об этом инциденте только усугубил шок. Даже после того, как его вертолет дважды был сбит, картина убийства маленькой девочки преследовала его в течение многих лет как самое худшее из его военных испытаний.

Все же Костюченко со временем привык к убийствам гражданского населения. Многие из них случались во время грабительских рейдов, обычно, когда пара вертолетов Ми-8 расчищала дорогу для транспортных колонн с грузами. Как только в поле зрения появлялась неизвестная автомашина, один из вертолетов останавливал ее, в то время как другой кружил над ними, обеспечивая прикрытие. Водителей и пассажиров обычно расстреливали, после чего их машины обыскивались в поисках всего, что могло быть снято и унесено, включая даже радио. Во время одного из первых рейдов задачей Костюченко было остановить машину, намеченную для грабежа, дав пулеметную очередь рядом с ней. Случайно он промахнулся и попал в бензобак автомобиля, который взорвался. Все находившиеся внутри погибли. По возвращении в Кандагар он еще несколько дней старался не попадаться никому на глаза, так как разъяренные «старики» грозились избить его до потери сознания за то, что он уничтожил их добычу и лишил многообещающей прибыли.

Во время другого полета над пустыней Регистан экипаж Костюченко убил трех человек на мотоциклах, после чего их мотоциклы через запасной выход были погружены в вертолет, чтобы затем продать их в Кандагаре. «Свободная охота», как называли подобные широко распространенные рейды, позволяла советским пилотам и другим членам экипажей разжиться наличными и улучшить свое скудное денежное содержание и питание, хотя значительная часть этих денег уходила на проституток. Поскольку бояться наказания было практически нечего, убийства местных жителей и грабеж их имущества скоро стали казаться почти нормальным явлением. У офицеров сухопутных сил было больше возможностей для подобных рейдов, чем у летчиков. Костюченко заметил, что даже некоторые рядовые жили богаче него. Насмотревшись за эти годы на стольких афганцев, убитых ради их имущества, Костюченко, как и многие другие участники подобных рейдов, пришел к убеждению, что именно грабежи повернули ту войну против Советского Союза.

V

Пыльный город Гардез[79] стоит на склоне долины Шах-и-Кот, в шестидесяти милях к югу от Кабула. Над ним возвышаются заснеженные Гардезские горы, вблизи которых расположен обширный комплекс подземных укрытий и туннелей моджахедов. Сергей Салабаев прибыл туда 30 декабря 1984 года, чтобы присоединиться к 56-й десантно-штурмовой бригаде. До призыва он учился на рабочего-станкостроителя в профессионально-техническом училище в родном Новокуйбышевске — городе в Самарской области Поволжья, знаменитом своим нефтеперерабатывающим заводом. Вскоре после того, как он получил повестку о призыве в армию, в городе произошла стычка между несколькими молодыми людьми. Тут появилась полиция[80], один офицер начал стрелять и убил одного из участников драки. Остальные набросились на полицейских и подожгли их автомашину. Поэтому всех недавно призванных на службу из Новокуйбышевска в наказание отправили в Афганистан.

Когда Салабаев прибыл в Гардез, весь следующий день офицеры его бригады были заняты поисками провианта по случаю кануна Нового года. Прием новой партии новобранцев был гораздо менее важным делом, чем подготовка к самому большому празднику года. Тридцать молодых солдат были размещены в палатке, где был только обогреватель с небольшим запасом угля и больше ничего. На следующий день им выдали немного хлеба и консервированной говядины в качестве новогоднего подарка. В тот вечер пьяная гулянка вокруг базы закончилась стрельбой с несколькими смертельными случаями.

Вновь прибывших вскоре окружила группа солдат второго года службы — «деды», игравшие роль главного инструмента принуждения в Красной Армии. Они заявили новобранцам, в числе которых был и Салабаев, что те должны уважать своих начальников и выполнять любой их приказ. Одним из первых приказов было постирать их носки. Салабаев отказался, за что был избит. От тирании «дедов» фактически были свободны только так называемые «штатские», то есть солдаты, которые еще не получили приказа о демобилизации, хотя их срок службы уже истек. Они были освобождены от всех обязанностей, как и от приказов и наказаний, поэтому им оставалось только есть и спать.

Первое задание Салабаева заключалось в том, чтобы охранять один из бригадных оружейных складов, находившийся в небольшом каменном здании неподалеку от палатки, которую он делил с тремя другими солдатами. Не получив вовремя зимние шинели, солдаты были вынуждены в течение двадцати морозных ночей стоять в карауле в легких полевых куртках. Салабаеву удавалось спать только стоя, прислонившись к стене и для тепла натянув рукава на кисти рук. Когда ноги начинали неметь от холода, он подпрыгивал на месте. Позже солдаты смастерили себе «портянки» (в советской армии ими оборачивали ноги вместо носков), отрезав несколько кусков материи от изолированной палатки, в которой обычно проходили лекции по политической подготовке. Из-за дежурств Салабаев был лишен и еды. Поскольку оставить пост означало нарушить устав, что грозило военным трибуналом и серьезным наказанием, солдаты ели только время от времени, если удавалось прокрасться в столовую и стащить то, что удастся найти. Салабаев до того ослабел, что однажды просто свалился от истощения. В бессознательном состоянии его перенесли в палатку, где он очнулся два дня спустя и обнаружил, что потерял голос. Он не мог говорить в течение двух недель, но в конце концов восстановил силы. Через некоторое время жизнь на базе так надоела ему, что он стал мечтать о том, чтобы его отправили на задание в горы.

VI

Несмотря на неумелое правление президента Бабрака Кармаля, его правительству удалось полностью изменить положение первых лет и вернуть себе контроль над страной. Начала расти даже численность армии, которая к 1983 году упала, пожалуй, до двадцати тысяч человек. Отчасти это произошло благодаря введению более строгой воинской повинности, но в немалой степени и из-за растущей гражданской оппозиции к беспощадным моджахедам, в результате террористических атак которых погибло или было ранено множество невинных граждан. Служба безопасности ХАД под руководством Мохаммеда Наджибуллы выросла до восемнадцати тысяч человек. Однако, несмотря на все эти достижения, по словам французского журналиста Эдвара Жирарде, посетившего Панджшерскую долину в середине 1984 года, он наблюдал от 10 до 15 случаев дезертирства солдат Афганской армии за день.

В Кабуле кампания за освобождение женщин от некоторых из самых деспотичных ограничений, способствовала их приему на учебу и службу, причем даже в вооруженных силах. «Фотографии того времени, на которых изображены молодые женщины в элегантной униформе ХАД, выполняющие ответственные обязанности в столице, — пишет историк Стивен Таннер, — позволяют увидеть единственный в своем роде этап в культурной истории Афганистана, который с тех пор больше так и не повторился».

В некоторых частях страны, находившихся под контролем Советов, строились школы и центры социального обслуживания. Советские власти также обеспечивали помощь фермерам, а потом щедро платили за их продукцию. Но гражданская помощь подобного рода была лишь слабой компенсацией за все больше количество жестокостей, совершавшихся советскими войсками в других сельских районах страны. Большинство афганцев жило в постоянном страхе перед нападением. В этом полном ужасов конфликте, пожалуй, не было более устрашающего звука, чем шум приближающегося советского боевого вертолета Ми-24. Сначала в небе появлялось несколько неясных точек, затем постепенно вырисовывались силуэты вертолетов, а звук двигателей становился все громче. И вот уже небо оглашает их рев: они несут груз бомб и ракет, чтобы сбросить его на базы повстанцев, или же на деревни, оставляя их лежать в руинах.

Хотя Советы не предпринимали крупных наступлений в 1983 году, они продолжали атаковать гражданские поселения и инфраструктуру. Так как некоторые из жителей обеспечивали мятежников убежищем и провизией, это делалось с целью уничтожить их базы снабжения, но иногда и из чистой мести или садизма. (Во время чеченской войны десять лет спустя, против гражданского населения — причем на этот раз это были граждане самой России — использовалась та же самая стратегия выжженной земли). Уничтожение гражданских лиц было также одной из форм идеологической войны, применявшейся и в прошлом. Политика коллективизации Иосифа Сталина помогла создать голод, который привел к гибели миллионов людей на Украине в 1930-х годах[81]. Насильственное вытеснение людей с их земель представлялось удобным способом разобраться с «реакционерами», будь то зажиточные землевладельцы или древние племена Афганистана.

Большая часть сельского населения Афганистана была сведена до уровня натурального хозяйства или полной гибели. К середине 1984 года 3,5 миллиона афганцев нашли убежище в Пакистане, еще миллион беженцев перешли границу с Ираном и осели там. До двух миллионов человек стали вынужденными переселенцами, в основном перебираясь в большие города, население которых все больше разрасталось. Постоянно прибывавшие беженцы из провинций слонялись среди пыльных, забитых людьми улиц и шумных базаров Кабула, вместе с мятежниками, шпионами и всевозможными советскими военными и гражданскими служащими.

VII

В начале 1982 года, после нескольких месяцев операций по поиску и уничтожению и спасательных миссий, вертолетная эскадрилья Владимира Костюченко вместе с несколькими другими эскадрильями и воздушно-десантными частями была направлена для обучения ведению атак в условиях пустыни. В апреле был получен приказ закрасить красные звезды и другие опознавательные знаки на вертолетах, убрать все знаки отличия с униформы экипажей и оставить документы в казармах. Им предстояло принять участие в секретной штурмовой операции, как они предполагали, с целью уничтожения лагеря моджахедов к западу от афганской границы, в Иране.

Однажды утром на рассвете двадцать пять вертолетов пронеслись низко над землей и пересекли афгано-иранскую границу, чтобы высадить десант. О пассажирах своего вертолета Ми-8 Костюченко знал лишь то, что они, по всей видимости, являются бойцами спецназа, присланными из Москвы. Впереди бомбардировщик Туполева готовился сбросить сигнальную ракету, которая должна была осветить базу моджахедов. Но из-за ошибки в координатах цели, осветительная ракета была сброшена над близлежащей деревней. Вертолеты пустили в ход весь свой боезапас бомб и ракет, уничтожив деревню. К тому времени, когда экипажи поняли свою ошибку и определили точное местонахождение базы повстанцев, те уже успели скрыться.

Когда вертолеты приземлились на территории базы, окруженной глинобитными стенами, высадившиеся десантники приступили к осмотру помещений, поиску документов и других вещей, которые могли быть полезны для разведки. Брошенное оружие было погружено в вертолеты, которые вскоре взяли курс назад, в Афганистан.

Неожиданно на горизонте показались два иранских реактивных истребителя F-4 «Фантом», которые приблизились к ним и обстреляли ракетами. Прямо на глазах у Костюченко один из вертолетов Ми-8 был объят пламенем и упал прежде, чем истребители зашли на второй круг и изрешетили остальные машины ракетным и пулеметным огнем. Вертолеты попытались открыть ответный огонь, но в столкновении с реактивной авиацией они были скорее неподвижной дичью, чем достойным противником для истребителей. Если и есть ад, вспоминал впоследствии Косюченко, то он видел его в этом бою. В воздух было поднято по тревоге несколько советских истребителей МиГ, но когда они прибыли к месту боя, у них не было разрешения открывать огонь по иранским самолетам. Одного только их присутствия оказалось достаточно, чтобы заставить «Фантомы» уйти, но понесшая тяжелые потери советская вертолетная эскадрилья была вынуждена сделать экстренную посадку, все еще находясь на иранской территории, чтобы осмотреть полученные повреждения.

Машина Костюченко не получила повреждений, но многие другие вертолеты — из тех, что не были сбиты — были в ужасном состоянии. Экипажи тех, которые были в наихудшем состоянии, пересели в другие машины, причем для этого, чтобы уменьшить вес, с вертолетов пришлось выгрузить все, что можно, включая ракеты и другие боеприпасы. Все опасались, что если они не сумеют вернуться в Афганистан, то прилетит еще больше иранских истребителей, чтобы уничтожить остатки их группы, о миссии которой, как предполагалось, никто не знал. Но один из советских вертолетов-заправщиков Ми-6 был сбит, оставив пилотов гадать, хватит ли им горючего, чтобы добраться до дома.

В результате, те оставшиеся перегруженные вертолеты, которые еще были способны подняться в воздух с членами экипажей подбитых машин на борту, были вынуждены взлететь за счет разбега по земле. Затем нужно было поймать нужный момент, чтобы трижды оттолкнуться от земли; считалось, что только так перегруженный Ми-8 может взлететь. Вертолет Костюченко нервно коснулся земли своим шасси аж девять раз и лишь после этого, наконец, со стоном поднялся в воздух.

Как только потрепанная эскадрилья поднялась и взяла курс на восток, по ней была открыта беспорядочная стрельба с земли из легкого оружия. Когда одна из пуль пробила топливный бак вертолета Костюченко, он переключился на трехсотлитровый аварийный бак. Он помнил, что сделал это примерно над границей, когда внизу уже простиралось однообразие пустыни Регистан, поэтому у него должно было оставаться как раз достаточно топлива, чтобы вернуться на свою базу в Кандагаре. Там ему разрешили отоспаться в течение целого дня. Однако кто-то из бюрократов потерял документы о его награждении орденом Красной Звезды за участие в этой операции. Он получил его лишь спустя более двадцати лет.

VIII

В Кремле тяжело больной Юрий Андропов был занят борьбой с коррупцией в рядах советской бюрократии. Бывший председатель КГБ знал, что эта зараза внутри самой системы уже разрослась до тревожных размеров. Но, как один из советских «ястребов», он был также поглощен и «холодной войной». По его приказу многие резидентуры КГБ по всему миру сосредоточили свои основные силы на поиске свидетельств того, что Соединенные Штаты готовятся первыми нанести ядерный удар по Советскому Союзу.

На заседании Политбюро в марте 1983 года министр иностранных дел Громыко стал настаивать на прекращении афганского конфликта.

«Ситуация в Афганистане, как Вы знаете, сложная, — сказал он. — В последнее время наметились явные признаки консолидации, но процесс консолидации движется медленно. Число банд повстанцев не уменьшается. Враг не складывает оружие». По его словам, Москва должна была сделать все возможное, чтобы достигнуть политического урегулирования.

«Что Вы хотите? — ответил Андропов. — Это же феодальная страна, где племена всегда сами контролировали свои территории, а центральная власть далеко не всегда может добраться до каждого кишлака».

Возможно, Андропов и признавал наличие всех этих проблем в Афганистане, но менять курс он не собирался. «Мы боремся против американского империализма, который хорошо понимает, что потерял свои позиции в этой сфере международной политики, — заявил он. — Вот почему мы не можем отступить». Однако некоторые до сих пор полагают, что Юрий Андропов, вероятно, и сам понимал, что Москва не сможет победить в войне в Афганистане. Если так, то он все-таки ничего не сделал в этом направлении до своей смерти в феврале 1984 года.

Сменивший Андропова старый партийный работник Константин Черненко был так ослаблен эмфиземой, печеночной недостаточностью, хроническим гепатитом и другими болезнями, что едва мог прочитать посмертную торжественную речь, восхваляющую Андропова. И тем не менее, Черненко приступил к наращиванию советских военных усилий в Афганистане, прежде всего, приказав усилить минные поля, активизировать наземные операции и ковровые бомбардировки сельских районов. Исходя из теории, что раненые повстанцы станут для моджахедов большей обузой, чем убитые, сотни тысяч мин, сбрасывавшихся с советских самолетов, предназначались больше для того, чтобы покалечить, а не убить противника. Хотя советские ветераны утверждают, что не знали о таких вещах, в одном из докладов ООН содержатся свидетельства о подобных минах, предназначенных для детей и замаскированных под игрушки. В том же самом докладе также описывается широкое применение пыток советскими и афганскими правительственными войсками.

В то время благодаря перемирию, которое Советы заключили с Ахмад Шахом Масудом в предыдущем году, Панджшерская долина в основном оставалась в стороне от боевых действий. Для командования 40-й армии было принципиально важным то, что лидер повстанцев согласился не предпринимать новых атак на Салангское шоссе, служившее жизненно важной линией снабжения, в обмен на перерыв в боевых действиях, что позволяло Масуду провести перегруппировку своих сил, которые до сих пор связывали основную часть советских войск. Масуд также полагал, что перемирие поможет превратить Панджшер в безопасный район, который мог бы сыграть ключевую роль в его плане лишить афганское правительство контроля над страной. Однако многие афганцы, особенно командиры других группировок моджахедов, осуждали Масуда за сотрудничество с Советами, на которое он пошел, по их словам, лишь ради укрепления своей собственной власти. Но, кто бы из них ни был прав, перемирие высвободило значительные силы советских войск для операций в других провинциях страны. В 1983 году советская 108-я мотострелковая дивизия, ранее действовавшая против отрядов Масуда, приняла участие в ряде операций в долине Шамали к северу от Кабула совместно с афганскими войсками, а также против других баз моджахедов в окрестностях афганской столицы.

Между тем, Масуд в течение этого года занимался переобучением своих людей и пополнением запасов. Перемирие дало ему возможность увеличить свои силы приблизительно до пяти тысяч человек, на вооружении которых находилось двести с лишним тяжелых зенитных пулеметов, несколько трофейных советских танков, 120-миллиметровых гаубиц и большое количество мин и стрелкового оружия. Многие жители долины, половина из которых сбежала с разгаром боев, теперь возвратились назад, чтобы восстановить свои разрушенные селения.

Однако многочисленные шпионы Масуда в афганских войсках и правительстве сообщали ему, что беспокойство Советов стало расти по мере того, как они все больше узнавали о его планах формирования собственной гражданской администрации и попытках расположить к себе местное население. Кроме того, Советы были также недовольны результатом их крупномасштабных бомбардировок, который оказался ничтожным. Беспорядочные рейды и другие военные операции не смогли сломить народную поддержку моджахедов, как предполагалось вначале, а скорее наоборот разжигали ненависть населения. К тому времени генералы уже поняли, что есть предел любому запугиванию. Крохотные дома афганцев с глиняными стенами было легко восстановить. Бомбардировки с целью запугивания местного населения, имевшего настолько бедную инфраструктуру, были обречены на неудачу.

Масуд пережил два покушения агентов советских спецслужб. В марте он отклонил предложение о продлении перемирия, а в следующем месяце возобновил атаки Салангского шоссе.

IX

Масуд ожидал, что Советы ответят новыми атаками на Панджшерскую долину, и его агентура скоро подтвердила это. Командование 40-й армии начало готовиться к наступлению, известному впоследствии как «Панджшер-7» и ставшему крупнейшей наступательной операцией в Афганистане до сих пор. Командир повстанцев приказал своим войскам и гражданскому населению покинуть долину. Решив на время затаиться, чтобы переждать нападение, он отправил одну группу бойцов на север, включая отряд под командованием Абдула Назира Зияи, который временно обосновался в провинции Тахар. Другая группа отправилась на восток, чтобы стать лагерем в одном из граничащих с Пакистаном районов. Радиосвязь между группами была сведена к минимуму.

Тем временем противник приступил к размещению трех эскадрилий бомбардировщиков Ту-16 на советской территории близ границы с Афганистаном. Каждый из таких самолетов был способен нести на борту десять тонн боеприпасов. В то же самое время 108-я мотострелковая дивизия, вновь переброшенная к низовьям долины, была приведена в боевую готовность, чтобы возглавить наступление, в котором должны были принять участие также батальоны из Джелалабада и Газни. Наступление 15-тысячной советской группировки должны были поддержать пять тысяч солдат Афганской армии.

Масуд нанес удар первым. Это был упреждающий удар с целью помешать советским приготовлениям. Взорвав 16 апреля три моста вдоль Салангского шоссе, отряды Масуда затем еще более ограничили пути снабжения Кабула, уничтожив на следующий день из засады автоколонну с горючим. Еще через день другие отряды Масуда атаковали советско-афганский гарнизон у входа в долину. 21 апреля моджахеды напали на Баграм, но собранная там многотысячная группировка советских войск отразила атаку и продолжила наступление.

Советские бомбардировщики Ту-16 предприняли с большой высоты крупномасштабную бомбардировку Панджшерской долины с целью захватить врасплох отряды Масуда и нанести моджахедам как можно больший урон. Вскоре после этого началось советское наземное наступление. Впереди грохочущих основных моторизованных колонн, как и раньше, в узкое ущелье вошли инженерные машины для разминирования. Вскоре они вышли к деревне Руха, находящейся примерно в одной трети пути вверх по долине. В результате бомбардировок и заградительного артиллерийского огня был расчищен коридор для бронированных колонн, свободный от моджахедов, вдоль которого были уничтожены все деревья и дома. В числе пленных повстанцев оказался и Абдул Вахед, один из представителей моджахедов за рубежом. К концу недели советские войска достигли Хенджа в средней части долины, где их остановил еще не стаявший снег.

Советы усовершенствовали свою тактику действий против повстанцев. На сей раз их основные колонны воздержались от преследования мятежников, отступивших в боковые ущелья, где мобильные ударные отряды Масуда только и ждали удобного случая, чтобы контратаковать их. Командование Красной Армии научилось сочетать бомбардировки, воздушные и наземные атаки и все чаще использовало свои собственные мобильные части, которые доставлялись вертолетами в тыл моджахедов, чтобы блокировать им пути к отступлению.

В течение первой недели мая несколько тысяч советских элитных частей скрытно были переброшены на вертолетах из Ваграма в те районы, где Советы надеялись перехватить отряды моджахедов, отступившие из Панджшера в боковые долины. Батальоны десантников, которые должны были атаковать бойцов сопротивления и выбить их с занятых позиций, с воздуха прикрывали боевые вертолеты Ми-24. Одна крупная группировка советских войск была размещена выше Кенджа в верховьях долины; другая, выступившая из Джелалабада, преградила проход в долину Алишанг, ведущую на юго-восток от Панджшера. Теперь, поскольку пути к отступлению были отрезаны, застигнутые врасплох отряды повстанцев взобрались еще выше в горы, чтобы укрыться от наступающих советских войск, развернувших наступление в нескольких направлениях. Некоторые отряды моджахедов были обескровлены из-за потерь, остальные были вынуждены отступить на самые отдаленные позиции, до которых не могли добраться даже лучшие советские десантники и спецназовцы.

Несколько недель спустя, когда явный успех операции «Панджшер-7» убедил советское командование, что с Масудом наконец покончено, кабульское радио объявило, что «преступной группы Ахмад Шаха больше не существует». Впервые советские войска ощущали себя достаточно уверенно, чтобы выставить для охраны Салангского шоссе от возможных атак постоянные гарнизоны, которые оставались там еще в течение четырех лет. Даже весьма осторожный Кармаль настолько почувствовал себя в безопасности, что лично побывал в Панджшерской долине, чтобы продемонстрировать власть своего правительства.

Однако Масуд не был разгромлен. Из своего убежища высоко в Панджшерских горах, он заявил, что Советы так и не добились своей цели. В своей беседе с журналистом Эдвардом Жирарде он признал, что советские воздушно-десантные войска стали действовать более умело, но подчеркнул, что и его бойцы за это время научились сражаться в условиях высокогорья и что враг не добьется ничего в боях с ними. Однако при этом Масуд был убежден, что Советы все же могут добиться успеха, уничтожив базы снабжения моджахедов, поэтому его главной заботой было гражданское население. «Будучи не в состоянии сокрушить нас силой, — сказал он, — они обратили свой гнев на беззащитных людей, убивая стариков, женщин и детей, разрушая здания и сжигая посевы».

Не все из людей Масуда разделяли эти убеждения. Один из его самых близких помощников — высокий, длиннобородый командир по имени Атта Мохаммед Нур, известный как «учитель Атта», — считал, что массированные советские бомбардировки деревень и ферм только ожесточат местное население, а контроль правительства над этими территориями будет слабеть с каждой такой атакой. Атта был очень удивлен тем, что не услышал ничего или почти ничего от советских пленных об их идеологии. В отличие от моджахедов, противостоявшие им солдаты руководствовались в основном приказами. Так что повстанцам казалось, что отсутствие убеждений никогда не позволит их противнику победить в вооруженной борьбе.

Кроме того, сосредоточение огромного количества советских войск в Панджшере косвенно пошло на пользу Масуду, став своего рода рекламой его деятельности, которая помогла привлечь больше помощи из-за границы. Еще одним утешением для его моджахедов было то, что если Советы сконцентрировали столько сил в Панджшерской долине, значит, они вряд ли смогут предпринимать активные действия где-то еще в другом месте. Что же касается отрядов самого Масуда, то они восстановили свои силы уже к сентябрю, чтобы возобновить нападения на советские гарнизоны. Во время одного из таких нападений, по их собственным утверждениям, они убили 440 советских солдат, потеряв только двух своих.

Для одного из ночных нападений на советский конвой в Панджшерской долине командир Зияи, непосредственно наблюдавший за всем с холмов наверху, разместил тридцать из своих бойцов на километровом участке вдоль притока реки Панджшер, к югу от провинции Бадахшан. Когда внизу в долине послышался шум советской автоколонны, которую они ждали, моджахеды обстреляли ее из двух гранатометов РПГ-2 и двух РПГ-7 и сделали по ней около ста выстрелов из своих «Калашниковых» (количество боеприпасов для каждого бойца было строго нормировано). Зияи утверждал, что тогда его людьми было убито более четырехсот советских солдат, в то время как другие отряды моджахедов заблокировали ниже в долине несколько сотен танков и бронетранспортеров.

Однако вскоре советское командование начало новую операцию против войск Масуда в Панджшерской долине. Одновременно было развернуто наступление в провинции Пактия к юго-востоку от Кабула и другое, еще более крупное, в Кунарской долине в непосредственной близости от пакистанской границы. В результате этих наступательных операций силы моджахедов были отброшены еще дальше от основных транспортных магистралей, многие из их отрядов оказались в сложной ситуации, а некоторые полевые командиры были ранены. В их числе был и Исмаил Хан, действовавший в провинции Герат, большинство населения которой бежало в Иран. Многие группировки моджахедов, лишившись снабжения, были вынуждены затаиться, чтобы переждать советские воздушные и наземные атаки.

В конце 1984 года погиб другой крупный командир моджахедов, Забиулла, отряды которого действовали на севере страны. Забиулла, как и Масуд, подчинялся Раббани, поэтому некоторые подозревали боевиков известного своей ксенофобией Хекматьяра в том, что те специально установили мину, на которой подорвался джип Забиуллы. Так или иначе, с его смертью нарушилось то хрупкое единство, которое только начало складываться среди пользовавшихся поддержкой Ирана шиитских группировок в Хазараджате.

X

После длительной командировки в Кандагар Владимир Костюченко был переведен на одну из военно-воздушных баз в Сибири. Но опытный пилот вертолета чувствовал себя слишком разбитым, чтобы смотреть фильмы, слушать музыку или убивать время другими не менее приятными способами. Его первой реакцией, к тому же сопровождавшейся непроизвольными приступами депрессии со слезами, что только вызывало дополнительные трудности, было избегать людей. Другие ветераны Афганистана, которых он знал, часто наоборот становились агрессивными. Один, например, мог стоять на балконе своей квартиры и мысленно бросать гранаты в припаркованные внизу автомобили, а затем представлять себе мертвых и раненных, плавающих в собственной крови. Костюченко был больше всего шокирован гибелью мирных людей, свидетелем которой он был не раз: как случайно или целенаправленно уничтожали селения, как солдаты штыками закалывали детей и убивали всех остальных жителей, казалось бы, невинной деревни. Особенно запомнился пожилой человек — один из нескольких афганцев, эвакуированных из деревни, которую они сами же незадолго до того помогли разбомбить, оставив лишь груду щебня. Этот человек чем-то напоминал ему отца. Он никак не мог стереть из памяти этот образ.

Сразу после того как Михаил Горбачев сменил Константина Черненко на посту главы Советского Союза в марте 1985 года, Костюченко вновь был направлен в Афганистан. На этот раз ему пришлось служить близ бурной реки в Джелалабадской долине. Казалось, что это какая-то другая война, так как здесь действовали приказы избегать гибели гражданских, насколько это возможно. Вместо того чтобы стрелять по всему, что движется по земле внизу, патрулировавшие окрестности вертолеты должны были останавливать автомашины и проверять их пассажиров. Правда, такая осторожность только увеличивала потери среди советских войск.

Костюченко принимал участие в нескольких операциях по выкуриванию повстанцев из Панджшера, которые обычно предпринимались после того, как афганские агенты сообщали Советам местонахождение баз моджахедов или приближающихся караванов. В 1985 году во время одной из таких миссий в горах около города Саравби к востоку от Кабула планировалось уничтожить большую группу повстанцев, которые, как предполагалось, скрывались в нескольких близлежащих пещерах. Операции в горах считались особенно опасными, так как вертолет мог попасть под огонь гранатометов и пулеметов, стрелявших, казалось бы, ниоткуда, но все же машины гибли редко: чаще всего они получали повреждения и делали вынужденную посадку. Члены экипажей нескольких вертолетов, подбитых в течение первого дня той операции, были спасены другими вертолетами, которые приземлялись, пока другие прикрывали их с воздуха. Командир одного из пострадавших вертолетов, экипаж которого Костюченко спас на своем Ми-8, несмотря на побелевшее от ужаса лицо, клялся, что он должен вернуться за своим забытым автоматом Калашникова. Когда десантники обнаружили пещеру, откуда велся огонь по его вертолету, то увидели, что вход в нее был закрыт серым одеялом, из-за чего ее невозможно было засечь с воздуха. Внутри они нашли керосиновую горелку, запас винтовок и гранат и чайник, который был еще теплым. Спасшийся советский командир был убит на следующий день.

XI

Корреспондент газеты «Комсомольская правда» Михаил Кожухов — молодой и темноволосый, с грубыми чертами лица — тоже прибыл в Афганистан в 1985 году. Здесь рассеялись все его иллюзии. В ходе первого же своего задания он стал свидетелем воздушно-десантной операции в Панджшерской долине, когда взвод десантников обнаружил в горах тайный склад оружия моджахедов. Но что действительно заинтересовало солдат взвода, так это замеченные ими спальные мешки хорошего качества. Их восторг от находки, как и их собственное скудное снаряжение, потрясли Кожухова. К тому же, кроме теплых спальных мешков — а трофейные были намного более теплыми и водонепроницаемыми, чем советские, ватные, — в войсках, даже в боевых условиях, не хватало топлива для обогрева и съедобной пищи. Молодой репортер сам наблюдал, как солдатам приходилось есть гнилые картофель или капусту. Те, кто попадал в госпиталь из-за гепатита, тифа и анемии, считались счастливчиками, так как там они получали свежие овощи. Несмотря на разнообразие пищи, и тем более дешевые фрукты — дыни, гранаты, виноград, абрикосы, которые здесь было легко купить, военное командование запрещало любые закупки местных продуктов. По законам их строго централизованной плановой системы, все должно было поставляться из Советского Союза.

Так как сообщать в газете о подобных фактах было запрещено, так же, как и об общем ходе войны, не говоря уже о ее идеологических парадоксах, Кожухов поставил себе цель просто упоминать в своих статьях как можно больше имен. Это, утешал он себя, по крайней мере, принесет хоть некоторое удовлетворение семьям героев и жертв, с которыми он встречался. Вскоре он сам начал считать себя одним из солдат настолько, что в нарушение журналистского кодекса ходил с автоматом Калашникова и участвовал, по крайней мере, в одной боевой операции, которую он, как предполагалось, должен был прикрывать.

Почти все его попытки обойти цензуру потерпели неудачу. Даже упоминания о госпиталях было запрещено печатать до 1985 года, очевидно потому, что это омрачало так необходимую радужную картину советских военных успехов. Когда Кожухов упомянул о столовой и расположенной по соседству с ней библиотеке, описывая быт советской военной базы в городке Уга, к западу от Герата, цензор вернул черновик статьи, вычеркнув все описание, так как оно было слишком детальным. Объяснение было таково: «Американский противник считает, что библиотека может быть только в полку». Вызванный в Москву, чтобы объяснить это и другие нарушения Центральному комитету, Кожухов также получил новые руководящие указания, которые позволяли ему описывать военные операции только на батальонном уровне. Публикации о частях крупнее батальона, как считали наверху, могли дать потенциальному противнику слишком много информации о проводимых операциях в целом. Причем, в одной статье можно было упомянуть не более чем об одной смерти и трех ранениях!

Как и многие из солдат и офицеров, которым он симпатизировал, Кожухов видел ту зияющую брешь между официальной версией войны и ее действительностью. Но его разочарование руководством и войной объяснялось этим лишь отчасти. Многие ветераны, хотя и критиковавшие Москву за то, что та вовлекла Красную Армию в войну, в которой ничего не понимала, и поставила перед ней недостижимые цели, при этом все еще сохраняли веру в то, что помощь своим товарищам-коммунистам является их интернациональным долгом. Чем выше было их звание, тем чаще это встречалось. Ужас и страдание, которым подвергался афганский народ, возможно, только еще больше побуждали их соглашаться с официальной пропагандой, так как это помогало им сжиться со своей ролью в его уничтожении.

Многие более срочные и важные проблемы молодых солдат были обусловлены пренебрежением высшего начальства к их насущным потребностям. Возможно, от политической системы, основанной на массовых убийствах и сохраняемой при помощи угнетения, и нельзя было ожидать ничего большего. Но это не имело отношения к тем скудным поставкам всего необходимого, чтобы сохранить солдат в живых вне поля боя, где они рисковали своими жизнями. Общая боль помогала поддерживать дух товарищества, который укреплял понимание того, что каждая воинская часть должна сделать все возможное, чтобы спасти своих раненых и похоронить убитых. Особенно ввиду того, что командование, находившееся под влиянием старой советской подозрительности — дескать, любой попавший в плен к противнику солдат является возможным предателем, — вероятно, не предпринимало ничего для спасения солдат, попавших в плен к моджахедам. Но в 1989 году, когда диссидент Андрей Сахаров, бывший с самого начала одним из самых известных противников этого конфликта, осудил войну в Афганистане как «преступную авантюру»,[82] многие ветераны восприняли это как критику в свой адрес. Но наибольшую боль ему причиняло то, что он не мог простить это злосчастное советское правило относительно спасения своих военнопленных, которое сами пленные должны были воспринимать как наказание за смерть их товарищей.

Кожухову дважды довелось жить в одной казарме с летчиками вертолетных эскадрилий, прозванных «Черными тюльпанами», так как они перевозили на родину тела погибших солдат. Трупы доставляли в Советский Союз в цинковых гробах под кодовым названием «груз-200». Кожухов слышал много историй о солдатах, убитых при попытке возвратить тела своих павших товарищей, причем некоторые из таких попыток даже оканчивались не в пользу вертолетчиков. Идя на величайший риск, который берут на себя солдаты многих армий во многих странах ради чести и священного боевого братства, каждый советский солдат знал, что там, дома, семьи погибших не получат другой компенсации, кроме тела убитого.

Некоторые гробы приходили домой пустыми. Так было, например, с гробом, в котором должны были находиться останки полковника Александра Голованова, командовавшего 5-м сводным авиационным полком в Кабуле. Незадолго до окончания войны, в феврале 1989 года, Голованов отдал последний приказ по полку о возвращении в Советский Союз, после чего сам вылетел следом за другими на своем вертолете. Но вертолет и его экипаж пропали без вести. Полковник пользовался любовью своих подчиненных, которые присоединились к поиску своего командира, но его машина так и не была найдена.

XII

Спустя шесть месяцев после прибытия в Гардез, рядовой Сергей Салабаев был переведен в артиллерийский полк и приписан к группе из трех человек, составлявшей расчет многоствольной ракетной установки. Как и везде, их действия были направлены, главным образом, на уничтожение мирных поселений. Солдаты слишком боялись обыскивать каждый дом в поисках моджахедов или просто обозленных на новую власть, поэтому они просто взрывали их участки и убивали скот. Тех афганцев, которых захватывали при попытке к бегству, расстреливали, как и всех тех, у кого было чем поживиться — хотя бы наручными часами. Боевые операции против повстанцев были обычно намного менее эффективными. Четверть всех ракет, которые поставлялись для их ракетной установки, просто не взрывались, а из остальных многие не попадали в цель.

Деморализация способствовала широкому распространению наркомании, причем не только среди нижних чинов. Лейтенанты, в разное время бывшие командирами Салабаева, регулярно посылали его в гардезский киоск, расположенный неподалеку от военного аэродрома, чтобы купить гашиш, который делали из конопли, выращиваемой на многих полях за пределами города. Коноплю, как и готовые наркотики, свободно поставляли многие афганцы, стремившиеся подорвать советские усилия и иногда специально бросавшие ее на бронетранспортеры.

С выпивкой у Салабаева и его сослуживцев дела обстояли хуже, поскольку купить спиртное или ингредиенты для его производства было трудно. Бутылка водки стоила от десяти до двадцати чеков, что было слишком дорого для солдат, даже если бы полк Салабаева не размещался примерно в шести милях от остальных частей его бригады и ближайшего военного склада. Местные таверны — так называемые «духаны» — продавали баночное пастеризованное пиво, но и это обычно было слишком дорого. Покупать водку у вертолетчиков, которые привозили ее из Советского Союза ящиками, как правило, было проще и дешевле, но самой лучшей альтернативной было варить собственный самогон. И хотя большая часть необходимых для производства самогона продуктов, как и прочие блага военной жизни, доставались офицерам, предприимчивые солдаты ухитрялись также не оставаться трезвыми. Основной ингредиент, получаемый путем брожения из дрожжей и сахара, называли «брагой». Дрожжи доставали в пекарнях, которые имелись на многих военных базах, а из столовых можно было стащить сахар, но быстрее и легче было воспользоваться запасами медицинского или промышленного спирта, а то и авиационного горючего. Для очистки самогона Салабаев использовал угольные фильтры из противогаза. Чтобы отбить вкус этого ядовитого варева, в него добавляли что-нибудь сладкое, что имелось под рукой — например, леденцы или изюм.

Самогоноварение было занятием коллективным и не всегда добровольным, так как «деды» иногда заставляли готовить самогон молодых призывников, рисковавших получить наказание за это. Хотя многие прапорщики (которые представляли собой эквивалент сержантов в армиях Запада) выполняли роль суровых надсмотрщиков и редко проявляли сочувствие к солдатам своего подразделения, в той части, где служил Салабаев, был прапорщик-армянин, который являлся исключением из этого правила. Он не только воровал продукты из столовой, чтобы кормить своих солдат, но помогал им прятать запасы выпивки и даже помогал добывать некоторые из ингредиентов.

Солдаты пытались запастись алкоголем к праздникам, включая и такой праздник, как сто дней до окончания службы. По этому случаю некоторые брили головы, а чтобы не дать офицерам сорвать веселье, закапывали или прятали выпивку везде, где только можно — иногда даже в пустые огнетушители. Марихуана обычно была дешевле и доступнее, чем алкоголь, и Салабаев курил ее так часто, как мог. Другие подсаживались на героин, который иногда подбрасывали в казармы моджахеды, чтобы завербовать советских солдат. Салабаев однажды был свидетелем того, как два товарища по оружию за несколько месяцев превратились в «духов», после чего были вскоре уволены в запас. Сам Салабаев пытался экономить травку и не курить, когда не было заданий, но на задания он редко отправлялся без кайфа. В пехотных частях солдаты, как правило, могли воспользоваться роскошью забить косячок только после окончания боя, но ему повезло больше, так как у него не было особых поводов волноваться о своей безопасности, потому что его ракетная установка обычно находилась на некотором расстоянии от района непосредственных боевых действий.

Марихуана также помогала Салабаеву успокоить нервы во время сопровождения конвоев, что было особенно опасным с учетом слабого вооружения его войсковой части. Моджахеды, нападавшие на советские конвои из засады, ненавидели 120-мм ракетные установки почти так же сильно, как боевые вертолеты, и обычно избирали их в качестве первоочередной мишени. Узнав о том, что повстанцы обычно сначала открывали огонь по первым и последним машинам колонны, Салабаев старался по возможности держаться подальше от тех и других. Хотя он и боялся быть убитым оружием, произведенным в 1960-х и разработанным еще ранее, тем не менее, он был почти счастлив от того, что его ракетная пусковая установка была установлена в задней части грузовика ГАЗ-66, который был легче и быстрее, чем обычные тяжелые установки на базе грузовиков КамАЗ или «Урал». Салабаев и его товарищи сделали свой грузовик еще более маневренным, сняв с него бронированное покрытие настолько, насколько это было возможно.

Они также редко носили свои бронежилеты. Салабаев считал бронежилет тяжелой и неудобной штукой, особенно невыносимой во время летней жары. Правда, в один из редких холодных дней, он все же надел его — да и то, чтобы согреться. Именно тогда их конвой попал в засаду около Гардеза. После только что выкуренного косяка он едва мог понять, что происходит, когда вокруг него вдруг разразилась стрельба. Впоследствии он почувствовал, что его грудь вся болит и, осмотрев себя, увидел сильный ушиб. Когда же он затем осмотрел и свой бронежилет, то обнаружил пулю, которая расплющилась как заклепка о правую переднюю часть бронежилета.

Но подобные убогие, порой извращенные условия службы не были повсеместным явлением. Опыт разных воинских частей сильно отличался. Офицеры некоторых из них, напротив, глубоко заботились о солдатах, находившихся под их командованием, и не допускали проявлений «дедовщины». И примеров героизма было не меньше, чем садизма. Один из таких честных офицеров, упомянутых выше, был Валерий Востротин — по крайней мере, судя по тому, что о нем рассказывали. Востротин вернулся в Афганистан в 1986 году в звании полковника, приняв командование 345-м воздушно-десантным полком в составе 2500 человек. Рассказывали, что после того, как однажды два призывника пожаловались ему на издевательства со стороны старослужащих, на следующее же утро еще до рассвета он построил своих солдат, якобы, для строевых занятий. Выяснив имена «дедов», которых призывники обвиняли в избиениях, он приказал их жертвам отплатить им той же монетой. Те сняли каркас с коек и подвесили «дедов» за ноги и за голову, после чего выжгли им сигаретами на коже надпись «200 дней до демобилизации».

XIII

Несмотря на все трудности и кадровые перемены, которые поначалу, казалось, не обещали ничего хорошего, конец 1984 года стал для Советов поворотной точкой. Когда в декабре умер министр обороны Дмитрий Устинов, один из главных сторонников вторжения в Афганистан, его заменил еще один из главных «архитекторов» вторжения — маршал Сергей Соколов. В то же самое время Валентин Варенников, заместитель начальника советского Генерального штаба, был назначен главнокомандующим южного направления и командующим советскими вооруженными силами в Афганистане. Эти кадровые перестановки были частью более широкого процесса продвижения офицеров-ветеранов афганской войны вверх по иерархической лестнице. Вернувшись в Москву, члены «афганского братства», как назвал эту группу писатель Александр Проханов, легко узнавали друг друга по одежде и манерам.

Варенников, участвовавший в обороне Москвы против гитлеровского вторжения в 1941 году и в битве за Сталинград год спустя, закончил Великую Отечественную войну в качестве одного из командиров, чьи солдаты помогали штурмовать рейхстаг в Берлине. Хотя усатый престарелый герой был вначале одним из многих военных руководителей, кто выступал против вторжения в Афганистан, теперь он должен был показать, как советское высшее руководство ведет войну. Много проклятых лет ненужных жертв запечатлено в радужных отчетах о стабильном прогрессе в Афганистане, которые он передавал в Политбюро раз в полгода. Но и в самом Политбюро намечались крупные изменения. Когда, вскоре после своего назначения в декабре 1984 года, Варенников выступил со своим первым докладом перед «афганским комитетом» Политбюро, возглавляемым министром иностранных дел Громыко, он как раз описывал последние достигнутые успехи — закрытие границы Афганистана с Пакистаном за счет создания афганской пограничной охраны. Неожиданно посреди своего выступления он с удивлением увидел, как в зал вошел еще один член Политбюро и сел за стол прямо напротив него. Это был Михаил Горбачев. Выслушав стандартные оптимистические заявления, Горбачев недвусмысленно высказал свое мнение: советские войска должны быть выведены из Афганистана.

Несколько месяцев спустя Горбачев стал новым главой советского государства. Закончив юридический институт, он работал партийным лидером своей родной Ставропольской области на юге России, пока в 1978 году продвижение по службе не привело его в Москву, где он стал секретарем Центрального комитета по вопросам сельского хозяйства. В следующем году он был введен в состав Политбюро, где его покровителем стал Андропов. Приход Горбачева к власти в марте 1985 года в качестве генерального секретаря КПСС, ставшего не только самым молодым членом Политбюро, но и четвертым советским лидером за последние три года, оказал существенное влияние на ход войны, будущее России и события в мире. В отличие от своих старых и больных предшественников, он вынашивал грандиозные планы реформ, которые должны были преобразовать советскую экономику и сделать советское общество более открытым, если смог бы добиться одобрения, что было очень трудно сделать. Противодействие со стороны многих партийных руководителей вынудило его искать поддержки везде, где только можно было ее найти, в том числе и в военной среде. Отчасти ради этого он решил дать Красной Армии еще один год полной свободы действий, чтобы довести до конца войну в Афганистане так, как военные считала нужным, а потом свернуть ее.

Изменить ход войны и закрепить ее окончательный результат также помогла американская политика. Внешняя политика Рональда Рейгана, который вновь одержал полную победу на выборах 1984 года, была направлена на противостояние коммунистическим режимам в Никарагуа и Сальвадоре. Но вскоре Конгресс заставил его подписать директиву о национальной безопасности, в которой недвусмысленно говорилось о поддержке Вашингтоном моджахедов. В конце 1985 года США выделили Пакистану на эти цели четверть миллиарда долларов, что было больше, чем вся помощь, выделенная Соединенными Штатами на поддержку афганских повстанцев за все предыдущие годы.

Однако потребовалось несколько месяцев для того, чтобы позиции Москвы и Вашингтона в отношении Афганистана начали меняться. В 1985 году советские войска и их афганские союзники одержали победу в тяжелом сражении, которое стоило большого количества жертв с обеих сторон. В январе Советы начали сразу несколько крупных наступлений с целью выманить отряды моджахедов с их баз. В ходе многих из этих операций заметную роль сыграла Афганская армия, ставшая более многочисленной и лучше подготовленной за это время. После весенней оттепели, в ходе наступления в Майданской долине к югу от Кабула, советские войска применили недавно разработанные кассетные бомбы, каждая из которых содержала шестьдесят смертоносных бомб меньшего веса. В мае советско-афганские войска развернули наступление вверх по Кунарской долине на север от Джелалабада в сторону Барикота, к верховьям долины, находившимся уже в непосредственной близости от пакистанской границы, где моджахеды атаковали гарнизон афганских войск.

После успешного завершения этой операции Варенников в качестве высшего военного начальства предпринял свою первую поездку за пределы Кабула. Он побывал в Джелалабаде, затем направился на север — к Асдабад и Барикот, где группа старейшин обещала прекратить поддержку моджахедов в обмен на прекращение бомбардировок их деревень советской авиацией. Пораженный простотой этого предложения, Варенников согласился. Одновременно он еще более укрепился в своем критическом отношении к Бабраку Кармалю. Если Кармаль, пытавшийся всячески усилить свой контроль над афганскими провинциями, назначал во главе провинциальных органов власти чиновников из министерства внутренних дел, ХАД и других центральных ведомств, то Варенников, наоборот, считал, что назначение посторонних людей на местах только усиливает недоверие людей к правительству. Его встреча со старейшинами еще более убедила его, что советские войска чувствовали бы себя намного лучше в этой стране, если бы местным жителям позволили самим управлять своими делами.

Хотя из-за засухи, упадка сельского хозяйства и разрушения инфраструктуры Афганистана моджахедам становилось все сложнее жить вне сельских районов, помощь повстанцам из-за границы продолжала стремительно расти. Вскоре, вдобавок к уже полученным ими ботинкам, одеялам и радиопередатчикам, они получили и новое оружие, в том числе переносные ракеты СА-7[83] и китайские 107-мм и 122-мм ракеты с большей дальностью поражения, чем у минометов. Это новое вооружение позволяло им обстреливать большие города и удаленные посты правительственных войск. Тогда же в Афганистан начали стекаться иностранные мусульмане-наемники, чтобы помочь своим афганским собратьям в их «джихаде».

Несмотря на неудачи в боях против действующей армии, повстанцы продолжали нападать на военные объекты и советские колонны. В середине июня войска Масуда совершили одно из самых дерзких за всю войну нападений на гарнизон Афганской армии в Панджшерской долине. После операции «Панджшер-7» афганские и советские войска по большей части ограничились патрулированием долины на вертолетах. Самый северный армейский гарнизон — батальон в составе примерно 500 человек — размещался в селении Печгур. Ночью, обезвредив мины, бойцы Масуда начали штурм крепости, куда, как выяснилось, незадолго до того прибыла делегация высокопоставленных офицеров. В ходе боя повстанцы убили афганского генерала и полковника, взяв в плен около пятисот человек, включая еще пять полковников. Масуд вывел примерно четверть всех пленных выше Панджшера к перевалу, ведущему из долины, когда советские войска начали ответное наступление. Эта операция под кодовым названием «Панджшер-9» завершилась полной неудачей. Вместо того, чтобы отвлечь людей Масуда и спасти пленных, высадившиеся с вертолетов десантники нашли лишь трупы советских солдат — более 130 человек, причем все они, скорее всего, погибли от советских бомб, а не от рук моджахедов.

В конце августа 1985 года Советы предприняли самое крупное наступление после «Панджшера-7» с целью уничтожения баз повстанцев в провинции Логар к югу от афганской столицы. Пока войска продвигались на юг от Кабула и на восток от Джелалабада, вертолетные атаки были нацелены главным образом на несколько основных лагерей моджахедов. Остальные силы, продвигаясь к Хосту, на юго-восток от Кабула, вступили в бой с мятежниками в горах, где четыре сотни моджахедов Хекматьяра под огнем советских войск пришли на помощь бойцам Сайяфа, что было редким случаем сотрудничества между разными группировками повстанцев. Выйдя к Хосту, советские войска двинулись дальше на юг, по направлению к большому подземному комплексу моджахедов, но в сентябре растущее сопротивление противника остановило их.

Возобновив наступление следующей весной, Афганская армия развернула наступление против крупной тыловой базы моджахедов в Зхаваре, на пакистанской стороне границы. Эта база, представлявшая собой разветвленную сеть туннелей и охранявшаяся устаревшими зенитными орудиями, находилась под контролем фундаменталистского командира Джаллалудина Хаккани из группировки «Исламская партия» Юниса Халеса. Подземный комплекс был оснащен генераторами, телефонной связью и мастерскими. Западных журналистов и иностранных чиновников не раз приглашали посетить эту базу как своего рода символ независимости повстанцев.

Штурм начался после того, как в Хосте, непосредственно к северу от Зхавара, высадилось более четырех тысяч советских десантников. По согласованию с ними около восьми тысяч мотострелков выдвинулись на юго-восток от Гардеза, в то время как советские самолеты предприняли несколько бомбардировок туннельного комплекса, а воздушно-десантные войска отрезали моджахедам пути к отступлению в горы к пакистанской границе. В ходе тяжелого боя среди гор и подземных туннелей было убито около тысячи моджахедов. В конечном счете, советско-афганские войска одержали победу, захватив несколько тонн вооружения и боеприпасов, включая четыре танка и несколько тысяч мин, что значительно подняло моральное состояние Афганской армии.

XIV

Валентин Варенников являлся не единственным высокопоставленным советским чиновником, кто уже был сыт по горло правлением Бабрака Кармаля, который не пользовался авторитетом, проводил непродуктивную политику и к тому же был склонен к пьянству. Чтобы заручиться общественной поддержкой, в апреле 1985 года Кармаль созвал региональных представителей на «Лойя джиргу», после чего провел выборы. Затем он создал «Комиссию национального примирения», которая должна была в следующем году разработать новую конституцию страны. Тем не менее, Кремль все же заставил афганского президента оставить свой пост. В апреле 1986 года его отправили в Советский Союз, якобы для медицинского обследования. Когда он так и не смог появиться на крайне важном ежегодном апрельском революционном параде 27 апреля, стало ясно, что его дни сочтены. Неделей позже Центральный комитет НДПА уволил его по состоянию здоровья и избрал новым генеральным секретарем тридцативосьми летнего Мохаммеда Наджибуллу, который до тех пор занимал пост начальника службы безопасности ХАД. Кармаль оставался президентом страны до ноября 1986 года, когда вместо него был избран никому не известный и не имевший реальной власти Мохаммед Чамкани. В ноябре 1987 года вместо него президентом был избран Наджибулла.

Советская верхушка — начиная с Варенникова и ниже, руководившая военными действиями в Афганистане, нашла полное понимание со статным и общительным Наджибуллой, который представлял собой полную противоположность Кармалю — не только своим телосложением, но и характером. Так, Варенников считал «Наджиба», хорошо говорившего по-английски и поверхностно знавшего французский, хорошо образованным и политически проницательным лидером. Наджибулла, бывший одним из основателей фракции «Парчам» в НДПА был внуком пуштунского вождя племени, таким образом сочетая в себе оба важных качества для того, чтобы стать авторитетной фигурой в Афганистане, и к тому же очень любил власть. При Амине Наджибуллу отослали послом в Иран прежде, чем отправить в отставку и лишить гражданства. Он вернулся в Афганистан после советского вторжения. Здесь он снова жадно включился в политические игры и, как начальник службы безопасности, прославился участием в пытках и казнях. При правлении Кармаля его влияние продолжало расти — отчасти благодаря его успешным действиям по вытеснению с политической арены сил царандоя, которые находились под началом возглавляемого Гулябзоем министерства внутренних дел, бывшему оплотом фракции «Хальк» в НДПА, которая противостояла «парчамистам». После того, как в 1985 году следователи ХАД приступили к арестам офицеров царандоя, обвинив их в антисоветской деятельности, в январе 1986 года было сформировано министерство государственной безопасности, одной из задач которого было наблюдать за отдельными подразделениями царандоя. (Министерство Гулябзоя пережило эти репрессии, однако самого Гулябзоя президент Наджибулла продолжал считать одним из своих главных соперников. После серии стычек, в 1988 году Гулябзой был отправлен в Москву в качестве посла Афганистана).

Наджибулла также извлек свою выгоду и из событий в Пакистане. В конце 1985 года пакистанское правительство организовало ряд нападений на пуштунских лидеров некоторых племен в граничащей с Афганистаном Северо-Западной Пограничной провинции, где практически не действовали никакие законы. Наджибулле удалось укрепить свой авторитет среди пуштунов, пообещав поддержку и оружие их оскорбленным военным вождям. Варенников полагал, что у Наджибуллы были большие шансы добиться «национального примирения» в Афганистане, которое советский командующий считал ключевой предпосылкой для стабилизации конфликта и выводу советских войск. В ходе одной из первых из его многочисленных встреч с «Наджибом» и его главным советским консультантом Виктором Поляничко, все трое согласились использовать для этой цели 580 военных контрольно-пропускных пунктов на дорогах Афганистана, на каждом из которых постоянно дежурило по нескольку десятков советских и афганских солдат. Поскольку эти пункты напрямую взаимодействовали с большей частью местного населения, Варенников считал, что они могли бы распределять пищу, топливо, мыло и другие предметы обихода среди афганцев с целью свести к минимуму поддержку моджахедов со стороны местных жителей. Но препятствием для этих и других усилий по укреплению авторитета правительства оставалась советская оккупация. Популярность Наджибуллы в сельской местности была не намного больше, чем у его предшественника Кармаля.

Тем не менее, Советы продолжали одерживать все новые победы в войне. Разрозненные группировки моджахедов, неспособные действовать сообща, могли лишь обороняться. Военные усилия Москвы по-прежнему мало помогали достигнуть окончательной цели, а именно — помочь дружественному коммунистическому правительству эффективно управлять Афганистаном. Война затянулась еще на пять тяжких лет, в течение которых повстанцы с помощью умелой бравады и иностранной помощи продолжали свое сопротивление силам, намного превосходившим их собственные. Боевые действия стали еще более напряженными в течение того года, который Горбачев предоставил военным на завершение войны. На очередном съезде Коммунистической партии в Москве в феврале 1986 года он заявил, что «контрреволюция и империализм превратили Афганистан в кровоточащую рану».

Тремя месяцами позже, в мае 1986 года, Организация Объединенных Наций, которая с 1982 года выступала посредником в продвигавшихся с трудом переговорах между правительствами Афганистана и Пакистана, помогла организовать мирные переговоры между Советами и моджахедами. Во время встречи на высшем уровне в Женеве в ноябре 1985 года новый советский лидер Горбачев ясно дал понять Рейгану, что он серьезно относится к выводу советских войск из Афганистана и предложил новый срок — через четыре года. И все же, переговоры не привели к какому бы то ни было соглашению. Вскоре Горбачев объявил о частичном одностороннем выводе советских сил из Афганистана, численность которых к тому времени выросла до 115 000. Он заявил о выводе 6000 из них. Правда, американская разведка утверждала, что в то время как некоторые советские воинские соединения действительно вернулись домой, на смену им в Афганистан в том же году было отправлено еще 9000 советских солдат.

Позже Варенников обвинял Вашингтон в том, что тот сыграл ведущую роль в попытках помешать успешному завершению войны и в подрыве политики «национального примирения». Несомненно, ЦРУ приложило все свои силы, чтобы убедить лидеров моджахедов продолжать свои действия с целью еще более втянуть Советский Союз в этот изматывающий смертельный конфликт. И разве не очевидно, что это было отзвуком высокоэффективной политики «холодной войны»?

Глава 6

Рокировка

I

В сентябре 1985 года непосредственный начальник Николая Калиты позвонил ему в его офис в новой штаб-квартире начальника Первого Главного управления КГБ, недавно отделанной в духе новомодного финского дизайна. Оплот советской внешней разведки располагался в бетонно-панельном пригороде Москвы — Ясенево. 26-летний Калита сразу же бросился к зданию дома, где размещали обычно гостей КГБ из Никарагуа, Кубы и других стран советского блока. За свои пять лет службы в КГБ этот способный и общительный офицер успел заслужить особое уважение начальства.

— Как вы смотрите на то, чтобы войти в «группу «А»? — спросил шеф Калиты, при этом нимало не удивившись озадаченному выражению, которое появилось на лице его подчиненного. Ведь молодой офицер, как и большинство сотрудников КГБ, никогда не слышал о такой группе…

— Вы слышали что-нибудь о штурме дворца Амина? — продолжил начальник.

Калита слышал об этой операции, которая проводилась еще семь лет назад и уже успела стать легендой. Слышал он и той роли, которую сыграл в ней спецназ…

— Ну, я знаю немного об этом, — ответил он.

— Хорошо. Так вот «группа «А» и захватывала дворец.

Пытаясь выйти из тупика в Афганистане, КГБ все более активизировал операции спецназа. Калита не стал раздумывать дважды и сразу принял такое исключительное предложение. Он присоединился к группе офицеров КГБ, которые прошли уйму тестов на физическую и психологическую пригодность, чтобы войти в состав самой молодой и самой элитной части специального назначения, которая в скором времени получила новое имя — группа «Альфа».

Во время одного из занятий Калите была поставлена следующая задача: «Вы в тайге с другими офицерами. Воды нет, а в ваших флягах осталось лишь несколько глотков. Ваш товарищ выпил все, но просит у вас еще. Дадите вы ему остаток вашей воды?».

— Да, — кивнул Калита, — я бы дал ему.

Очевидно, ответ был правильным…

Ежедневные тренировки постоянно менялись с целью отсеять лишних кандидатов. Расслабившись с обучаемыми за чашечкой кофе и беседой о семье, инструкторы в любой момент могли спросить: «А ты готов умереть завтра?» Если ответ «Да!» не раздавался сразу же, кандидата отчисляли. Так же обстояло дело и с недостаточной пригодностью или готовностью к физическому контакту с противником, подтверждением чего мог служить хотя бы письменный рапорт о драке или даже арест.

После того, как Калита был зачислен в группу, ему пришлось пройти еще более суровый курс подготовки, чем шесть лет назад проходил Валерий Курилов из группы «Зенит» перед штурмом дворца Тадж-Бек. Во время подготовки приходилось выполнять и настоящие задания. На время одного из таких заданий Калиту временно прикрепили к группе офицеров МВД, которые должны были освободить пассажиров самолета, захваченного двумя солдатами-дезертирами из сибирского города Уфы. Угонщики успели убить одного заложника и двоих милиционеров, прежде чем их удалось обезвредить и арестовать.[84] Несмотря на все трудности такой подготовки, Калита был рад этой атмосфере — относительно свободным отношениям между подчиненными и их командирами, установившейся с тех пор, как КГБ стало считать их сливками своих специальных сил, а не каким-то куриным дерьмом.

Последним испытанием должна была стать 2-месячная командировка в Афганистан с декабря 1986 года. Благодаря фальшивым «легендам» и удостоверениям, некоторые офицеры «группы «А» числились как военные инженеры, тогда как Калита и другие были официально приписаны к армейским частям. И хотя их назначение было секретным, их письма, отправленные своим семьям из советской Центральной Азии, открывали многое, поскольку и отправляли их из пыльного туркменского городка Керки, расположенного всего в 40 милях от афганской границы. Прибытие «новобранцев» в униформе без знаков различия озадачило солдат из воздушно-десантной части, к которой они были временно прикреплены. Новое пополнение — мужики в возрасте около тридцати лет — не были похожи на молодых призывников. К тому же они носили натовские ножи, эффектные компасы и необычные каски особого образца с двусторонней радиосвязью. К тому же им было позволено носить солнцезащитные очки и переделывать на любой вкус свою униформу, что было запрещено солдатам Красной Армии.

Через несколько дней, которые ушли на акклиматизацию и совещания по поводу последних событий в Афганистане, офицеры спецназа были доставлены самолетом в Шибирган — афганский город на северных равнинах страны, где уже валялось множество обгоревших каркасов от самолетов и вертолетов. Там их расквартировали вместе с мотострелковым полком, главной задачей которого в этом районе было охранять советских инженеров, занимавшихся разведкой месторождений природного газа. Гуляя по улицам Шибиргана, Калита особенно удивлялся женщинам, одетым в «бурку», и мальчишкам с протянутыми руками, пристававшим с криками «Бакшиш! Бакшиш!» в надежде выклянчить денег или хоть какой-то подарок. За пределами города большую часть северного Афганистана контролировали полевые командиры узбекских и таджикских моджахедов. Один узбек по имени Расул Пахлаван,[85] считавшийся командиром высшего ранга, своей беспощадной властью держал под контролем всю провинцию Фарьяб. В феврале советские спецслужбы получили развединформацию, что тот планирует перебраться со своей группировкой мятежников в Пакистан после ссоры с местными пуштунскими племенами. Тем не менее, части Афганской армии и советские войска выдвинулись в этот район, чтобы перекрыть группировке Пахлавана пути к отступлению. А мест, через которые он мог бы легко уйти, было много.

В конце того же месяца «группа «А» была отправлена на задание с целью перехватить и атаковать группировку Пахлавана. Советское командование получило дополнительную информацию, что группировка двигалась по высохшему руслу реки среди пустынных кустарников. Незадолго до наступления полночи Калита был послан на военный пост из 30 человек, включавший в себя советский минометный взвод и подразделение афганских солдат. В трех часах пути к югу от Шибиргана они на трех БТРах подошли вплотную к сухому руслу реки. В кромешной тьме им пришлось рыть окопы. Калита уже готовился занять пулеметную позицию для поддержки снайпера из группы «А», когда командовавший подразделением майор вызвал его на пункт связи, который размещался неподалеку, чтобы принять сообщение. Тому пришлось оставить свой окоп и, спотыкаясь и едва различая что-либо в темноте, искать пункт связи. Нашел он его только тогда, когда услышал русскую речь прямо перед собой. Командир минометного подразделения оживленно обсуждал положение с двумя лейтенантами.

— Сережа, у них больше двух тысяч бойцов!

— Я не верю в это! Но если так, то мы в глубокой заднице! — ответил другой офицер.

Группировка моджахедов, оказавшаяся гораздо более крупной, чем предполагалось, почти наверняка превосходила по численности небольшой отряд советских и афганских войск…

Калита вернулся на свою позицию, где бойцы уже получили приказ о полной боевой готовности и, пригнувшись, разбегались по траншеям, расположенным по обе стороны пересохшего русла. У Калиты было достаточно времени подумать над тем, что их всех ожидает, и тут в самом деле было от чего запаниковать. Ему уже давно было знакомо чувство страха перед боем, но он надеялся, что и в этот раз это чувство не помешает ему применить все свои боевые навыки, а уж в них-то он был уверен. Хотя одновременно он был готов и к худшему. Впрочем, такая готовность тоже нужна, когда знаешь, что если дело дойдет до сражения, практически нет шансов остаться в живых.

Его мысли прервал слабый звук шагов по камням. В тот же момент Вася, снайпер из «альфовцев», толкнул его под локоть.

— Это гребаные душманы! — прошептал он. — Давай уложим засранцев прямо сейчас!

Калита тщательно оглядел местность через свой прибор ночного видения, но не заметил ничего; прибор должен был улавливать любой самый малейший луч света, чтобы работать, но его не было. Ему удалось различить лишь какую-то смутную тень.

— Стреляй их! — торопил Вася. — Не дай им подойти ближе!

— Обожди, — прошептал ему в ответ Калита. — Я хочу быть уверен, чтобы наверняка достать его.

Едва различимая в свете прибора ночного видения тень постепенно приобретала все более ясные очертания. Было в ней что-то, не похожее на душмана. И тут Калита понял — на голове у этого человека каска!

— Это не душман, — сказал он Васе. Затем, уже более громким шепотом, обратился к пока еще скрытой в темноте фигуре:

— Кто идет?

— Не стреляйте! — ответил по-русски голос из темноты. Это был майор, заблудившийся в кромешной тьме. Он как раз возвращался с пункта связи. Наткнувшись на русло реки, он стал искать путь назад, думая только об одном: «Господи, лишь бы они не открыли огонь, лишь бы они не открыли огонь!».

Спустя еще некоторое время, двое десантников, окопавшихся вблизи песчаной дюны у излучины реки, заметили какую-то одинокую фигуру. Это оказался разведчик мятежников. Он осторожно двигался вдоль русла, иногда поднимаясь на дюну, чтобы подать сигнал фонариком тем, кто шел позади него. За ним двигалось еще несколько разведчиков, один следом за другим, а еще в полумиле за ними следовал вооруженный отряд. Если бы разведчики прошли незамеченными, за ними двинулись бы основные силы моджахедов.

Разведчик приблизился к песчаной дюне, где прятались десантники. Они даже могли слышать его дыхание. Замерев, солдаты тщетно пытались сдерживать свое собственное дыхание, что было довольно трудно при таком нервном напряжении. Пот заливал глаза. Разведчик остановился прямо вблизи их окопа, но все же не заметил их, хотя те уже чувствовали запах его немытого тела и при желании могли бы даже схватить его за ногу. Десантники думали, что им делать. Попытаться напасть сразу и перерезать ему горло или пропустить вперед? Они решились на второй вариант, так как другие разведчики, следовавшие за первым, все успели бы предупредить о случившемся основной отряд моджахедов.

Любой звук схватки стал бы для моджахедов сигналом и означал бы провал всей операции. Единственной надеждой десантников, хотя и очень рискованной, было атаковать основные силы, когда они окажутся прямо перед ними. Иначе же, моджахеды получат достаточно времени, чтобы собрать все свои силы и в ходе новой атаки уничтожить весь их небольшой отряд.

Минуты ожидания казались вечностью, но вот, наконец, первый разведчик двинулся вперед, не заметив их.

Вдруг непонятно откуда подул ветер, подняв пыль с характерным завыванием… В это время русло реки пересекли еще несколько разведчиков. За ними двигался авангард — человек пять, с более тяжелым вооружением. Когда один из них наткнулся на окоп, где сидели еще двое афганских солдат, десантники поняли, что пришло время действовать. Они открыли огонь, однако не успели остановить другого моджахеда, который выстрелил как раз в тот момент, когда один из людей «Альфы» заколол его ножом. Еще несколько солдат выскочили из своих окопов и убили троих других моджахедов, захватив еще двоих в плен. Пока оттаскивали пленных, связанных и с кляпами во рту, Калита услышал вдалеке приглушенный звук заводимого дизельного мотора. За изгибом реки сверкнули фары, на мгновение высветившие основную колонну противника, двигавшуюся в их сторону.

Насколько можно было видеть, свет фар приближался. Значит, группа разведчиков так и не успела предупредить основные силы моджахедов, что их уже ждут на другом берегу. Калита уже готов был устроить для них засаду, но тут фары погасли, даже не достигнув излучины реки. Очевидно, мятежники повернули в другом направлении, потеряв контакт по радиопередатчикам с передовой группой разведчиков. Впоследствии оказалось, что все именно так и было.

Небольшая советско-афганская группировка не стала преследовать моджахедов; в этом смысле операция провалилась. Ушла ли группировка Пахлавана в Пакистан, или нет, Калита так и не выяснил. Но зато он был жив благодаря порыву ветра, принесшему удачу ему и смерть разведчику моджахедов…

II

Офицерам 56-й бригады в Гардезе, в которую попал призывник Сергей Салабаев, пришлось много поработать с молодыми солдатами, находившимися под их командованием. В основном эта проблема была связана с нехваткой прапорщиков (советский эквивалент сержантов[86]). Когда лейтенант, непосредственный командир Салабаева, снисходил до разговора с ним, то часто это были «приказы» просто украсть со склада то или это. Солдаты прозвали таких офицеров «шакалами». Но Салабаев обычно игнорировал требования офицеров о «конфискации» продуктов и выпивки.

В то время как солдаты, рисковавшие жизнью, сражаясь против душманов, курили отвратительные сигареты «Памир», офицеры курили сигареты марки «Столичные» или «Ява», а некоторые и что-то получше. Солдаты-призывники размещались в палатках, офицеры же жили в отапливаемых деревянных бараках, где баловались такими деликатесами, как сыр, паштет, консервированные сардины и крабовое мясо. Зато отвратительное на вкус мороженное мясо, которым Салабаеву и его сослуживцам приходилось кормиться всю зиму, имело штамп «1942». За редким исключением, в большинстве советских частей (кроме Кабула и других транспортных центров), было трудно добыть приличный провиант. Военным доставалось только то, что оставляли официальные власти и то, что можно было украсть с центральных складов. Но постепенно положение стало улучшаться. По словам Салабаева, после первого года службы, когда он мечтал о молоке, овощах и свежем мясе, на второй год он действительно смог насладиться бараниной, говядиной и маслом. В промежутках между завтраком, обедом и ужином голод утоляли соленым свиным салом с маслом, если оно было.

В питьевую воду обычно добавлялся хлор, чтобы убить бактерии, но она все равно оставалась такой же мутной. Когда запас хлорки заканчивался, «очистка» воды производилась с помощью старых тряпок или просто через пищеварительную систему. Болезни по-прежнему опустошали их ряды. Лишь нескольким из сослуживцев Салабаева удалось избежать гепатита, который он сам перенес, и к которому потом добавилась малярия, из-за чего он целый месяц пролежал в госпитале. Многие из его знакомых также страдали от дизентерии и тифа. А с учетом того, что моджахеды не давали им покоя, особенно трудно больным приходилось в дни и недели операций, когда солдаты находились далеко от своих баз. После особо сильных приступов поноса им приходилось сжигать свою одежду и самим обливаться бензином. Хотя это и помогало, стойкий запах сохранялся еще несколько дней.

Офицеры имели гораздо больше возможностей удовлетворять свои плотские прихоти. Сослуживцы Салабаева говорили, что случайно слышали, как командир бригады заявил, дескать, во избежание гомосексуальных отношений среди офицеров, ему нужно получить как минимум четыре женщины — в качестве секретарш, кухарок или на другие подсобные должности. А когда женщинам позволили стрелять из автоматов и пистолетов на офицерских вечеринках, так пальба не стихала по нескольку часов. Времяпровождение с ними стоило 25 «чеков» (внутренняя валюта, выплачивавшаяся служебному персоналу). Цена недоступная для солдат-призывников, получавших в месяц 10 «чеков», даже если бы они могли найти уединенное место для интимных отношений. Однако и призывникам иногда доставалось удовольствие заняться сексом. Даже несмотря на жадную, как правило, натуру проституток, некоторым солдатам порой все-таки удавалось добиться от них благосклонности после нескольких глотков водки, мясных консервов и подобных мелких подарков.

«Зеленые» необстрелянные лейтенанты, некоторые из которых все еще верили в идеологию марксизма-ленинизма и не были знакомы с реалиями войны, заслуживали такой унизительной характеристики, какую дает им Салабаев. Не то чтобы многие офицеры в их полку желали непосредственно участвовать в боевых действиях. Просто ни разу не приблизившись ни на шаг к месту настоящего сражения, они хотели стоять позади и отдавать команды. Солдаты-призывники считали, что именно неопытность и некомпетентность таких командиров, рассматривавших своих людей лишь как «пушечное мясо», и были причиной больших потерь, а их наплевательское отношение к подчиненным делало их жизнь еще хуже. Вскоре жизнь разделила всех на две категории. «Те, кто имеет» — это были те, кто успешно воровал, часто по хорошо спланированной схеме, включая маневр отвлечения. «Те, кого имели» — означало тех, кто не имел возможности что-то украсть или сам подвергался поборам.

Помимо краж со складов бригады, происходили и грабежи афганского населения. Земледельцы из горных районов вокруг военной базы в Гардезе работали не покладая рук, чтобы как-то свести концы с концами, перевозя плодородную почву из более низких долин, чтобы удобрить свои небольшие участки земли. Но Салабаев и самые жадные из его сослуживцев не упускали случая «потоптать» их участки, чтобы поживиться выращенными там огурцами и помидорами, какие заметят. «Потоптать» в буквальном смысле, так как при этом они обычно вытаптывали ростки винограда, тыкв и арбузов. Несколько сослуживцев Салабаева погибли после того, как земледельцы стали устанавливать мины на своих полях, чтобы прекратить грабежи.

Снабжение обмундированием было не намного лучше. Новоприбывшие призывники часто имели помимо прочего обмундирования ботинки с высокими берцами, перчатки, шляпы и что-нибудь теплое. Старослужащие же, которым почти не светило получить новую рабочую одежду, которая быстро приходила в негодность, заставляли новобранцев отдавать им их обмундирование в обмен на старое, как правило, очень грязное. Впрочем, еще одной из причин этой смены была повсеместная нехватка форменной одежды и знаков различия родов войск. Не последнее место среди частых «самоволок» Салабаева была и добыча горючего. Подкупив караульных, что было легко, так как те тоже не особенно любили свою службу, можно было обменять бидон керосина на пару теплых овчинных полушубков, или джинсы, или японский кассетный магнитофон. Особенно ценились двухкассетные магнитофоны, на которых можно было перезаписывать кассеты для их последующей продажи. Даже маленький диктофон «Sanyo» стоил двести «чеков», что составляло жалованье простых солдат вроде Салабаева за полтора года.

Также военнослужащие 56-й бригады, как и во многих других советских частях, продавали моджахедам оружие и боеприпасы, захваченные во время боевых операций, а иногда и просто похищенное со складов. Порой из этого удавалось извлечь большую выгоду. Некоторые из солдат, вовлеченных в этот бизнес, пытались «заначить» или украсть как можно больше всего для того, чтобы потом купить джинсы «Western». Хотя один из друзей Салабаева заработал столько, что постоянно беспокоился, где ему прятать свою «кассу». По всей видимости, он использовал для хранения наличных использованные гильзы от 150-мм снарядов, закапывая их на территории части со всеми предосторожностями, чтобы никто не увидел. Что касается самого Салабаева, то он скоро избавился от угрызений совести по поводу хищений, поняв, что «человек человеку волк», все люди звери, а цивилизация — всего лишь внешний лоск, слетающий при первом же удобном случае. Окончательно придя к убеждению, что высшей целью является нажива, он более или менее успокоился, точнее, стал равнодушен ко всему происходящему настолько, что это казалось чудным даже для его сослуживцев, которые прозвали его «лентяем».

III

Действуя со своей базы в северном Шибиргане, группа «А», где служил Николай Калита, часто обеспечивала безопасность для тайных встреч с советскими агентами в среде моджахедов. Для организации таких встреч, спецназ должен был вылетать в пункты, выбранные КГБ и ГРУ, чтобы заранее вырыть окопы и обеспечить прикрытие, если это понадобится. В ходе одной из таких встреч была получена ценная информация, что полевой командир местной группировки моджахедов планирует встречу в близлежащей деревне.

Советские войска изготовились к атаке поселка, окруженного глинобитными стенами. Когда командиры моджахедов вошли в один из домов, по ним дали залп из двух минометов, причем вторая мина сразу же попала в цель. Снайперы своим огнем заставили моджахедов отступить к узкому ущелью, где их принялись расстреливать уже снайперы из группы «А». Операция оказалась показательно успешной. Большинство повстанцев были убиты или взяты в плен. Правда, Калита так и не узнал, эта ли операция изменила положение в данном районе на несколько ближайших недель, или нет.

Группа «А» также занималась охраной инженеров-газовщиков и рабочих. Чтобы помешать моджахедам взорвать трубопроводы и обеспечить охрану персонала, ремонтировавшего их, несколько офицеров КГБ вылетели в указанные места для обеспечения безопасности периметра. Другие подразделения часто участвовали в «зачистках» — операциях по поиску мятежников в окрестных кишлаков. Как и многие другие советские военнослужащие, Калита считал эту работу наиболее опасной, особенно в брошенных деревнях, где прежде всего следовало ожидать неожиданных нападений. Присутствие женщин и детей означало, что здесь можно передохнуть свободно. Но проезжая через такие кишлаки, где не видно было признаков жизни, БТРы обычно увеличивали скорость до максимума.

Недоверие Калиты к афганцам усилилось после знакомства с одним солдатом афганской правительственной армии, которого некогда похитила местная группировка моджахедов и насильно заставила сражаться против советских войск… пока его командир сам не перешел на сторону новой власти и не начал сотрудничать с Афганской армией. В итоге Калита пришел к убеждению, что для большинства афганцев подобные сделки с переходом из одного лагеря в другой были обычным делом.[87] Чтобы выжить и избежать страданий, единственным спасением было предательство, так как любая верность длится до тех пор, пока это позволяет избежать ужасов повседневной жизни. Повсеместная жестокость ужасала порой даже закаленных солдат. Прибыв однажды на место боя сразу же после его окончания, Калита увидел советского солдата, с которого моджахеды целиком содрали кожу. Он сидел под деревом, закутанный в полотнище, причем был еще жив…

Пытаясь помешать таким актам жестокости, афганское МВД — Царандой — также применяло жестокие наказания, возможно, из-за того, что в его собственных рядах все более ширилось кумовство, создавая ощущение безопасности и безнаказанности. Калите пришлось как-то раз остановить группу офицеров царандоя, когда они особенно усердно допрашивали одного молодого паренька и уже собирались отрезать ему ухо. Отчасти желая обезопасить пленников от жестокости афганских властей, служащие группы «А» по возможности забирали захваченных ими пленных с собой. Сами же «альфовцы» гордились своим относительно терпимым отношением к местным жителям. По словам Калиты, это было главной причиной, почему их группа КГБ за свою первую двухмесячную командировку не потеряла ни одного человека.

Калита считал, что навязывать свою версию модернизации Афганистану с его совершенно чуждой культурой было ошибкой Кремля. Он признавал, что моджахеды сражались против иностранных захватчиков и могли бы продолжать войну до тех пор, пока те не покинули бы их страну. В то время, как советские солдаты сражались чтобы выжить, моджахеды воевали за свою веру. Он признавал за повстанцами их бережное отношение к оружию и другие боевые навыки, выработанные без того тщательного процесса отбора и подготовки, через который прошел он сам и его сослуживцы из спецназа КГБ.

IV

Александр Руцкой служил военным летчиком в составе советской 40-й армии. Сын офицера-танкиста с юга Курской области, он в возрасте 31 года стал полковником, а в 1985 году ему было поручено подготовить три эскадрильи — в основном из молодых лейтенантов — для полетов на новом самолете-штурмовике Су-25.[88] Две эскадрильи этих самолетов дислоцировались на авиабазе Баграм, третья — в Кандагаре.

Несколькими десятилетиями ранее, Никита Хрущев сосредоточил все усилия авиаконструкторов на создании стратегических бомбардировщиков и сверхзвуковых истребителей, тогда как разработки штурмовиков не велись. Появление Су-25 незадолго до начала войны в Афганистане стало прорывом в этой области. Штурмовики, осуществлявшие непосредственную поддержку сухопутных войск с воздуха, сыграли решающую роль еще во Второй мировой войне, когда советские летчики оказывали жизненно важную помощь наземным частям Красной Армии в боях против вермахта. Руцкому нравились эти новые самолеты. Низковысотный Су-25, получивший прозвище «Грач», был вооружен спаренной 30-мм пушкой, а на десяти пилонах под крыльями мог нести несколько тысяч фунтов оружия, включая тысячефунтовый запас кассетных бомб РБК[89] и ракеты — от 57-ми до 330-ми миллиметровых. В дополнение к хорошему вооружению и броне, а также отличным аэродинамическим качествам для поддержки наземных сил, самолет был еще и очень надежным.

Сам Руцкой — плотный, усатый, с преждевременной сединой, придававшей ему еще более солидности, пользовался уважением среди офицеров-сослуживцев за независимость и открытость в своих суждениях. Эти качества шли ему скорее на пользу, чем во вред, как обычно бывает. Теперь ему было поручено разработать тактику максимального использования новых штурмовиков в условиях песчаных бурь и в других погодных условиях, которые могут встречаться в гористой местности. Это была рискованная задача; предшественник Руцкого потерял при этом двенадцать пилотов.

Контингент боевые летчиков-истребителей, как и их коллег из вертолетных частей в Афганистане, сменялся каждый год. Несмотря на то, что там действовали лишь отдельные подразделения того или иного полка, в целом в Афганистане находилось много авиационных частей. Даже если основную поддержку 40-й армии с воздуха осуществляли вертолетчики, самолеты также сыграли немаловажную роль в этой войне. Среди них были бомбардировщики — длиннокрылые Ту-16 и остроносые Ту-22, проводившие ковровые бомбардировки Панджшерской долины и других районов, где готовились наземные наступления. Юркие истребители МиГ-21 использовались в качестве штурмовиков только в начале конфликта, но у них был примитивные радары, относительно небольшой запас вооружения, да и в принципе они не предназначались для непосредственной поддержки сухопутных войск. В течение ближайших лет их сменили более тяжелые истребители МиГ-23, показавшие себя более пригодными для этой роли, как и Су-17, имевшие более тяжелое вооружение.

Когда Руцкой высадился на авиабазе Баграм, ее обстреливали моджахеды. На зеленой равнине между базой Чарикар у начала Панджшерской долины шел бой, падающие бомбы и ракеты отрывали людям головы и конечности. «Что за ад, куда я попал?» — подумал молодой полковник. Впрочем, когда Руцкой принял командование базой, то сполна расквитался с моджахедами. Он собрал местных афганских старейшин и предупредил их, что намерен стереть с лица земли все районы, откуда велся обстрел базы. «Все это превратится в пустыню Гоби», — объявил он. Когда две недели спустя случился новый обстрел, он сдержал свое обещание, и атаки прекратились, по крайней мере, пока он был начальником базы.

В то время на перевалах через Гиндукуш по ночам шли караваны с оружием и припасами для моджахедов, а повстанцы устанавливали мины. Но и советские войска предпринимали свои операции под покровом ночи. Эскадрильи штурмовиков Руцкого были в числе первых в ходе ночных вылетов. Советский спецназ тоже проводил большинство своих вылазок и операций по ночам. Как бы ни было это опасно, ночные налеты оказывали свое действие. Занервничав, моджахеды открывали по самолетам огонь из зенитных орудий, что тут же демаскировало их. После этого было довольно легко засечь с воздуха все эти точки, а затем уничтожить позиции мятежников.

Репутация Руцкого как надежного человека еще более возросла. В ходе наступления на Паджшерскую долину в 1986 году, которой лично руководил командующий 40-й армии Юрий Греков, моджахеды контратаковали советский командный центр с нескольких направлений. После того, как командиры авиаэскадрилий отказались выполнить приказ Грекова об атаке позиций моджахедов с воздуха из-за слишком облачной погоды, Греков связался напрямую с Руцким в Ваграме.

— Насколько сильный ветер? — спросил полковник. — И в каком направлении?

И хотя Греков не мог знать точно направления ветра, он потребовал, чтобы Руцкой немедленно произвел бомбардировку позиций моджахедов. Руцкой согласился. Вылетев в долину, он сбросил четыре тяжелых кассетных бомбы и слышал их разрывы. Взрывы прозвучали в опасной близости от Панджшерского командного пункта. Он продолжал поддерживать радиомолчание, пока не услышал в эфире разъяренный голос Грекова: «Ты, гребаный ублюдок! Ты какого черта думал, когда сделал это? Как близко вы должны были сбросить эти штуки? Мы тут сами себя с потолка соскребаем!»… Тем не менее, позже Греков послал Руцкому бутылку армянского коньяка в знак благодарности за спасение его командного пункта от неминуемой угрозы штурма.

Вертолеты редко совершали вылеты ночью, тогда как эскадрильи Руцкого часто должны были помогать частям спецназа, запертым в узких ущельях. Напряжение было огромным. Летчикам выдавали специальные комбинезоны из верблюжьей шерсти, хорошо впитывающие пот, на случай катапультирования. Во время особенно долгих боевых вылетов они порой нарушали правила управления машиной, возвращаясь всего на одном двигателе чтобы сэкономить топливо. Атакуя колонны моджахедов среди горных перевалов, они пытались подбить прежде всего первую и последнюю машины, а затем снижались и довершали дело. Иногда эскадрильи Руцкого совершали до 8 вылетов в день — намного больше, чем служившие до них подразделения. Его собственный самолет часто тоже попадал под огонь. Четыре раза он горел после особенно опасных вылетов и последующих сложных приземлений на базе.

В 1987 году моджахеды сбили шесть вертолетов Ми-8 Афганских ВВС вблизи одной из главных баз повстанцев в Зхаваре, неподалеку от пакистанской границы. Советские войска отбили этот комплекс у группировки Джалалуддина Хаккани ценой огромных потерь всего два года назад, и теперь снова потеряли его, как только были выведены передовые советские части. Руцкой провел разведывательный полет над этим горным районом, чтобы вызвать огонь на себя, тогда как второй пилот фотографировал все точки, откуда велся огонь. В пяти милях к востоку от Зхавара правый двигатель их самолета был подбит ракетой «Стингер» американского производства с расстояния 150 футов. Самолет начал входить в штопор, но левый двигатель еще работал, так что Руцкому удалось продолжить рекогносцировку долины и отметить точки, откуда были пущены ракеты. Однако еще один выстрел зенитного орудия добил их. Самолет Руцкого разбился на нейтральной полосе между позициями моджахедов и Афганской армии.

Он почувствовал, что его спина сломана, повреждены были также голова и рука, но все же сумел выбраться из кабины. Первое, что он увидел, было как моджахеды и афганские солдаты быстро приближаются к самолету с разных сторон. Афганский БТР подоспел раньше, несмотря на ожесточенный огонь повстанцев, которые все же успели ранить афганского капитана в спину.

В госпитале доктор сказал Руцкому, что тому придется провести остаток своей жизни в инвалидном кресле. Но через три месяца он приступил к физиотерапевтическим нагрузкам — по курсу, разработанному для космонавтов, и это дало положительный результат. Уже через несколько месяцев он вернулся к полетам. В конце 1987 года он был назначен заместителем командующего советских ВВС по учебной части, он надеялся поступить в Академию Генерального штаба, из выпускников которой формировалась верхушка Советской армии. Но в следующем году его снова направили в Афганистан — теперь уже в качестве заместителя командующего 40-й армией.

V

В первой половине 1986 года боевые действия в Афганистане стали менее интенсивными, чем в предыдущем году. В августе моджахеды в результате ракетного обстрела взорвали склад боеприпасов Афганской армии под Кабулом: Выпустив десятки тысяч ракет и мин, им удалось уничтожить 40 тысяч тонн боеприпасов. Однако подобная удача выпадала им нечасто. Несмотря на непрекращающееся сопротивление моджахедов, советские войска продолжали укреплять свое превосходство — можно сказать, что из бетонного, оно все больше становилось железобетонным…

Валерий Курилов, офицер группы спецназа «Зенит», участвовавший еще в штурме дворца Тадж-Бек в 1979 году, был уверен, что советские войска будут выведены из Афганистана в течение года. Но в 1984 году ему вновь пришлось вернуться в Кабул. На этот раз — в составе группы советников КГБ по антитеррористическим операциям из шести человек, которая должна была заниматься вопросами безопасности советских специалистов. А таких было внушительное количество. Оплата труда советских специалистов в Афганистане была значительно больше, чем на родине, и это притягивало сюда многих — не только служащих КГБ, военных и дипломатов, но также врачей, инженеров, учителей, архитекторов и технический персонал самого разного профиля. Немало было и партийных активистов. Многие из них жили в пригороде Кабула — так называемом «микрорайоне» из панельных железобетонных новостроек, построенном и названном так по образцу советских жилых районов. И хотя эти шестиэтажные сооружения во всех странах советского блока — от Праги до Владивостока — ничем не отличались друг от друга, в Кабуле жить здесь считалось престижным, как для афганских чиновников, так и для советских специалистов.

Большая часть советских специалистов приезжала с семьями. Жены и дети, проживавшие в таких домах, как правило, на месяц или два возвращались в Советский Союз, как только начиналось жаркое кабульское лето; некоторые спасались с помощью кондиционеров (правда, горячая вода в эти дома подавалась всего один день в неделю). В остальном же, советских сотрудников обычно доставляли на работу автофургоны, а их дети ездили из микрорайона в советскую школу при посольстве на автобусах, иногда — с вооруженным конвоем, если моджахеды усиливали обстрел. Пытаясь сделать жизнь более или менее нормальной, несмотря на постоянную угрозу безопасности, советские власти построили в Кабуле детский кинотеатр, концертный зал и спорткомплекс. В то же время, Комсомол и различные партийные комитеты всячески помогали КГБ в наблюдении за населением. В действительности, условия были далеки от нормальных. После весенней оттепели боевые действия возобновились, повстанцы стали обстреливать город все чаще — до пятидесяти раз в день. В основном это были ракеты с взрывателем замедленного действия, которые падали на город с окрестных холмов. О точности попаданий не было и речи — ракеты выпускались наугад, но все же достигали своей главной цели. А она заключалась прежде всего в том, чтобы запугать население. Во время одного из обстрелов ракета попала в стену одного из домов в «микрорайоне» и разрушила жилую комнату, где проживали три медсестры. Сами они спаслись только благодаря инструкциям Валерия Курилова, который незадолго до того объяснял им, как уцелеть во время обстрела: «Бегите в ванную и ложитесь на пол». Поскольку ванная обычно находилась далеко от внешних стен дома, она являлась самым безопасным местом в большинстве квартир.

Несмотря на все усилия, советским гражданам в Кабуле было чрезвычайно трудно привыкнуть к постоянному насилию. Трудно еще и потому, что определить скрытого врага на шумных улицах города было почти невозможно. Советские специалисты не имели навыков распознавать мины, замаскированные под игрушки. Курилов был свидетелем одного такого случая, когда взрывное устройство, замаскированное под термос, взорвалось в руках у русского ребенка, когда тот попытался подобрать его. Подобные акты насилия имели своей целью вызвать недовольство правительством, которое неспособно обеспечить элементарную безопасность жителям столицы. На улицах города то и дело случались похищения и убийства, которые служили еще одним обстоятельством, мешавшим жизни войти в нормальное русло.

Советские специалисты все более падали духом. Многие специалисты жаловались, что должны делать «всё» сами, так как их афганские коллеги либо не хотели, либо не могли выполнять свои задачи самостоятельно. За разговорами в советских столовых чаще всего можно было слышать вопрос: «Ну и как можно исправить ситуацию в таких условиях?». И многие знали заранее ответ афганцев на это: «Вы за этим и прибыли сюда, это ваша работа». Большинство кабульцев по-прежнему приветствовало или хотя бы терпело советское присутствие, которое гарантировало им хоть какую-то безопасность и свободу мысли. Правда, некоторые винили во всех бедах своей страны Москву, но, по крайней мере, по мнению Курилова, таких было значительно меньше, чем тех, кто откровенно боялся за свою жизнь, если религиозные повстанцы-фундаменталисты возьмут город.

Кабульский центральный госпиталь, самый большой в стране, мог служить одним из примеров. Здесь чувствовалась серьезная нехватка персонала и дефицит лекарств и обезболивающих средств, в то время как сам госпиталь был переполнен пациентами — как военными, так и гражданскими. Советские солдаты с легкими ранениями предпочитали оставаться в полевых госпиталях, чтобы оставить место для тех, кто нуждается в ампутации или другой серьезной операции.

Михаил Желтаков, другой офицер КГБ, провел много времени, фотографируя медицинские отчеты. Наиболее частыми из операций были ампутации, хотя многие из жертв взрывов мин не выживали.

Чаще всего они умирали от шока или от потери крови, особенно если раненого приходилось доставлять в госпиталь издалека. По словам Желтакова, офицеры более философски переносили потерю ноги или руки, возможно потому, что могли надеяться на бумажную работу на родине. Но для молодых солдат-срочников ампутация, напротив, была трагедией, они не видели для себя никакого будущего. Желтаков сам наблюдал одну из операций, когда хирурги несколько часов ампутировали ногу ниже колена одному солдату, подорвавшемуся на мине. И хотя гораздо легче было бы отрезать ее выше колена, но ведь тогда ему было бы намного труднее ходить с протезом без сустава… Операция прошла успешно, поэтому главный хирург был в хорошем настроении, когда Желтаков на следующее утро заглянул в госпиталь, чтобы вместе с ним навестить прооперированного больного.

— Ну, как вы себя чувствуете? — улыбаясь, спросил хирург пациента, только что пришедшего в себя от анестезии (хотя многим приходилось ампутировать конечности в полевых госпиталях вообще без анестезии). — Вы в порядке?

Солдат зашелся слезами:

— Доктор, что случилось с моей ногой? Я хочу умереть!

Хирург нахмурился:

— Чтобы я этого больше не слышал! — рявкнул он. — В следующий раз мы отрежем тебе голову!

Для Желтакова это был шокирующий урок жестокости войны.

А Валерий Курилов, вместе с женой и двумя сыновьями, пробыл в Кабуле еще три года. Он вернулся в Москву в конце 1987 года. Незадолго до того, он, как многие другие советские солдаты и специалисты, пришел к убеждению, что война бессмысленна.

VI

25 сентября 1986 года восемь вертолетов Ми-24 приближались к Джелалабаду, возвращаясь с обычного задания, какие приходилось выполнять каждый день. На подлете к своей базе, они вдруг услышали звук ракеты, выпущенной по ним с земли. Ракета попала в ведущий вертолет и взорвалась. Когда несколькими секундами позже еще один взрыв уничтожил вторую машину, пилот пятого из шести оставшихся вертолетов в суматохе бросил машину резко вниз; в результате был поврежден корпус и ранено несколько человек на борту. Только один из вертолетов развернул пушку в сторону атакующих, но и он был сбит в момент снижения за мгновение до того, как успел дать залп по группе повстанцев вблизи аэродрома. Тем временем, еще одна ракета попала в цель. С земли раздались ликующие крики «Аллах Акбар!» — «Великий Боже!» Горстка боевиков-моджахедов поспешила подобрать свои уже использованные ракетные установки и скрылась до того, как в погоню за ними были высланы советские танки из Джелалабада.

В скором времени видеосъемку этой атаки, заснятую самими же повстанцами, смотрел в Белом доме сам президент Рональд Рейган. Члены экипажей советских вертолетов, благополучно вернувшихся на авиабазу в Джелалабад, еще долго пытались понять, что же произошло? Как моджахеды могли устроить настолько прицельный и смертоносный обстрел? Из чего они стреляли? Даже если несколько советских ракетных установок класса «земля — воздух» попали в руки моджахедов, то из них стреляли бы сзади, вслед вертолету, так как в них использовалась технология наведения на тепло от выхлопа сопла вертолета или самолета. Однако в этом сентябре ракеты моджахедов нанесли советским вертолетчикам такой большой урон всего за несколько секунд, как будто были выпущены с разных сторон, в том числе и спереди, но не с тыла…

Командование 40-й армии временно вернуло на авиабазы всю авиацию, за исключением некоторых машин, выполнявших особенно важные задания. Специалисты занялись тщательным расследованием, восстанавливая картину боя. Все они пришли к единому выводу: моджахеды получили в свои руки и применили американские переносные зенитно-ракетные установки «Стингер».

VII

Уильям Кейси прилагал все усилия, чтобы расширить американское участие в афганском конфликте и в 1985 году, и, еще более, в 1986-м. Желание директора ЦРУ перевести конфликт в Афганистане на новый уровень и на большие ставки очевидно из инструкций, данных им в начале 1986 года Милтону Вердену (MiIton Bearden), новому шефу резидентуры ЦРУ в Исламабаде. Встретившись с ним в своем офисе в Лэнгли, Кейси сказал Вердену, что тот должен будет «выйти отсюда и победить».

Огромное количество оружия и денег — только в 1986 году оно составило 500 миллионов долларов — теперь направлялось Америкой в Афганистан. ЦРУ импортировало даже несколько тысяч мулов — некоторых даже из Техаса — для переправки грузов через горные перевалы на границе Пакистана с Афганистаном. Чтобы обойти строгий контроль пакистанской спецслужбы И СИ, в Лэнгли также начали вербовать своих собственных агентов в Афганистане, а высшим полевым командирам моджахедов стали выплачивать по 10 тысяч долларов в месяц.

В Вашингтоне долго шли дебаты по поводу того, включать ли ПЗРК «Стингер» в список поставок для афганских моджахедов. В течение первых лет войны Соединенные Штаты занимались в основном закупкой вооружения советского образца для моджахедов. Многие в США, не желая раздувать конфликт за счет продажи им американского оружия, считали, что пустить кровь Советам будет достаточной местью за то, как Москва в свое время поддерживала Вьетнам. Но чем больше афганские повстанцы увязали в этом конфликте, тем меньше многие в Америке начинали верить в пропаганду как достаточную замену военной помощи.

Вооружение продолжало поставляться афганским моджахедам через третьи страны, как и прежде, но такие новейшие системы, как «Стингеры» с инфракрасной системой наведения, это было уже другое дело. Предоставить их в распоряжение повстанцев означало более, чем открытое заявление Вашингтона о вмешательстве в конфликт. Пентагон не горел желанием предоставлять кому бы то ни было свои передовые технологии, так как они могли попасть в руки Советов. Даже в Вашингтоне опасались давать в руки исламским фундаменталистам подобные ракеты вскоре после того, как ими было взорвано несколько пассажирских самолетов. В Исламабаде также склонялись к этому общему мнению.

И тем не менее, «Стингеры» могли бы нанести значительный военный удар по советскому превосходству в воздухе. Конгрессмены и чиновники ЦРУ, страстно желавшие расширить боевые действия, утверждали, что глупо и ошибочно не давать потенциально столь разрушительного оружия тем повстанцам, которые в эпоху «холодной войны» сражаются и гибнут в битве против главного врага Америки. Ряд тяжелых боев, произошедших в Афганистане в 1985 году, в конце концов, помог им добиться своего и сломить мнение колеблющихся. Пакистанский президент генерал Зия-уль-Хак был также одним из тех, кто выступал против передачи «Стингеров» моджахедам, так как это могло лишь обострить конфликт. Но, в конце концов, в начале 1986 года он уступил, что открыло путь для поставки этих ПЗРК афганским моджахедам.

Вашингтон требовал строгих гарантий для собственной же безопасности. Все «курсанты», обучавшиеся использованию ПЗРК «Стингер», должны были подвергаться тщательной проверке на предмет способностей и надежности. Поставки моджахедам новых ракет предполагалось осуществлять только после подтверждения того, что старые запасы уже израсходованы. Как правило, именно руководствуясь такими правилами, подготовленные в США пакистанские офицеры из ИСИ обучали моджахедов пользоваться новым оружием в тренировочных лагерях вблизи афганской границы.

И хотя остается вопросом, действительно ли «Стингеры» сыграли решающую роль в ходе войны, сам психологический эффект от их появления бесспорен. Создав моджахедам такую «рекламу», Вашингтон смог деморализовать Советы и постепенно начал восстанавливать баланс сил в свою пользу.

VIII

Планы Пентагона омрачало лишь одно: советская военная разведка, ГРУ, уже имела в своем распоряжении чертежи ПЗРК «Стингер». Командование 40-й армии пообещало высшую военную награду СССР — Звезду Героя Советского Союза — тому, кто захватит и доставит эту ракетную систему вместе с боеприпасами. Между тем, через неделю после того, как под Джелалабадом «стингерами» были сбиты первые три советских вертолета Ми-24, советское командование ввело новые правила полетов. Отныне отчетность о расходе боеприпасов стала менее строгой, так как вертолеты уже нельзя было использовать для поддержки наземных сил в ближнем бою. К тому же теперь пилотам приходилось летать на высоте, превышающей дальность поражения «стингеров» (то есть 12 500 футов), время от времени запускать отвлекающие ракеты или летать зигзагами, а также соблюдать особые меры предосторожности и заходить на посадку или взлетать только по спирали. Кроме того, им регулярно предписывалось поддерживать радиомолчание, чтобы их не засекли моджахеды, а большинство вылетов приходилось предпринимать ночью. В результате советские бомбардировки, как и господство в воздухе в целом, стали гораздо менее эффективными.

Пилоты вертолетов Ми-8, на одном из которых летал Виктор Костюченко, также должны были с этого времени летать так быстро, как только позволяли летные качества машин, а также снять с кабин вертолетов все, что можно, лишь бы только сделать их как можно легче. Зная, что первый вертолет группы является самой уязвимой целью, среди летчиков скоро распространилось твердое убеждение, что быть ведущим в группе — это задание для самоубийц.

Корреспондент газеты «Комсомольская правда» Михаил Кожухов практически сразу же заметил это. Как бы ни была тяжела жизнь советских солдат в Афганистане, их боевой дух стал стремительно падать. Очень многие советские самолеты — от наиболее распространенных транспортных Ан-12 до более мелких турбовинтовых Ан-24 — не имели герметичного корпуса. Поэтому во время многочисленных вылетов дышать было и так тяжело, но теперь… когда летать приходилось на высоте не менее двадцати тысяч футов, воздух был настолько разреженным, что Кожухов иногда задыхался, а во время еще более опасных ночных вылетов даже он, атеист, порой крестился перед приземлением.

Не то, чтобы все эти меры низвели до нуля опасность, которую представляли собой «стингеры». Спеша воспользоваться своим новым преимуществом, ободренные моджахеды резко увеличили свой счет, сбив в течение следующего года 270 советских самолетов. И даже если по подсчетам ЦРУ действительные потери от «стингеров» составляли от 30 до 40 %, а не 75 %, как утверждали сами моджахеды, все равно это было для них значительным успехом.

IX

Если «холодная война» и продемонстрировала некоторые признаки ослабления конфликта в Афганистане, то это совсем не означало, что в войне произошли какие-то ключевые изменения. Горбачев был занят форсированием программы по борьбе с коррупцией, начатой еще при Андропове, в результате которой многие из самых влиятельных партийных боссов ушли в отставку[90]. Когда в апреле 1986 года произошел взрыв реактора на атомной электростанции в Чернобыле на Украине, а радиоактивные осадки стали причиной крупнейшего в мире ядерного заражения, Горбачев решил открыто заявить о катастрофе. И хотя принятие этого решения заняло несколько дней, это знаменовало собой новую ступень открытости среди части советского руководства[91].

Горбачев умел быстро маневрировать, чтобы сохранить свою власть. Его главный соперник, глава военно-промышленного комплекса Григорий Романов, которого многие считали наиболее вероятным преемником Черненко на посту генерального секретаря, был вынужден уйти из Политбюро после того, как распространился слух, будто он алкоголик. Днем позже Андрей Громыко, являвшийся министром иностранных дел с 1957 года, был назначен на почетный пост президента[92]. Еще год спустя был вынужден уйти в отставку другой член «старой гвардии» — адмирал Сергей Горшков, являвшийся командующим советским Военно-морским флотом с 1956 года. Премьер-министр[93] Николай Тихонов, тесно связанный с окружением Брежнева, также был отправлен в отставку в сентябре — якобы по состоянию здоровья.

Крутые повороты намечались и во внешней политике. Встреча на высшем уровне Горбачева с Рональдом Рейганом в Рейкьявике в октябре 1986 года в то время также расценивалась СМИ как неудачная. Однако взаимоотношения между этими двумя политиками очень скоро и резко улучшились под влиянием заявления британского премьер-министра Маргарет Тэтчер, что советский лидер — именно тот человек, с которым она хотела бы «иметь дело». В отношениях на высшем уровне наступила оттепель, даже несмотря на напряженную сдержанность в сфере безопасности, что было отчасти обусловлено неверными оценками советской экономики в США. Американские аналитики, причем не в последнюю очередь аналитики ЦРУ, не смогли вовремя заметить, что брежневский застой в экономике уже совершенно коррумпировал систему, так что она балансировала на грани коллапса. Военно-промышленный комплекс поглощал четверть валового национального продукта страны. Это можно было сравнить с экономической ситуацией в США 1960-х годов. А поскольку цены на нефть снова начали падать, то экспорт, питавший рушащуюся брежневскую администрацию, еще более снизился.

Не менее заметно было и то, что в обществе стали все чаще высмеивать авторитет КПСС. Смягчение административных наказаний при Горбачеве дало волю критике, сначала осторожной, потом — уже относительно рискованной. Журнал «Огонек», который можно приблизительно сравнить с американским журналом «Лайф», начал публикацию серии едких статей об условиях, в которых жили советские солдаты в Афганистане. Их автором был молодой журналист Артём Боровик. Печатавшиеся в «Огоньке» разоблачения коррупции среди чиновников произвели самую настоящую революцию в советской журналистике.

Однако Горбачев не намеревался совсем покончить с коммунизмом. Наоборот, будучи социал-демократом, он верил, что Советский Союз может быть реформирован и спасен. Ослабление контроля правительства в хозяйственных вопросах, по его мнению, должно было помочь оживить экономику, позволив принимать решения властям местного уровня — директорам заводов и региональным политикам, чтобы те сами могли решать свои дела, а не следовать указаниям из Москвы в любых, даже самых мелких вопросах. «Те, кто не хочет перестраиваться и кто, более того, будет мешать решению этих новых задач, должны освободить дорогу, освободить дорогу и не создавать помех», — предостерегал Горбачев партийных чиновников уже через несколько месяцев после своего избрания.

Война в Афганистане была одной из самых крупных помех, стоявших на пути планов Горбачева по реформированию государственного устройства. Обращаясь к членам Политбюро 13 ноября 1986 года, он напомнил им, что боевые действия тянутся вот уже шесть лет. «В общем, — заключил он, — мы не нашли ключа к разрешению этой проблемы. И что же, мы будем продолжать воевать бесконечно чтобы доказать, что наши войска способны контролировать ситуацию? Нам надо закончить этот процесс по возможности скорее».

Политбюро ухватилось за эту надежду, хотя и притянутую за уши, что политическое решение проблемы позволит сохранить дружественный режим в нейтральном Афганистане. Но одной из труднейших задач было сохранить лицо. Существовало серьезное опасение, что чересчур быстрый вывод войск из Афганистана существенно подорвет международный авторитет Москвы, особенно среди стран «третьего мира».

Следующим после Горбачева на заседании Политбюро должен был выступать Андрей Громыко, много лет занимавший должность министра иностранных дел, но теперь отстраненный от дел и назначенный на чисто номинальный пост председателя Президиума Верховного Совета, несмотря на то, что еще годом раньше он сам одобрил кандидатуру Горбачева как будущего советского лидера. Громыко сделал акцент на конкретных целях советской политики в Афганистане. «Необходимо поставить стратегическую цель, — сказал он. — Уже давно мы говорили о необходимости закрыть границы Афганистана с Пакистаном и Ираном. Опыт показал, что нам не удалось сделать этого ввиду сложного рельефа местности и существования сотни горных перевалов в этих районах. Сегодня надо четко сказать, что стратегический расклад ведет в конечном счете к завершению войны».

После того, как Горбачев снова повторил свое требование, чтобы война была закончена не более чем за два года, Громыко продолжил выступление. Он заявил, что предложенный Наджибуллой «весьма широкий спектр шагов» заслуживает внимания, и что его не следует отвергать. «Один путь — это привлечь крестьянские массы для поддержки авторитета правительства. Другой — переговоры со всеми исламскими партиями и организациями внутри Афганистана и за его пределами, готовыми к компромиссу. Третий путь включает установление отношений с бывшим королем». Ветеран дипломатии, подписывавший еще договор о создании Организации Объединенных Наций и лично встречавшийся на переговорах с президентом Кеннеди во время «кубинского ракетного кризиса» настаивал на том, что никакое разрешение афганской проблемы невозможно без участия Пакистана. Однако, добавил он, американцы «не заинтересованы в урегулировании ситуации в Афганистане. Напротив, затягивание войны в их интересах».

Следом за Громыко выступил председатель КГБ Виктор Чебриков, который занимал эту должность с тех пор, как его наставник Андропов в 1982 году стал генеральным секретарем, и, как и его предшественник, активно поддерживал кампанию по борьбе с коррупцией. В этом, по крайней мере, Чебриков поддерживал реформы Горбачева. Заявив, что Советский Союз не сделал всего того, что мог бы сделать в Афганистане, он предложил пригласить Наджибуллу с первым официальным визитом в Москву, так как телефонных переговоров с ним через посредников было недостаточно. «Личный разговор необходим. Это бы открыло большие возможности. Важно не откладывать такой разговор; надо бы найти день или два для этой цели».

На место Громыко министром иностранных дел Горбачев еще год назад выбрал Эдуарда Шеванднадзе, хитрого бывшего партийного босса Грузии. Шеварднадзе предстояло стать одним из самых надежных сторонников Горбачева и его политики «гласности», то есть открытости, и сыграть ключевую роль в окончании «холодной войны». Когда пришел черед Шеварднадзе выступать, он призвал всех к «афганизации»: дескать, пусть конфликт решают местные противоборствующие силы. «Мы должны рассматривать Афганистан как независимую страну и доверить Наджибу самостоятельно принимать решения», — сказал он. Новое правительство Наджибуллы, по его словам, и так уже добилось значительного прогресса в стабилизации страны, и ему нужна только практическая поддержка, «иначе все политические издержки лягут на нас».

Маршал Сергей Ахромеев, начальник Генерального штаба советских вооруженных сил, бывший одним из организаторов ввода войск в Афганистан семь лет назад, с мрачным видом заявил, что он не видит какого-то заметного прогресса. «Нет ни одного клочка земли в этой стране, который не был бы занят советскими солдатами, — сказал он. — И тем не менее, большинство территории остается в руках мятежников». И хотя афганское правительство располагает «значительными вооруженными силами» -160.000 человек в армии, 115 000 — в составе подчиненного министерству внутренних дел Царандоя и 20 000 в составе органов государственной безопасности, Ахромеев констатировал, что «из возникших проблем нет ни одной военной проблемы, которая не была бы разрешена, но результата пока никакого».

По словам Ахромеева, Москва проиграла борьбу за афганский народ, так как правительство пользуется поддержкой лишь небольшой части населения. «Наша армия сражалась пять лет. Сейчас она в состоянии поддерживать ситуацию на том уровне, который существует сегодня. Но в таких условиях война будет продолжаться еще долгое время».

Первый заместитель министра иностранных дел Юлий Воронцов, бывший посол во Франции, которому в ближайшем будущем предстояло возглавить переговоры Кремля по поводу Афганистана, согласился с ним. Только пять миллионов афганцев при населении в 18 миллионов человек — то есть в несколько сотен тысяч семей за пределами крупнейших городов страны — находятся под контролем правительства. «Крестьяне не получили значительной материальной выгоды от революции, — добавил он. — … Партия и правительство не унаследовали от прошлого правительства точных планов насчет того, как быстро поднять уровень жизни от 300 до 400 тысяч крестьянских хозяйств, находящихся в сфере влияния правительства».

Дав свое согласие на встречу с Наджибуллой и другими афганскими лидерами, а также на переговоры с Пакистаном, Горбачев объявил совещание закрытым. В заключение он в очередной раз повторил свое требование, что война должна быть окончена в течение двух лет. «В 1987 году мы должны вывести 50 процентов наших войск, а в следующем году — еще 50 процентов»… Самое главное, мы должны быть уверены, что американцы не войдут в Афганистан. Но я думаю, что американцы не введут войска в Афганистан».

Вскоре после заседания Политбюро, Шеварднадзе сообщил государственному секретарю США Джорджу Шульцу,[94] что Кремль серьезно настроен вывести войска из Афганистана. Удивленный этой новостью, Шульц еще несколько недель молчал о ней. И даже несмотря на то, что Горбачев вскоре лично объявил о своих намерениях президенту Рейгану, даже несмотря на то, что цель Америки — выгнать своего противника из Афганистана — была, казалось бы, достигнута, чересчур подозрительные архитекторы «холодной войны» в Вашингтоне так и не могли поверить в эту новость. Они были одними из последних, кто понял, что Советский Союз, где Горбачев дал полный ход своим реформам в духе «гласности» и «перестройки», уже стоит на грани политической революции.

В Афганистане Наджибулла пытался также добиться перемен. В ноябре 1986 года, согласно новой конституции, в стране была формально введена многопартийная система, наравне с гражданским было признано исламское законодательство, в стране была введена большая свобода слова и процедура выборов президента «Лойя Джиргой», исполнявшей роль парламента и состоявшей из выборных депутатов и племенных и религиозных вождей. В следующем месяце Наджибулла провозгласил «программу национального примирения», в рамках которой лидерам оппозиции было предложено начать диалог с правительством и даже возможность участия в коалиционном правительстве. Программа также содержала призыв к семимесячному прекращению огня начиная с января 1987 года. Но лидеры моджахедов отвергли эту программу, которая так и не была претворена в жизнь.

В декабре 1986 года, спустя месяц после описанного выше решающего заседания Политбюро в Кремле, Горбачев пригласил Наджибуллу в Москву, чтобы поставить в известность об официальном решении вывести советские войска из Афганистана. Переговоры между афганскими и советскими, с одной стороны, и пакистанскими представителями — с другой, начались в первые дни следующего, 1987 года. Однако афганцы настаивали на выводе советских войск через четыре года, тогда как пакистанцы требовали, чтобы это произошло в течение нескольких месяцев. Тем не менее, Кремль принял свое решение. Претворение в жизнь новой политики было лишь вопросом времени.

Глава 7

Эндшпиль

I

Все еще не осознавая до конца, что завершить войну обычно гораздо труднее, чем ее начать, Кремль распорядился приостановить все наступательные действия в Афганистане после января 1987 года. С этих пор 40-я Армия была вынуждена перейти исключительно к оборонительной тактике — только чтобы защитить себя от нападений моджахедов, которые резко участились, и в основном, благодаря американской помощи. Вашингтон в том году потратил приблизительно 630 миллионов долларов на поставки оружия для моджахедов, и, по меньшей мере, такое же количество средств выделила Саудовская Аравия. Это сделало ситуацию в Афганистане еще более мрачной для Москвы, к тому же речь шла о поставках гораздо более современного оружия. Среди всей этой новой техники ЦРУ предоставило моджахедам также французские противотанковые ракеты «Милан»,[95] которые были намного точнее любого из более старых видов оружия, используемого мятежниками, в том числе гранатометов РПГ-7 и других ракетных комплексов советского производства, с помощью которых уже было уничтожено много советских танков.

Большинство политиков в Вашингтоне считало обещания Горбачева о выводе войск из Афганистана блефом. И, прежде всего, так думало ЦРУ. Именно из-за чрезмерной подозрительности разведки США в отношении заявлений советского лидера о его планах реформ, помноженной на его идеологическую позицию, ЦРУ предстояло быть захваченным врасплох неожиданным крушением коммунизма всего лишь пять лет спустя. Другой причиной было то, что все внимание шефа ЦРУ Уильяма Кейси в то время было поглощено другими проблемами, особенно после того, как он оказался замешанным в скандал «Иран-контрас», ставший предметом парламентского расследования в Конгрессе. В конце 1986 года у воинственного директора ЦРУ случился тяжелый приступ прямо в его офисе в Лэнгли. В начале 1987 года он умер от опухоли головного мозга.

Отказ Америки поддержать уход Советского Союза из Афганистана заставил Горбачева обратиться к другим силам. Воспользовавшись уже атрофированной системой посредничества Организации Объединенных Наций, установленной в 1982 году при эквадорском представителе ООН Диего Кордовесе,[96] Горбачев обратился к Пакистану, чтобы помочь составить график вывода войск. Но помощь Исламабада оказалась ненамного больше, чем помощь Вашингтона. Пакистан обещал прекращать поставки оружия моджахедам, только при условии, что Советский Союз прекратит поддержку Мохаммеда Наджибуллы, то есть начать «симметричные» переговоры по принципу «qui pro quo» — услуга за услугу. Исламабад хотел, чтобы ничто не стояло на пути его главной цели, которая заключалась в скорейшем устранении правительства Наджибуллы.

Рвение Политбюро в стремлении начать переговоры с американцами и пакистанцами возмутило Валентина Варенникова, командующего советскими Сухопутными Войсками и личного представителя министра обороны в Кабуле. Двадцать шесть лет спустя генерал в своих мемуарах решительно описал вторжение 1979 года в старом понимании советского договора о братской помощи. В своем раскинувшемся в центре Москвы офисе Варенников по-отечески заявлял, что Красная Армия с самого начала вступила в Афганистан лишь с согласия его правительства, и поэтому в 1987 году Кремль не нуждался в других советниках, чтобы решить, как и когда вывести свои войска. Варенников был уверен, что Горбачев и его министр иностранных дел Шеварнадзе подлизывались к Вашингтону только ради своей собственной выгоды: заручиться помощью в укреплении их реформ в духе гласности и перестройки. Если американцы будут участвовать в переговорах, то они также должны будут пойти на жертвы. Если все 183 советские базы в Афганистане будут выведены, то закрыться должны будут и лагеря подготовки моджахедов на пакистанской территории. Позже, в ходе вывода советских войск, Варенников настаивал на том, чтобы делегации наблюдателей ООН посещали и Пакистан. Когда же, в конечном счете, это было сделано, Исламабад явно отказал им в разрешении проверять какие бы то ни было объекты пакистанской разведслужбы ИСИ. Варенников не мог с этим ничего поделать; Советский Союз не имел никакой реальной власти за пределами Афганистана.

Пытаясь договориться о выводе войск из страны, сопряженном с большими трудностями, Варенников встретился с Ахмад Шахом Масудом. Но командующий моджахедов пытался добиться еще большего расширения своего влияния, поэтому первые же контакты с ним почти не дали результатов. Чтобы усилить свою власть, Масуд сформировал новую политическую группировку, «Высший Совет Севера»,[97] поскольку конец советского военного присутствия в Афганистане уже близился, и, соответственно, возрастало соперничество между различными группировками моджахедов, жаждущими захватить власть в свои руки.

Переход Красной Армии к почти исключительно оборонительной тактике помог Масуду сохранить контроль над Панджшерской долиной в течение лета и осени 1987 года. В июле он организовал несколько нападений на заставы Афганской армии в Калафгане, в горах к востоку от Кундуза. В самом же начале нападения 300 моджахедов предприняли отчаянную атаку, обстреляв базу из гранатометов и минометов. Затем они обстреляли из минометов близлежащую советскую базу, чтобы размещенные на ней войска не смогли прийти на помощь афганским солдатам. В октябре Масуд организовал еще одно нападение на базу, расположенную в верховьях Панджшерской долины, в селении Коранва-Моджан. Мятежники взяли более 250 пленных. Но самым важным было то, что они освободили для себя более легкий северный путь в долину. В то же самое время Афганская армия была вынуждена эвакуировать свой гарнизон из 500 человек в селение Печгур.

II

Дмитрий Лекарев знал, что он не обязан служить в армии. Если бы он захотел закосить от воинской службы, его отец, полковник КГБ, занимавшийся слежкой за британскими и американскими корреспондентами в Москве, мог бы легко устроить это. Но его отец, человек педантичный по характеру, не потерпел бы этого. Поэтому он послал Дмитрия в учебное подразделение (сержантскую школу), где он прошел воздушно-десантную подготовку прежде, чем отправиться в Афганистан — правда, не как десантник, потому что на одном из перевалочных пунктов его случайно приписали к пехотному батальону. Но в силу традиционно сильных связей между десантниками, которые считали себя элитой советских вооруженных сил, один лейтенант воздушно-десантных войск, заметив голубой берет Лекарева и сине-белую тельняшку десантника, предложил ему другое назначение. Представив Лекарева как своего двоюродного брата, лейтенант попросил командира пехотного батальона разрешить перевести того в другую часть. Командир согласился, и молодой «кузен» был переведен пулеметчиком в десантно-штурмовой батальон, приданный 70-й отдельной мотострелковой бригаде. Так Лекарев в сентябре 1987 года прибыл в Кандагар.

На следующий день молодой офицер провел его по территории базы, чтобы встретиться с другими солдатами из Москвы. То, что все они были москвичами, играло важную роль. «Землячество», то есть дружба между военнослужащими из одной области, было важным элементом в жизни солдат, так как обеспечивало нужными связями для того, чтобы добыть продовольствие и одежду. Это также гарантировало поддержку в критических ситуациях, прежде всего, чтобы справиться с «дедовщиной», которая, по свидетельству Лекарева, толкала многих призывников к самоубийству или приводила к тому, что их отправляли домой с нервным срывом. Родственные связи были особенно сильны среди этнических меньшинств, в том числе среди уроженцев прибалтийских республик и Украины, а особенно — среди узбеков, таджиков и других солдат — уроженцев советской Средней Азии, с которыми «деды», обычно, обращались особенно жестоко.

В бригаде, где служил Лекарев, старослужащие скоро поняли, что его лучше не трогать, так как он мог постоять за себя. Ему повезло, что его научили многим боевым приемам в военном училище. Но ему еще предстояло увидеть много других рядовых десантников, сломленных тиранией «ветеранов», а уж в менее элитных частях это было почти повсеместным явлением. После нескольких дней стирки белья, мытья посуды и других поручений типа «пойди принеси», наиболее забитых иногда ждало еще большее унижение — оказаться последним во время боевых действий. Те, кто пытались сопротивляться, подвергались еще более жестокому обращению.

Первые несколько месяцев обязанностью Лекарева было заряжать магазины автоматов, что позволило ему постепенно привыкнуть к трудностям жизни в Афганистане. Большая часть того, что он ел, было украдено со складов бригады или у афганцев. Даже когда голодные солдаты оставляли свою базу, чтобы пострелять овец местных фермеров, как это часто делалось, готовить еду обычно приходилось на оловянных подносах, опять же украденных из столовой, потому что горшки и кастрюли были такой же редкостью, как и большинство других предметов первой необходимости. Однако он знал, что в других бригадах рацион был еще хуже, возможно, потому что их офицеры были еще более безжалостны.

Передвигаться по окрестностям Кандагара, где преобладало пуштунское население, было очень опасно. Задача перекрыть границу с Пакистаном в шестидесяти милях от центра провинции выпала на долю пограничников из 15-й дивизии Афганской армии. Но караванщики, которые свободно проходили в Афганистан, рассказывали Лекареву о том, что граница фактически открыта. Его первый бой произошел как раз тогда, когда его часть сопровождала конвой снабжения, что являлось одной из главных задач 70-й бригады. На узкой дороге в предгорьях Гиндукуша их колонна машин была обстреляна из засады. Конвой остановился. Лекарев откатился от своей БМП и прижался к земле, боясь приподнять голову, пока сквозь треск автоматных очередей не услышал окрик позади него. Это был прапорщик, который полз следом за ним. «Гребаный ад! — ругался он. — Вы что, не слышите, откуда ведут огонь?! Стреляйте же, черт возьми!» Даже подбодренный этой руганью, Лекарев едва мог заставить себя следовать приказу. Однако на этот раз он остался невредимым и скоро, к своему удивлению, привык к войне. Уже вскоре после этого, во время рукопашного боя около Шинданда, он был еще более удивлен, обнаружив, что протыкать людей штыком так же просто, как резать масло.

Несмотря на запрет любых наступательных действий для советских вооруженных сил в Афганистане, бригада Лекарева нередко принимала участие в «зачистках». Только теперь операции по «очищению» местности считались необходимыми для защиты советских конвоев. Отряды, занятые поиском мятежников, обычно на двух БМП въезжали в кишлаки, однако к моменту прибытия солдат те, почти всегда были пусты, потому что пыль, поднятую гусеницами БМП, было видно издалека за несколько миль. Когда первыми прибывали вертолетные отряды, чтобы окружить по периметру выбранные для «зачистки» деревни, задержание подозреваемых в помощи моджахедам проходило легче. Самых подозрительных из мятежников убивали. Иногда советские солдаты уводили пленных в пустыню, где для развлечения расстреливали их из гранатомета.

Правда, когда они не убивали и не крали у афганцев, советские солдаты доверяли местным жителям около своих баз и гарнизонов. Это доверие часто было взаимным. Единственным источником топлива для многих афганцев было горючее, которое солдаты сливали из своих машин и потом продавали им. Однажды такое сотрудничество спасло Лекарева от возможной смерти, когда его батальон должен был встретиться неподалеку от своей базы с мотострелковым батальоном из Шинданда. Когда бронетранспортер «соседей» приблизился, Лекарев был удивлен, почему никто из солдат не сидит «на броне», как обычно делалось. Причина стала ясна, БТР подъехал ближе. Солдаты прятались внутри машины от снайперов и были еще раз обстреляны в ту самую минуту, как только открыли люки. Несколько из них было убито и ранено, но никто явно не стрелял по солдатам из батальона Лекарева. Позднее Лекарев спросил одного из моджахедов, взятых в плен в ходе последующего боя, почему так произошло. «Те, другие парни приехали сюда откуда-то еще, чтобы воевать против нас, — ответил афганец, — а вы же наши ребята».

Хотя приказ о времени и месте проведения очередной операции отдавал сам командир батальона, все остальное, включая детали операции, фактически контролировали сержанты (то есть «прапорщики», как их называли в советских войсках). Такой порядок усиливал неразбериху на поля боя, ослабляя почти до нуля связь между отдельными подразделениями. Но так как большинство офицеров старалось избежать службы в Кандагарской пустыне, в 70-й бригаде было меньше командиров, чем обычно полагалось по штатам, что, по мнению Лекарева, несколько уменьшало беспорядок и помогало улучшить координацию действий во время боя. С другой стороны, и рядовых солдат здесь также было меньше. Число рядовых в роте Лекарева немного увеличивалось только два раза в год — после весенних и зимних призывов, но затем снова снижалось до среднего уровня, который составлял обычно не больше половины штатной численности в тридцать четыре человека.

Другой причиной недостаточной согласованности действий между подразделениями артиллерии и пехоты была глухота. После двух или трех выстрелов из 152-мм самоходной артиллерийской установки «Гиацинт»,[98] любой, кто находился поблизости, еще добрых двадцать минут мог слышать только звон в ушах. Отдававшиеся команды приходилось выкрикивать вновь и вновь. Расчеты этих самых громких из артиллерийских орудий обычно комплектовались солдатами из Средней Азии, причем у них почти никогда не было необходимых наушников, потому что все подобные вещи обычно разворовывались еще в пути. Недоверие между таджиками и узбеками и их российскими товарищами еще больше ухудшало взаимодействие отдельных подразделений с началом артиллерийского огня.

Лекарев как-то раз видел бронетранспортер, сгоревший из-за того, что солдат перепутал команду прапорщика и повернул орудийную башню не на пятнадцать градусов, как было приказано, а на пять градусов. Эта небольшая ошибка стоила жизни двенадцати солдатам. Но если с взаимодействием сухопутных войск между собой дела обстояли плохо, то координации действий с авиацией, насколько мог видеть Лекарев, не было вообще. Одним из подтверждений этого был налет звена вертолетов Ми-24 на его часть во время операции в провинции Гильменд.

Впервые Лекареву довелось взглянуть в глаза смерти во время обычного патрулирования, когда его подразделение было уже на полпути к базе. Он сидел на башне бронетранспортера, сопровождавшего другой конвой, когда попал под огонь из гранатометов. В тот момент, когда он заряжал свой автомат, одна из гранат разорвалась на расстоянии примерно двадцати футов от него, сбив его с БТРа. Когда он очнулся в госпитале восемнадцать часов спустя, врачи сказали, что у него тяжелая контузия и легкие ушибы, но других серьезных травм не было. Во время его пребывания в госпитале, он заметил девочку, приблизительно семи лет, которая сидела на полу неподалеку. Лекарев предложил ей часть своего госпитального пайка: шоколад и банку сгущенного молока. На следующий день она вернулась снова, а спустя еще один день пришла со своим отцом.

— Теперь ты можешь взять ее, — сказал бородатый человек в тюрбане на ломаном русском.

— Что Вы имеете ввиду? — спросил Лекарев.

— Ты заплатил калым — теперь она твоя.

Ошеломленный, Лекарев объяснил отцу, что он ничего не ожидал в ответ.

Позже он узнал еще об одном странном случае. Молодой рядовой, проезжавший на грузовике «Камаз» рядом с базой Лекарева, сбил насмерть маленького мальчика. Вскоре после этого, на базу пришел его отец с требованием поговорить с командиром бригады. Афганец требовал компенсации за смерть своего сына — мешок риса и мешок муки.

В некоторых районах Советы начали переговоры о перемирии со старейшинами и командирами моджахедов, чтобы установить «мирные зоны», через которые солдаты и мятежники могли бы проходить свободно, не обращая внимания друг на друга. Однако бывали и непредвиденные случаи. Например, однажды рота Лекарева открыла огонь по каравану моджахедов (как они считали), который на самом деле оказался свадебной процессией, двигавшейся от одного кишлака к другому. После таких инцидентов выходы за пределы базы становились более опасными, а посещение местных магазинов — и вовсе безрассудным делом из-за угрозы мести со стороны афганцев.

III

Однажды в январе 1988 года бронетранспортер Лекарева сопровождал конвой с запчастями для техники, когда они попали под обстрел за пределами Кандагара. По ровным интервалам между выстрелами сразу можно было понять, что стреляли опытные и хорошо вооруженные снайперы. Конвой остановился, солдаты выскочили из своих БТРов и откатились по песку под их прикрытие. Им пришлось прождать до самых сумерек, после чего конвой проследовал дальше без происшествий. Но лейтенант, командир роты Лекарева, горел желанием отомстить. «Давайте найдем тех снайперов!» — сказал он и повел восемь солдат к кишлаку, находившемуся неподалеку от места засады. Вооружившись противотанковыми гранатометами «Муха»[99] и огнеметом, они приблизились к селению с двух сторон. Когда они уже подползали к его глинобитным стенам, вдруг залаяла собака, и солдаты запаниковали. Но лай скоро прекратился, и они продолжили окружать поселение.

Когда они начали стрелять, внезапно, к удивлению солдат, жители сразу же открыли ответный огонь. Лекарев мало что помнил из этого небольшого, но яростного сражения. Другой солдат позже рассказал ему, что он видел, как тот обеими руками рыл песок, очевидно, пытаясь сделать окоп и укрыться. Сам Лекарев, к тому времени уже бывалый солдат, никак не мог этого объяснить. После того, как они разбили противника — отчасти благодаря огнемету и гранатометам, они действительно нашли в кишлаке снайперские винтовки. Это позволяло предположить, что они убили тех самых снайперов, которые обстреляли их утром того же дня.

Измотанные солдаты возвращались к своим БТРам, идя гуськом друг за другом, чтобы свести к минимуму риск подорваться на мине. Лекарев шел предпоследним. Вдруг, шедший позади него прапорщик Николай Плешаков споткнулся и упал. Обернувшись, Лекарев сказал: «Вот тебе и десантник, не может идти даже по ровному месту!» Эти слова вырвались у него прежде, чем он увидел, что Плешаков лежит неподвижно. Что-то действительно было не так. Наклонившись, чтобы помочь упавшему, Лекарев заметил, что тот дышит как-то неровно, но не обнаружил никакой крови. Только тогда он увидел, что Плешаков получил пулю в голову прямо позади уха, и эта рана ослепила его. Лекарев с другими солдатами подняли его и поспешили к своему БТРу, но тот умер прежде, чем они добрались до бронетранспортеров.

IV

Валерий Востротин, который еще будучи неопытным лейтенантом в 1979 году участвовал в штурме дворца Тадж-Бек, в 1985 году закончил Военную академию имени Фрунзе в Москве. Теперь он был полковником и, проведя год в качестве командира воздушно-десантного полка в столице Молдавии Кишиневе, в 1986 году вернулся в Афганистан и принял командование 345-м отдельным воздушно-десантным полком, размещавшимся на базе в Ваграме, в состав которого входила и его старая 9-я рота.

Востротин, с его грубыми чертами лица, а теперь еще и изуродованный шрамами от ранений, пользовался особым уважением солдат, не в последнюю очередь благодаря усилиям, которые он предпринимал, чтобы поддерживать своих бойцов. Будучи известен как любитель женщин, видимо, из-за бесконечных семейных проблем дома, он постоянно собирал вокруг себя пьяные компании и вечеринки с женским персоналом базы. Его героем был Денис Давыдов, гусар девятнадцатого столетия и лирический поэт, прославившийся как организатор множества партизанских рейдов против вторгшейся в Россию армии Наполеона. Однако, в отличие от Давыдова, Востротин не организовывал партизанского сопротивления, а скорее наоборот, боролся с его силами, которые, по его признанию, оказались намного более опытными и лучше вооруженными, чем тогда, когда он покинул Афганистан в июле 1982 года. Самое большое отличие, которое он заметил с советской стороны, состояло не в боеспособности, а в инфраструктуре. Теперь, вместо переполненных палаток, офицеры жили в бараках с электричеством и водопроводом. Но если базы стали оборудованы намного лучше, насколько он мог видеть, то боевая тактика не претерпела существенных изменений, кроме решения прекратить крупномасштабные атаки и сократить численность подразделений, участвующих в операциях.

А тем временем командиры получили новые распоряжения о приеме бывших моджахедов на службу в Афганскую армию. Но Востротин сразу же отнесся к этому с неодобрением как к бессмысленной задаче. Главной целью этого, как он понял, были показные отчеты, которые должны были дополнить иллюзорную статистику 40-й Армии о прогрессе программы «национального примирения», типа: «В результате такого-то и такого-то действия, 125 моджахедов были убиты, 22 взяты в плен, изъято такое-то число такого-то вооружения… и такое-то число моджахедов присоединились к вооруженным силам ДРА[100]». Фактически же, потери противника были сильно преувеличены, а новобранцы, призванные в Афганскую армию, обычно дезертировали, едва получив униформу и оружие.

Во время одной из первых своих операций после возвращения в Афганистан, Востротин разбил лагерь около деревни Хасанхель среди зеленой равнины прямо к югу от Панджшерской долины. Это было совсем недалеко от того места, где шесть лет назад его БМД была подбита из гранатомета, а он сам получил тяжелое ранение. Он попросил переводчика сделать надпись на языке дари «МОДЖАХЕДЫ ДОЛЖНЫ УМЕРЕТЬ» на случайно найденном куске красной ткани. Затем он водрузил его на древко вместо флага, а вокруг него приказал солдатам установить мины. Когда он вновь вернулся к тому же месту три дня спустя, флага уже не было. Надеясь, что мины нанесли врагу достаточные потери, Востротин чувствовал, что теперь он расквитался с ними за свое ранение. Его бравада также снискала ему большое уважение среди солдат.

Начальником разведки у полковника был ладный, светловолосый капитан с римским носом. Франц Клинцевич возглавлял «специальную группу пропаганды» из тридцати человек в составе 345-го воздушно-десантного полка. Он вместе со своей группой был придан 345-му полку в 1986 году и с тех пор сдружился с Востротиным. Группа Клинцевича была сформирована под кодовым названием «Хамелеон», а ее первоначальной целью было внедрение своих агентов в лагерь моджахедов, но скоро она начала проводить и другие виды операций. Двадцативосьмилетний Клинцевич изучал язык дари и афганский диалект фарси в Военном институте иностранных языков в Москве.[101] Его назначение состояло не в добывании оперативных разведданных, а в борьбе против моджахедов идеологическими и политическими методами.

Капитан Клинцевич убедился, что у моджахедов хорошая организация, к тому же они хитрые стратеги и превосходные психологи. «Вы можете купить афганца, — как он любил говорить, — но вы не сможете побить его». Он также подтвердил то значение, которое мятежники придавали ракетам «Стингер», что служило для них показателем статуса их группировки. Их командиры часто таскали с собой это оружие везде, куда бы они ни направлялись. Трое боевиков, каждый из которых нес по одной ракетной установке, было серьезной демонстрацией силы командира того или иного отряда.

Полковник Востротин полагался на разведку и переговоры с афганским населением. По возможности, он всякий раз информировал местных жителей о планировавшихся в их районе конвоях, поисковых и наступательных операциях. «Мы не будем трогать вас, если нашим солдатам разрешат пройти по главной дороге, — говорил он обычно местным старейшинам. — Но если нас атакуют, мы примем ответные меры». Востротин считал это наилучшим способом спасти своих людей от бесчисленных перестрелок.

В 1987 году группа капитана Клинцевича была направлена в Асерабад, на полпути к верховьям Кунарской долины, чтобы помочь 66-й мотострелковой дивизии, части которой оказались прижатыми к земле непрерывным артобстрелом моджахедов. Добраться до сплошь заминированного горного перевала можно было только на вертолете. Клинцевич высадился там в плохую погоду, чтобы помочь мотострелкам точно определить местоположение мятежников и направить туда огонь артиллерии. Ему удалось сделать это, отследив радиопереговоры моджахедов с помощью приемо-передающего радиоустройства западного производства, конфискованного в одном из перехваченных караванов с оружием для мятежников, которое он впоследствии всегда носил с собой и часто использовал для подобных целей.

Но большую часть своего времени, по крайней мере поначалу, Клинцевичу пришлось потратить на организацию операций по перехвату караванов из Пакистана и Ирана — а именно это теперь было одной из главных задач советских войск в Афганистане. Караванов было множество, исключая разве что зимнее время года, когда горные перевалы были покрыты снегом, — тогда их количество уменьшалось примерно на две трети. Группа «Хамелеон» часто перемещалась из одного места в другое с эскадрильей из восьми вертолетов Ми-24 и восьми Ми-8, которые обычно летали на опасно низкой высоте, чтобы можно было вести наблюдение. Когда они замечали караваны верблюдов, лошадей и мулов, вертолеты приземлялись для досмотра груза, причем иногда только после боя.

Рискуя понести наказание за неподчинение инструкциям, согласно которым капитан не имел права лично участвовать в заведомо опасных операциях, Клинцевич иногда сам участвовал в таких засадах. Обычно подобная операция начиналась с приземления нескольких вертолетов в разных местах. Пыль, поднятая их винтами, мешала моджахедам определить, где именно высадились советские войска. Бойцы из группы Клинцевича обычно лежали, затаившись до наступления темноты, после чего выдвигались к запланированному месту засады, преодолевая до пятнадцати миль. Такая работа могла привести в уныние хотя бы даже потому, что перехваченные запасы и лекарства были гораздо лучшего качества, чем советские. Но восемь «стрингеров», которые вскоре удалось захватить Клинцевичу, стали долгожданной наградой.

V

345-й полк помогал афганским вооруженным силам проводить ежегодные операции по пополнению запасов, а также освобождать крупный афганский гарнизон пограничных сил в восточной провинции Пактия. Эта изолированная от остального мира цитадель была расположена на нескольких горных утесах, прозванных Парачинарским выступом, так как находилась прямо к западу от пакистанского города Парачинар. Во время одной такой операции в мае 1987 года, совместно с ним действовал 108-й мотострелковый полк, наступавший вдоль параллельной долины. Им командовал друг Востротина, полковник Руслан Аушев — ингуш по национальности, харизматический командир и лихой красавец с густыми темными усами и зелеными глазами; после крупного советского наступления в Панджшерской долине в мае 1982 года его представили к званию Героя Советского Союза.

Солдаты должны были пробиться сквозь густой лес, необычный для Афганистана и еще более опасный, чем пустынная или горная местность, если придется обороняться от скрывавшихся там моджахедов. Востротин с самого начала значительно опередил других, продвигаясь от одной горной высоты к другой. Хотя советские войска все еще находились в стране якобы только для того, чтобы помочь Афганской армии, тем не менее, именно они, как и в прежние годы, несли на себе основную тяжесть боевых действий. Однако на сей раз бой оказался более жестоким.

Когда советские войска приблизились к осажденному гарнизону, моджахеды начали упорно обстреливать их позиции со скалистых высот из-за кустов и деревьев, порой — по нескольку раз в день. Полковник Востротин приказал своим людям постоянно держать штыки примкнутыми на случай рукопашной. Обычно атаки моджахедов происходили ночью, от заката до рассвета. Востротин лично принимал участие в рукопашных схватках, что было совсем необычно для него. Однажды, попав в засаду при попытке пробиться к подразделению разведки, ему пришлось отстреливаться из пистолета Макарова, а затем просто пустить в ход кулаки. В другой раз моджахеды три дня продержали прижатыми к земле две роты, окружив занятую ими высоту, так что солдатам пришлось ввязаться в рукопашный бой.

Эти атаки стали для Востротина полной неожиданностью, так как в этой войне ближний бой был необычной вещью, и моджахеды, как правило, пытались любой ценой избежать его. Все объяснилось, как только были захвачены первые пленные. Повстанцы на деле оказались арабскими добровольцами. Тогда же Востротин впервые в жизни увидел чернокожего африканского боевика в Афганистане. Большинство этих мятежников носило черную униформу, перчатки без пальцев и были вооружены американскими винтовками М-14.[102]

Получив поддержку с воздуха и подкрепление — в том числе 240-мм самоходные минометные установки «Тюльпан»,[103] полковник Востротин, наконец, прорвался к афганско-пакистанской границе, где встретил своего друга Аушева. Востротин потерял пятнадцать своих бойцов. По его оценкам, его солдаты уничтожили около шестисот боевиков сопротивления. Из отчетов он слышал также, что еще более двух тысяч моджахедов было ранено и переправлено в госпитали на территории Пакистана. Так, через семь лет после того, как он лишился своей первой Звезды Героя Советского Союза, Востротин, наконец-то, получил эту награду.

Тем не менее, ему постоянно напоминали о трудностях, связанных с тем, чтобы удержать под контролем пограничные горные перевалы. Несмотря на усилия советских войск, весь район оставался под контролем моджахедов. Один из двух главных городов провинции Пактия, Хост, расположен в сорока пяти милях к юго-востоку от Гардеза — другого, более крупного города, в окрестностях которого находились отдельные наиболее опасные районы. Хост с его сорока тысячами жителей и гарнизоном из восьми тысяч афганских солдат уже давно был окружен и отрезан местными племенами под руководством полевого командира моджахедов Джалалуддина Хаккани. До сих пор снабжение города осуществлялось только по воздуху, но с появлением «стингеров» рейсы в Хост стали гораздо более рискованными.

Хаккани незадолго до того получил значительную помощь от арабских фундаменталистов, а также много арабских добровольцев, некоторые из которых были преступниками, высланными из Египта, Иордании и других стран, чтобы принять участие в джихаде в Афганистане. Они были среди тысяч других иностранных боевиков, наводнивших страну. Некоторые из них часто вступали в стычки с афганцами, которые, в отличие от них, далеко не так ревностно относились к религии. Арабские деньги также пошли на строительство дорог и пещерных комплексов в скалистых горных районах. Среди тех, кто занимался их сооружением в провинциях Пактия и Нангархар, был Усама бин Ладен, открывший в 1986 году свой первый лагерь обучения для боевиков-джихад истов.

По советским оценкам, в этом районе действовало приблизительно пятнадцать тысяч моджахедов. Хаккани разместил часть своих сил высоко над покрытым густым лесом горным перевалом Сатукандав вдоль дороги Хост — Гардез. Они были хорошо вооружены крупнокалиберными пулеметами и зенитными установками, в том числе «стингерами» и британскими «блоупайпами».

В 1987 году Советы решили продемонстрировать силу и открыть дорогу на Хост. Это было самое крупномасштабное наступление за всю войну, в котором было задействовано большинство частей 40-й армии. 345-й парашютно-десантный полк Востротина, в обычное время базировавшийся в Кабуле, входил в состав одной из пяти советских и афганских воинских дивизий (общей численностью в десять тысяч советских и восемь тысяч афганских солдат), которые должны были принять участие в операции под командованием нового командующего 40-й армии, генерал-лейтенанта Бориса Громова. Он был назначен на этот пост в июле и, как говорят, пытался убедить Генеральный штаб в безумности этой затеи. Тем не менее, в середине ноября 1987 года Советы начали наступление.

Часть группировки, главным образом — афганские войска, выступила по дороге на юго-восток от Гардеза, в то время как советские авиация и артиллерия поддерживали их огнем, а инженерные части занимались разминированием Канайской долины к югу от Гардеза. Даже поначалу, на открытом участке дороги на Хост, продвижение шло чрезвычайно медленно, так как путь был тщательно заминирован, и в любой момент можно было ожидать засады со стороны моджахедов. Прежде, чем саперы смогли начать разминирование, часто снимая целый слой щебня с дороги, чтобы добраться до минных взрывателей, советским войскам пришлось занять целый ряд стратегически важных высот, с которых можно было обстреливать дорогу с обеих сторон. Многие солдаты 345-го полка уже были знакомы с этим районом по предыдущим операциям на дороге Гардез — Хост. Но если прежде солдаты Востротина иногда проходили по этой дороге до двенадцати миль в день, то теперь за то же время они преодолевали в лучшем случае лишь одну милю. Им потребовался месяц, чтобы добраться до перевала Сатукандав, расположенного примерно в двадцати милях к востоку от Гардеза. Там-то и начались настоящие бои.

VI

К началу операции «Магистраль» Востротин стал доверять своему начальнику разведки Клинцевичу больше, нежели некоторым из своих заместителей в более высоких чинах. Поэтому когда еще в Ваграме в ноябре того же года Клинцевич слег с болезнью, Востротин настоял на его срочном переводе в госпиталь в Гардезе, чтобы тот мог через две недели сразу же вернуться в строй. Эта спешка вполне окупилась, когда Клинцевич получил сведения о хорошо скрытом тайнике с оружием для моджахедов в пещерном комплексе в округе Срана близ дороги Гардез — Хост. После зачистки окрестной местности советские войска действительно нашли заброшенный склад возле двух вертолетных взлетно-посадочных площадок, подступы к которому были тщательно заминированы. Саперам понадобилось шесть часов, чтобы расчистить путь к нему. Комплекс был также хорошо защищен зенитными орудиями, которые при необходимости можно было укрыть в пещерах. Внутри Клинцевич обнаружил большой склад советского оружия, прочих материалов и запасов, включая пакистанские спальные мешки. В кучах документов содержалась информация о связях боевиков с агентами китайской разведки и доказательства того, что часть оружия поступила к ним через Чехословакию и Югославию.

Известный тележурналист Михаил Лещинский, регулярно выступавший на самом популярном в СССР 1-м канале, специально вылетел в Афганистан, чтобы потом во всеуслышание сообщить в Москве о сенсационной находке. Но скоро советские войска вновь попали под обстрел, и Востротин дал приказ об отходе.

19 декабря советские воздушно-десантные войска вместе с силами Афганской армии начали наступление на перевал Сатукандав — важнейший участок линии обороны Хаккани, который защищали также мятежники из других группировок, возглавляемых такими бескомпромиссными лидерами, как Сайяф и Хекматьяр. Солдаты 345-го полка приблизились к перевалу на бронетранспортерах, после чего им предстоял пеший подъем по склону крутой, скалистой горы Джагхулегар, название которой солдаты тут же переиначили в «Хулиган». Во время подъема они попали под пулеметный и ракетный огонь врага и вынуждены были отступить. Однако когда сразу несколько рот одновременно наступает и отступает в разных направлениях, а со связью как всегда проблемы, то путаница неизбежна. Так, 345-й полк оказался под огнем не только со стороны моджахедов, но и со стороны других советских частей и войск «зеленых», то есть Афганской армии. Востротин послал Клинцевича для организации взаимодействия с 8-й афганской дивизией, командиру которой Клинцевич передал приказ действовать только с одобрения Востротина.

Рота 345-го полка провела ночной бой с целью захвата одной из высот. Он прошел на редкость успешно. Но это было только начало. Даже когда Советы захватили несколько стратегически важных позиций, атаковавшие их с другой стороны моджахеды все же вынудили их отойти. Востротин применил новую тактику — в дополнение к атакам с воздуха, проводившимся по приказу Громова. Продвигаясь вперед, солдаты закладывали мины и затем сразу же отходили, провоцируя мятежников преследовать их. Вместе с артиллерийской поддержкой эта тактика, которую сам Востротин окрестил «охотничьей системой», оказалась очень эффективной.

Советские войска также использовали еще одну обманную тактику: с вертолетов сбрасывались манекены на парашютах, моджахеды сразу же открывали по ним огонь и тем самым выдавали свое расположение. Затем советская авиация начинала бомбить эти точки, после чего вертолеты сбрасывали настоящий десант, чтобы захватить позиции моджахедов Хаккани в ходе ряда ночных атак. Правда, все эти ночные вылеты над горными перевалами были не просто рискованными, а крайне опасными из-за угрозы «стингеров».

Подразделения воздушно-десантных войск перебрасывались по воздуху к стратегическим высотам, чтобы оттуда прикрывать танковые колонны, двигавшиеся по дороге вверх к перевалу. Одной из таких важных высот была скальная вершина, известная как «высота 3234», поскольку именно так обозначалась в метрах ее высота над уровнем моря на советских картах. Гарнизон, отрезанный от остальных советских частей и доставленный туда, чтобы удерживать под своим контролем небольшой участок дороги Гардез — Хост длиной в десять миль, составляли тридцать девять солдат из 9-й роты. 7 января они попали под жестокий пулеметный и ракетно-минометный обстрел. Под прикрытием интенсивного заградительного огня из всех видов оружия, мятежники окружили солдат с нескольких направлений. Моджахеды, все одетые в черное, кричали «Аллах Акбар!» и по-русски «Русс! Сдавайся!» Советы предполагали, что в действительности их окружили несколько сотен пакистанских «коммандос». Клинцевич и другие видели, как ночью их сбросили с вертолетов. Сделанная пакистанцами видеозапись операции, которую он позже отобрал у пленного офицера, окончательно подтвердила это предположение.

Яростная атака тем временем продолжалась, угрожая смести советских солдат. Те отвечали на насмешки нападавших выстрелами из гранатометов, выкрикивая при этом названия своих родных городов: «За Куйбышев!», «За Борисов!» Несмотря на подавляющее численное преимущество нападавших, бойцы 9-й роты отстояли свою позицию, хотя атаки мятежников шли волна за волной, не прекращаясь даже ночью. Укрываясь за бруствером из грубых камней, старший лейтенант Иван Бабенко сумел по рации запросить поддержку артиллерии, хотя это было крайне рискованно, так как залпы снизу могли угодить не только в мятежников, но и в них самих. Обычно с рацией работал рядовой Андрей Федотов, но к тому времени он лежал в углу, раненный шрапнелью. Когда батареи рации начали садиться, он все же смог подползти и подсоединить к проводам несколько слабых запасных батарей, после чего умер, так и продолжая сжимать провода в своей руке.

Боеприпасы уже почти закончились, когда, наконец, прибыло подкрепление с большим количеством патронов и гранат. Его десантировали с вертолета, который успел разгрузиться и взлететь прямо перед тем, как этот небольшой клочок земли затянуло быстро надвигавшимся туманом. Прилетевший вместе с подкреплением Клинцевич увидел залитого кровью, хрипящего солдата. Воздух вырывался через отверстие в груди: у него была пробита осколком трахея. Когда Клинцевич попросил молодого санитара сделать хоть что-нибудь, тот ответил, что у него нечем даже перевязать рану. В отчаянии, Клинцевич нашел брошенную обертку от печенья и прижал вощеную бумагу к груди рядового, так, чтобы он мог дышать через рот. Востротин к тому времени запретил вертолетам вылетать к высотам, чтобы забрать убитых и раненных, поэтому Клинцевич связался с ним по рации, умоляя изменить решение. «Люди умирают! — кричал он. — Давайте спасем хотя бы кого-то из них!» Солдат умер вскоре после того, как полковник отказался выслать еще один вертолет.

Потери росли. Вопреки приказу, пилот одного из вертолетов вылетел к точке 3234 в условиях сильного тумана, но приземление среди скал на такой высоте было невозможно, поэтому максимум, что он мог сделать, это посадить свой Ми-8 на переднее колесо. Боеприпасы были быстро разгружены, и Клинцевич помог трем солдатам погрузить в вертолет нескольких тяжело раненных и убитых. Когда у истощенных бойцов уже не было сил, чтобы загрузить в машину последнее тело, инженер экипажа вертолета спрыгнул, чтобы помочь им. «Быстрее! Быстрее!» — кричал пилот, поскольку к утесу приближалось новое облако густого тумана. Вертолет успел взлететь как раз вовремя, но пилот получил суровый выговор, несмотря на ходатайства от Клинцевича и даже от самого Востротина. А для защитников высоты 3234 бой продолжался до утра, когда мятежники, наконец, прекратили атаки. За удержание этой позиции 9-я рота заплатила дорогой ценой — шестеро убитых и десять раненных.

Клинцевич оставался на высоте 3234 еще две недели, во время которых гарнизон часто подвергался обстрелам трассирующими снарядами, но серьезных боев больше не было. Однажды ночью рядом со сторожевым постом, где дежурил рядовой-новобранец, одновременно взорвались две мины-растяжки. Опасаясь новой атаки, Советы открыли заградительный пулеметный огонь. Но никакой атаки не последовало. Клинцевич предполагал, что, возможно, причиной взрыва мин были кролики, задевшие за растяжку.

Операция «Магистраль» стоила огромных усилий, но в целом стала прогрессом в войне, так как Советы, в конечном счете, деблокировали дорогу на Хост. Востротин поздравил своих солдат, которые из-за боев не смогли отпраздновать Новый год, приказав отметить его задним числом 31 января в относительном комфорте на базе Баграм. Но когда 345-й полк и другие советские войска вернулись на свои базы, моджахеды очень скоро снова заняли важнейшие высоты. Многие из советских солдат впоследствии называли операцию «Магистраль» совершенно ненужной демонстрацией силы в отношении мятежников. Разве их сослуживцы отдали свои жизни лишь ради этих, ничего не стоивших соображений? Какой смысл был проводить крупную наступательную операцию, когда было ясно, что Советский Союз все равно выведет свои войска, как только это будет возможно? И все ради какой-то дороги, от которой и так было относительно мало пользы? Операция «Магистраль» вызывала множество вопросов, как и любая другая «ограниченная» контрповстанческая операция. Она стала символом тщетности всей войны, а не только ее последних лет.

Вскоре после операции «Магистраль» Востротин, наконец, получил Звезду Героя Советского Союза, к которой его представили в мае. Такую же награду получил командующий 40-й армией Громов. Востротину вскоре присвоили звание генерала.

VII

К началу 1988 года вывод советских войск из Афганистана стал для Кремля более важным вопросом, чем тот режим, который останется в стране после их ухода. Но Москва увязла в переговорах с Исламабадом, в ходе которых стороны так и не смогли прийти к соглашению о том, как должен пройти вывод войск. Наконец, в феврале 1988 года Горбачев объявил об одностороннем выводе 100 000 советских солдат, который начнется 15 мая. Он упомянул лишь о том, что было достигнуто некоторое понимание. Половина воинского контингента должна была вернуться домой в течение трех месяцев, другая половина — к февралю следующего года. Однако вопрос о том, в чьих руках будет находиться власть в Афганистане, по-прежнему оставался болезненной темой. В то время как Горбачев надеялся, что Мохаммед Наджибулла не допустит никаких сделок и сохранит контроль над страной в своих руках, Пакистан готовился как можно быстрее свергнуть его.

14 апреля Горбачев подписал мирное соглашение в Женеве, которое предоставляло Москве девять месяцев на вывод своих вооруженных сил из Афганистана. Соглашение, подписанное правительствами Афганистана, Пакистана и Соединенных Штатов, включало также некоторые статьи о «невмешательстве», которые, как предполагалось, должны были защитить суверенитет и право на самоопределение Афганистана. Страна должна была получить право быть свободной от иностранной интервенции или вмешательства, а ее беженцы — право на безопасное и достойное возвращение на родину. Москва могла продолжать оказывать помощь афганскому правительству, исчислявшуюся миллиардами долларов. Но Пакистан, Соединенные Штаты и другие покровители моджахедов должны были прекратить поддержку мятежников. Эти условия, как и весь документ в целом, должны были служить компенсацией Москве за унижение, связанное с переменой всей ее афганской политики после десяти лет жестокой войны. И хотя подразумевалось, что Москва защищала дружественное правительство (а именно эта цель ставилась Советами в 1979 году), Женевские соглашения ловко сводили к тупику главные точки преткновения в отношениях с Пакистаном. Фактически, американское финансирование и пакистанское обучение моджахедов могли продолжаться и способствовать тому, чтобы Афганистан, или что бы там от него ни осталось, балансировал на грани распада.

За несколько дней до того, как соглашение было подписано, гигантский взрыв уничтожил центральный склад вооружений, принадлежавший ИСИ и расположенный в окрестностях пакистанского города Равалпинди.[104] Здесь хранилось более десяти тысяч тонн ракет, мин, снарядов, «стингеров», прочего оружия и боеприпасов, предназначенных для афганских моджахедов. Взрыв напоминал большой атомный гриб, казалось, языки пламени лизали небо. Однако этот инцидент был, по всей видимости, всего лишь зловещим совпадением, который никак не повлиял на планы Москвы в ходе Женевских переговоров. 15 мая 1988 года начался вывод двенадцати тысяч советских войск из гарнизонов Джелалабада, Гардеза, Кандагара и других городов. Части материально-технического обеспечения, снабжения и другие малозначительные тыловые подразделения выводились первыми. В результате 40-я армия была вынуждена ограничить свои действия только самыми важными боевыми операциями, связанными с охраной дорог от нападений моджахедов и снабжением оставшихся гарнизонов и застав.

Джелалабад был первым городом, который после вывода советского гарнизона был передан Афганской армии. 14 мая советская 66-я мотострелковая бригада покинула свою базу, оставив всю материальную часть в полностью исправном состоянии, восстановив все коммуникации и прочее оборудование, и передала ее афганским войскам вместе с трехмесячным запасом боеприпасов, продовольствия и топлива. Но уже во второй половине дня база была полностью разграблена — были сняты кондиционеры воздуха, радио и прочее оборудование вплоть до дверей и оконных рам, которые впоследствии были проданы джелалабадским магазинам. Афганский командир, который принял базу под свою подпись, попросил прислать новое оборудование. С тех пор Советы в каждом подобном случае стали делать видеозапись процедуры передачи той или иной базы.

Женевские соглашения привели в ярость генерала Варенникова. Озабоченный тем, что Хекматьяр и другие моджахеды-фундаменталисты могут продолжить наступление на Север вслед за уходящими советскими войсками и поднять джихад в советской Средней Азии, он продолжал выступать против финансирования американцами лагерей моджахедов в Пакистане. В то же самое время, он чувствовал, что Афганская армия стала значительно сильнее, что, по крайней мере, давало Наджибулле больше шансов остаться у власти. Это привело его к спорам даже с самим афганским президентом, который все более впадал в уныние в связи с выводом советских войск, тогда как генерал старался успокоить его.

Надежды Варенникова основывались на его опыте, полученном во время многочисленных поездок по Афганистану. Он руководил строительством нескольких новых дорог, фабрики асфальта в Кандагаре и бурением колодцев. До самого последнего момента он полагал, что эти и другие проекты снискали достаточную поддержку хотя бы у части местных жителей. Он также вел переговоры со множеством командиров моджахедов — начиная с самого Масуда и включая еще пятнадцать полевых командиров в Герате, которые обещали безопасное следование советских автоколонн по главному шоссе от Кандагара на северо-запад к г. Кушка на границе с Туркменией. Взамен Варенников обещал им прекратить обстрелы торговых караванов моджахедов, направлявшихся в Иран и обратно, главным образом — с грузом опиума и гашиша.

Командование 40-й армии получило копии памятных записок со списком из шести пунктов, по которым можно было договориться о перемирии с сотнями местных групп моджахедов. Советы обещали не начинать наступательных операций и закрывать глаза на грабежи населения и торговлю наркотиками со стороны моджахедов. Взамен мятежники должны были согласиться прекратить нападения на советские конвои, возвращавшиеся в Советский Союз. Советы опубликовали также довольно туманно сформулированные обещания политической власти с целью склонить лидеров мятежников к поддержке правительства в ходе переговоров, которые, казалось, проходили относительно хорошо — по крайней мере, в начале.

С началом вывода советских войск столкновения с моджахедами также смягчились. Солдаты и офицеры стекались на базары, чтобы закупить столько телевизоров и прочей электроники, сколько могли забрать с собой в Советский Союз. Даже явные боевики-моджахеды стали торговать с советскими солдатами, продавая им табак и другие товары в дополнение к обычным наркотикам.

Дмитрий Лекарев, рядовой 70-й отдельной мотострелковой бригады, базировавшейся в Кандагаре, был среди первого контингента советских войск, которому предстояло выйти 15 мая. Передав свои бараки, палатки, склады и другое оборудование силам Афганской армии, его полк грохочущей колонной бронетранспортеров, грузовиков и танков начал медленно продвигаться на северо-запад к Герату. Несмотря на требование Варенникова о беспрепятственном проходе по шоссе, колонна попала в засаду едва достигнув перевала Шинданд к югу от Герата. Моджахеды, засевшие среди скалистых утесов высоко над дорогой, проходящей по дну долины, принялись обстреливать автоколонну из двух тяжелых 12,7-мм зенитных пулеметов ДШК. Не имея возможности поднять пушки своих БМП достаточно высоко, чтобы открыть ответный огонь, советские войска были вынуждены вернуться.

Когда во время второй попытки прорыва в июне того же года 70-я бригада снова попала под огонь на том же самом перевале, она снова была вынуждена отступить к Кандагару. И только в ходе третьей — успешной — попытки 8 августа Лекарев, наконец, пересек мост Дружбы через Амударью в Узбекистане. Однако вместо волны облегчения от того, что война осталась позади, большинство солдат продолжало испытывать лишь привычное напряжение. Когда колонна остановилась, и Лекарев выпрыгнул из БМП, молодой лейтенант инстинктивно закричал: «Ты что делаешь, черт возьми?! Везде же мины!» Лекарев мягко напомнил ему, они, наконец, вернулись на незаминированную советскую землю…

VIII

Полковник военно-воздушных сил Александр Руцкой, который был сбит около Зхавара в 1987 году, вернулся в Афганистан в начале 1988 года, теперь уже — как заместитель командующего авиацией 40-й армии. Он стал более критично относиться к военной политике, будучи уверенным, что следовало бы сделать намного больше, чтобы построить инфраструктуру и привлечь на свою сторону местных жителей, заручившись их поддержкой. Однако он вновь прибыл туда, чтобы насладиться службой в Афганистане — так же, как и Валерий Востротин, Руслан Аушев и множество других профессиональных военных — из-за суровой верности долгу, которую воспитывает война среди солдат. Так или иначе, Афганистан стал центром их до сих пор успешной военной карьеры. Теплые чувства Руцкого к Афганистану были обусловлены также особым расположением Мохаммеда Наджибуллы к летчикам. При виде Руцкого президент несколько раз снимал со своей руки дорогие часы, чтобы подарить их ему. А вот что полковник ненавидел больше всего, так это документы, заполнение которых отнимало большую часть его дня, отрывая его от своих обязанностей командира авиабазы в Ваграме. Поэтому он всячески искал возможность вернуться к участию в боевых операциях. В этом ему помогла его репутация первоклассного ночного летчика, который успел подготовить множество пилотов еще во время своей первой командировки в Афганистан. Но так как их срок службы подходил к концу, Руцкой постарался подготовить еще больше новых пилотов, и скоро его эскадрилья начала наносить удары по базам моджахедов, которые угрожали выводу советских войск в районах перевала Саланг, а также Джелалабада, Шинданда, Хоста и Кандагара.

В конце июля Советы узнали о том, что Пакистан готовит крупную партию оружия и боеприпасов для моджахедов. В ходе разведывательных полетов была замечена бурная деятельность на пакистанской авиабазе Мирам-Шах, находившейся неподалеку от афганской границы на землях северных племен страны. 4 августа Руцкой на своем истребителе МиГ-23 предпринял разведывательный полет, чтобы войти в пакистанское воздушное пространство и сфотографировать американские самолеты за выгрузкой боеприпасов. Обнаружив целых шестьдесят загружаемых грузовиков, он сделал второй заход и заметил еще больше, после чего, еще находясь в воздухе, отправил приказ летчикам на авиабазе Баграм готовиться к атаке.

С наступлением темноты восемь штурмовиков Су-25 и четыре истребителя сопровождения МиГ-23 попарно взлетели с авиабазы в Ваграме и направились в сторону границы с Пакистаном. Свидетельство Руцкого о том, что случилось после, отличается из других показаний. Он утверждает, что советские самолеты были перехвачены пакистанскими истребителями F-16 после того, как они пересекли границу. По его словам, он позднее узнал, что один из его летчиков был шпионом, он то и помог провалить всю операцию. Тем временем, радарная система на его собственном истребителе начала подавать звуковой сигнал — предупреждение о приближающейся ракете.

Эта ракета угодила в правый двигатель, который загорелся. Когда звуковой сигнал раздался снова, уже ничего нельзя было сделать, чтобы отвести самолет в сторону. Он катапультировался за секунды до взрыва следующей ракеты. Уже в момент катапультирования он успел бросить последний взгляд на свой исчезающий внизу самолет, прежде чем вторая ракета угодила прямо в его кабину.

Его парашют открылся, и теперь он плавно опускался вниз, обожженный взрывом еще от первой ракеты и даже чувствуя запах своих обожженных усов, одновременно глядя на расстилавшуюся внизу пакистанскую территорию. «Черт! — подумал он. — Мы снова здесь, чего я и хотел».

Он видел деревья. Это было хорошо: значит, его приземление не будет жестким. И действительно, парашют, попал в какие-то заросли, треснувшие при падении. Обрезав стропы и приземлившись, он изучил запасы, оставшиеся в коробке под сиденьем — курносый автомат АКСУ,[105] пистолет Макарова, две гранаты, две плитки шоколада и четыре шприца с морфином.

Земля была покрыта холмами и засажена деревьями. Поблизости протекала река, тянувшаяся на северо-запад к Хосту, через границу в сторону Афганистана. Погрузившись в воду, он позволил потоку свободно нести его километра четыре. Когда рассвело, и его раны начало жечь от солнца, он спрятался в каком-то подлеске, где быстро использовал весь запас морфина. Так как риск быть замеченным пакистанцами был слишком велик, он пережидал день, а затем повторил путешествие по реке следующей ночью, пока не увидел, что советские вертолеты ищут его, время от времени сбрасывая на некотором расстоянии друг от друга сигнальные ракеты. Это было плохо, так как могло насторожить врага, дав ему понять, что был сбит не обычный пилот.

На следующий день Руцкой был уже в пределах мили от границы, когда увидел женщину и маленького ребенка, ведущих двух коров. Ребенок заметил его и указал в его сторону. Нацелив на них автомат, Руцкой не стал стрелять, а вместо этого бросился назад в воду. Он был уверен, что скоро его найдут, тем более, что широкий изгиб реки уводил его в сторону от границы. Разумеется, так оно и случилось: уже после наступления темноты его обнаружила группа моджахедов. Он отстреливался из автомата и пистолета до последнего патрона, который решил оставить для себя. Но прежде чем он в последний раз успел нажать на спусковой крючок, он услышал, по его словам, как совсем рядом с ним разорвалась граната. Один из осколков ранил его в голову, сорвав с нее кусок кожи, после чего он упал без сознания.

Очнувшись, он почувствовал, что привязан к шесту, который несли двое мужчин, в то время как третий что-то скандировал. Его руки и ноги были связаны; лучшее, на что он мог надеяться в будущем, это быстрая смерть после короткой пытки. Боевики-моджахеды — как он понял, они были из группировки Хекматьяра — доставили его к своей базе, вырубленной в основании горы, где на него надели наручники и начали допрашивать. Искусанный мухами и комарами, которые так и липли к его ожогам, он назвал себя «капитан Иванов», но это привело лишь к новым пыткам. Его руки были связаны за спиной и привязаны к веревке, которая крепилась к потолку. Он снова потерял сознание от боли.

Руцкой все еще висел, подвешенный к потолку, когда вдруг очнулся от громкого шума. Он увидел, как неподалеку от пещеры приземлились американские вертолеты «Кобра».[106] Из них выскочили солдаты в униформе и начали кричать на мятежников, а офицер даже ударил одного из моджахедов, который даже не пытался ответить. Войдя в пещеру, прибывшие военные отвязали Руцкого и дали ему воды. Затем его завернули в простыню, уложили на носилки и погрузили в вертолет.

Не имея понятия, кто его спас, Руцкой был доставлен на какую-то военную базу, где его снова допрашивали на английском и на ломаном русском языках. Он отказался отвечать, за что подвергся наказанию. Его поместили в бетонную яму в земле, дно которой было заполнено водой, а над его головой находилась металлическая решетка. Он оставался там неделю, после чего его, наконец, подняли из ямы, оказали медицинскую помощь и перевели в маленькое бунгало. К тому времени он пришел к выводу, что находится в руках пакистанской разведки ИСИ. Однако, в любом случае, здесь его держали в гораздо лучших условиях. Хотя в дверях и снаружи у каждого окна стояла охрана, он был переодет в чистый пакистанский шальвар-камиз, на него смотрели с уважением и даже показывали по видеомагнитофону боевики и порнографию, которой он никогда не видел в Советском Союзе. Руцкой полагал, что пакистанцы догадались, кем он был на самом деле. «Все, что Вы видите, — говорили ему о красотках из порнофильмов, — Вы может иметь — азиатку, европейку, только скажите». Но он больше интересовался продуктами питания, которых здесь тоже был большой выбор. Обходясь почти без еды в течение двух недель, он был несколько ошарашен, когда ему предложили выбрать из меню то, что ему хочется.

Все это было подготовкой к его вербовке, которая теперь началась всерьез. Хотя Руцкой никогда не знал точно, кто именно его допрашивал, некоторые из его следователей, говорившие по-английски и пользовавшиеся услугами переводчиков с русского языка, явно не были пакистанцами. Вручив ему фломастер и карту Афганистана, они говорили: «Только отметьте, где находятся советские зенитные точки». Его спрашивали, где находятся основные афганские базы и секретные склады с оружием, а также о деталях графика вывода советских войск, предлагая ему за это 3 миллиона долларов, канадский паспорт, работу летчика-инструктора и звание генерала. Когда это не сработало, следователи попытались втянуть его в безобидный на первый взгляд спор о превосходстве американской авиации. Это еще больше укрепило его подозрения, что перед ним на самом деле американцы. По его словам, он не попался на эту последнюю приманку, поскольку знал, что практически любое его возражение уже скажет им достаточно о советских вооруженных силах.

Один следователь, который обычно говорил по-английски, вдруг неожиданно перешел на русский. «Почему вы думаете, будто мы не знаем о вашем положении? — спросил он Руцкого. — Вы же знаете, что вашей карьере пришел конец. Вы знаете, что вас отправят в Сибирь, если вы вернетесь». Это было попыткой напомнить о старой советской традиции подозревать всех попавших в плен солдат в том, что они якобы были завербованы врагом и стали шпионами, даже если они на самом деле не были предателями.

16 августа Руцкому завязали глаза и отвели в невзрачное бетонное здание. Развязав глаза, ему показали чемодан — как он догадывался, с деньгами, в то время как кто-то вручил ему канадский паспорт. «Мы понимаем ваши опасения, — сказали ему. — Вы не должны нам теперь ничего говорить. Только подпишите эту бумагу, и мы обсудим все позже». После того, как он опять отказался, ему снова завязали глаза и куда-то увезли. Вскоре повязку с глаз снова сняли. Моргая от яркого света, он увидел, что находится на шумной городской улице. Он был в Исламабаде и с того места, где находился, мог видеть красный флаг, развевавшийся над зданием советского посольства. Недели страхов и опасений наконец закончились освобождением.

В посольстве Руцкой оказался в комнате лицом к лицу с каким-то иностранцем — как он решил, американским офицером разведки, на которого, как ему сказали, он будет обменян. После того, как им дали сигнал пересечь комнату, по обе стороны которой находились представители их державы, они с американцем обменялись рукопожатием, проходя мимо друг друга. Затем советские сотрудники вылетели с Руцким в Карачи. Там его спрятали на борту пассажирского самолета в каком-то чулане, где он и находился до тех пор, пока самолет не пересек воздушное пространство СССР. Когда он приземлился в аэропорту Шереметьево в Москве, его ждала встреча с ожидавшей его там женой. Правда, долгожданная встреча чуть задержалась, поскольку она не сразу смогла узнать своего мужа в этом истощенном человеке, похудевшем на несколько килограммов.

Руцкой прежде уже был дважды представлен к званию Героя Советского Союза. На сей раз наградой была медаль. А дополнением к ней стала еще одна иронии войны: он был уверен, что жизнью обязан ЦРУ. Если бы не американское вмешательство, полагал он, его оставили бы умирать, подвешенным в пещере у боевиков Хекматьяра.

Александр Руцкой вернулся в Пакистан и Афганистан после распада Советского Союза, в начале 1992 года, теперь уже — в качестве российского вице-президента при Борисе Ельцине. В Кабуле Мохаммед Наджибулла снова просил у него помощи, но намного большей, чем мог ему предоставить Руцкой.

IX

Вскоре после этих событий руководитель исламабадской резидентуры ЦРУ Милтон Бёрден[107] вылетел в Вашингтон, чтобы возглавить отдел ЦРУ по делам Советского Союза и Восточной Европы. В этом продвижении по службе немалую роль сыграла его успешная двухлетняя работа против Советов, которой он руководил из Пакистана. Но проработав там два года, он, возможно, не был готов к тому, что сообщит ему по телефону пакистанский офицер ИСИ в один из августовских дней 1988 года, вскоре после того, как был сбит Руцкой. «Был самолет, сбитый около Парачинара», — сказал офицер. Речь шла о пакистанском городе, расположенном вблизи афганской границы. Пакистанская ИСИ знала, как сильно ЦРУ жаждет добыть любой образец советского вооружения. И это был действительно ценный трофей — истребитель, носовая часть которого буквально нашпигована даже не поврежденной авиационной аппаратурой. За такую добычу, которая могла помочь Пентагону сэкономить миллионы долларов на военно-авиационных и прочих исследовательских работах, моджахеды просили смехотворную цену — всего лишь десяток пикапов «тойота» и примерно столько же пусковых ракетных установок.

Бёрдон не медля согласился с платой, названной ему его посредником из ИСИ. «Но есть еще одна вещь, — добавил пакистанский офицер. — У них есть и сам пилот». За пилота моджахеды потребовали дополнительно еще два грузовика и две пусковые ракетные установки. Пять лет спустя офицер ЦРУ был потрясен, узнав, что тот самый пилот, а теперь вице-президент России Александр Руцкой выступил против Бориса Ельцина и возглавил националистическое восстание в Москве.

Другое крутое пике случилось через две недели после того, как Бёрден спас Руцкого. Близ Исламабада разбился самолет пакистанского президента генерала Зия-уль-Хака. Все находившиеся на борту погибли, в том числе генерал Ахтар, возглавлявший ИСИ в течение большей части войны в Афганистане, и еще восемь пакистанских генералов, а также посол США Арнольд Рейфел и военный атташе. Хотя причина крушения так и не была выяснена, свидетели утверждали, что самолет пакистанского лидера стал серьезно снижаться, затем восстановил высоту, прежде чем резко рухнуть на землю. Эти свидетельства породили множество противоречивых слухов. Некоторые считали катастрофу диверсией, якобы организованной Советами в отместку за роль Пакистана в Афганской войне. Другие указывали пальцем на ЦРУ, предполагая, что Вашингтон хотел сокращения пакистанской помощи моджахедам, которые препятствовали выводу советских войск.[108]

X

Афганское правительство умоляло об увеличении советской помощи, необходимой для укрепления своей армии. В августе 1988 года высокопоставленный чиновник Центрального комитета КПСС Олег Бакланов лично прилетел в Кабул для обсуждения просьбы. Когда его пассажирский реактивный самолет Ту-154 выруливал на взлетно-посадочную полосу Кабульского аэропорта, чтобы взлететь и взять курс на Москву, он неожиданно был обстрелян мятежниками из ракетных установок. И хотя самолет не пострадал, этот эпизод не способствовал росту надежд Москвы сохранить стабильность в Афганистане.

Вывод советских войск продолжался. Как начальник разведки 345-го воздушно-десантного полка капитан Клинцевич, поддерживал постоянный контакт с моджахедами. Надеясь насколько возможно свести к минимуму жертвы при проведении большинства операций, он лично принимал участие в переговорах с теми полевыми командирами моджахедов, которые контролировали перевалы, через которые Советы продолжали снабжать свои оставшиеся гарнизоны. Особенно трудными были переговоры по поводу прохода советских конвоев с припасами раз в полгода через перевал Аликхейль, юго-восточнее Кабула чуть выше Черных Гор[109], где бин Ладен построил свой огромный пещерный комплекс. Конвои предназначались для снабжения гарнизона «красных» и «зеленых» — то есть советских и правительственных афганских войск, расквартированного вблизи района, находившегося под жестким контролем моджахедов. В итоге переговоры все же завершились успехом, и запасы гарнизона были пополнены.

Клинцевич и Востротин также иногда пытались воспользоваться междоусобицами среди моджахедов. Когда переговоры с одним из командиров моджахедов терпели неудачу, они обращались к его конкуренту, обещая тому контроль над территорией его противника. В результате командир второй группировки мятежников атаковал первую группировку и, тем самым, сковывал ее силы, избавляя 345-й полк от лишней головной боли — по крайней мере, на какое-то время.

Клинцевич обычно выезжал на встречи с моджахедами на бронетранспортере в сопровождении водителя, переводчика и второго офицера. Достигнув кишлака, он и его переводчик выходили из машины, в то время как второй офицер оставался внутри. Капитан считал обязательным для себя всякий раз в таких случаях снимать мундир, чтобы показать, что у него нет с собой никакого оружия. Он знал, что в случае неприятностей оно ему все равно мало поможет. Но однажды он был как никогда близок к смерти, когда переводчику пришлось снять свой мундир, и из-под него выпала граната.

Прибыв на условленное место встречи, среди глинобитных домов в каком-нибудь кишлаке, Клинцевич поддерживал радиоконтакт со вторым офицером, а его переводчик каждые пятнадцать минут выходил наружу, чтобы держать также визуальный контакт. На тот случай, если переводчик не появится вовремя, второй офицер имел приказ задействовать ожидавшую их неподалеку роту солдат, чтобы взять здание штурмом и эвакуировать труп Клинцевича. В целях дополнительной безопасности капитан делал вид, что понимает только русский язык. Однажды, когда его переводчик, как обычно, вышел наружу во время переговоров, и два боевика-моджахеда заспорили между собой на языке дари, как бы им убить этого русского и угнать его БТР, Клинцевич лишь с трудом сохранил внешнее спокойствие. Когда, наконец, вернулся его переводчик, сержант Афганской армии Мурат Шарипов,[110] Клинцевич по-русски обрисовал ему то положение, в котором они оказались.

«Так что мы делаем?» — спросил Шарипов.

«Я не знаю», — ответил Клинцевич.

Шарипов также не видел никакого выхода, но что-то подсказало ему попросить у моджахедов гитару, которую он заметил под кроватью в комнате. Он начал играть популярную индийскую песню, которая разрядила обстановку достаточно для того, чтобы спасти жизнь им обоим.

Во время другой такой встречи переговоры шли настолько хорошо для афганцев, что те даже предложили тост по поводу их окончания. Они разлили всем участникам коньяк «Хеннесси», и Клинцевич впервые попробовал вкус западного алкоголя. Он так увлекся, что забыл отправить Шарипова для очередного «визуального контакта». Когда некоторое время спустя Клинцевич сам вышел на улицу, чтобы «отлить», он увидел, что советские войска уже готовятся к атаке здания. С момента последнего «контакта» прошло уже полчаса, и у него оставалось всего несколько минут, чтобы отменить тревогу.

XI

Первая половина 100-тысячного контингента 40-й армии пересекла советскую границу до 15 октября 1988 года почти без потерь. Но среди группировок моджахедов часто разгорались споры: а не стоит ли атаковать советские части, отступающие на Север? Многие настаивали на мести, тем более что на марше советские войска представляли собой легкую цель. Другие приводили доводы в пользу того, чтобы дать им уйти как можно быстрее. Несмотря на усилия Клинцевича и других советских офицеров, жажда мести все же преобладала, поэтому в течение всей зимы 1988/1989 гг. советским частям приходилось бороться с участившимися нападениями на их колонны.

Прочие события также не предвещали ничего хорошего для Афганского правительства. Многие солдаты Афганской армии оставили свои гарнизоны сразу после ухода советских войск. Чаще всего это происходило в самых удаленных районах, но и более населенные области не стали исключением. После того, как 201-я мотострелковая дивизия покинула Кундуз, сотни боевиков-моджахедов принялись грабить город. В ответ на просьбу Наджибуллы о помощи, генерал Варенников лично прибыл в город, чтобы координировать его успешный захват силами 18-й дивизии Афганской армии при поддержке советских войск и авиации.

Советы были вынуждены периодически задерживать вывод отдельных войсковых частей для проведения операций по защите своих автоколонн. Кроме того, они впервые применили ряд новых видов оружия, включая тяжелый огнемет на танковом шасси, прозванный «Буратино» (или «Пиноккио»),[111] который, по словам солдат, мог выжечь все на расстоянии до четверти мили перед собой. Также советские вооруженные силы использовали ракеты SCUD класса «земля-земля»[112] и реактивные истребители МиГ-27, способные действовать на низкой высоте.

Чтобы попытаться сгладить вывод войск, Кремль направил в Пакистан первого заместителя министра иностранных дел Юлия Воронцова,[113] который должен был договориться с лидерами моджахедов о продолжении перемирия и о возможностях создания вместо режима Наджибуллы коалиционного правительства. Министр иностранных дел Шеварднадзе также летал в Исламабад в 1989 году. Но моджахеды все более и более втягивались в борьбу за власть между собой, решая, кто придет к власти после вывода советских войск. Фундаменталист Хекматьяр, пользуясь поддержкой ИСИ, уже приступил к убийствам своих конкурентов из числа командиров других моджахедских группировок и прочим жестоким мерам по устранению своих противников в борьбе за власть над Афганистаном.

Ахмад Шах Масуд хорошо осознавал то состояние неопределенности, в котором должен был оказаться Афганистан после вывода советских войск. В 1987 году он признался Атта Мохаммеду Нуру, одному из своих главных командиров, что, несмотря на свою уверенность в уходе 40-й армии в течение года, он все же «надеется, что русские останутся еще года на четыре».

«Мы так долго боролись с ними, и теперь Вы хотите, чтобы они остались?» — рассмеялся Атта. Масуд ответил, что его беспокоит явный раскол среди моджахедов, особенно между Хекматьяром и другими лидерами. «Мы разбираемся в партизанской войне, но не правительственных делах», — сказал Масуд, добавив, что «Джамиат»[114] и «Шура-и-Низар»[115] — организации Раббани и Масуда — «никогда не должны входить в правительство». Как сказал Атта, это было единственное обещание, которое, по его свидетельству, Масуд все же нарушил.[116]

XII

Большая часть 40-й армии отступала по серпантину вдоль перевала Саланг, где плоская равнина к северу от Кабула переходит в бесплодные скалистые горы и где продвижение обычно замедлялось из-за огромных снежных заносов. Затем — через закопченный до черноты выхлопными газами Салангский туннель и вниз по северному склону перевала, покрытому предательски скользким льдом, к плоской пустыне, ведущей к мосту Дружбы в Советский Узбекистан. Масуд договорился о перемирии с генералом Громовым, по условиям которого его бойцы должны были установить посты на дорогах между контрольно-пропускными пунктами Советской и Афганской армий, чтобы не допустить нападений других группировок моджахедов на грохочущие дизельными моторами, изрыгающие черный дым советские конвои. Однако нападения из засады, организованные в основном с целью грабежа, продолжались, причем главным образом в окрестностях коварного перевала Саланг.

Пилот вертолета Владимир Костюченко вернулся в Афганистан в третий раз, чтобы обеспечивать с воздуха безопасный вывод советских войск. Когда он совершал очередной полет на север, в сторону Узбекистана, внезапная очередь из пулемета ДШК снесла хвостовой винт его вертолета Ми-8, который летел с полным боезапасом бомб и топливным баком. Машина стала неуправляемой и вошла в штопор, когда остановить ее стремительное падение уже было невозможно. Но Костюченко, как пилот с большим опытом, сразу же выключил двигатель, и вертолет просто упал на землю. Машина опрокинулась, но сам Костюченко, так же как его экипаж и пассажиры, не получили серьезных травм.

Востротин и другие советские командиры в конце 1988 года получили приказ нарушить перемирие с Масудом. На этом приказе настаивал Наджибулла, опасаясь, что Масуд быстро свергнет его. Незадолго до того влиятельный лидер мятежников отклонил предложение стать министром обороны Афганистана, которое Наджибулла сделал ему в надежде таким образом нейтрализовать его. Приказ министерства обороны о прекращении перемирия вызвал явное неодобрение Востротина и других высокопоставленных советских офицеров, которые считали его не только нечестным, но и опасным для советских войск.

Генерал Громов начал в январе 1989 года операцию «Тайфун».[117]

Три дня огнеметы «Буратино», ракетные установки «Град»,[118] самолеты и вертолеты поливали огнем местность к югу от Салангского туннеля. Эта демонстрация силы побудила моджахедов, в свою очередь, еще более усилить нападения на советские конвои, выставляя затем по обеим сторонам дороги трупы советских солдат. Операция «Тайфун» стала последним «ура» в этой войне. Согласно советским отчетам, последним убитым в Афганистане солдатом был десантник 345-го полка, которым командовал Востротин, застреленный одним из снайперов Масуда. 15 февраля 1989 года бронетранспортер с покрытым одеялом телом Игоря Ляховича пересек мост Дружбы на границе Афганистана и Узбекистана.

После этого последняя танковая колонна, следовавшая из Афганистана, замерла посередине моста. Из одной из машин вышел последний советский офицер, официально покинувший Афганистан — командующий 40-й армией генерал Борис Громов. Большая группа советских и иностранных журналистов наблюдала, как он направился к другой стороне, где его встречал его пятнадцатилетний сын, сжимая в руке букет красных гвоздик. Они обнялись и шли последние пятьдесят ярдов вместе.

Наджибулла признал формальный вывод советских войск коротким заявлением: «Я выражаю свою признательность народу и правительству Советского Союза за всестороннюю поддержку и солидарность в защите Афганистана». Тщательно отрепетированная сцена на мосту Дружбы не понравилась никому из-за ее чрезмерной наигранности. Проведя всю предыдущую неделю в приграничном советском Термезе, Громов подготовился к этому шоу и спокойно вернулся в Афганистан накануне ночью. К тому же, на самом деле он не был последним офицером, пересекшим советско-афганскую границу. В течение следующих недель мост Дружбы пересекли еще несколько советских боевых подразделений. Кроме того, в Афганистане остались несколько сотен советских военных советников. Среди них был генерал Махмут Гареев, новый главный военный представитель Москвы в Кабуле. Он прибыл в Кабул 7 февраля, как раз тогда, когда моджахеды усилили обстрел афганской столицы, и война, казалось, решительно оборачивалась не в пользу правительства Наджибуллы.

Прежде Гареев был заместителем начальника Генерального штаба и, несмотря на свое хрупкое телосложение, отличался боевитостью и ярой гордостью своим татарским происхождением. Когда вскоре после 15 февраля он посетил Наджибуллу, то обычно невозмутимый с виду афганский президент был в отчаянии. Он умолял не выводить советские войска, затем — хотя бы замедлить график их вывода, и, наконец — оставить хотя бы некоторые части, пока он эвакуирует свою семью в Индию. Гареев посоветовал ему вернуть их в Кабул.

— У Вас есть сотни советников и подчиненных, которые работают на Вас, не говоря об остальной части страны, — убеждал его Гареев. — Кто поверит Вам как лидеру, если все подозревают, что Вы сами планируете покинуть страну? Вы что, хотите, чтобы даже самые близкие к Вам люди думали о том, как заменить Вас?

— Обычно здесь стояли 100 тысяч советских солдат, — ответил Наджибулла вызывающе. — И даже вместе с нашей армией они не могли нейтрализовать врага. Теперь ваши войска ушли. На что же мы можем надеяться?

Гареев привел в ответ одно из своих любимых высказываний:

— Хороший командир может построить в колонну из трех человек всего одного солдата-татарина. У Вас здесь есть, по крайней мере, один татарин. Держитесь, сопротивляйтесь. Иначе, зачем я прибыл в Кабул?

Скоро Джелалабад был осажден мятежниками, и Гареев вылетел туда, чтобы организовать оборону города силами Афганской армии.

Валентин Варенников уже попрощался с Наджибуллой. Когда он и Юлий Воронцов вылетали из Кабульского аэропорта 15 февраля, покидая Афганистан на последнем самолете, генерал чувствовал, что он предает весь афганский народ. Подобно многим другим высшим офицерам, он был убежден, что Красная Армия не была побеждена моджахедами. Борьба закончилась только потому, что Горбачев, Шеварнадзе и им подобные просто бросили ее.

В общей сложности в Афганистане прошли службу 620 тысяч советских солдат. По официальным данным 13 833 из них погибли (плюс — еще примерно 650 человек из других ведомств), хотя это число все еще остается темой споров между различными российскими правительственными учреждениями. Еще 469 685 человек выбыли из строя из-за болезней или ранений; 10 751 из них стали инвалидами. Но многие из тех, кто воевал в Афганистане, считают, что реальное число убитых приближается к 75 000 человек. Потери в боевой технике составили 118 реактивных самолетов, 333 вертолета, 147 танков, 1314 бронетранспортеров, 433 артиллерийских орудия и миномета, 1138 машин связи, 510 инженерных машин и 11 369 грузовиков. Но даже неофициальные цифры несравнимо меньше того количества афганцев, которые погибли из-за этого конфликта, не говоря уже об афганском обществе в целом, лежавшем в руинах после десятилетия кровавой войны. Немногие в Москве действительно верили в то, что Наджибулла будет способен удержаться у власти без советской военной поддержки. Но такова была ирония истории, а может быть и очередной урок о непреднамеренных последствиях применения силы, что режиму Наджибуллы было суждено пережить Советский Союз — который был убежден в своей миссии научить мир, как думать и как жить.

Глава 8

Итоги

I

Большая часть мира полагала, что вывод советских войск из Афганистана означал окончание длившейся десять лет Афганской войны. Но подобного рода конфликты редко заканчиваются так легко и без неизгладимого ущерба для всех сторон. Потери страны-«хозяина» были ошеломляющими. Примерно 1,3 миллиона афганцев, как полагали, были убиты. Приблизительно 5,5 миллионов человек — одна треть довоенного населения страны — бежали за границу, еще 2 миллиона были вынуждены искать другое место жительства внутри страны.

Но огромные разрушения не особенно касались интересов ЦРУ, офицеры которого отпраздновали вывод советских войск на вечеринке с шампанским в Лэнгли, чтобы затем обратить свое внимание на какой-нибудь еще уголок земного шара. Хотя Соединенные Штаты продолжали финансировать моджахедов, количество помощи резко снизилось — с почти 500 миллионов долларов в 1986 году примерно до 40 миллионов в 1989 году. Отказ Вашингтона пополнить запас вооружения, уничтоженного в результате взрыва склада под Равалпинди, оскорбил пакистанское руководство и настроил их против своих бывших союзников. Новый шеф И СИ генерал Хамид Гюль утверждал, что Вашингтон нарушил свои обещания, оставив Афганистан. Многие в Исламабаде полагали, что Соединенные Штаты вообще не хотели победы моджахедов. Теперь, когда Советский Союз вышел из игры, тупиковая ситуация в Афганистане устраивала обе сверхдержавы.

В действительности, безразличие Вашингтона к судьбе народа Афганистана, опустошенного не без его помощи, более или менее было связано с нежеланием помогать победе моджахедов из числа исламских фундаменталистов над правительством Наджибуллы, опиравшимся на поддержку Советского Союза. Соединенные Штаты начали всерьез осознавать ту угрозу для региональной и глобальной безопасности, которую они сами же взрастили, не зная о ее последствиях, только после террористических актов 11 сентября 2001 года. Тогда же большинство американцев думало, что остановив советское продвижение на юг, у США больше нет стратегической необходимости заботиться об Афганистане.

Иначе обстояло дело среди тех, кто был непосредственно вовлечен в конфликт. В Пешаваре лидеры моджахедов сформировали новый альянс под названием «Афганское Временное правительство», или сокращенно АВП,[119] который должен был взять власть над страной в свои руки после скорого, как они надеялись, изгнания Наджибуллы. Пакистан, который жаждал его ухода не меньше, всячески поддерживал афганские партии, не скрывая своего желания, чтобы они как можно быстрее вернулись к себе в Афганистан. Моджахеды решили начать с взятия Джелалабада и сделать его своей временной столицей и главной базой для военных операций, пока не будет захвачен Кабул. В марте 1989 года к Джелалабаду, провинциальному центру, расположенному в 70 милях к востоку от Кабула и в 35 милях к северо-востоку от пещерного комплекса в горах у селения Тора-Бора, построенного бин Ладеном, было стянуто несколько тысяч боевиков. Говорили, что арабский миллионер пообещал заплатить до 200 долларов в день каждому из боевиков, которые примут участие в осаде города.

Готовясь к штурму, Афганская армия усилила свои укрепления новыми долговременными огневыми точками. Периметр города на двенадцать миль вокруг был окружен колючей проволокой, минными полями и закрытыми огневыми точками. Советский главный военный советник Махмут Гареев прилетел в Джелалабад, чтобы помочь в координации обороны города.

Удивительно, но эти меры сработали. По крайней мере, уже этого хватило для того, чтобы коалиция моджахедов начала распадаться. С уходом противника в лице Советов, между различными группировками моджахедов почти сразу же вспыхнули междоусобицы, и осада Джелалабада распалась на куски. В июле один из командиров Хекматьяра, Сайед Джамаль, напал из засады на отряд бойцов Масуда вблизи Талукана в северной провинции Тахар. Погибло тридцать шесть человек, включая семерых крупных полевых командиров Масуда. Масуд отправил свои «ударные отряды», чтобы выследить убийц и, они, в конце концов, нашли Джамаля, прятавшегося в каком-то подвале. Они доставили его в исламский суд, который приговорил его к смертной казни через повешение. В августе того же года Хекматьяр, по-прежнему остававшийся крупнейшим получателем финансовой и прочей помощи от щедрот пакистанской ИСИ, вышел из состава «Афганского временного правительства».[120]

Советы продолжали посылать в Афганистан тысячи самолетов с оружием и основными продуктами питания, главными из которых были несколько тонн муки. В 1989 году на все это выделялось приблизительно 300 миллионов долларов в месяц. В апреле 1989 года генерал Варенников провел встречу с несколькими афганскими министрами в Хайратоне, расположенном как раз неподалеку от советской границы, чтобы подбодрить их. В следующем месяце он отправился в Кабул для личной встречи с Наджибуллой и даже успел слетать в Кандагар. Варенников заметил, что афганский президент стал чувствовать себя намного более уверенно, чем во время их последней беседы. На этот раз он держал себя так, как будто чувствовал, что у него есть реальный шанс удержать власть в своих руках.

Два года спустя Варенников оказался в Московской тюрьме за соучастие в государственном перевороте с целью свержения Горбачева. Генерал Гареев, остававшийся в Кабуле еще до конца 1990 года, впоследствии стал президентом Российской Академии военных наук и главным военным стратегом и идеологом. Позже он использовал эту должность, чтобы заявить о новом противостоянии России и Запада.

II

Афганская война была травмой не только для тех, кто сам участвовал в ней и выжил. Для многих советских людей она представлялась последним старческим безумием эры Брежнева. «Кровавая рана» Горбачева выдвинула на первый план банкротство всей системы и, несомненно, до некоторой степени помогла ускорить крах Советского Союза.

Первоначально солдаты и офицеры 40-й армии, возвратившиеся домой после долгого кошмара войны, пользовались растущим уважением. В течение первых недель и месяцев после вывода войск их приветствовали как героев, и правительство награждало их щедрыми пенсионными пособиями и предоставляло жилье, которого постоянно не хватало. Но очень скоро ветераны Афганистана стали еще одной группой жертв. Все советское общество находилось на грани взрыва, поэтому лечить телесные раны солдат, не говоря уже об их психологических шрамах, стало некому.

Планово-централизованная экономика приближалась к краху как из-за избыточного спроса, так и из-за ее повсеместной неэффективности и воровства. Полки магазинов все больше пустели с каждым днем, зато теперь можно было без риска покупать столь желанные джинсы у растущего числа западных туристов или фирм, желавших посетить Советский Союз.[121] Это было лишь одним из результатов преобразований, которые способствовали также крушению иллюзорной веры в старые лозунги и обещания. Новые смелые телепрограммы и газеты, которые открыто критиковали власти, начали стремительно вытеснять старые СМИ, которые когда-то были глашатаями государственной пропаганды, главным образом, подробно излагая официальные заявления советских лидеров. В те лихие времена кризиса и неуверенности, мало кто из советского руководства хотел слышать о страданиях своих солдат или действительно был озабочен провалом десятилетних усилий правительства в Афганистане.

Первые относительно открытые интервью с ветеранами-«афганцами» привлекли внимание к двум главным проблемам, с которыми тем приходилось сталкиваться на войне: холод и голод. Условия жизни были настолько плохими, что советское командование в Афганистане старалось скрыть информацию об этом даже от КГБ. К примеру, офицер КГБ Михаил Желтаков, когда его откомандировали в Кабул, получил предупреждение избегать контактов с военными. Но, даже несмотря на это, никто не мог запретить ему видеть грузовики с вещами для солдат и краденой провизией или их содержимое, впоследствии появлявшееся на полках местных магазинов. Представители высшего командования знали о том, что происходит, но не принимали против этого никаких эффективных мер, потому что, даже если они сами и не получали прибыли от всех этих хищений, все равно трудности их подчиненных стояли для них на последнем месте. Желтаков пришел к заключению, что именно коррупция вынуждала солдат воровать. Живя в таких условиях, им было невозможно удержаться от искушения заняться грабежом местных домов, ферм и караванов, при этом часто убивая их хозяев.

Вернувшись в Москву, Желтаков вошел в состав «Комитета воинов-интернационалистов», основанного Русланом Аушевым, бывшим командиром 108-й мотострелковой дивизии. Этот комитет был одной из нескольких недавно созданных групп, которые ставили своей целью помочь ветеранам и разыскать пропавших без вести. Желтаков вскоре пришел к убеждению, что самый большой вред, нанесенный этой войной Советскому Союзу, заключался не в количестве погибших, а в тяжелых психологических травмах для тех, кто выжил и вернулся. Многие с трудом приспосабливались к гражданской жизни. Вынеся ужасы войны, они с трудом переносили, казалось бы, самые обычные трудности и конфликты повседневной гражданской жизни. Некоторые из десятков тысяч молодых людей, которые еще на войне научились воровать и хладнокровно убивать мирных людей, теперь с легкостью вставали на путь преступления.

Ветераны этой войны называли себя «афганцами». Распад Советского Союза в 1991 году оставил многих из них брошенными на произвол судьбы, неспособными справиться с новой жизнью. И если одни, кто успел подсесть на наркотики в Афганистане, стали жертвами наркотической зависимости, то другие стали жертвами стремительного роста инфляции, уничтожившего все их сбережения, как, впрочем, и сбережения множества других граждан. Некоторые бывшие солдаты без рук или ног были вынуждены выйти на улицы просить милостыню; другие ветераны пополнили ряды мафии, которая быстро расплодилась в условиях хаоса и беззакония постсоветской России.

Послевоенное сокращение 40-й армии заставило многих офицеров досрочно уйти на пенсию по возрасту. Пилот Владимир Костюченко, которому едва удалось выжить, когда его вертолет потерпел крушение в ноябре 1988 года, оставил службу в вооруженных силах вскоре после своего возвращения в Советский Союз в следующем году. Он столкнулся с обычной проблемой: прослужив в вооруженных силах более десяти лет, он не был прописан в Москве, даже несмотря на то, что там жили его родители — таковы были советские требования, впоследствии еще более ужесточенные правительством. Когда родители умерли, он остался без жилья и почти без денег. Костюченко обратился к знакомым по партии за помощью, и ему очень повезло: ему нашли работу в таможенном ведомстве. Вскоре он помог организовать «Российский Союз ветеранов Афганистана», еще одну из новых сетей, старавшихся использовать влияние высокопоставленных членов «афганского братства».

Новые организации ветеранов вошли и в бизнес. И поскольку они были достаточно хорошо подготовлены, чтобы обеспечить собственную безопасность в опасных условиях «разбойничьего» капитализма начала 1990-х годов, бывшие военные скоро научились получать прибыль от налоговых льгот, якобы направленных на обеспечение помощи инвалидам. Освобожденные в 1994 году от уплаты пошлин на импортируемые товары, организации ветеранов Афганистана быстро добились огромной прибыли, главным образом, от продажи алкоголя и табака. Но новое богатство вызвало острую конкуренцию и ожесточенные стычки в борьбе за контроль над торговлей, которая приносила сотни миллионов долларов чистого дохода. Это же кормило организованную преступность.

Одна из наиболее громких криминальных разборок произошла между членами группировки под названием «Российский фонд инвалидов войны в Афганистане». Когда председатель фонда — полковник воздушно-десантных войск, потерявший обе ноги — был отстранен в 1993 году, он отказался оставить контроль над фондом и возглавил его Московское отделение. Новый председатель, Михаил Лиходей, возбудил уголовное дело в отношении своего предшественника, после чего вскоре сам оказался мишенью для киллеров. В следующем году он был убит в результате взрыва бомбы прямо в лифте своего жилого дома. Два года спустя Костюченко тоже приехал на поминальную службу к могиле Лиходея на Котляковском кладбище в Москве. Именно тогда произошел новый взрыв, в результате которого погибли преемник Лиходея на посту председателя фонда и еще двенадцать человек.

Костюченко оказался одним из немногих, кто не пострадал при этом взрыве. Он являлся заместителем председателя «Российского союза ветеранов Афганистана» до своего отстранения от этой должности, к счастью, не насильственного.

III

Когда советские войска покинули Афганистан, тысячи афганцев, которые сотрудничали с ними, были вынуждены бежать из страны, опасаясь за свою жизнь. Те, кто обосновались в Москве или в других городах СССР, так же мало, как и другие, знали о том, что Наджибулле с его цепкой хваткой удалось сохранить свою власть в стране. Почти год спустя, в марте 1990 года, Афганская армия Наджибуллы предотвратила попытку государственного переворота, во главе которой стоял министр обороны Шах Наваз Танай, объединившийся с Хекматьяром.

Чтобы обеспечить себе более широкую поддержку, Наджибулла попытался либерализовать политику своего правительства. А чтобы показать, что он изменил свои методы, он поменял официальное название страны, которая теперь стала называться не «Демократической республикой Афганистан» (ДРА), а «Республикой Афганистан» (РА). Он также изменил название своей Народно-демократической партии Афганистана (НДПА) на «Хизб-и-Ватан», что означает «Партия Родины».

Но Наджибулла не смог бы выжить без щедрого советского финансирования, которое прекратилось после августа 1991 года, когда советские противники компромисса предприняли неудачную попытку государственного переворота с целью свержения Горбачева. Вскоре затем, власти СССР и США договорились прекратить финансирование обеих сторон афганского конфликта до конца 1991 года. Когда Горбачев ушел в отставку на Рождество,[122] и Советский Союз официально прекратил свое существование, Республике Афганистан было предоставлено самой заботиться о себе.

Спустя чуть больше года, в феврале 1992, генерал Абдур Рашид Дустум,[123] который до сих пор боролся с моджахедами в северном Афганистане, повернул оружие против Наджибуллы. Коренастый узбек с колючей стрижкой под «ежик», установивший свой контроль над окрестностями Мазар-и-Шарифа, Дустум решил заключить альянс с Масудом, и их объединенные силы взяли Мазар.[124] Чуть позже им сдались Герат и Кандагар. Спустя три года после вывода советских войск, моджахеды подошли вплотную к Кабулу, и Москва посоветовала Наджибулле уйти в отставку.

Организация Объединенных Наций ратовала за план мирной передачи власти от правительства Наджибуллы правительству моджахедов. Но этот план потерпел неудачу, когда 15 апреля Наджибулла попытался покинуть страну. Когда его задержали в аэропорту, не позволив покинуть страну, он нашел убежище в здании миссии ООН в Кабуле. Его соратник, руководитель ХАД Фарук Якуби покончил жизнь самоубийством.

Тогда лидеры моджахедов обратили оружие друг против друга в борьбе за контроль над столицей Афганистана. Люди Хекматьяра тайком просочились в город, чтобы захватить ключевые объекты, но силы Масуда, намного лучше обученные и имевшие более надежную структуру командования, оттеснили их к южным предместьям города. Чтобы найти выход из тупика, лидеры «Пешаварской семерки»[125] решили сформировать временное правительство — «Исламский совет джихада»[126]. Президентом был избран Моджаддеди, Масуд стал министром обороны, Гейлани — министром иностранных дел, а Сайяф — министром внутренних дел. Хекматьяр отказался занять пост премьер-министра этого правительства, пока Масуд является в нем министром обороны.

Однако новое «правительство» было изначально обречено. Большая часть Кабула контролировалась таджикскими и узбекскими силами с севера. Их власть сама по себе была глубокой психологической травмой для пуштунов, которые составляли большинство населения страны, но впервые за последние триста лет потеряли власть над столицей. Почти сразу после этого вспыхнула гражданская война.

Вскоре место председателя «Совета» занял таджикский ученый-философ Раббани, так как Моджаддеди почти все считали слишком властолюбивым. В декабре 1992 года специальное заседание «Совета» утвердило назначение Раббани на должность президента страны сроком на два года. В ответ Хекматьяр начал беспощадную бомбардировку Кабула с юга ради одной лишь цели — сместить Масуда, который теперь сосредоточил в своих руках все командование войсками, сражавшимися на стороне правительства Раббани. Те, впрочем, были не менее беспощадны, убивая мирных жителей и разрушая их дома, чем их соперники пуштуны.

Большая часть Кабула в основном не пострадала в ходе постоянных обстрелов времен советской войны. Но теперь он периодически подвергался разрушениям, поскольку соперничающие группировки моджахедов сражались друг с другом буквально за каждый дом. Из города, ставшего ареной боевых действий, потянулись колонны беженцев. Только за период между маем и августом 1992 года в Кабуле погибли примерно одна тысяча восемьсот жителей.

Тем временем, в сельские районы, как в средневековые времена, вновь вернулась власть военных вождей.[127] Так, пуштунские вожди установили свою власть в Кандагаре, Исмаил Хан при поддержке Ирана захватил контроль над Гератом, а Дустум занял Мазар-и-Шариф и теперь боролся с Масудом за власть над Кундузом. Независимые полевые командиры, контролировавшие дороги между городами, требовали плату за проход и постоянно воевали с конкурирующими группировками за контроль над окрестными территориями. Финансирование «своих» подвластных областей моджахеды все чаще обеспечивали за счет выращивания опийного мака, который уже стал для многих людей единственным источником средств к существованию. Афганистан стал центром мировой торговли опиумом.

IV

В первые несколько лет после вторжения 1979 года моджахеды почти не брали в плен советских солдат. Но позже они изменили свою тактику. Четыреста с лишним советских граждан, оказавшихся в плену в последующие годы войны, моджахеды использовали как для получения разведданных, так и просто в качестве рабов[128]. Сотни людей до сих пор остаются пропавшими без вести. Некоторые из советских пленных дезертировали сами, надеясь либо присоединиться к повстанцам, либо как-то пробиться на Запад. Многие были захвачены моджахедами, маскировавшимися под торговцев, а кого-то переманили продавцы наркотиков. Некоторые заключенные, подвергшись пыткам, были вынуждены принять ислам лишь ради того, чтобы спасти свою жизнь. Живя в горах в течение многих лет, пленники имели смутное представление о том, где они находятся, уже не говоря о том, как бежать из плена. Некоторые из них даже сражались вместе с моджахедами против своих советских войск.

После того, как ЦРУ допросило горстку бывших советских пленных, нескольким из них помогли перебраться за границу, но и там большинство из них ждала неспокойная жизнь. Многие из тех, кто остался в Афганистане, сделали так только потому, что психологически, а иногда и физически были неспособны возвратиться домой. Даже если кто-то пытался жениться и осесть на новом месте, это редко помогало им вернуться к более или менее нормальному душевному и физическому состоянию.

Нежелание командования 40-й армии принять меры по освобождению пленных во многом основывалось на традиционном советском подозрении ко всем военнопленным: если даже они не были предателями сначала, то их похитители «перевербовали» их позднее. Это только усугубляло их участь. Семьям некоторых пропавших без вести солдат сообщали, что те, якобы, погибли, и родственники хоронили пустые гробы, полагая, что в них находятся останки их ближних. Хотя нескольким пленным солдатам удалось переправить письма своим семьям, почти вся остальная информация была перехвачена и засекречена КГБ.

Работавшая врачом в больнице Ада Семенова жила на окраине Тбилиси, столицы Советской Грузии, когда ее сын Константин Габараев — атлетически сложенный и, к тому же, музыкально одаренный юноша — записался добровольцем в армию. После учебы в школе прапорщиков в Туркменистане, он был отправлен в Афганистан. Один коллега Семеновой, служивший военным врачом, намекнул ей, что он готов придумать диагноз, который освободил бы восемнадцатилетнего Костю от службы. Но когда она передала сыну это предложение, тот категорически отказался. «Это то, чему ты учила меня?» — спросил он свою молодую, кроткую мать. Она не стала его удерживать. В то время, когда с момента вторжения прошел только один год, Афганистан еще не казался настолько опасным местом службы, чтобы так уж беспокоиться. Костя уехал в Афганистан в мае 1981 года в качестве командира боевой машины пехоты в 201-й мотострелковой дивизии.

Со своей базы в Кундузе Габараев регулярно отправлял матери письма, описывая свою, в целом довольно скучную, караульную службу на электростанции. Она знала своего сына достаточно хорошо, чтобы понять, что он что-то недоговаривает о своих боевых операциях, и только позже узнала о его ранении в ногу. После полутора лет службы молодой человек начал писать о своих планах вернуться домой к мирной жизни и, самое главное, получить высшее образование.

Семенова начала беспокоиться, когда Габараев, которого ждали домой в октябре 1982 года, так и не появился, и никто не мог объяснить почему. Проведя в беспокойстве два месяца, она обратилась в местный военкомат. Не получив помощи там, она послала телеграмму в Министерство обороны, чтобы получить информацию о своем сыне, но — снова напрасно, на этот раз ей даже не прислали никакого ответа. Все больше приходя в отчаяние, она принялась посылать телеграммы во все ведомства, которые могли иметь какое-то отношение к армии. Когда близился уже 1983 год, она обратилась за помощью к главному врачу своей больницы, племянник которого, как она узнала, был уволен в запас после службы в Афганистан в октябре 1982-го.

Когда Семенова встретилась с бывшим рядовым и упомянула имя ее сына, она заметила, как тот побледнел. Затем она потеряла сознание. Когда она пришла в себя, тот уже ушел. Позже другой врач сказал ей, что тот рядовой был сумасшедшим. «Они все там сходят с ума в Афганистане», — сказал он. Ее настойчивые просьбы позволить ей снова поговорить с бывшим солдатом не дали результата; ее лишь заверили, что он и ее сын в действительности никогда не встречались, и что «сумасшедший» молодой человек просто ошибся.

Четыре дня спустя главный врач все же передумал и снова вызвал Семенову к себе в кабинет. На этот раз доктор, откровенно сочувствовавший матери, подтвердил, что его племянник, который сам не смог встретиться с ней, действительно знал Габараева. БМП Константина, как рассказал ей доктор, сопровождала автоцистерну в окрестностях Кундуза — в городке Холм провинции Саманган, когда 19 сентября случилась поломка. Хотя согласно стандартной процедуре нужно была запустить сигнальную ракету и ждать помощи, неопытный лейтенант приказал Габараеву и другому прапорщику, которого звали Юрий Пучков, отправиться в ближайшее отделение полиции, то есть царандоя, которое находилось примерно на расстоянии одной мили от них. Спустя пятнадцать минут после того, как оба с автоматами отправились искать пост царандоя, экипаж заглохшей машины услышал стрельбу и взрывы. Найти двух прапорщиков так и не удалось.

Хотя Семенова и так уже готовилась к худшему, эта новость оглушила ее. Пытаясь преодолеть отчаяние, следующие два месяца она посвятила в основном поиску знакомых в КГБ, которые могли бы помочь ей узнать о том, что еще известно о местонахождении ее сына. В Москве один полковник министерства обороны согласился поговорить с ней, но при встрече лишь кратко объяснил, что узнать о судьбе одного лишь рядового практически невозможно. В Ташкенте, куда Семенова прилетела специально, чтобы встретиться с командующими Туркестанским военным округом, где 201-я дивизия Габараева базировалось до вторжения в Афганистан, ей только передали записку. В ней еще более кратко говорилось, что ее сын числится пропавшим без вести.

Военные, пропавшие без вести, вызывали у советских бюрократов практически не меньшее подозрение, чем военнопленные.

А вдруг они пропали потому, что дезертировали? Вдруг они зашли настолько далеко, чтобы сражаться против своей Родины? А даже если это и не так, то все равно никто не знает, какой антисоветской идеологии они там наслушались и, может быть, даже поверили ей. Мертвого Габараева похоронили бы с почестями. Живой же он считался возможным предателем.

В течение следующих лет Семенова написала несметное количество писем в адрес чиновников всех рангов. Она услышала много разных версий исчезновения ее сына. В одной из них, в частности, говорилось, что он и Пучков погибли в бою после того, как убили двух моджахедов и у них закончились боеприпасы. Иногда звонили из местного военкомата с настоятельными просьбами, чтобы Семенова принесла фотографии Габараева или образцы его почерка. Эти звонки на какое-то время повышали ее настроение, пока один сочувствующий знакомый не рассказал ей, что все это было не больше, чем бюрократической показухой, дальше которой дело не шло. Через четыре года после исчезновения Габараева, с началом перестройки официальная информация стала более доступна. Тогда Семенова узнала, что ей с самого начала не сообщили о смерти сына, потому что военные представители вели переговоры с местными моджахедами о его освобождении. Ей также сообщили, что на месте похищения были обнаружены пятна крови и советская каска. Было арестовано несколько афганцев для того, чтобы по возможности обменять на пропавших солдат или хотя бы их останки. Зная, что моджахеды взяли пленных для обмена на захваченных повстанцев, эта новость внушила Семеновой новую надежду. Еще больше оптимизма вселила в нее новая информация о том, что после исчезновения Габараева, его командир приказал перекопать расположенный неподалеку сад, где, по слухам, могли быть захоронены его останки. Однако в результате поиска никаких тел найдено не было.

Правда, Семенова узнала также и о заявлении советского правительства о том, что оно не желает вести переговоры с «бандитами»-моджахедами о возвращении без вести пропавших военнослужащих. Более того, прокуратура возбудила уголовные дела в отношении пропавших без вести солдат, включая и Габараева.

Семенова была полна решимости не бросать поиски сына. В декабре 1988 года она наткнулась на небольшую заметку в «Литературной газете», выступавшей против последнего заявления советских властей. В заметке сообщалось, что родственники солдат, пропавших в Афганистане, планируют провести демонстрацию перед пакистанским посольством на одной из главных улиц в центре Москвы. Хотя Пакистан официально не был участником Афганской войны, советские граждане слышали, что некоторые пленные солдаты Красной Армии были освобождены из тамошних тюрем, за границей Афганистана. Семенова прилетела в столицу, чтобы присоединиться к акции протеста, организованной журналистом по имени Иона Андронов. Во время демонстрации Андронов был приглашен в здание посольства. Затем он появился, чтобы сообщить, что посол согласен говорить с ним и еще с тремя матерями пропавших солдат. Семенова была одной них.

Сын одной из двух других матерей исчез без следа из одного из советских гарнизонов. Третья мать рассказала, что ее сын пропал всего лишь через неделю после того, как прибыл в Афганистан. Это произошло во время ночной операции по освобождению нескольких активистов НДПА, которых держали в заключении в одной из мечетей. Когда их воинская часть приготовилась вернуться на базу, его автомат выпал из кузова грузовика, и он спрыгнул, чтобы подобрать его. Именно тогда он был захвачен в плен, а затем, как слышала его мать, подвергся пыткам, и его израненное тело везли на муле. Пакистанский посол согласился помочь и обсудить этот вопрос с Беназир Бхутто, недавно избранной новым премьер-министром Пакистана.

В 1989 году Семенова присутствовала на пресс-конференции с министром обороны Дмитрием Язовым, во время которой его спросили о военнопленных в Афганистане. «Нет таких пленных!» — рявкнул он в ответ, добавив, что все пропавшие в бою военнослужащие на самом деле погибли. Но как раз незадолго до того Бхутто согласилась помочь родственникам пропавших советских солдат посетить Исламабад, и Язов, несмотря на свою недавнюю вспышку гнева, также согласился встретиться с ними. Рано утром на следующий день, в своем кабинете в здании министерства обороны, расположенном неподалеку от Кремля, он показал Семеновой и другим официальный список из 314 советских граждан, пропавших без вести в Афганистане.

Министерство обороны доставило родственников в Исламабад. Хотя Семенова мало надеялась на эту поездку, ее в какой-то степени утешало то, что она находилась относительно недалеко от того места, где пропал ее сын. В течение недели, проведенной в Пакистане, группа встретилась с одним военнопленным из Белоруссии по имени Андрей Лохов. Выглядевший несколько отстраненно, этот молодой человек с призрачно-бледным лицом рассказал о своем обращение в ислам, но на вопрос, хотел бы он вернуться домой, он смог ответить лишь одно: «Я не хочу воевать». Передав группе письмо для своих родителей, он сказал им: «Забудьте обо мне, моя жизнь кончена». Бхутто заявила, что благодаря этой поездке она надеялась освободить хотя бы одного советского солдата. Но, несмотря на попытки группы уговорить Лохова возвратиться домой, он был не волен улететь вместе с ними по каким-то причинам, которые советские матери так и не смогли выяснить.

В ходе двух встреч с Беназир Бхутто родственники могли лично видеть и лидеров моджахедов, включая Раббани, Моджаддеди и Хекматьяра, который в то время считался министром иностранных дел Афганистана.[129] Во время первой из двух встреч с Хекматьяром тот пообещал им предоставить информацию о судьбе, по крайней мере, некоторых пропавших без вести солдат. При втором разговоре он сказал лишь, что ему не удалось ничего найти. Это так возмутило Семенову, что она высказала ему, что он, дескать, даже и не пытался помочь им. В ответ на это Хекматьяр сердито ответил: «Горбачев вообще ни разу не встретился с вами!»

Родственники встретились с Горбачевым после возращения в Москву. В конце 1989 года, советский лидер распорядился закрыть уголовные дела против пропавших без вести солдат и объявил амнистию для всех ветеранов Афганской войны, обвиненных в правонарушениях. Хотя Семенова к тому времени потеряла всякую надежду найти своего сына живым, она хотела, по крайней мере, получить его останки. Вместе с родственниками других пропавших солдат, она дважды побывала в Афганистане, чтобы посетить местные тюрьмы. Потом была еще одна поездка в Пакистан, в ходе которой они, наконец, добились освобождения Андрея Лохова и еще одного солдата. В Исламабаде Семенова встретилась с репортером газеты «Пакистан Таймс», который освещал события войны. Просматривая кипу фотографий, которые советские родственники привезли с собой, он указал на фотографию Габараева, сказав, что он похож на кого-то, кого он уже видел раньше. Как бы то ни было, он не смог больше ничего сообщить о нем.

Вернувшись в Москву, Семенова продолжила собирать обрывки информации, которая могла бы пролить свет на судьбу ее сына. Однажды Александр Олейник, журналист журнала «Огонек», который был одним из первых изданий, начавших печатать непредвзятые оценки этой войны, показал ей письмо, опубликованное одним из командиров Габараева в «Литературной газете». Офицер описывал храбрость Габараева во время атаки против боевиков Масуда, блокировавших своим огнем группу афганских солдат.

Затем из отчета Красного Креста Семенова узнала, что Габараев был якобы переведен в Пакистан. И хотя в отчете не указывалось точно, куда именно его могли отправить, репортер журнала «Огонек» Олейник начал собственное расследование с целью поиска информации о лагере для военнопленных в Пакистане, где, как предполагала Семенова, возможно, содержали ее сына. Как выяснилось, тюрьма была частью финансируемого США лагеря моджахедов, находившегося примерно в двадцати милях от Пешавара. Это был лагерь Бадабер, ныне контролируемый группировкой Раббани, а прежде служивший авиабазой ЦРУ — той самой, откуда в 1960 году взлетел Фрэнсис Гарри Пауэрс на своем разведывательном самолете U-2, который был сбит чуть позже над Советским Союзом.

26 апреля в 1985 году несколько десятков советских заключенных подняли восстание в Бадабере. Позднее Семенова видела документы КГБ, из которых следовало, что Раббани сам обратился к советскому руководству, чтобы передать им пленных, но оно отвергло это предложение. Жестокий бой в лагере Бадабер продолжался всю ночь, даже после того, как базу окружили солдаты Пакистанской армии. На следующее утро один из артиллерийских снарядов угодил прямо в оружейный склад базы. В результате этого взрыва огромной силы была уничтожена большая часть комплекса. Предположительно, все советские пленные были убиты в ходе боя.[130]

Вскоре Семенова получила письмо из советского посольства в Афганистане. В нем говорилось, что один советский агент действительно видел ее сына в Бадабере. Затем с нею связался еще один бывший советский военнопленный, который сообщил, что Габараев был одним из семи советских заключенных в лагере Бадабер. (Американские корреспонденты сообщали, что в Бадабере содержалось в плену двенадцать советских граждан). Но Семенова продолжала искать встречи с высокопоставленными официальными лицами, включая Шеварднадзе, Варенникова и Бориса Ельцина, который в то время был депутатом парламента Российской республики. Найти пропавших солдат пытался и Франц Клинцевич, бывший офицером разведки 345-го воздушно-десантного полка Валерия Востротина. Он же составил список советских пленных, содержавшихся в Бадабере. Габараев изначально не значился в нем, но позже Клинцевич также включил его в список.

Позднее, пришло еще одно письмо из советского посольства в Афганистане, в котором говорилось, что сына Семеновой видели 21 декабря 1985 года, спустя восемь месяцев после восстания в Бадабере, в другом лагере моджахедов в Пакистане. Но это так и не помогло ей прояснить судьбу сына, а когда министерство обороны заявило, что список пропавших без вести на войне советских граждан еще не закончен, ее боль стала невыносимой. Теперь она верит, что было бы лучше, если бы ее сын действительно погиб, чем продолжал мучиться еще где-нибудь.

V

В декабре 1982 года на север от Кабула двигался еще один очередной конвой, в составе которого находился и восемнадцатилетний водитель автоцистерны рядовой Александр Оленин. Он прибыл в Афганистан в прошлом году из своего родного приволжского города Самары. Ему оставалось служить лишь несколько месяцев, и эта мысль утешала его, поскольку за много дней службы — в особенности, таких как этот, накопилась огромная усталость. Постоянные снегопады сделали дорогу, ведущую вверх к туннелю Саланг, предательски скользкой. Автоцистерна Оленина шла последней в конвое, позади другой автоцистерны. Пройдя непроглядно-черный туннель, конвой начал спускаться по северной стороне перевала вдоль скалистых гор, где он предпочел не останавливаться, несмотря на отчаянное желание смениться и отдохнуть после десяти часов за рулем, потому что местность была незнакомой и опасной.

Наконец, Оленин увидел удобное место для остановки — небольшой ресторанчик у обочины дороги. Он справил нужду поблизости и собирался уже вернуться в свою машину, когда к нему направился какой-то молодой афганец. Оленин дал ему знак отойти, но как только он сел в кабину грузовика, афганец сразу же проскользнул с другой стороны на пассажирское место. В кабине лежали заряженный пистолет и автомат Калашникова. Оленин выхватил пистолет и попытался выстрелить, но когда тот дал осечку, к машине устремилось еще несколько человек.

Оленину удавалось сдерживать их около часа, пока он не отключился от усталости. Когда он очнулся, четыре афганца несли его вверх по какой-то горной тропе. После того, как он начал ругаться и отбиваться, они заткнули ему рот, а потом принялись пинать его и бросать ему на ноги тяжелые камни. Затем, они двинулись дальше, таща его за собой за руки.

Когда похитители сделали остановку, Оленин вынул из кармана горсть афгани, местной валюты, и крикнул: «Если вы грабители, так возьмите мои деньги!». Но это не подействовало, и моджахеды продолжили подъем к вершине, где присели и стали ждать. Вскоре прибыл командир повстанцев с отрядом примерно из сорока боевиков. Ярость Оленина сменилась ужасом. Позднее он узнал, что его похитили моджахеды из возглавляемой Хекматьяром группировки «Исламская партия Афганистана»,[131] готовившиеся напасть на весь конвой и ожидавшие только подхода бронетранспортеров, чтобы начать атаку. Но более крупной добычи они так и не дождались.

После того, как его доставили в расположенный неподалеку лагерь повстанцев, Оленину приказали написать письмо командиру его полка. В качестве простейшего кода он использовал в письме русский «матерный» жаргон. Вспомнив самые страшные и многоэтажные ругательства, какие только мог выдумать, он описал маршрут, по которому его доставили в лагерь, и просил спасти его. Но помощь так и не пришла. После долгого пути через горные перевалы и долины Оленина перевели в другой лагерь. Он все еще не мог до конца понять, что же произошло, и эта неясность сковывала его. Побег казался бессмысленным. Даже если бы его не сопровождали всюду несколько человек, он все равно не знал куда идти, даже если бы ему каким-то образом удалось вырваться на свободу.

Проходили дни, а он все это время не делал почти ничего и лишь иногда занимался сбором дров. После того, как он дважды пытался повеситься от страха и отчаяния, его похитители отобрали у него веревку. Большинство из них были обычными крестьянами разного возраста — от подростков до пожилых мужчин. Они стерегли его поочередно, каждые десять дней сменяя друг друга и возвращаясь в свои деревни. В горах им было почти нечем заняться, кроме чистки своего оружия, которая занимала большую часть времени. Мясо только иногда пополняло их скудную диету, состоявшую в основном из сухофруктов и картофеля.

Там Оленин встретился однажды с сыном местного командира повстанцев, учившимся когда-то в Кабульском университете и немного говорившим по-английски. Познания Оленина в английском языке тоже были минимальными, но им удавалось общаться с помощью жестов, и он полагал, что именно их «беседы», позволившие установить своего рода знакомство, спасли его от гибели и от отправки в Пакистан.

Сын командира как-то раз спросил его, почему Советский Союз вторгся в Афганистан.

— Вы думаете, здесь воюют американцы или китайцы? — спросил он. — Нет, здесь только афганцы. Как и вся моя родня, это жители моего маленького села. Мы защищаем нашу страну, которую вы пришли завоевать.

— Мы никогда не хотели захватить вашу страну, — ответил Оленин. — Мы пришли, чтобы помочь вам.

— Нет, вы здесь не ради нас. Вы здесь из-за коммунистов, а они — наши враги.

Эти два молодых человека обсуждали и вопросы религии. Хотя Оленин был атеистом, как большинство советских людей, он интересовался Кораном, который был единственной книгой, которую разрешалось читать, и начал изучать алфавит языка пушту. Через некоторое время он принял ислам и взял имя Рахматулла.

Вскоре ему составил компанию другой пленник. Оленин слышал об украинском дезертире по имени Николай и полагал, что новый заключенный, украинец в офицерской форме, и был тем человеком. В конце концов, Оленин проникся презрением к этому на вид неуравновешенному и временами вспыльчивому товарищу. Оба они провели в плену, живя бок о бок несколько лет, в течение которых базу дважды штурмовали советские войска. Пережив все эти обстрелы, Оленин провел в плену двенадцать лет, а после вывода советских войск из Афганистана женился на афганской женщине.

В 1994 году, после того как Абдур Рашид Дустум договорился с Россией об освобождении военнопленных, родители Оленина приехали в Шибирган, чтобы встретиться со своим сыном, которого они не видели с тех пор как он был еще совсем молодым юнцом. Отец другого военнопленного, тоже приехавший в Шибирган, привез с собой бутылку водки, чтобы отпраздновать встречу с сыном после долгой разлуки, но бывшие узники попросили его спрятать бутылку, боясь гнева афганских мусульман. После встречи с родителями, длившейся около часа, российские репортеры спросили Оленина перед ярким светом телекамер, хотел ли он вернуться домой. Он действительно хотел этого, но не осмелился сказать об этом в открытую, опять же, из-за боязни вызвать гнев афганцев, от которых он пока еще зависел.

Этой же ночью Оленин и другой пленник вылетели из Хайратона в Пешавар, где офицеры ИСИ официально передали их российскому посольству. Когда Оленин вернулся домой в Самару, его больше всего поразили вид частных магазинов и нищих на улицах, поскольку все это появилось только после краха коммунизма в России. Но его новая религия и слухи о том, что он дезертировал, сильно осложняли ему жизнь на родине, что стало поводом для его возвращения в Афганистан. Он провел еще десять лет в Афганистане, работая управляющим продуктовым магазином и продавая фрукты, прежде чем еще раз возвратиться в Россию, чтобы снова попытаться обжиться на родине.

VI

Во время советской войны в Афганистане лидеры моджахедов в борьбе за власть сильно потеснили пуштунский клан Дуррани. Это вызывало большое недовольство членов клана, который традиционно правил Афганистаном с тех пор, как его предводитель, Ахмед Шах Дуррани, двести лет назад создал свою империю, которая стала основой современного Афганистана как государства. Но в конце лета 1994 года некоторые члены клана Дуррани вновь заявили свои претензии на власть, сплотившись вокруг новой группировки, образовавшейся в южном Афганистане. Некоторые учащиеся религиозных учебных заведений, называвшие себя «Талибан», то есть «учениками Ислама» долгое время были обычным явлением местной жизни. Но так получилось, что во время советской войны несколько тысяч молодых афганцев изучали и основы радикального ислама в различных медресе на севере Пакистана вблизи афганской границы.

В 1990-е годы они образовали своего рода «народное ополчение», поддерживаемое давно отошедшими от власти лидерами клана Дуррани, которые теперь стремились вновь утвердиться в Афганистане.

История стремительного взлета движения Талибан окутана легендами. Одна из них гласит, что однажды, когда один местный могущественный правитель в Кандагаре изнасиловал несколько девочек, местные жители обратились за помощью к лидеру Талибана мулле по имени Мохаммед Омар. Его правоверные студенты казнили насильника и изрядно запугали его сторонников. Скоро другие жертвы насилия тоже стали обращаться за помощью к новой группировке, члены которой изображали себя набожными идеалистами и борцами за справедливость.

Движение Талибан, в котором преобладали пуштуны, возникло в условиях насилия и анархии, охвативших Афганистан. Его молодые сторонники были в основном продуктом оторванного от своих корней общества, которое обратилось к мессианскому исламу, проповедовавшемуся муллами-фундаменталистами. Становлению Талибана очень помогли саудовские деньги и обучение в лагерях пакистанской ИСИ, которая рассматривала их как альтернативу своему бывшему фавориту Хекматьяру, занятому в то время, в основном, боями с Масудом, продолжая разрушение Кабула или того, что от него еще осталось.

Когда один полевой командир по имени Мансур захватил пакистанский конвой с помощью для Афганистана, премьер-министр Пакистана Беназир Бхутто обратилась к движению Талибан, чтобы спасти конвой. Мансур был застрелен, а его тело, как говорили, было выставлено напоказ, подвешенное на стволе танка. После этого Талибан захватил склад с оружием, принадлежавший Хекматьяру, и вскоре затем захватил Кандагар. Местные жители приветствовали новое движение, так как отчаянно желали хоть какой-то стабильности. Появились и новые добровольцы, присоединившиеся к талибам.

В конце августа мулла Омар начал новое крупное наступление и вскоре взял Джелалабад, перерезав пути поставок из Пакистана в Кабул. В течение следующих двух лет Талибан продвинулся дальше на север, вынудив Масуда в сентябре 1996 года отступить из разрушенного бомбардировками Кабула. На следующий день боевики Талибана ворвались в здание миссии ООН, где нашел убежище Наджибулла. Талибы кастрировали и убили его, как и его брата, а потом публично повесили их тела.

Талибы заставили женщин носить «бурку» — одеяние, закрывавшее фигуру с ног до головы, а также запретили им работать. Правосудие превратилось в отрубание ушей, рук и голов. Наказанием за прелюбодеяние служило публичное забрасывание камнями до смерти. Талибы запретили телевидение, фотографию, музыку; запрещалось даже свистеть или запускать бумажных змеев, хотя до сих пор это оставалось одним из немногих развлечений для бедных детей. Любую женщину могли избить только за то, что она обнажила руку. Кабул и другие города под властью учрежденного талибами «управления по распространению добродетели и искоренению порока» постепенно погружались в средневековый ад.

Ахмад Шах Масуд попытался еще раз организовать сопротивление Кабулу, теперь находившемуся в руках Талибана, действуя со своей базы в Панджшерской долине. Он призвал силы повстанцев объединиться, чтобы создать «Объединенный фронт за освобождение Афганистана», известный также как «Северный альянс».[132] Но бойцы «Альянса» жили плохо по сравнению с талибами, которые захватили власть над 90 % территории страны, а созданный вблизи границы с Таджикистаном «Северный альянс» фактически контролировал только Панджшерскую долину.

В мае 1996 Усама бин Ладен и его группировка «Аль-Каида» вернулись в пещерные комплексы, которые когда-то были построены с его же помощью южнее Джелалабада. Теперь они находились под защитой Талибана, который с радостью принял взамен как его деньги, так и влияние над сетью боевиков-«джихади». В конце лета 2001 года Масуд согласился дать интервью двум алжирским тележурналистам. Во время интервью бомба, спрятанная в их телекамере, взорвалась, смертельно ранив Масуда. Алжирцы были членами «Аль-Каиды». На следующий день[133] еще несколько членов «Аль-Каиды», большинство из которых были жителями Саудовской Аравии, угнали четыре реактивных авиалайнера в Соединенных Штатах. Два из них врезались во Всемирный торговый центр, один — в здание Пентагона, и еще один разбился в сельской местности в штате Пенсильвания, после того, как пассажиры оказали сопротивление угонщикам[134].

VII

Когда постсоветская Россия вспоминала об Афганской войне в целом, то многие воспринимали ее лишь как один из конфликтов, которые велись старым режимом. Новому режиму хватало и своего собственного военного поражения. Когда Москва в 1994 году начала военные действия с целью подавления движения за независимость на территории отколовшейся от России Чечни — так как Кремль, помимо прочего, опасался того, что отделение северокавказского региона может увлечь своим примером и другие области, — война пошла ужасно. Горький опыт Афганской войны, которая закончилась всего лишь пятью годами ранее, не были учтены. Закаленные местные боевики, которые знали местность гораздо лучше и рисковали гораздо больше, выбивали из строя тысячи недостаточно обученных и плохо оснащенных российских солдат-призывников уже из новой, посткоммунистической России.

Чеченская война была последней в длинном ряду российских военных маневров на Кавказе, который всегда был пограничной территорией, мало чем отличавшейся от Афганистана. Обескровленные боями против новых партизанских сил в горах, русские войска вымещали досаду на местном населении, убивая тысячи мирных жителей, уничтожая деревни и разрушив столицу страны, город Грозный.

После того, как повстанцы во главе с полевым командиром Асланом Масхадовым отбили назад Грозный в 1996 году, обе стороны подписали мирное соглашение, которое оставляло разоренную территорию Чечни фактически независимой. В изолированном и доведенном до нищеты регионе стали обычным явлением похищения людей, пытки и казни без суда и следствия. В 1999 году новый премьер-министр Владимир Путин начал второе наступление на Чечню после того, как исламистские чеченские командиры предприняли несколько нападений на соседний регион России — Дагестан. Москва также обвинила чеченцев в серии взрывов жилых домов в России, несмотря на отсутствие доказательств и даже несмотря на признаки того, что взрывы, возможно, были организованы органами безопасности как повод для войны. Руслан Аушев, герой афганской войны, бывший командир 108-й мотострелковой дивизии и один из самых близких друзей Валерия Востротина, возглавлял в то время правительство соседней области — Ингушетии. Москва отклонила многие попытки Аушева выступить посредником в этом конфликте и, в конечном счете, заменила его марионеточным прокремлевским лидером, под бдительным контролем которого насилие распространилось из Чечни и на Ингушетию.

Новая чеченская война позволила Путину заручиться политической поддержкой среди российского населения, которое уже было по горло сыто десятилетием постсоветского унизительного упадка. Ничто не ранило больнее российскую гордость, чем тягостное впечатление от первого чеченского конфликта, но теперь некогда прославленные вооруженные силы страны снова оказались в глухом тупике, отвечая на атаки повстанцев похищениями людей, убийствами, пытками и насилием над многими тысячами мирных чеченцев. Силы Москвы смогли обеспечить определенную степень стабильности в этом регионе только тогда, когда уничтожили большую часть того, что еще осталось от провинции.

К 2008 году во главе Чечни встал бывший повстанец 31-летний Рамзан Кадыров, который, как многие верят, сам пытал и убивал людей своими собственными руками. Самоуверенная власть Кадырова держится на страхе, дани и огромной поддержке из Москвы. Утверждения Кремля о победе в Чечне верны лишь в том смысле, что тактика выжженной земли, освоенная еще в Афганистане, была доведена до логического завершения: намного меньшее население было буквально разбомблено до полного подчинения, а его инфраструктура восстановлена под властью энергичной промосковской администрации. Где потерпела неудачу «афганизация», обратившая конфликт на местных жителей, там восторжествовала «чеченизация», по крайней мере, временно.

Но режим, выросший за счет жестокого подавления Москвой чеченской независимости, крайне нестабилен. Кадыров зависит от частного ополчения, кремлевской поддержки, и работы «батальонов смерти». Кремль называет повстанцев «бандитами» и «террористами», повторяя ту же терминологию, которая обычно использовалась в Советском Союзе в отношении афганских моджахедов, и утверждает, что конфликт в Чечне был частью глобальной войны против терроризма. В сущности же, наоборот, Москва гораздо больше сделала для воспитания будущего поколения террористов из числа отчаявшихся и нищих чеченских жителей. Из Чечни насилие распространилось и на другие, прежде мирные регионы Северного Кавказа, которые угрожают стать очагом новых этнических и религиозных конфликтов.[135]

VIII

Восьмилетнему правлению Путина как президента России очень помог взлет мировых цен на нефть. Новое богатство, превосходившие самые смелые мечты Кремля, позволило ему вытеснить с политической арены оппозиционные партии России и почти заставить замолчать противников Кремля. Образовался ряд новых партий, которые были либо созданы Кремлем, либо образованы с его санкцией. Большинство наиболее выдающихся и влиятельных фигур в политике и бизнесе вступили в главную прокремлевскую партию «Единая Россия». Среди них был и Франц Клинцевич, бывший начальник разведки 345-го воздушно-десантного полка.

Клинцевич остался служить в 345-м полку после окончания Афганской войны. В 1994 году полк был отправлен в бывшую советскую республику Грузию, чтобы помочь обеспечить перемирие между правительством и сепаратистами в Абхазии — отколовшемся от Грузии причерноморском регионе. Вскоре после этого Клинцевич вышел в отставку из вооруженных сил, чтобы возглавить «Российский союз ветеранов Афганистана». Позже он был избран в парламент, где стал заместителем главы парламентской фракции «Единая Россия».

Пилот вертолета Владимир Костюченко стал заместителем Клинцевича в «Союзе ветеранов». В 2006 году он тоже пошел в политику, создав партию «За Родину», которая обещала отстаивать интересы ветеранов в растущей борьбе за голоса все более националистически настроенных избирателей России.

Некогда худощавый и подтянутый Клинцевич теперь располнел. Окна его огромного, обитого кожей кабинета в здании Государственной Думы, построенном в сталинские времена напротив Красной площади, выходят прямо на Кремль. Далее по коридору делит тесный кабинет со своим помощником еще один ветеран 345-го полка. Знаменитый полковой командир Валерий Востротин также депутат Государственной Думы РФ и член «Единой России». На стене позади его рабочего стола висит большой портрет его кумира, героя девятнадцатого века Дениса Давыдова. На подоконнике Востротин держит модель злосчастной боевой машины пехоты — БМД, в которой его дважды ранили. После возвращения из Афганистана Востротин занимал разные высокие военные посты, пока не был назначен заместителем министра по чрезвычайным ситуациям. В этом качестве он еще раз вернулся в Афганистан с грузом гуманитарной помощи еще до своей победы на выборах в депутаты парламента. Одним из его юридических консультантов является ни кто иной, как генерал в отставке Николай Сердюков, который в декабре 1979 года был командиром 345-го полка и наказал Востротина и других военнослужащих 9-й роты за мародерство во дворце Тадж-Бек, который они перед этим помогали штурмовать.

Для большинства ветеранов Афганской войны Востротин олицетворяет героизм и справедливость — возможно, даже больше, чем любой другой офицер из тех, кто сражался на войне. Каждый год 11 февраля — в годовщину дня 1989 года, когда 345-й полк официально был выведен из Афганистана, ветераны собираются в центре Москвы напротив выстроенного в неоклассическом стиле здания Большого театра через улицу от здания Думы. Погода в это время холодная и пасмурная, поэтому день обычно бывает очень сырым. Ветераны, члены семей и друзья стоят, притопывая ногами от холода в ожидании своих товарищей. Но появление Востротина вызывает приветственные крики и благоговейный шепот. В окружающей его толпе люди обмениваются между собой поздравлениями, делятся военными историями и угощают друг друга водкой, после чего расходятся по группам, чтобы предаться более серьезным воспоминаниям и выпить где-то в другом месте. Ветераны, все еще недовольные советским подходом к этой войне и ее последствиями, находят утешение в своем сильном братстве и еще не пережитой скорби по своим погибшим товарищам.

Но отношение к войне меняется. Богатая нефтью Россия двадцать первого века стремится к новой конфронтации с Западом в попытке восстановить свое утраченное влияние на мировой арене. В Москве внешние проявления патриотизма и политической лояльности снова стали действующей валютой, позволяющей преуспеть в бизнесе и политике. Ветераны и знатоки этой войны все более и более оглядываются на этот конфликт через призму «холодной войны», говоря не столько об ошибках Москвы в Афганистане, сколько об уроках войны в отношениях с Соединенными Штатами. Огромный поток долларов, которые Вашингтон вложил в эту войну ради убийства советских парней, просто выполнявших свой долг перед своими товарищами-коммунистами, все чаще воспринимается как предупреждение об опасности легкомысленных иллюзий об американской дружбе. Американская поддержка моджахедов рассматривается как признак действительного отношения американцев к русским и как доказательство нежелания Вашингтона понять, что Советский Союз на самом деле вторгся в Афганистан только потому, что хотел установления мира среди своих соседей. Когда Россия вторглась в Грузию в 2008 году, отчасти чтобы решительно порвать с Западом, отчасти — с целью создания собственной сферы влияния, кремлевская пропаганда звучала почти так же гневно, как и ее прежний, советский вариант. И это возымело немалый эффект: многие россияне считали, что американские войска воевали вместе с грузинами против русских солдат.

И все же отношение к Афганской войне остается очень смешанным и часто запутанным. Многие ветераны гордятся своей службой, сохраняют безграничное доверие к своим товарищам и весьма критично настроены по отношению к тому, как велась эта война. В основном критика в отношении властей касается того, что они, сначала приняв ошибочное решение о вторжении в Афганистан, потом вывели войска. Валерий Курилов — офицер группы спецназа «Зенит», участвовавшей в штурме дворца Тадж-Бек в 1979 году, не удивлен, что «Аль Каида» нашла благодатную почву в Афганистане. «Почему афганцы должны разделять наши ценности и уважать нас? О каких ценностях мы вообще говорим? Мы вторглись в их страну, грабили и убивали их, а затем просто собрались и уехали. Почему бы в мире не вырасти терроризму именно там?»

Дмитрий Лекарев, бывший когда-то рядовым в 70-й бригаде в Кандагаре и вернувшийся после двух лет службы в Москву, в 2005 году, гуляя в парке, случайно встретился со своим бывшим командиром батальона. Отставной полковник сидел на скамейке в гражданской одежде. Лекарев, который уважал Дунаева и считал, что ему повезло служить под его командованием, почему-то чувствовал себя перед ним как школьник перед бывшим учителем.

Дунаев тоже узнал Лекарева. «А, сержант, иди сюда!» — подозвал он его по-дружески. После этого последовал обмен приветствиями, начавшийся с шутки полковника: «Может у Вас есть работа для меня?» Бывшему рядовому хватило этих секунд, чтобы понять: Дунаев говорил вполне серьезно. Полковник, имевший четыре Ордена Красной Звезды и два Ордена Ленина, был безработным. Лекарев не знал, чем были вызваны те слезы, которые ему удалось сдержать, — чувством обиды за него, за них обоих или за всю эту долгую авантюру, которая все еще вызывала море боли даже по прошествии трех десятилетий после бессмысленного решения о ее начале.

Эпилог

I

Крепость Кала-и-Джанги с ее длинными глинобитными стенами высоко возвышается над пустынными площадями и гранатовыми садами, окружающими город Мазар-и-Шариф. В этом фантастическом замке девятнадцатого века находится большой огороженный комплекс с конюшней, тюрьмой и складом оружия. 25 ноября 2001 года туда прибыли две группы телерепортеров, планируя снять обычную историю, поскольку на войне все становится обычным.

Прошел всего месяц с тех пор, как Соединенные Штаты присоединились к ряду великих держав, которые вторгались в Афганистан в течение тысячелетий. В октябре американские самолеты начали бомбить передовые позиции ревностных поборников ислама талибов севернее Кабула. Это были первые залпы Вашингтона в войне с терроризмом[136]. Она была спровоцирована терактами 11 сентября, когда группа исламистских фундаменталистов, в основном саудовско-арабского происхождения, обученных в Афганистане Аль-Каидой Осамы бин Ладена, направила два самолета в здания Всемирного торгового центра и третий — в здание Пентагона.

Крепость Кала-и-Джанги когда-то использовалась советскими войсками во время войны в Афганистане, после чего ее заняла группировка Талибан. В начале октября генерал Дустум, узбекский полевой командир и лидер Северного Альянса, внушавший страх своим противникам, вытеснил Талибан и сделал крепость своим штабом. Известный своей жестокостью Дустум, по словам очевидцев, насаждал дисциплину, расправляясь даже со своими собственными людьми. По крайней мере, однажды, солдата, обвиненного в воровстве, привязали к гусенице танка.

При поддержке американских бомбардировщиков В-52 и подразделений сил специального назначения Северный альянс скоро начал крушить своих врагов. План Вашингтона состоял в том, чтобы свести к минимуму потери среди американцев, полагаясь на местные силы и воздушные бомбардировки. За десять дней до того, как российские репортеры приблизились к Кала-и-Джанги, Дустум захватил Кундуз, расположенный в восьмидесяти пяти милях к востоку от крепости. В Кундузе Дустум начал переговоры о капитуляции с группировкой талибов численностью около 500 человек, большинство из которых составляли фанатичные арабы и другие иностранцы, присоединившиеся к Талибану. Им было нечего терять, поэтому они собирались держаться до конца, пока Дустум не убедил их сдаться, предложив какие-то свои условия, которые все еще остаются неясными. Затем он приказал препроводить пленных в крепость, где их содержали под охраной бойцов одного из главных командиров Дустума — Ака Ясина.

Ясин впервые повстречался с Дустумом в 1987 году, во время советской войны в Афганистане, когда находился в тюрьме города Шибирган в соседней провинции Джаузджан. Он был осужден за то, что ранил из пистолета двух солдат правительственных войск, когда те остановили его на одном из контрольно-пропускных пунктов. Дустум обеспечил его освобождение при обмене пленными. После вывода советских войск Ясин сильно ругал моджахедов за то, что они разрушили Афганистан своими междоусобицами. Но еще больше он презирал талибов за их средневековые законы и жестокость. Большую часть времени, пока у власти находился жестокий режим талибов, Ясин провел в Пакистане и вернулся оттуда вскоре после 11 сентября, чтобы присоединиться к Дустуму в борьбе за освобождение Афганистана.

За содержание пленных внутри крепости Кала-и-Джанги непосредственно отвечал начальник разведки Дустума, Саид Камель. Среди следователей находились и два офицера ЦРУ, которые провели больше месяца в северных горах, в основном — вместе с бойцами Ясина, пока те сражались против талибов. Американцы помогали координировать действия Северного Альянса в соответствии с американскими понятиями и планами.

Пленники были размещены в грязной подземной тюрьме, стены которой были выкрашены белой и зеленой краской. В день прибытия телерепортеров, офицеры ЦРУ «Майк» и «Дейв» находились в небольшом кирпичном здании на уровне земли, стоявшем прямо над камерами заключенных. Они были заняты допросом пленников, пытаясь получить от них разведданные, которые помогли бы американскому вторжению. Часовые Северного Альянса обыскали пленных на предмет оружия и связали им руки за спиной. Охрана была постоянно начеку, и на то были причины. Днем ранее один талиб-смертник взорвал гранату, убив себя самого и нескольких охранников.

Со своей стороны, заключенные все больше беспокоились о своей судьбе. Дустум заявил о том, что их передадут ООН, но, зная о его жестокости, никто не мог быть уверен в его истинных намерениях. Несомненно, присутствие американцев с их бесцеремонной манерой поведения и угрозами наказать любого, кто откажется предоставить нужную информацию, также не способствовало доверию. Некоторые из пленных позже рассказали, что боялись, как бы их не казнили.

Когда трое охранников спустились вниз, чтобы вызвать новую партию заключенных, один из пленников решил, что пришла пора действовать. Он ударил камнем в голову одного из охранников и выхватил у него автомат. Эта маленькая победа вдохновила других заключенных, и те набросились на охрану. Пока одни дрались с охранниками, другие стали пробиваться к узкому лестничному маршу. Выбравшись наверх, они набросились на офицеров ЦРУ, открыв по ним огонь из захваченного оружия и бросив одну гранату. Тридцатидвухлетний Джонни Спанн («Майк»), бывший морпех, погиб первым; он стал первой из известных жертв среди американцев в ходе вторжения США в Афганистан. Остальные пленники атаковали его напарника, «Дейва». Тот выхватил пистолет и застрелил по крайней мере одного из нападавших, а затем выстрелами проложил себе путь вперед и бросился бежать от здания, пока талибы продолжали расправляться с охранниками и развязывать своих товарищей.

За несколько минут до того, сразу после одиннадцати утра, телевизионный продюсер агентства «Рейтер» Николай Павлов вместе со своим оператором с нетерпением ждал у высоких ворот в тюремный комплекс, пока командир Северного Альянса отправился внутрь за разрешением для них. В это время где-то внутри прогремели два сильных взрыва, после чего раздались винтовочные выстрелы. Российский репортер и его оператор бросились на землю под деревьями, росшими неподалеку.

Кроме них, тюремный комплекс должны были посетить команда немецкой телекомпании ARD и делегация Красного Креста. Пока телерепортер Павлов лежал у стен тюрьмы, припав к земле, вокруг словно все силы ада вырвались на свободу — в виде взрывов и автоматных очередей. Охранники из Северного Альянса с крыш тюремного комплекса вели огонь по мятежникам, которые также стреляли по ним в ответ. Решив, что надо бы найти убежище получше, Павлов перебрался к толстой стене крепости, где встретил команду немецких тележурналистов, сотрудников Красного Креста и агента «Дейва» в зенитно-артиллерийской куртке, которому тоже удалось пробиться туда. Позаимствовав у немцев спутниковый телефон, Дейв кричал что-то в трубку, пытаясь вызвать авиацию.

Тем временем заключенные захватили здание тюрьмы и ворвались в помещение оружейного склада, где хранились винтовки, боеприпасы и гранатометы. Когда Павлов поднял голову от земли, чтобы попытаться рассмотреть, что же происходит, мимо тут же засвистели пули. После того, как он попытался подняться еще раз, вокруг в пыли стали рваться гранаты, так как охранники тем временем, спасая свою жизнь, устремились к стенам крепости и начали карабкаться вверх по ним. Репортеры продолжали лежать, распластавшись на земле, еще несколько часов, пока не начало смеркаться. Тогда Дейв убедил группу, что им тоже следовало бы перебраться в более безопасное место. Он подбежал к стене, перепрыгнул через нее и приземлился на земляной вал снаружи. (В течение ближайших нескольких дней, пока в крепости продолжался хаос, международные средства массовой информации часто демонстрировали повтор кадров этого успешного прыжка офицера ЦРУ, заснятых Павловым). Павлов и другие последовали за ним. Выбравшись из крепости, они побежали к главной дороге, где остановили проходящую автомашину и после изрядной тряски по изрытой глубокими выбоинами дороге добрались до Мазар-и-Шарифа.

Смерть Спанна сильно потрясла командира местных сил Северного Альянса Ака Ясина. Когда пять лет спустя он описывал мне этот случай, на его глаза наворачивались слезы. Он успел проникнуться уважением к этому строгому молодому человеку с точеным лицом в мягкой шляпе, который своей работой помог достичь, казалось бы, невозможного — изгнать Талибан из страны в течение всего нескольких недель. Ясин считал, что промах, из-за которого произошел мятеж, заключался в том, что охранникам было разрешено брать с собой оружие, спускаясь в подземные камеры тюрьмы. Он сказал, что это ставшее роковым решение было принято Саидом Камелем, начальником разведки Дустума.

Поскольку мятеж затянулся, американские и британские войска вместе с силами Северного Альянса развернули бомбардировку крепости, в том числе с использованием двухтысячефунтовых бомб, которые были сброшены с американских самолетов в последнюю ночь. Устрашающие боевые вертолеты АС-130 расстреливали боевиков Талибана со скоростью до тысячи восьмисот выстрелов в минуту. Когда, наконец, восстание было подавлено — после того, как подземные помещения тюрьмы затопили водой — весь комплекс был завален трупами, частями тел и фрагментами бомб. (Когда я посетил тюрьму в 2006 году, там все еще валялись разбросанные черные тюрбаны талибов). Лишь около 80 из 450 заключенных смогли выжить в этом бою, одном из самых ожесточенных за время американского вторжения.

Однако в целом кампания шла хорошо, с минимальными для американцев потерями. Тысячи боевиков движения Талибан сдались или перешли на сторону своих бывших противников. Войска Северного Альянса прошли в Кабул 13 ноября, всего за неделю с небольшим до восстания в крепости Кала-и-Джанги. Кабул был просто оставлен талибами без боя, как и многие другие города.

Но хотя многие из бывших талибов — в основном те, кто происходил из пуштунских племенных кланов — вернулись к своим прежним племенным устоям, движение «Талибан» выжило. Самый разыскиваемый Вашингтоном человек, Усама бин Ладен, сумел ускользнуть от афганских войск и поддерживавших их американцев в пещерах и туннелях горного массива Тора Бора, которые он сам когда-то помогал строить. Американские войска упустили и несколько удобных возможностей захватить в плен или убить лидера талибов муллу Омара, предоставившего бин Ладену убежище и свое сотрудничество в обмен на средства от саудовского строительного бизнеса семейства бин Ладена и его связи с глобальной террористической сетью.

II

Крах попыток поймать бин Ладена и Омара после довольно успешно проведенного вторжения был не столько случайностью, сколько отражением главного аспекта войны в Афганистане, а именно — трудностей с пониманием афганских традиций вассальной верности. Советские солдаты поражались преданности афганцев, которые продавали им жизненно важные товары вплоть до еды в обмен на украденное со складов Красной Армии горючее и оружие, даже когда военачальники, ранее сотрудничавшие с Красной Армией, в удобный момент резко переходили на сторону противника. То, что Талибан растаял с началом вторжения США в Афганистан, сделало проведение операции «Безграничная свобода» значительно легче, чем предполагалось вначале. Однако это же стало причиной одной из самых трудноразрешимых проблем для 21-тысячного контингента проамериканской коалиции и 10-тысячных миротворческих сил НАТО, размещенных в стране, где власть принадлежит военачальникам, а полномочия центрального правительства едва выходят за пределы столицы.

Многовековая борьба за господство в стране продолжается. Но ее превращение в международную борьбу с ярой фундаменталистской исламской организацией был прямым результатом советской войны в Афганистане. Некоторые из «почти забытых» уроков того конфликта вполне применимы и к Ираку, который отделен от Афганистана территорией Ирана. После возглавляемого Соединенными Штатами вторжения 2003 года американской общественности понадобились еще годы, чтобы начать различать истинную природу ожесточенных этнических и межрелигиозных конфликтов в Ираке между суннитами и шиитами, арабами и курдами. Бывший командир 345-го полка Валерий Востротин был сильно удивлен, побывав с офицерами НАТО на одном семинаре, организованном вскоре после начала войны в Ираке. Обмениваясь накопленным там опытом боевых действий, один офицер НАТО инструктировал российских участников семинара о важности уважения мусульманских обычаев при проведении обысков в домах. Не держите свое оружие наизготовку, объяснял он, не врывайтесь грубо в женскую половину дома… Востротин едва сдерживал душивший его смех: ведь он знал все это еще двадцать лет назад.

Без сомнения, пройдут еще многие годы прежде, чем заинтересованной общественности станет ясна вся правда о мотивах вторжения в Ирак в 2003 году, о проведении там военных операций и переменах в международных отношениях, вызванных терактами 11 сентября. Все это имеет прямое отношение и к Афганистану. На начальной стадии размышления Политбюро 1979 года о том, как поступить с ситуацией в Афганистане, схожи с закрытой и засекреченной процедурой принятия решений в администрации Буша, которая тоже привела ее к своему вторжению. Возможно, Белый Дом во главе с Бушем действовал по образцу советской геронтократии, возглавляемой Брежневым, которая отметала в сторону предостережения военных и экспертов по данному региону, знавших, что ситуация в Афганистане намного сложнее, чем утверждало Политбюро.

Хотя афганцы действительно были рады освобождению от власти талибов, многие из них с растущим опасением следят за американскими намерениями, о которых они частично могут судить по виду расхаживающих по улице солдат, выглядящих как представители «имперской» армии. Когда силы НАТО, патрулирующие улицы и обыскивающие здания, не проявляли уважения к местным традициям, клеветали на местных чиновников и игнорировали их, в глазах афганцев они выглядели практически так же, как и их советские предшественники. Такой оруэлловский эвфемизм, как «сопутствующий ущерб», означающий в действительности невыразимые страдания гражданского населения, естественно вызывал лишь еще большее негодование. Когда американские бомбы уничтожали деревни, эти высотные бомбардировки, рассматривавшиеся как способ снизить потери американских войск за счет сведения к минимуму наземных боевых действий, вызвали такой гнев афганцев, что многие даже стали хвалить ранее ненавистные Советы. Те, по крайней мере, больше предпочитали разбираться со своими врагами на поле боя.

III

Бежав из страны следом за отступавшими советскими войсками, бывший корреспондент «Радио Кабула» Аман Ашкрез в течение последних шестнадцати лет жил в России. Его новый дом в сплоченной афганской общине, которая управляет переполненным «деловым центром» в пригороде Москвы, представляет собой панельное здание, рядом с которым расположены также мечеть и школа.

Ашкрез не питает особых надежд в отношении родной страны. Сидя в своем тесном офисе в Москве, он замечает, что большинство последних правителей Афганистана были убиты или вынуждены покинуть страну. «Хабибулла был повешен в 1929 году. Его преемник Надир Хан был убит, а преемник того, Захир Шах, бежал. Дауд был убит, Тараки задушен, Амин убит, а Наджибулла повешен. Даже Масуд погиб от взрыва. Смерть глав государств в других странах сопровождается днями траура и визитами глав других государств. Этого никогда не случается в Афганистане».

Трагическое сравнение Ашкреза наводит на мысль о больших разногласиях, которые еще предстоит преодолеть разрозненному народу Афганистана, чтобы построить нормальный образ жизни. Как символической, так и физической угрозой для этого могут служить многочисленные мины, разбросанные по всей стране и представляющие опасность для любого, кто посмеет отступить в сторону от протоптанной тропинки.

Атта Мохаммед Нур, бывший командир мятежников, который являлся когда-то одним из ближайших помощников Масуда, в настоящее время — губернатор провинции Балх. Теперь на нем аккуратный, хорошо скроенный костюм, его когда-то длинная борода подстрижена по-модному, а сам он занимает несколько блестящих жилых и офисных зданий с зеркальными окнами в столице провинции, Мазар-и-Шарифе. Стены одного из них украшены фотографиями, на которых он изображен на поле боя во время советской войны, часто в обществе Масуда.

Нур верит, что афганская война 2001 года открыла большие возможности для того, чтобы, наконец, стабилизировать положение в его стране. Но он сожалеет о многих уже упущенных возможностях. Он уверен, что без обещанной международной помощи реконструкция страны, призванная убедить народ поддержать правительство вместо того, чтобы продолжать конфронтацию, так и останется фантазией. В его собственной провинции Балх войска НАТО — «Международные силы содействия безопасности» (ISAF)[137] — подрывают авторитет афганских властей, проводя аресты без ведома местных должностных лиц, которые юридически являются ответственными за эти действия. Нур также верит, что Запад должен сделать намного больше для подготовки и оснащения Афганской национальной армии.[138]

Одним из командиров моджахедов, которые в числе первых присоединились к Северному Альянсу, чтобы своим оружием поддержать правительство Хамида Карзая после изгнания Талибана, был и Ака Ясин, таджик по национальности, сражавшийся на стороне генерала Дустума. Теперь он живет в богатом доме на оживленной главной улице, ведущей к центру города Мазар-и-Шариф.

Ясин мечтает видеть Афганистан страной либеральной демократии. В отличие от многих своих коллег он считает, что женщины должны пользоваться теми же правами, что и мужчины. Он говорит, что американские войска, ведущие себя высокомерно и не желающие уважать афганские традиции, особенно когда вторгаются на женскую половину дома во время обысков, только мешают достижению провозглашенных Америкой целей.

Бывший министр образования Абдул Рахман Джалили, некогда главный сторонник бывшего президента Хафизуллы Амина, отравленного Советами, в течение всей войны находился в тюрьме. Только в 1990 году, по прошествии десяти с лишним лет, он был освобожден и вновь получил право преподавать в Кабульском университете. В следующем году, спасаясь от междоусобной войны между группировками моджахедов, он бежал в Пакистан и там основал «Партию национального единства», президентом которой он теперь является. Позже он возвратился в Кабул и теперь является депутатом Волеси Джирги — национального парламента.[139]

Джалили убежден, что при власти Амина Афганистан действительно продвинулся по пути модернизации, и обвиняет во всех бедах страны советское вторжение. Он объясняет эту ошибку Кремля его неспособностью допустить перспективу создания независимого демократического государства на его южной границе и желанием продемонстрировать свою силу Западу. Профессор и политический активист Джалили, как и почти все афганцы, кому задавался вопрос о причинах советского вторжения, верит, что Москва отчасти руководствовалась своими историческими амбициями — приобрести незамерзающий порт на побережье Индийского океана.

Саид Мохаммед Гулябзой после многолетнего изгнания в России также вернулся в Афганистан и был избран членом парламента. Бывший член «группы четырех» — сторонников Тараки, занимавший пост министра коммуникаций при Амине и министра внутренних дел — после советского вторжения, Гулябзой по-прежнему живет в выстроенном при Советах панельном микрорайоне Кабула. По его словам, несмотря на схожесть между тем положением, в котором оказалась Красная Армия в Афганистане, и нынешними трудностями, с которыми столкнулись силы НАТО, есть кардинальное различие. Оно заключается в том, что последние пользуются поддержкой Организации Объединенных Наций, включают в себя множество национальностей и являются единственной надеждой Афганистана в борьбе с господством талибов. Однако его, также как и многих других, беспокоит то, что грубая тактика войск НАТО и их неспособность уважать афганские общественные традиции ставит их в один ряд с советскими войсками в умах афганцев.

Мохаммед Джан, бывший командир моджахедов в провинции Логар к югу от Кабула, пережил войну и оккупацию страны талибами. Из его нового, скромного двухэтажного дома открывается вид на дорогу, ведущую на юг к Кандагару — ту самую, на которой он сам когда-то устраивал нападения на советские конвои. Вдоль плодородной долины выстроились рощи деревьев и крестьянские хозяйства, но их количество по-прежнему ничтожно по сравнению с тем, что было до войны. Группировка Джана продолжила бороться с возродившимся Талибаном и при правительстве Хамида Карзая. Буквально за несколько недель до того, как дал интервью для этой книги, он сам получил ранение в голову, когда на его штаб-квартиру было совершено нападение. Одна пуля прошла насквозь рядом с ухом, но обошлось без серьезных последствий. Другая раздробила кости руки. Только чудом ему удалось полностью восстановиться после полученных ранений. Задумчивый и тихий Джан рассказал, что впервые взял в руки оружие, когда не было другого способа защитить страну, и что он продолжит свою борьбу ради все той же цели.

Абдул Назир Зияи, один из полевых командиров Масуда, еще в 1992 году при правительстве Раббани был назначен начальником политического управления Панджшерской дивизии моджахедов. Позже этот высокий человек с коротко подстриженной седой бородой стал одним из высших фронтовых командиров антиталибской коалиции и главным идеологом Северного Альянса. После прихода к власти Карзая он был назначен военным руководителем по политическим вопросам в Афганской национальной армии. На этот пост Зияи был назначен еще Масудом за двенадцать дней до того, как он был убит талибами 9 сентября 2001 года.[140]

Зияи ярко помнит, как бесстрашен был Ахмад Шах Масуд. Однажды в середине 1990-х, во время наступления талибов на север в Салангской долине, лидер моджахедов стоял на вершине одной из самых высоких гор Панджшера в округе Шотоль, наблюдая за отступлением передовой линии войск Северного Альянса. Глядя в свой бинокль в темноту, Масуд спросил Зияи, не спавшего уже несколько дней, не устал ли он. «Нет», — солгал он в ответ.

Масуд не поверил ему и попробовал поднять настроение Зияи. «Если мы будем колебаться и убегать, — сказал Масуд, — будущее будет потеряно. У нас нет никакого другого выбора, кроме борьбы. Даже если мы погибнем в бою, история сохранит добрую память о нас».

Зияи считает, что Талибану удалось успешно скопировать стратегию, применявшуюся Масудом во время советской войны в Афганистане. В частности, распространение талибами экстремистской исламской идеологии и их попытки взять на себя функции правительства были позаимствованы ими непосредственно из книги Ахмад Шаха Масуда, хотя идеология Масуда и его правительства были совершенно отличны от талибских. Однако Зияи считает, что из всех качеств талибов главную угрозу Афганистану представляет решимость боевиков Талибана вновь захватить власть над страной.

IV

Несмотря на ошибки и недостатки вдохновляемого Соединенными Штатами вторжения в Афганистан 2001 году, многие жители безнадежно нищего Афганистана продолжают цепляться за историческую возможность превратить их страну в жизнеспособное государство. Но последовавшее вскоре после этого вторжение в Ирак, которое отвлекло большую часть американских ресурсов, стало одним из самых трудных препятствий на пути любых эффективных мер по нормализации обстановки в Афганистане.

Спустя двадцать четыре года после решения советского Политбюро о «быстром» вторжении в Афганистан в 1979 году, администрация Буша тоже полагала, что сможет вывести свои войска в течение нескольких месяцев после вторжения в Ирак. Присущие Америке противоречия в вопросе использования силы ради установления демократии в странах, где нет традиции представительного правительства, мало в чем отличаются от советской попытки построить коммунизм в Афганистане. И это невзирая на неудачу брежневской «большой игры», как и на то, что миллиарды советских рублей и американских долларов, вложенные в Афганистан в 1980-е годы, способствовали разорению человечества и родной страны и созданию сегодняшней всемирной фундаменталистской террористической сети.

Само собой, однако, специфика всех войн различна. Соединенные Штаты стали сильнее чем когда-либо после поражения во Вьетнаме, в то время как Советский Союз распался вскоре после того, как проиграл войну против афганских мятежников. И хотя нельзя сказать, что именно эта война привела к концу советской диктатуры, тем не менее, она ускорила ее крах, увеличив отток средств из рушащейся экономики и подорвав коррумпированную идеологию империи. Как это уже произошло однажды с Францией и Англией после Суэцкого кризиса 1956 года, советская война в Афганистане положила конец империи. И, как и во многих других войнах прошлого, последствия этой войны на деле оказались совершенно отличными от первоначальных намерений и даже более того, противоположными им.

Благодарности

Цензура и пропаганда играли центральную роль в советской войне в Афганистане, как и почти в любом другом военном конфликте. Но первые советские потери в Афганской войне не были правдой. Советы начали впадать в обман во всех аспектах жизни еще задолго до того. Из-за всеобщего промывания мозгов было особенно трудно различить, что же на самом деле происходило в Афганистане. Сфабрикованные оправдания, позволявшие многим закрывать глаза на неописуемые ужасы той войны, продолжают оказывать свое влияние до сих пор, хотя Советы и не были единственными монополистами в этом деле. Смертельная вражда между самими афганцами и уверенность Вашингтона в том, что он выиграл «холодную войну» в Афганистане, также мешали нам понять суть этого конфликта.

В первую очередь я хочу выразить благодарность тем, кто согласился дать интервью для этой книги — ветеранам войны, живущим в России, а также их союзникам и противникам в Афганистане, которые были уверены, что это действительно важно для их истории.

В их важности меня убедил Замир Готта из СМИ «Trident», и он же затем приложил все усилия для того, чтобы организовать эти интервью и помочь мне многими другими способами. Хочу выразить благодарность также Анне Зайцевой, которая сделала огромную работу, расшифровав эти магнитофонные записи.

Я чрезвычайно обязан моему отцу Джорджу, который потратил много дней, обрабатывая мои черновые наброски. Его скрупулезное редактирование неизмеримо помогло улучшить текст книги. Моя жена Элизабет также оказала мне неоценимую помощь в редактировании текста. Возможно, без их помощи и поддержки книга «Большая игра» так и не была бы закончена.

Тим Дагган из издательского дома «Harper CoIIins» проделал потрясающую работу, отредактировав окончательный вариант книги и дав ряд мудрых советов. Он и Эллисон Лорентцен были теми людьми, с которыми действительно было приятно работать.

Большое спасибо историку и генералу, ветерану Афганской войны Александру Ляховскому, который великодушно помог своими советами и предоставил истории о некоторых из сотен его знакомых — ветеранов этой войны. Большинство фотографий для этой книги взято из его колоссального архива.

Икбал Сапанд помог мне в Афганистане, организовав серию интервью и их перевод, а также свой джип, несмотря на опасность перегрева в разреженной горной атмосфере.

Также хочу выразить благодарность Роберту Готтлибу и Джону Силберзаку из СМИ «Trident», которые взялись за этот проект.

Наконец, выражаю благодарность иностранному представительству Национального общественного радио» (NationaI PubIic Radio, NPR) за то, что предоставило мне свободное время для завершения книги. Большую часть ее я написал в московском бюро, где мне оказали помощь Борис Рыжак, Сергей Сотников, и Ирина Михалева, за что я им очень благодарен.

Примечания

1

Асадулла Сарвари — род. в провинции Газни, таджик, хотя всегда называл себя пуштуном. С 1962 года — член НДПА (фракция «Хальк»), друг М. Тараки. В 1963–64 гг. проходил стажировку в СССР. После прихода к власти М. Дауда был военным комендантом Кабула, затем начальником административного управления ПВО, потом был отстранен и два года провел в запасе. Во время Апрельской революции 1978 года лично участвовал в бомбардировке президентского дворца. В 1978–1979 гг. был начальником госбезопасности (АКСА), пока его не сменил на этом посту племянник X. Амина — Асадулла Амин. В 1979 г. Поддержал М. Тараки в его конфликте с X. Амином и был вынужден скрываться. После свержения Амина вернулся в политику, в начале 1980 г. был зам. премьер-министра и зампредседателя Ревсовета, член Политбюро НДПА. Летом 1980 г. отправлен в «почетную ссылку» в качестве посла в Монголии, год спустя выведен из Политбюро из-за конфликта с Б. Кармалем. — Прим. пер.

2

После Второй мировой войны Красная Армия (РККА) была переименована в Советскую Армию, однако на Западе ее еще долго продолжали именовать по-прежнему. В данной книге мы сохранили терминологию автора. — Прим. пер.

3

Термин «война по доверенности» (англ, proxy war) стал широко распространен в политическом лексиконе в 1990-е годы; он означает войну, ведущуюся некими повстанцами или наемниками на средства иностранных государств, причем, как правило, сами «партизаны» не знают ни источника финансирования, ни истинных целей своей борьбы, претворяя в жизнь лишь поставленные для них пропагандистские лозунги. Так, например, индийские политологи считают еще одним примером «войны по доверенности» межрелигиозные конфликты в Пенджабе (1980-е гг.) и в Кашмире (с 1947 года до наших дней). — Прим. пер.

4

Впервые этот термин — «большая игра» (англ.: Great Game) вошел в политический лексикон после издания романа Р. Киплинга «Ким». Кстати, английское название книги Грегори Фейфера — «The Great GambIe» — переигрывает этот термин, так как слово «gambIe» означает не просто «игра», а «азартная игра». — Прим. пер.

5

В 1947 году Британская Индия получила независимость, но при этом была разделена по религиозному признаку на три части — Индию (Индийский Союз), куда вошли территории с преобладанием индусов, Западный Пакистан и Восточный Пакистан (последние два составляли одно государство, хотя и были удалены друг от друга территориально), в которые вошли территории с преобладанием мусульман. Этому разделу способствовала британская политика сегрегации индусов, мусульман, сикхов и других религиозно-этнических общин, проводившаяся еще со времен подавления Великого индийского восстания 1957–1958 гг. В 1971 году, в ходе третьей индо-пакистанской войны, Восточный Пакистан отделился от Западного Пакистана и стал называться Бангладеш (восточная часть бывшей провинции Бенгалия). — Прим. пер.

6

Борьба за создание отдельного государства пуштунов — Пуштунистана (Пактунистан, Паштунистан) — продолжалась со времен Британской Индии как минимум до конца 1950-х годов, хотя сама идея создания отдельного пуштунского государства время от времени поднималась и позже. Движение за создание Пуштунистана, в который предполагалось включить пуштунские территории Афганистана и Пакистана (так называемую Северо-Западную Пограничную провинцию), достигло наибольшего подъема в 1947–1948 гг., во время раздела Британской Индии. — Прим. пер.

7

Таджики не являются тюркским народом, так как таджикский язык относится к индоевропейской, а не к тюркской языковой семье. — Прим. пер.

8

Имеются в виду события второй англо-афганской войны 1878–1880 гг. — Прим. пер.

9

Возможно, это опечатка, так как советские войска были введены в Афганистан в декабре 1979 года; спецслужбы США начали активные действия в Афганистане вскоре после этого. — Прим. пер.

10

То есть 182–183 см (один фут в пересчете на метрическую систему составляет 0,3048 м). — Прим. пер.

11

Советские военные советники в Афганистане обычно носили либо полевую униформу защитного цвета без знаков различия, либо гражданскую одежду. — Прим. пер.

12

Калугин, Олег Данилович (род. 6 сентября 1934 г.), с 1952 г. — кадровый сотрудник КГБ, с 1958 по 1971 гг. сотрудник 1-го (американского) отдела Первого главного управления (ПГУ) КГБ. С 1971 г. полковник Калугин переведен во внешнюю контрразведку КГБ (Управление внешней разведки ПГУ КГБ). С 1973 г. возглавил управление внешней разведки ПГУ, в 1974 г. — получил звание генерал-майора, став самым молодым генералом в КГБ. В конце 1979 — начале 1980 гг. завербованный Калугиным в США в 1959 году агент «Кук» (Анатолий Кудашкин) оказался «двойным агентом», работавшим на ЦРУ (но одной из версий, Калугин сам был завербован ЦРУ в 1959 г., а «Кук» был специально подкинут ему американскими спецслужбами для вербовки, чтобы способствовать карьере Калугина в КГБ). В то же время из-за небрежности Калугина отказался вернуться в СССР из США высокопоставленный советский дипломат, заместитель генсека ООН Аркадий Шевченко. (Известно, что тогдашний глава резидентуры КГБ в США Юрий Дроздов предупреждал Калугина о такой возможности.) В результате с 1980 по 1989 гг. Калугин был переведен в территориальные органы контрразведки КГБ, а в 1989 году по достижении пенсионного возраста был отправлен в запас, а затем в отставку. В 1990 г. вышел из КПСС, стал членом партии «Демократическая Россия», был избран депутатом Верховного Совета СССР. В том же году выступил с рядом разоблачительных заявлений в адрес КГБ, за что был лишен звания, 22 наград и персональной пенсии. В ответ неоднократно подавал в суд на Горбачева и Рыжкова; в августе 1991 г. Горбачев вернул ему звание генерал-майора. В августе — декабре 1991 г. работал советником при новом председателе КГБ В. В. Бакатине. С тех пор неоднократно выступал в СМИ и свидетелем на судебных процессах против выявленных и арестованных агентов КГБ и СВР. В 1994 г. выпустил в США книгу «Первое главное управление: Мои 32 года в разведке и шпионаже против Запада». В 1995 г. получил статус беженца и эмигрировал в США (американское гражданство получил в 2003 г.). В России в 2002 году заочно осужден за государственную измену и вторично лишен звания, всех наград и персональной пенсии. — Прим. пер.

13

«Хальк» в переводе с пушту означает «Народ». — Прим. пер.

14

В переводе с пушту «Парчам» означает «Знамя». — Прим. пер.

15

По мнению большинства представителей советских и российских спецслужб, дипломатов и историков, НДПА никогда не считалась коммунистической партией даже в старой советской прессе, а Апрельскую революцию лишь некоторые особо рьяные журналисты в то время называли «социалистической». — Прим. пер.

16

Король Захир Шах в это время проходил курс лечения в Италии; в Афганистан он попытался вернуться только в 2002 году. — Прим. пер.

17

Мир Акбар Хайбар (Хайбер) (1925–1978), член ЦК и Политбюро НДПА от фракции «Парчам», активно выступавший за объединение двух фракций (ради этой цели в 1977 году даже вышел из Политбюро, оставшись лишь членом ЦК НДПА). Убит неопознанными террористами в Кабуле 18 апреля 1978 года, за день до намеченного посещения авиабазы Баграм. По одной из версий, его убийство было организовано министром внутренних дел А. К. Нуристани по приказу М. Дауда и осуществлено 83-м отделением жандармерии (возможно при участии иранской спецслужбы САВАК). По другой версии (ее придерживались сторонники фракции «Парчам»), убийство было организовано руководством фракции «Хальк» и лично X. Амином руками Арефа Аламъяра (в подтверждение своей версии они приводят цепь похожих политических убийств «парчамовцев» Грана, Моманда, Хоррама, а также якобы готовившееся покушение на Б. Кармаля). — Прим. пер.

18

«Апрельская революция» в Афганистане называется также «Саурской революцией» (на языке дари «Саур Инкилоби» от слова «саур» — «апрель»). — Прим. пер.

19

В Соединенных Штатах Америки должность «государственного секретаря» соответствует должности министра иностранных дел в других странах. — Прим. пер.

20

Мохаммед Реза Пехлеви — шах Ирана с 16 сентября 1941 по 11 февраля 1979 гг. — Прим. пер.

21

«Линия Дюранда» была установлена в качестве границы между Британской Индией и Афганистаном в результате переговоров афганского эмира Абдур Рахмана и секретаря индийской колониальной администрации (фактически — министра иностранных дел) сэра Мортимера Дюранда в 1893 году. После предоставления независимости Британской Индии в 1947 году «линия Дюранда» является границей между Афганистаном и Пакистаном. Её протяженность составляет 2640 км. — Прим. пер.

22

Колумбийский университет города Нью-Йорк (основан в 1754 году английским королем Георгом II) является одним из престижных университетов в США, входящих в элитную «Лигу плюща». — Прим. пер.

23

В то время премьер-министр Хафизулла Амин контролировал и деятельность афганских спецслужб, хотя непосредственным главой АКСА был Асадулла Сарвари, один из «мятежной четверки» министров — противников Амина. — Прим. пер.

24

Шах Ирана Реза Пехлеви, в частности, проводил некоторые реформы, направленные на ограничение церковной земельной собственности и эмансипацию женщин, включая предоставление женщинам избирательного права. Это вызывало особенное недовольство консервативного духовенства Ирана во главе с Аятоллой Хомейни. Свержение Шаха Реза Пехлеви и последующие события в Иране, закончившиеся Исламской революцией 10–11 февраля 1979 г. и провозглашением «Исламского государства», вызвали шок в Вашингтоне и в Лэнгли (штаб-квартире ЦРУ). Шах Ирана считался большим другом США, а его разведслужба САВАК, наводившая ужас на внутренних врагов, служила для ЦРУ главным информатором об Иране, тем более, что американцы просчитались в оценке политического потенциала Хомейни (так, тогдашний шеф ЦРУ адмирал Тэрнер считал Хомейни «добродушным, мягким, престарелым духовником»). Аналогия с событиями в Афганистане конца 1970-х годов здесь очевидна. — Прим. пер.

25

Под «комиссарами» автор подразумевает политруков. — Прим. пер.

26

Имеются в виду законы правительства во главе с НДПА о конфискации и перераспределении земли. — Прим. пер.

27

Мохаммад Аслан Ватанджар (1946–2000 гг.) из пуштунского племени гильзаев, родился в провинции Пактия. В 1968 году окончил Кабульское военное училище, получив звание младшего лейтенанта. Участвовал в перевороте Дауда (в звании старшего капитана — аналог штабс-капитана в Российской царской армии); с 1975 года — майор, командир 4-го бронетанкового батальона Афганской армии. С 1973 года — член НДПА (фракция «Хальк»), доверенное лицо М. Тараки. В ходе Апрельской революции 1978 года Ватанджар первым подошел к президентскому дворцу на своем танке (этот танк впоследствии был установлен на постамент напротив того же дворца). После этого он стал подполковником и членом Ревсовета; с 1 мая 1978 г. был заместителем премьер-министра и министром связи; с 8 июля 1978 г. — министром внутренних дел; с 19 марта по 1 апреля 1979 г. — начальником Генштаба Афганской армии, затем — министром обороны. С 28 июля 1979 г. вновь занял пост министра внутренних дел (уже в звании полковника). 14 сентября 1979 года вместе с Гулябзоем, Сарвари и Маздурьяром поддержал Тараки в его конфликте с Амином, за что был отстранен от всех должностей, ушел в подполье и вместе с Гулябзоем и Сарвари был вывезен в СССР. После свержения Амина вновь стал членом Ревсовета, ЦК НДПА и министром связи, ас 1981 года — членом Политбюро ЦК НДПА. С июля 1980 г. являлся уполномоченным по зоне «Центр» (Кабул, Бамиан, Парван). 19 августа 1987 года получил звание генерал-майора; с ноября 1988 по март 1990 гг. в третий раз был министром внутренних дел. Во время путча генерала Таная 6 марта 1990 года был назначен министром обороны (11 марта того же года получил звание генерала армии). В 1992 году, после окончательного вывода советских военных советников из Афганистана перешел на сторону группировки Гульбеддина Хекматьяра («Хизб-и-Ислами», или «Исламская партия Афганистана). Умер в Одессе в 2000 году. — Прим. пер.

28

Провинция (и долина) Кунарха. — Прим. пер.

29

То есть председателем Совета министров тогдашней РСФСР (Российская Советская Федеративная Социалистическая республика). — Прим. пер.

30

Долину Кунар (Кунарха). — Прим. пер.

31

Саид Мохаммад Гулябзой, род. в 1951 г. в провинции Пактия, пуштун. Член НДПА (фракции «Хальк») с 1968 года, один из приближенных М. Тараки. Окончил летное училище, после 1980 г. в СССР заочно получил юридическое образование (уже будучи министром внутренних дел). Служил в транспортных войсках (с середины 1960-х гг.), участвовал в перевороте Дауда. В октябре 1976 — марте 1977 гг. обучался на высших военных курсах в СССР, после чего (1977 г.) служил радистом на самолете Ан-26 Афганских ВВС. Активный участник Апрельской революции 1978 года, был ранен в ходе этих событий и до 21 мая 1978 года находился в госпитале. В том же году стал членом Ревсовета и старшим адъютантом Тараки, а также членом комитета по организации партийной работы в армии. С 8 июля 1978 г. — министр связи (коммуникаций), с 1979 г. — министр внутренних дел. 14 сентября 1979 года вместе с Ватанджаром, Сарвари и Маздурьяром поддержал Тараки в его конфликте с Амином, после чего был вынужден уйти в подполье. После свержения Амина, с 11 января 1980 г. стал министром внутренних дел, членом ЦК НДПА; с 1983 года — генерал-майор. Выведен из Политбюро ЦК НДПА в 1988 из-за внутрипартийных споров, но в ноябре назначен послом Афганистана в СССР и одновременно в Финляндии и Румынии. Позже был обвинен, как и Сарвари, в причастности к путчу генерала Таная (6 марта 1990 г.), поэтому был вынужден остаться в Москве. — Прим. пер.

32

О биографии А. М. Ватанджара см. сноску выше. — Прим. пер.

33

Шерджан Маздурьяр, род. В 1945 году в провинции Урузган, пуштун из клана мохаммадзай. В 1964 году окончил военную школу в Кабуле, затем учился в военной академии, в 1967 г. стал лейтенантом транспортных войск, к 1974 году дослужился до звания майора. Член фракции «Хальк» НДПА, активный участник Апрельской революции 1978 года (как и Ватанджар, командовал одним из танков, атаковавших президентский дворец). В 1978 году получил звание подполковника, был начальником гарнизона Кабула и командиром 4-й танковой бригады. С сентября 1978 командовал Центральным сектором (зона «Центр»). В марте 1979 г. — министр внутренних дел; с 28 июля 1979 г. — министр пограничных дел. 14 сентября 1979 года как один из «группы четырех» (Маздурьяр, Гулябзой, Ватанджар, Сарвари) был арестован, помещен под домашний арест, а затем — в тюрьму Пул-и-Чархи. После свержения Амина в 1980–1988 гг. был министром транспорта, затем по обвинению в некомпетентности был снят, но скоро переведен на должность министра гражданской авиации. В 1980-е гг. был членом ЦК НДПА и Ревсовета. — Прим. пер.

34

О биографии М. Сарвари см. сноску выше. — Прим. пер.

35

Себхатулла Моджадедди, род. в 1925 году (по другим данным — в 1921 г.) в Кабуле в семье известного афганского оппозиционного политика Мия Джан Ага Моджаддеди, известный также как Фазал Рахим, Хазрат Сахиб Шур Базар и Мохаммад Масум), происходившего из клана пиров (правителей) Синда, в то время одной из провинций Британской Индии, позднее прозванных «моджаддеди». По наследственному праву он стал главой клана Моджаддеди, представители которого возглавляли в Афганистане суфийский орден Накшбанди с несколькими тысячами последователей (мюридов) в пуштунских провинциях, а также в провинциях Саманган и Баглан. Во время учебы в Египте в Каирском университете Аль-Азхар на факультете мусульманского права в 1948–1953 гг. установил связи с панисламистской группировкой «Братья мусульмане» (университет Аль-Азхар был «колыбелью» группировки «Братья мусульмане», откуда ее идеи распространились по всему исламскому миру). В 1954 году, в связи с покушением «Братьев мусульман» на президента Г. А. Насера, С. Моджаддеди был выслан из Египта вместе со своими родственниками. В 1954–1960 гг. Себхатулла Моджаддеди преподавал Коран и теологию, но в 1960 году, во время визита в Афганистан советской делегации 2 5 мая 1960 г., снова был обвинен в попытке организовать покушение на H. С. Хрущева. За это афганские власти приговорили его к 4-летнему тюремному заключению, но вскоре он был освобожден из-под стражи благодаря семейным связям. Какое-то время работал переводчиком в посольстве Саудовской Аравии в Кабуле и в этом качестве совершил 6-месячную поездку в США, а затем жил за границей. По возвращении в Афганистан в 1966 году, ему было запрещено заниматься преподавательской деятельностью. Тем не менее, Моджаддеди продолжал активно выступать против афганской монархии и ее реформ, за создание «истинно исламского государства». В начале 1968 года он был активным участником и инициатором создания в Афганистане партии «Мусульманское братство» (по образцу одноименной египетской организации), а затем возглавил ее молодежное отделение «Мусульманская молодежь», в руководство которого по его же рекомендации был введен Гульбеддин Хекматьяр (будущий глава группировки «Hizb-i-Islami» — «Исламской партии Афганистана»). В начале 1970-х гг. Моджаддеди принимал участие в демонстрациях исламистов в Кабуле, но в 1971 году, после убийства одного из его сообщников, Моджаддеди бежал в Пакистан, оттуда — в Соединенные Штаты, где преподавал исламоведение, а затем перебрался в Европу. Во время переворота Дауда в 1973 г. он находился в Лондоне, где выступил с резкой критикой нового режима за его «неисламский характер». До Апрельской революции 1978 г. проживал в Нидерландах, нередко выезжая в Данию, где он являлся настоятелем мечети в Копенгагене в 1977–1979 гг. и руководил основанным им же «Скандинавским мусульманским центром», имевшим филиалы и сеть мечетей в скандинавских странах. Там же, за границей, Моджаддеди в 1976 г. (по другим данным в 1971 г.) создал организацию «Общество алимов Мохаммеда» (Jamiat- ul-Ulema-i-Mohammadi), объединившую проживавших в Пакистане представителей умеренного крыла афганских «Братьев мусульман». В декабре 1978 г. Моджаддеди публично призвал все оппозиционные силы в Афганистане к объединению для борьбы против режима НДПА. По-видимому в отместку за это, в феврале 1979 г. по приказу Амина в Кабуле был расстрелян 21 его родственник (всего клан Моджаддеди за время Апрельской революции потерял 109 человек). Это побудило Моджаддеди вернуться в Пакистан, где он 12 марта 1979 г. опубликовал фетву, в которой объявлял джихад режиму НДПА. В том же месяце он создал и возглавил собственную оппозиционную группировку — «Национальный фронт освобождения Афганистана» (НФОА) (Jubha-i-Melli-i-Najat Afghanistan), приверженцами которой стали в основном последователи ордена Накшбанди. В начале 1980-х гг. отряды НФОА насчитывали уже до 2 тысяч человек и действовали главным образом в юго-восточных пуштунских провинциях, а также в некоторых центральных районах Афганистана. Любопытно, что несмотря на свои фундаменталистские взгляды и резкие выпады против монархии Захир Шаха в 1960–70-е гг., Себхатулла Моджаддеди считался роялистом и представителем умеренного крыла афганской оппозиции. Моджаддеди был женат на сестре Сулеймана Лаека, видного деятеля НДПА, который заявлял впоследствии советскому генералу Б. В. Громову, что многие члены клана Моджаддеди связаны с британскими спецслужбами. В мае 1979 года Моджаддеди во главе делегации «Национального фронта освобождения Афганистана» посетил США по приглашению администрации Картера и был принят там высокопоставленными сотрудниками Белого дома. Неудивительно, что в кругах афганской оппозиции Моджаддеди приобрел репутацию сторонника «западного варианта» решения афганской проблемы. В подготовленной им программе «Национального фронта освобождения Афганистана» говорилось, что целью Фронта является объединение всех оппозиционных сил и создание государства, основанного на учении ислама и собственных демократических принципах. Уже к середине 1980-х гг. отряды Моджаддеди перестали представлять реальную силу, так как их численность постоянно сокращалась за счет перехода целых отрядов в другие, более крупные группировки Г. Хекматьяра и Б. Раббани, а также из-за нехватки опытных полевых командиров. Однако группировка Моджаддеди все же вошла в состав так называемой «Пешаварской семерки», а в феврале 1989 г. совет представителей афганской оппозиции избрал его президентом так называемого «переходного правительства». 24 апреля 1992 г. на совещании в Пешаваре он был избран председателем «Временного совета моджахедов» с 2-месячным сроком полномочий, а 28 апреля того же года в ходе официальной церемонии был провозглашен исполняющим обязанности главы Исламского государства Афганистан. 28 июня 1992 г. Моджаддеди передал свои обязанности главы государства Бурхануддину Раббани и выехал в Пакистан. — Прим. пер.

36

Абдул Кадир (Кадер), род. в 1944 году в провинции Герат, по национальности чараймак-зури. По окончании военной школы и военного училища в Кабуле учился в летном училище в СССР, но не закончил образования. Активный участник военного переворота Дауда; с 1973 г. — зам. командующего ВВС и ПВО. Сыграл решающую роль в поддержке Апрельской революции 1978 года, подняв в воздух самолеты с авиабазы Баграм, чтобы поддержать восставших. 27–29 апреля 1978 г. Был главой Ревсовета вооруженных сил, затем добровольно передал всю власть Ревсовету во главе с Тараки. В мае-августе 1978 г. занимал пост министра обороны. В августе арестован по обвинению в заговоре фракции «Парчам» против правительства Амина, в котором доминировала фракция «Хальк». В тюрьме его пытали, а затем приговорили к смертной казни (позже ее заменили на 15 лет тюремного заключения). Освобожден 27 декабря 1979 года. С 1980 года — зав. сектором обороны и юстиции ЦК НДПА, генерал-майор (позже, с 1983 — генерал-полковник), с 4 января 1982 г. — и.о. министра обороны, с 23 сентября 1982 г. — министр обороны, с 12 декабря 1982 г. — кандидат в члены Политбюро НДПА, с 4 декабря 1984 г. — первый зам. председателя Ревсовета. Однако 21 ноября Абдул Кадир был выведен из Политбюро, а с октября 1986 года направлен послом в Польшу. После окончания срока пребывания на посту посла получил политическое убежище в Болгарии. — Прим. пер.

37

Саид Дауд Тарун (1942–1979), пуштун родом из провинции Нангархар. В 1962 г. окончил военную школу в Кабуле, затем получил высшее образование в Ленинграде как гидрометеоролог. (1968 г.). Занимал различные посты в ПВО Афганистана, был главным метеорологом Афганской армии. Член фракции «Хальк» НДПА, один из приближенных Амина. Участвовал в Апрельской революции, после чего с 1978 года стал начальником Царандоя (народной полиции). Был адъютантом X. Амина и кандидатом в члены ЦК НДПА, а затем — адъютантом М. Тараки и и.о. начальника канцелярии Ревсовета и членом Высшего совета обороны. Убит 14 сентября 1979 г. во время перестрелки охраны Тараки и Амина. По инициативе Амина был возведен в герои: его именем был назван город Джелалабад, переименованный в Таруншахр. — Прим. пер.

38

Речь идет об Асадулле Амине, племяннике Хафизуллы Амина и зяте Абдуллы Амина, отца последнего. Асадулла Амин возглавлял спецслужбу Афганистана с сентября 1979 года, после убийства Тараки, сменив на этом посту Асадуллу Сарвари. В 1980 году Асадулла Амин был выдворен из СССР, где находился на лечении, и был передан правительству Афганистана. Согласно официальным сообщениям, он был казнен 9 июня 1980 года по приговору специального трибунала ДРА. — Прим. пер.

39

Азиз Ахмад Акбари (род. в 1951 г.), племянник А. Сарвари, член фракции «Хальк» НДПА, сторонник X. Амина. С 1976 г. после окончания Кабульской полицейской академии работал на разных должностях в афганском МВД; с мая 1978 по 12 ноября 1979 гг. был заместителем начальника службы безопасности (т. е. Сарвари). С 1980 года работал на разных дипломатических должностях в Болгарии и Монголии. — Прим. пер.

40

Мохаммад Якуб — подполковник Афганской армии, член НДПА (фракции «Хальк»). Один из приближенных X. Амина, женатый на его сестре. В 1978 году командовал афганской гвардией, с 1 апреля 1979 года — начальник Генштаба Афганской армии, с 23 октября 1979 года — член ЦК НДПА. Убит 27 декабря 1979 года во время штурма дворца Тадж-Бек. — Прим. пер.

41

Вэнс, Сайрус (27 марта 1917 г. — 12 января 2002 г.) — государственный секретарь (министр иностранных дел в правительстве США) при администрации Дж. Картера (Демократическая партия). Выпускник Йельского университета (1942), в 1942–1946 гг. служил в ВМФ США, после войны работал в юридической фирме «Simpson Thacher & Bartlett». С конца 1950-х гг. тесно связан с верхушкой Демократической партии США и, в частности, с Линдоном Джонсоном. Работал в администрации Дж. Кеннеди и Л. Джонсона советником министра обороны (1961–1962 гг.), секретарем сухопутных войск (1962–1964 гг.), заместителем министра обороны (1964–1967 гг.), являлся специальным представителем президента США на Кипре после турецкого вторжения (1962 г.), делегатом США на Парижской мирной конференции по Вьетнаму (1968–1969 гг.). С 20 января 1977 по 28 апреля 1980 гг. занимал пост госсекретаря США. Ушел в отставку в знак протеста против военной акции США по освобождению американских заложников в Иране, захваченных 4 ноября 1979 г. сторонниками Хомейни. — Прим. пер.

42

Иранский шах Мохаммед Реза Пехлеви (1919–1980 гг.) проводил политику вестернизации Ирана, направленную на постепенное введение равноправия женщин и подавление влияния исламского духовенства в стране. Находясь у власти с 1941 по 1979 гг., он ввел в стране в 1973 году авторитарный однопартийный режим, запретил все партии, кроме правящей, и обязал всех граждан вступить в нее, ввел тайную полицию. Чтобы укрепить свой личный авторитет и порвать с исламскими традициями, он даже ненадолго ввел новое летосчисление — не от хиджры, а от начала домусульманской династии Ахеменидов (т. о. 1976 год вместо 1355 года хиджры стал 2595 годом шахиншахской власти), но вскоре был вынужден отменить это. Все эти меры вызывали недовольство широких народных масс и шиитского духовенства, что и привело к Исламской революции и установлению режима аятоллы Хомейни в 1979 году. — Прим. пер.

43

Очевидно, речь идет об Абдур Рашиде Джалили, который был в то время министром сельского хозяйства. Абдур Рашид Джалили, род. в 1938 г. в провинции Кунарха. Выпускник Кабульского университета (1963), магистр микробиологии (Университет штата Вайоминг, США), кандидат наук (СССР), с 1978 г. — ректор Кабульского университета. Член фракции «Хальк» НДПА, после Апрельской революции 1978 года — член Ревсовета, с июля 1979 г. — министр сельского хозяйства и земельной реформы, с 23 октября 1979 г. — член Политбюро ЦК НДПА. После свержения Амина, с 27 декабря 1979 до 16 марта 1990 гг. находился в тюрьме. — Прим. пер.

44

Очевидно, имеется в виду Экбаль Мохаммад Вазири — один из сторонников X. Амина, капитан Афганской армии, казненный в 1980 году по обвинению в участии в убийстве H. М. Тараки. — Прим. пер.

45

Табеев, Фикрят Ахмеджанович (род.4 марта 1928 г.), в 1960–1979-1-й секретарь Татарского обкома КПСС, в 1979–1986 — чрезвычайный и полномочный посол СССР в Афганистане, с 1986 г. — первый заместитель председателя Совета министров СССР, член Президиума Верховного Совета СССР, с 1989 года — народный депутат ВС СССР и ВС Татарской ССР. — Прим. пер.

46

Имеется в виду Рязанское воздушно-десантное училище. — Прим. пер.

47

Имеется в виду Договор о сокращении стратегических вооружений — 2 (ОСВ-2), в англоязычной аббревиатуре — Strategic Arms Limitation Treaty II (SALT-II). — Прим. пер.

48

Скорее всего, эта фамилия племенная (от имени одного из пуштунских племен) и читается как «Станизай». — Прим. пер.

49

Клан Гильзаи — одна из двух крупнейших групп пуштунских племен (наряду с кланом Дуррани, из которого происходили все пуштунские правители Афганистана). Исконной территорией расселения племен клана Гильзаи (андар, насир, хароти, тараки, тохи, хо-таки, сулейман-хель) являются лежащие вдоль границы с Пакистаном провинции Заболь и Пактика, а также часть провинций Кандагар и Газни. — Прим. пер.

50

Шальвар-камиз — традиционная одежда в Афганистане, Пакистане и северной Индии, состоящая из широких шаровар (шальвар) и длинной рубахи (камиз) почти до колен с застежкой до середины груди и с разрезами внизу по бокам. — Прим. пер.

51

Буркà — род женской одежды на Востоке, скрывающей фигуру с ног до головы, оставляя только небольшое «оконце» из полупрозрачной материи на уровне глаз. — Прим. пер.

52

Цитата приводится по русскоязычному изданию книги Стивена Таннера. См.: Таннер С. Афганистан: история войн от Александра Македонского до падения «Талибана» / Пер. с англ. С.М. Саксина. Москва: ЭКСМО, 2004. С.314. — Прим. пер.

53

Основатель династии Селевкидов. — Прим. пер.

54

Имеется в виду Альп-Тегин, основатель династии Газневидов. — Прим. ред.

55

Многие специалисты считают, что большая часть оружия и денежных средств доставалась «Исламской партии Афганистана» («Хизб-и-Ислами») Гульбеддина Хекматьяра, а «Исламское общество Афганистана» («Джамиат-и-Ислами»), возглавляемое Бурхануддином Раббани, было лишь вторым по объему получаемой из-за границы помощи. — Прим. пер.

56

Очевидно, имеется в виду Абдул Кадер Забиулла (1951–1984) родом из Мазар-и-Шарифа (провинция Балх), прошедший подготовку в Пакистане сразу после Апрельской революции 1978 года и действовавший в провинциях Баглан и Балх, в том числе под началом своего соплеменника, этнического таджика Ахмад Шаха Масуда, в отрядах которого он проходил боевую подготовку. Погиб в ноябре 1984 года, подорвавшись на мине. — Прим. пер.

57

ДШК — советский крупнокалиберный станковый пулемет системы Дегтярева — Шпагина образца 1938 года, производившийся также по лицензии в странах Варшавского договора в разных модификациях. — Прим. пер.

58

Абдул Хак (1959–2001) лично участвовал в переговорах с президентом Рейганом и, возможно, сыграл ключевую роль в налаживании американских поставок оружия моджахедам. В октябре 2001 года, когда Соединенные Штаты со дня на день готовились к наземной операции в Афганистане, Абдул Хак перешел на контролируемую Талибаном территорию, чтобы узнать настроения «умеренной части талибов», но был пойман и казнен по обвинению в шпионаже в пользу ЦРУ в конце октября. — Прим. пер.

59

Имеется в виду Мослем Эсматулла, один из вождей группировки «Федаяне ислам» («Борцы ислама»), принадлежавшей к партии Саида Ахмада Гейлани «Национальный исламский фронт Афганистана» и действовавшей в районе Кандагара. В середине 1980-х годов со своим отрядом в 300 человек перешел на сторону правительства Кармаля и даже стал депутатом парламента — Лойя Джирги. — Прим, пер.

60

Слово «душман», использовавшееся как афганскими, так и советскими военными и чиновниками, в переводе как раз означает «бандит». — Прим. пер.

61

Якуби, Гулям Фарук (1938–1992), пуштун родом из Кундуза, выпускник Кабульской полицейской академии (1961), получил степень магистра права в ФРГ (1963–1965), затем преподавал в полицейской академии, был начальником управления уголовного розыска МВД, начальником управления полиции Кабульской провинции. Член фракции «Парчам» НДПА с 1969 года. После Апрельской революции 1978 года — начальник царандоя в провинции Лагман. При Амине провел два месяца в тюрьме Пул-и-Чархи. В 1980–1985 гг. был заместителем начальника, а с 7 декабря 1985 г. — начальником службы государственной информации (ХАД), сменив на этом посту Мохаммеда Наджибуллу. С 3 июля 1983 г. — кандидат в члены ЦК, а с 10 июля 1986 г. — кандидат в члены Политбюро ЦК НДПА. В апреле 1992 года при штурме Кабула моджахедами был убит в перестрелке с таджиками из охраны Наджибуллы, которые пытались помешать им обоим вылететь из Кабула. — Прим. пер.

62

Александр Бёрнс (1805–1841), капитан артиллерии Британской армии, выполнял ряд разведывательных и дипломатических поручений в Центральной Азии, за что получил среди местных правителей прозвища «Сикандер» (в честь Александра Великого) и «Бёрнс Бухарский» (из-за своей миссии в Бухаре). — Прим. ред.

63

Дост Мохаммад Баракзай (1790 или 1793–1863), родом из племени баракзаев клана Дуррани, эмир Афганистана в 1834–1839 и в 1842–1863 гг. После краха империи Дуррани с 1818 года был правителем Кабула и Газни. В 1834 году, воспользовавшись междоусобицами между афганскими князьями, провозгласил себя эмиром Афганистана, положив начало новой династии Баракзаев. В конце 1840 года сдался англичанам и был выслан в Индию. В 1842 году был освобожден и снова занял престол. — Прим. пер.

64

Джордж Иден, барон Окленд (1784–1849), британский политический деятель от партии вигов, президент британской Торговой палаты, управляющий Монетного двора, Первый лорд Адмиралтейства в 1835 и в 1846–1849 гг., генерал-губернатор Индии (1836–1842). — Прим. пер.

65

Шах Шуджа уль-Мульк Дуррани (1785–1842), 5-й и последний эмир Афганистана из династии Садозаев (клан Дуррани) в 1803–1809 гг. и в 1839–1842 гг. Правитель Герата и Пешавара в 1798–1801 гг., в октябре 1801 г. провозгласил себя эмиром Афганистана, сместив своего брата Заман Шаха, хотя фактически взошел на престол 13 июля 1803 г. В 1809 году заключил союз с Британией против возможного объединенного вторжения Франции и России в Британскую Индию. 3 мая того же года был свергнут с престола одним из своих предшественников, Махмуд Шахом, и бежал в Британскую Индию, хотя фактически находился в плену в 1811–1812 гг. в Аттоке у Джахандад Хана Бамизая, в 1812–1813 гг. в Кашмире у Атта Мохаммад Хана, а после вторжения в Кашмир объединенных сил афганцев Махмуд Шаха и сикхов Ранджит Сингха предпочел остаться у сикхов в Лахоре. За свою свободу был вынужден подарить сикхскому махарадже Пенджаба Ранджит Сингху знаменитый алмаз Кох-и-Нур. Последующие годы провел там же, в Лахоре и Лудхиане. В 1839 году вновь возведен англичанами на трон эмира Афганистана, но после отступления англо-индийских войск был брошен на произвол судьбы в кабульской крепости Бала-Хиссар и был убит. — Прим. пер.

66

Роберт Пиль (PeeI) (1788–1850), лидер Консервативной партии Великобритании (тори) с 1834 г., премьер-министр в 1834–1835 и в 1841–1846 гг. — Прим. пер.

67

Акбар Хан (1816–1846), старший сын Дост Мохаммада, преследовавший отступавшие части англо-индийской армии от Кабула до Гайдамака (близ Джелалабада). — Прим. пер.

68

Уильям Хэй Макнотен (Macnaughten) (1793–1841), с 1840 года губернатор Бомбейского губернаторства Британской Индии (тогда же получил титул 1-го баронета Макнотен), глава секретного и политического департамента Британской Индии (фактически министр иностранных дел этой колонии) и политический агент в Кабуле (фактически — посол), непосредственный шеф А. Бёрнса. — Прим. пер.

69

Единственным британским полком в составе отряда был 44-й королевский пехотный полк, который, будучи самой боеспособной частью, прикрывал отступление. Из всех англичан уцелел только полковой доктор Брайден, сумевший, несмотря на ранения, голод и жажду добраться до Джелалабада 14 января 1842 года. Следом за ним подошли уцелевшие солдаты из индийских полков и туземные слуги (составлявшие примерно 9/10 от численности англо-индийской армии). — Прим. пер.

70

Дипломатический спор с Францией по поводу контроля над церковью Рождества Христова в Вифлееме, построенной в 330-е годы предположительно на том месте, где родился Иисус, был лишь поводом для начала Крымской войны. Россия попыталась оказать давление на Турцию, захватив Молдавию и Валахию, которые уже находились под протекторатом России по условиям Адрианопольского мирного договора, но конечной целью было завладеть принадлежавшими Турции проливами Босфор и Дарданеллы, что было не выгодно ни Турции, ни Великобритании. Это и стало основной причиной войны. — Прим. пер.

71

Шер Али Хан (1925–1879) был третьим сыном эмира Дост Мохаммад Хана, основателя династии Баракзаев. Шер Али был эмиром Афганистана в 1863–1866 гг. и в 1868–1879 гг. В 1866 году в результате междоусобной войны был свергнут своим старшим братом Мохаммедом Афзал Ханом (1811–1868), но после смерти последнего в 1868 году вновь стал эмиром. При вступлении британских войск в Кабул покинул столицу и решил искать политического убежища в России, но умер от гангрены в Мазари-Шарифе, передав трон эмира своему сыну Мохаммаду Якуб Хану. — Прим. пер.

72

Константин Петрович фон Кауфман (1818–1881), участник Крымской (Восточной) войны 1853–1856 гг. и штурма крепости Карс, с 1861 г. — директор канцелярии военного министерства, в 1865–1867 гг. генерал-губернатор Северо-Западного Края и командующий войсками Виленского округа. В 1867–1882 гг. генерал-губернатор Туркестана и командующий войсками Туркестанского округа, покоритель Самарканда (1868) и Хивы (1873), с 1874 года имел звание генерал-инженера. — Прим. пер.

73

Абдур Рахман Хан (родился примерно с 1840 по 1844 г., умер 1 октября 1901 г.) был третьим сыном Мохаммада Афзал-Хана, старшего сына Дост Мохаммад Хана и старшего брата Шер Али Хана. Вместе со своим отцом участвовал в междоусобицах 1860-х годов, но после прихода к власти Шер Али Хана был вынужден бежать в Ташкент. 22 июля 1880 года, во время Второй англо-афганской войны, дурбар провозгласил его эмиром Афганистана вместо Мохаммада Якуб Хана, сына Шер Али, которому тот перед смертью завещал трон. Был эмиром Афганистана в 1880–1901 гг. до своей смерти 1 октября 1901 года. — Прим. пер.

74

Чарльз Мэткалф МакГрегор (1840–1887) родился в Индии, известен как географ и исследователь Азии, офицер англо-индийской колониальной армии. Участник Бутанской и Абиссинской военных кампаний. Во время Второй англо-афганской войны был командиром 3-й бригады Кабульско-Кандагарской группировки англичан, а как генерал-квартирмейстер отвечал также за снабжение всей группировки через Хайберский перевал во время Кандагарского сражения. Временно являлся начальником штаба группировки, затем до 1885 года занимал пост генерал-квартирмейстера Индийской армии. Также являлся начальником разведывательного департамента Индийской армии. — Прим. пер.

75

Мортимер Дюранд (1850–1924) родился в Британской Индии в княжестве Бхопал, с 1873 года служил в так называемой «Индийской гражданской службе» (Indian CiviI Service), совмещавшей в себе управленческо-административные, дипломатические и разведывательные функции. В 1878–1880 гг., во время Второй англо-афганской войны, был британским политическим секретарем в Кабуле (эквивалентно должности посланника или посла). В 1884–1894 гг. — секретарь по иностранным делам Британской Индии (аналог министра иностранных дел Индии как британской колонии). Автор так называемой «линии Дюранда», разграничившей территории Афганистана и Британской Индии. С 1894 года — полномочный министр в Тегеране (аналог посла). В 1900–1903 гг. — посол Великобритании в Испании, в 1903–1906 гг. — в Соединенных Штатах Америки. — Прим пер.

76

Аманулла Хан (1892–1960), эмир Афганистана в 1919–1929 гг. (с 1927 года провозглашен падишахом Афганистана). Был третьим сыном Хабибуллы Хана (1872–1919), старшего сына Абдур Рахман Хана и эмира Афганистана в 1901–1919 гг. В 1919 году, унаследовав трон от своего отца, Аманулла первым из мировых правителей установил дипломатические отношения с Советской Россией и провозгласил полную независимость Афганистана, отказавшись от статуса вассала Великобритании, что стало причиной Третьей англо-афганской войны (май — декабрь 1919 г.). 14 января 1929 года Аманулла Хан был вынужден отречься от престола и бежать в Британскую Индию из-за спровоцированной британскими спецслужбами гражданской войны, в результате которой к власти пришел этнический таджик Бача-и-Сакао («Сын водоноса»), провозгласивший себя падишахом Хабибуллой Гази. После победы над мятежниками (8 октября) новым падишахом 15 октября 1929 года стал Надир Шах, основавший свою династию. Руководители мятежа были казнены 2 ноября того же года. Аманулла Хан остался в Европе и так и не вернулся в Афганистан. Он умер в Швейцарии, в Цюрихе, 25 апреля 1960 года. — Прим. пер.

77

Британский ПЗРК «BIowpipe» (в переводе «паяльная трубка») был впервые испытан в 1965 году, а с 1972 по 1985 гг. состоял на вооружении британских вооруженных сил, после чего еще до 1993 года производился на экспорт. Он предназначался для поражения низколетящих вертолетов и самолетов (на расстоянии 0,5–4 км и высоте 0,01–1,8 км), вес ПЗРК в боевом положении — 21 кг (ракета — 11,3 кг). Эти ПЗРК состояли на вооружении ряда стран Латинской Америки, Африки и Среднего Востока. — Прим. пер.

78

Турбовальный двигатель представляет собой разновидность газотурбинного двигателя, у которой вся мощность передается через выходной вал на силовую установку; применятся в основном на вертолетах. — Прим. пер.

79

Гардез — центр провинции Пактия на юго-востоке Афганистана, граничащей с Пакистаном. — Прим. пер.

80

Имеется в виду милиция. — Прим. пер.

81

Имеется в виду столь популярная в последние годы на Западе тема «голодомора» на Украине и в Поволжье, якобы специально организованного для устрашения народа. Эта оценка не выдерживает ни малейшей критики со стороны историков и является пропагандистским мифом. Об этом свидетельствует, хотя бы, недавний скандал с публикацией фотографий «голодающих крестьян» на Украине, на большинстве из которых, как выяснилось, изображены голодающие фермеры в США времен «великой депрессии». Автор данной публикации был вынужден принести извинения за свою фальсификацию. — Прим. пер.

82

Справедливости ради надо заметить, что Сахаров отнюдь не был пацифистом, когда речь шла об агрессивных действиях капиталистических стран. Вот, что пишет он об американской агрессии во Вьетнаме в своей самиздатовской брошюре 1975 года «О стране и мире»: «Я считаю, что при большей решительности и последовательности в американских действиях в военной и особенно в политической областях можно было бы предупредить трагическое развитие событий. Политическое давление на СССР с целью не допустить поставок оружия Северному Вьетнаму, своевременная посылка мощного экспедиционного корпуса, привлечение ООН, более эффективная экономическая помощь, привлечение других азиатских и европейских стран — все это могло повлиять на ход событий, тем самым предупредить войну со всеми ее обоюдными ужасами. Очень велика ответственность других стран Запада, Японии и стран «третьего мира», никак не поддержавших своего союзника [Соединенные Штаты], оказывающего им огромную помощь в трудной, почти безнадежной попытке противостоять тоталитарной угрозе в Юго-Восточной Азии. Но ведь то, что сегодня угрожает Таиланду, завтра, пусть в других формах, может стать судьбой всего мира». Выводы пусть делает сам читатель, ознакомившись с полным текстом брошюры. — Прим. пер.

83

Ракеты класса «земля — воздух» СА-7 были разработаны в СССР и широко поставлялись на экспорт во многие страны, поэтому могли попасть в Афганистан из любой страны-импортера законным или незаконным путем. Эти ракеты запускались с плеча из переносной зенитно-ракетной установки, после чего автоматически наводились на цель благодаря головке теплового наведения. Масса пусковой установки составляла 4,17 кг, масса самой ракеты — 9,2 кг, диаметр ракеты — 70 мм, максимальная дальность — 10 км. — Прим. пер.

84

20 сентября 1986 года в Уфе трое солдат из полка МВД (младший сержант Н. Манцев, рядовой С. Ягмуржи и ефрейтор А. Коновал), находясь в наряде, захватили оружие — АКМ, РПК-47 и СВД, угнали такси и убили двух милиционеров. После этого один из преступников (А. Коновал) бежал, а остальные двое захватили в аэропорту г. Уфы самолет Ту-134А, выполнявший рейс Львов — Киев — Уфа — Нижневартовск с 76 пассажирами и 5 членами экипажа на борту. Террористы потребовали, чтобы самолет взял курс на Пакистан. В ходе захвата, производившегося группой «А» 7-го управления КГБ, один из террористов (Н. Манцев) был убит, второй (С. Ягмуржи) был ранен, двое заложников погибли. — Прим. пер.

85

Расул Пахлаван (1955–1996), уроженец уезда Ширинтагаб провинции Фарьяб. После ввода советских войск в Афганистан вступил в действовавший в его родной провинции отряд моджахедов во главе с маулави Кара, входивший в состав группировки «Харакат-и-Инкилаби-и-Ислами» (Движение исламской революции Афганистана), возглавляемой Мохаммадом Наби Мохаммади. В 1986 года стал главным полевым командиром группировки Наби Мохаммади в Ширин-тагабе (один из уездов провинции Фарьяб), но в основном вел боевые действия против местных отрядов конкурирующей группировки «Джамиат- и-Ислами» (Исламское общество Афганистана) во главе с Раббани, которая представляла в основном этнические меньшинства Афганистана и пользовалась особым влиянием в провинции Фарьяб. В 1987 году под влиянием своего сводного брата Абдул Малека (также с 1983 года бывшего бойцом его же отряда, но в 1987 году перешедшего на сторону Наджибуллы), перешел на сторону правительства и стал командиром узбекского племенного батальона в Ширин-тагабе. В последующие годы несколько раз переходил то на сторону группировки «Хизб-и-Ислами» (Исламская партия Афганистана) во главе с Хекматьяром, то опять на сторону правительства. В 1988 году Расул Пахлаван и Абдул Малек организовали убийство лидеров группировки Раббани в провинции Фарьяб Хафиза Арбаба и Саида Нур Мохаммада, после чего стали полновластными правителями всей провинции. В 1988 году батальон Пахлавана был преобразован в полк, а конце того же года — в 511-ю бригаду Афганской армии. После свержения Наджибуллы в 1992 году 511-я бригада Пахлавана была преобразована в 511-ю дивизию, подчинявшуюся временному правительству — так называемому «Национальному исламскому движению Афганистана» (НИДА) во главе с таджиком Ахмад Шахом Масудом и узбеком Абдур Рашидом Дустумом. Сам Расул Пахлаван тогда же получил звание генерал-полковника. В 1990-е годы Пахлаван стал одной из самых влиятельных фигур в НИДА: он контролировал большую часть его вооруженных сил (кроме 40-й Хайратонской пехотной дивизии) и ряд афганских провинций (Баглан, Саманган, Балх, Сарипуль, Кундуз и Фарьяб). В 1993 году из-за разногласий с руководством НИДА и лично Раббани, к тому же без ведома узбекского лидера Дустума, вступил в тайный сговор с пакистанскими спецслужбами и группировкой Хекматьяра, образовал «Высший координационный совет» в противовес НИДА и начал боевые действия против бывших союзников в провинциях Баглан, Сарипуль и Саманган. В 1995 году, опять же без ведома Дустума, установил контакт с движением «Талибан» и вместе с рядом полевых командиров группировки Хекматьяра и деятелей НИДА начал оказывать им финансовую помощь. Расул Пахлаван был убит своим телохранителем 24 июня 1996 года, как предполагается, по приказу Дустума, так как Пахлаван и Малек явно надеялись сместить его как лидера узбекской оппозиции. — Прим. пер.

86

Система званий в советской/российской армии и в армиях США и Великобритании отличаются. В российской армии до последнего времени большинство сержантов набиралось из призывников, прошедших полугодичное обучение в сержантской школе, прапорщики же являлись кадровыми военнослужащими, но без высшего военно-специального образования. В армиях США и Великобритании обязанности инструкторов и технического персонала (схожие с обязанностями прапорщиков) выполняли уоррент-офицеры (1-го, 2-го, 3-го класса), а также полковые, ротные старшие сержанты и т. п. Все эти звания приблизительно соответствуют советским/российским званиям старшины, прапорщика или старшего прапорщика. — Прим. пер.

87

Об этом может свидетельствовать пример «старого знакомого» Николая Калиты — полевого командира моджахедов в провинции Фарьяб Расула Пахлавана, который вместе со своим окружением в 1988 году перешел на сторону правительства Афганистана. — Прим. пер.

88

Одноместный бронированный дозвуковой всепогодный штурмовик Су-25, производство нескольких версий которого началось в конце 1970-х, предназначен для непосредственной поддержки сухопутных войск над полем боя днем и ночью при визуальной видимости цели, а также объектов с заданными координатами круглосуточно в любых метеоусловиях. Впервые они были использованы во время боев в Афганистане. — Прим. пер.

89

Русская аббревиатура РБК расшифровывается как «разовая кассетная бомба». На вооружении ВС СССР и РФ состояли несколько типов кассетных бомб — РБК-250, РБК-500 ШОАБ, РБК-500 ПТАБ, РБК-500 АО и др. — Прим. пер.

90

При Горбачеве «борьба с коррупцией» была скорее популистским лозунгом и предлогом для того, чтобы отправить в отставку всех политиков, несогласных с его реформами. Так, министр иностранных дел и профессиональный дипломат А. А. Громыко, никак не связанный с коррупцией в верхах, был заменен коррумпированным партийным чиновником Шеварднадзе, ничего не смыслившим в дипломатической работе. Единственное, в чем Горбачев продолжил политику Андропова, это ужесточение «сухого закона». Это привело к росту самогоноварения и производства наркотиков (последнее было «экспортировано» в СССР именно из Афганистана, хотя до 1980 года его практически не было ни в Афганистане, ни в России), а впоследствии плачевно сказалось на генофонде советского народа. — Прим. пер.

91

Горбачевские средства массовой информации действительно объявили гражданам СССР о катастрофе в Чернобыле лишь через несколько дней после аварии, когда предупреждать об угрозе радиоактивного заражения было уже поздно. О настоящих масштабах катастрофы и ее опасностях для населения других районов Советского Союза, затронутых «чернобыльским облаком», стало известно лишь спустя годы. — Прим. пер.

92

Имеется в виду пост председателя Президиума Верховного совета СССР. — Прим. пер.

93

Имеется в виду должность председателя Совета министров СССР. — Прим. пер.

94

Джордж Прэтт Шульц (род. в 1920 г.), доктор в области промышленной экономики (1949), выпускник и преподаватель Массачусетского технологического института до 1957 г. Член Республиканской партии США. В правительстве Никсона занимал посты министра труда (1969–1970), директора административно-бюджетного управления при президенте (1970–1972), министра финансов (1972–1974). С 1974 года — председатель и директор корпорации «BechteI». В правительстве Рейгана в 1982–1989 гг. занимал пост государственного секретаря США, сменив демократа Александра Хейга. Любопытно, что в середине 1990-х годов Шульц одним из первых выступил за легализацию так называемых «легких наркотиков». Видимо, это должно было служить его личному оправданию как одного из авторов политики «наркофинансирования» афганских моджахедов, приведшей к наркотизации не только самого Афганистана, но и многих стран Азии и Европы. До последних лет Шульц остается одним из стратегов политики Республиканской партии США. — Прим. пер.

95

Противотанковый ракетный комплекс (ПТРК) «Милан» был разработан французской фирмой «AérospatiaI» совместно с германской «Messerschmitt — BoeIkow — BIom»; само название «MiIan» является аббревиатурой от французского «missiIe d’infanterie Ieger antichar» — «легкая пехотная противотанковая ракета». В 1972 году он был принят на вооружение Франции, Германии, позднее — Италии; также производился по лицензии в Индии и считается одним из самых распространенных ПТРК в мире. С 1972 года претерпел несколько модификаций в 1985, 1993 и позднее, причем последняя модификация была принята на вооружение в 2011 году. ПТРК «Милан» состоит из трубы-контейнера, ракеты кумулятивного действия и пусковой установки (включающей электронный блок, источник питания, пульт управления и прицел). — Прим. пер.

96

Диего Кордовес, эквадорский дипломат, секретарь ООН по особым политическим вопросам и личный представитель генерального секретаря ООН Переса де Куэльяра по Афганистану в 1982–1988 гг., выступавший главным посредником на переговорах в Женеве. — Прим. пер.

97

«Высший совет Севера» («Шура-и-Назар-и-Шамали») — военно-политическая организация, созданная Ахмад Шахом Масудом для координации действий полевых командиров группировки Раббани «Джамиат-и-Ислами» в пяти афганских провинциях и контроля над этими территориями (включая один из основных районов производства опийного мака — Афганский Бадахшан). По некоторым данным, получала финансирование из Ирана. — Прим. пер.

98

Самоходная артиллерийская установка (САУ) 2С5 «Гиацинт», в шутку прозванная солдатами «Геноцид», представляет собой 152-мм пушку 2А37 на ходовой части, аналогичной самоходной гаубице «Акация» или самоходному миномету «Тюльпан». Была разработана в 1967–1974 гг., производилась с 1976 по 1991 гг., состояла на вооружении с 1978 года. Всего было выпущено более 1200 таких САУ Основные тактико-технические характеристики: масса — 27,5 тонн, экипаж — 5 человек, броня — противопульная. — Прим. пер.

99

Ручной противотанковый гранатомет одноразового использования РПГ-18 «Муха» принят на вооружение в 1972 году вместо устаревшего кумулятивного гранатомета РКГ-3. Основные тактико-технические характеристики: калибр 64 мм, масса в заряженном состоянии 3 кг (в том числе масса гранаты — 1,4 кг). — Прим. пер.

100

ДРА — Демократическая Республика Афганистан. — Прим. пер.

101

Военный институт иностранных языков (ВИИЯ) был образован в 1942 году в непосредственном подчинении Главного управления Генштаба Красной Армии. После ряда объединений и преобразований, сейчас является одним из факультетов Военного университета Министерства обороны РФ. — Прим. пер.

102

Автоматическая винтовка М-14 была разработана для ВС США в начале 1950-х гг. Тактико-технические характеристики: калибр — 7,62 мм (стандартный калибр для ВС НАТО и Варшавского договора до конца 1960-х — начала 1970-х гг.), вес 3,95 кг, общая длина -1,12 м, магазин на 20 патронов, скорострельность при автоматическом огне — 750 выстрелов в минуту. С 1961 года на вооружении ВС США ее сменили первые модификации широко распространенной 5,56-мм винтовки М-16. — Прим. пер.

103

Самоходная минометная установка (СМУ) 2С4 «Тюльпан» представляет собой 240-мм миномет 2Б8 (плюс 2 пулемета), установленный на гусеничном шасси — таком же, как у самоходной пушки (САУ) 2С5 «Гиацинт» и самоходной гаубицы 2СЗ «Акация». Масса -27,5 тонн, экипаж — 5 человек. Всего было выпущено около 400 таких установок, в том числе 4 из них использовались в Афганистане практически во всех крупнейших боевых операциях (в составе 6-й минометной батареи 1074-го артиллерийского полка 108-й Невельской мотострелковой дивизии 40-й армии). В 1999–2000 гг. широко применялись в Чечне. — Прим. пер.

104

Равалпинди — город-спутник Исламабада, являвшийся с 1947 г. и практически до 1970 г. «летней» столицей Пакистана. С конца 1960-х годов эту роль стал играть построенный в 1960-е — 1980-е гг. Исламабад. («Зимней» столицей с 1947 г. по настоящее время остается г. Карачи на берегу Аравийского моря). — Прим. пер.

105

АКС-74У (автомат Калашникова складной обр.1974 г. укороченный) представляет собой укороченный вариант АКС-74 (калибр 5,45 мм), хотя из-за меньшей длины ствола некоторые тактико-технические характеристики отличаются. С 1979 года АКС-74У состоит на вооружении частей ВДВ, связи, саперов, механиков-водителей боевых машин, расчетов ракетно-боевых установок, а также отдельных спецподразделений милиции. По своему тактическому назначению более Напоминает пистолет-пулемет благодаря своей компактности, более удобный для хранения или использования в тесных условиях кабины бронемашины, вертолета или самолета, хотя официально пилотам истребителей такое оружие не полагалось. — Прим. пер.

106

Штурмовой вертолет BeII АН-1 «Cobra» был разработан американской компанией «BeII HeIicopters Textron» и поступил на вооружение ВС США в 1967 году. Особенности вертолета — использование композитной брони корпуса и бронирование сидений; экипаж -2 человека; вооружение варьировалось в зависимости от модификации и могло включать противотанковые управляемые ракеты (Г1ТУР), управляемые ракеты (УР), подвесные пушечные установки и неуправляемые авиационные ракеты (НУР). Эти вертолеты широко использовались практически во всех военных конфликтах, начиная с Вьетнамской войны до наших дней. До сих пор находятся на вооружении США и других стран. Различные модификации поставлялись в Японию, Южную Корею, Израиль, Турцию, Испанию, Иран, Таиланд, Иорданию, Бахрейн. Пакистанские ВВС приобрели в 1985–1986 гг. 20 вертолетов модификации АН-IS (с улучшенной живучестью), способных выдержать однократное попадание бронебойной пули или 23-мм зенитного снаряда. — Прим. пер.

107

Милтон Бёрден (MiIton Bearden) (род. в 1940 г.), кадровый сотрудник ЦРУ с 1964 года, в разное время возглавлял резидентуры ЦРУ в Нигерии, Судане, Пакистане и Германии (в Пакистане — в 1986–1989 гг.). — Прим. пер.

108

Катастрофа произошла 17 августа 1988 г., когда Зия-уль-Хак возвращался из Бахавалпура, с полигона Тейпур, где американские военные проводили показательные испытания танка М-1 «Abrams». Президентский самолет С-130 «HercuIes потерпел катастрофу в окрестностях города Лахор, направляясь к авиабазе Наклала под Исламабадом. В самолете находилось 37 человек, в том числе сам Зия-уль-Хак, председатель комитета начальников штабов и бывший шеф ИСИ генерал Ахтар Рахман, заместитель начальника штаба Пакистанской армии генерал Мирза Аслам Бег, начальник одного из управлений Генштаба и неофициальный преемник президента генерал-лейтенант Мохаммед Афзал, адъютант президента бригадный генерал Наджиб Ахмед, посол США в Пакистане Арнольд Рейфел, американский военный атташе Герберт Уоссоп, группа американских военных специалистов по танку М-1, пилот самолета подполковник Машхуд Хасан и члены экипажа, а также еще несколько пакистанских генералов. Версий катастрофы было множество — от технической поломки, устраненной еще перед вылетом, до теракта со стороны советских, индийских или даже американских спецслужб или со стороны различных пакистанских оппозиционных группировок, конкурентов из окружения самого Зия-уль-Хака и др. Одной из последних версий катастрофы является предположение, что в самолете могло быть спрятано небольшое взрывное устройство с отравляющим веществом, что могло бы объяснить непонятное поведение самолета перед падением и его экипажа (судя по радиопереговорам). «Черного ящика» на борту президентского самолета, как ни странно, не имелось. — Прим. пер.

109

Хребет Сиахкох (Черные Горы) вместе с хребтом Сафедкох (Белые Горы) является частью горной системы Паропамиз, охватывающей восточные и южные приграничные районы Афганистана. — Прим. пер.

110

Очевидно, что Мурат Шарипов не мог быть «сержантом Афганской армии». Возможно, речь идет о военнослужащем одного из трех «мусульманских батальонов» спецназа ГРУ, вероятнее всего 2-го, выполнявшего множество аналогичных поручений командования 40-й армии. — Прим. пер.

111

Тяжелая огнеметная система ТОС-1 «Буратино», разрабатывавшаяся в Омском КБ в 1971–1979 гг., поступившая на вооружение в 1978–1979 гг. (официально в 1980 году), представляет собой 30-ствольную установку залпового огня на шасси танка Т-72. Вооружение — 200-мм неуправляемые реактивные снаряды с термобарической боевой частью. Впервые две машины ТОС-1 (1978 и 1980 гг. выпуска) были применены в Афганистане в декабре 1988 — феврале 1989 гг. в Чарикарской долине и на Южном Саланге (в операции «Тайфун»). Впоследствии применялись в Чечне при штурме села Комсомольское в марте 2000 г. — Прим. ред.

112

Имеются в виду жидкостные одноступенчатые баллистические ракеты P-17 (SS-1 SCUD-B) класса «земля — земля», принятые на вооружение в середине 1960-х годов вместо аналогичных, но устаревших ракет Р-11/Р-11М (в западном обозначении — SS-1 SCUD-А), стоявших на вооружении ВС СССР с середины 1950-х гг. В Афганистане было применено более 2 тысяч ракет P-17 (SCUD-B). Для их запуска использовался ракетный комплекс оперативно-тактического назначения 9К72 «Эльбрус». — Прим. пер.

113

Юлий Михайлович Воронцов (1929–2007) — советский и российский дипломат и общественный деятель. На службе в МИД СССР с 1952 года; в 1954–1977 гг. работал на разных должностях в посольстве СССР в США, в том числе при советском представительстве в ООН. В 1977–1978 гг. возглавлял советскую делегацию на Международном Совещании по безопасности и сотрудничеству в Европе (3-й тур переговоров СБСЕ, проходивший в Белграде); в 1983–1986 гг. участвовал в разработке советско-американского договора о сокращении ракет средней дальности. Был послом СССР в Индии (1977–1983), Франции (1983–1986), США (1994–1998), постоянным представителем РФ в Совете Безопасности ООН (1990–1994), заместителем генерального секретаря ООН (2000–2007), был советником президента РФ по вопросам внешней политики (1998–2000), один из учредителей и президент (с 1999 года) Международного центра Рерихов. Во время войны в Афганистане был первым заместителем министра иностранных дел СССР (1987–1990), с 1988 года одновременно исполнял обязанности посла СССР в Афганистане. — Прим. пер.

114

Так коротко называли группировку Раббани — «Джамиат-и-Ислами» («Исламское общество Афганистана»). — Прим. пер.

115

Имеется в виду созданный Ахмад Шахом Масудом «Высший Совет Севера» («Шура-и-Назар-и-Шамали»). — Прим. ред.

116

Ахмад Шах Масуд вошел в качестве министра обороны в состав созданного 21 февраля 1988 года коалиционного правительства моджахедов — так называемого «Афганского временного правительства», в которое входили также Г. Хекматьяр, Б. Раббани, Себхатулла Моджаддеди, Сайед Ахмад Гейлани, Юнус Халес, Джалалуддин Хаккани и другие лидеры афганских группировок. За исключением нескольких перерывов, связанных с междоусобицами и сменой кадров этого «правительства», Ахмад Шах Масуд формально занимал пост министра обороны до своей гибели в сентябре 2001 года. — Прим. пер.

117

Операция «Тайфун» была последней крупномасштабной операцией советских войск в Афганистане; проводилась 23–26 января 1989 г. на территории провинций Баглан, Парван и Кундуз с применением ряда новых образцов техники (например, SCUD-B SS-2). В. Восторотин так пишет об этой операции: «… Говорят, что на проведении операции настоял Шеварднадзе, а может быть, его уговорил Наджибулла. Но, в любом случае, решение принимал Горбачев, хотя военное командование, в том числе командующий армии, командиры дивизий и полков были против проведения этой операции. Нам была поставлена задача — уничтожить группировку Ахмад Шаха перед самым уходом. Но это было непорядочно, если у нас была договоренность…». Ахмад Шах Масуд, возмущенный нарушением заключенного ранее соглашения о перемирии, сообщал в своем письме советскому представителю в Афганистане Ю. М. Воронцову: «Жестокие и позорные действия, которые ваши люди осуществили на Саланге, в Джабаль-ус-Сарадже и других районах в последние дни вашего пребывания в этой стране, уничтожили весь недавно проявившийся оптимизм. Напротив, это заставляет нас верить, что вы хотите любым путем навязать нашему мусульманскому народу умирающий режим. Это невозможно и нелогично». — Прим. пер.

118

Полевая дивизионная 122-мм реактивная система залпового огня (РСЗО) БМ-21 «Град» была разработана в 1960 году, поступила на вооружение в 1963 году, а со следующего года — в серийное производство. РСЗО представляет собой ракетную установку на 40 снарядов, предназначенную для стрельбы осколочно-фугасными снарядами разных типов, снарядами с кассетной головной частью для установки противопехотных и противотанковых мин, а также всевозможными дымовыми, химическими, осветительными снарядами и комплектами для создания радиопомех. В качестве ходовой части для РСЗО «Град» использована автомашина «Урал-375» повышенной проходимости. — Прим. пер.

119

«Афганское временное правительство» (англ.: «Afghan Interim Government», сокр.: AIG) было создано еще 21 февраля 1988 года из представителей большинства крупнейших группировок моджахедов; его первым главой в качестве компромиссной фигуры был избран Себхатулла Моджаддеди, но с тех пор оно претерпело множество кадровых перестановок. — Прим. пер.

120

С марта до августа 1989 года Хекматьяр занимал пост министра иностранных дел в АВП. Позже, с марта 1993 по январь 1994 гг. и с июня до захвата власти движением «Талибан» в конце сентября 1996 гг., был премьер-министром, сменив большую часть членов своего «правительства». — Прим. пер.

121

На самом деле дефицит ряда товаров, заметный еще до 1985 года, был искусственно усилен экономической политикой самого Горбачева. Если курс на децентрализацию экономики и промышленности, «самоокупаемость», «самоуправление» и «самофинансирование» предприятий был провозглашен еще в конце 1980-х гг., то рыночные цены были введены с апреля 1990 года. Именно это заставило многих руководителей предприятий, особенно в сфере торговли, а также их покровителей из числа коррумпированных партийных и государственных чиновников, задерживать ряд товаров на складах в ожидании «освобождения цен», чтобы «самоокупить» и «самофинансировать» их предприятия. В итоге, в прибыли остались только некоторые предприятия торговли, тогда как значительная часть промышленных предприятий в результате децентрализации оказалась на грани разорения, что стало причиной следующего дефицита начала 1990-х гг. Только самые дальновидные или особо приближенные к власти чиновники сумели сколотить на этом начальный капитал, поняв раньше всех, что экономический курс Горбачева ведет к «рыночной экономике» и переходу к капитализму. Для большинства же населения, по привычке винившего во всем правительство и партию, это стало очевидным только в начале 1990-х годов. — Прим. пер.

122

Имеется в виду католическое Рождество, отмечаемое с 24 на 25 декабря. Горбачев объявил о своей отставке с поста президента СССР в телевизионном обращении 25 декабря 1991 года. — Прим. пер.

123

Абдур Рашид Дустум (род. в 1955 г.) был членом НДПА (фракция «Парчам») с 1979 года; в начале 1980 г. работал сотрудником органов госбезопасности в Шибиргане, тогда же проходил военную подготовку на краткосрочных курсах в Ташкенте. С 1983 года был командиром племенного узбекского батальона, затем командовал территориальной (узбекской) бригадой в Шибиргане, которая в 1988 году была преобразована в 53-ю дивизию Афганской армии. С 10 июля 1989 года — генерал-майор. За особые заслуги в операции по разблокированию дороги Кабул — Хост (операция «Магистраль») и в подавлении путча генерала Таная вторично удостоен высшей военной награды — Звезды Героя Афганистана (первую получил в 1986 году). При правительстве Моджаддеди получил высшее воинское звание — генерал армии, при правительстве Раббани в 1993 году стал заместителем министра обороны Ахмад Шаха Масуда. С осени 1994 до осени 1996 гг. взаимодействовал с движением «Талибан», но с приходом к власти талибов фактически создал свое «государство» в северных провинциях Джаузджан и Балх с центром в Мазар-и-Шарифе и оказывал талибам самое ожесточенное сопротивление. — Прим. пер.

124

Город Мазар-и-Шариф (Мазари-Шариф). — Прим. пер.

125

«Пешаварской семеркой» называли альянс семи крупнейших группировок моджахедов — «Исламский союз моджахедов Афганистана» («Итехад-и-Ислами Муджахидин-и-Афганистан»), о создании которого было официально объявлено в пакистанском г. Пешавар (центре Северо-Западной Пограничной провинции Пакистана) в 1985 году. В состав «Пешаварской семерки» входили группировки «Джамиат-и-Ислами» Б. Раббани, «Хезб-и-Ислами» Г. Хекматьяра и одноименная группировка Ю. Халеса, Национальный исламский фронт Афганистана (НИФА) С. А. Гейлани, Исламский союз освобождения Афганистана (ИСОА) А.Р. Сайяфа, Движение исламской революции Афганистана (ДИРА) М. Наби Мохаммади и Национальный фронт освобождения Афганистана (НФОА) С. Моджаддеди. Однако из-за постоянных междоусобиц между этими группировками, фактически альянс существовал только на бумаге. — Прим. пер.

126

Фактически речь шла лишь об изменении названия и состава «Афганского временного правительства». — Прим. пер.

127

«Власть военных вождей» (англ.: warIordism) уходит своими корнями даже не в средневековье, а к еще более древним временам, когда на время войны для обороны селения или целой области власть в племени брал в свои руки «военный вождь» (англ.: warIord, что в переводе также означает просто «военачальник» или «полководец»). В Афганистане возрождению «власти военных вождей» способствовало ослабление власти центрального правительства, заметное еще в 1980-е, но особенно начиная с 1990-х гг. В начале 2000-х годов «warIordism» стал одной из главных проблем при создании новой Афганской армии, так как солдаты больше привыкли доверять своим племенным или местным военным вождям, чем назначенным сверху офицерам. — Прим. пер.

128

По известным на данный момент данным, в Афганистане пропало без вести 417 советских солдат, примерно половина из них вернулись на родину. — Прим. пер.

129

В составе «Афганского временного правительства» моджахедов. — Прим. пер.

130

По различным данным, в лагере содержалось примерно 14 советских и около 40 афганских военнопленных. Охрану лагеря осуществляли боевики из группировки «Джамиат-и-Ислами» Бурханутдина Раббани. Пакистанские власти знали о существовании лагеря, но держали это в тайне, тем более, что Бадабер был более известен как крупнейший склад оружия и боеприпасов. Чтобы прекратить восстание, Раббани обещал пленным жизнь и помощь Красного Креста, но пленные требовали прибытия посредников из советского посольства или из какой-нибудь международной организации. По слухам, при подавлении восстания был ранен сам Раббани. Однако связаться с командованием советской 40-й армии с целью передачи пленных он в принципе не имел возможности ни через пакистанские власти, не заинтересованные в огласке, ни даже через Ахмад Шаха Масуда, так как это заняло бы много времени, а восстание продолжалось, судя по имеющимся сведениям, около суток. По одной из версий, прибывшие утром 27 апреля пакистанские части расстреляли лагерь из орудий и гранатометов прямой наводкой (хотя сам Раббани утверждает, будто они прибыли уже после подавления мятежа), при этом один случайный снаряд попал в важный склад. По другой версии, более похожей на истину, пленные сами решили подорвать себя вместе со складом боеприпасов, предназначавшихся для моджахедов в Афганистане. По имеющимся на сегодняшний день данным, потери составили около 130 моджахедов, 6 иностранных советников, 13 представителей пакистанских властей и 28 военнослужащих Пакистанской армии. Некоторые исследователи утверждают, что, по крайней мере, двум афганским пленным все же удалось бежать. — Прим. пер.

131

«Хезб-и-Ислами». — Прим. пер.

132

«Северный альянс» первоначально был образован с целью борьбы против Талибана 10 октября 1996 года и официально назывался «Высший совет обороны Афганистана» (ВСОА). В его состав вошли группировка «Джамиат-и-Ислами» во главе с Б. Раббани и Ахмад Шахом Масудом, «Национальное исламское движение Афганистана» во главе с Абдур Рашидом Дустумом, а также две шиитские группировки — «Партия исламского единства» Шейха Абдула Али Мазари и «Исламское движение Афганистана» Шейха Мохаммада Асефа Мохсени (Кандагари). С 3 июня 1997 года он стал называться «Объединенный исламский национальный фронт спасения Афганистана» (ОИНФСА), а его военным лидером стал Ахмад Шах Масуд, так как его главный конкурент А. Р. Дустум незадолго до того был предан своим ближайшим соратником А. Малеком, перешедшим на сторону Талибана, и вынужден бежать из Афганистана. — Прим. пер.

133

Ахмад Шах Масуд был убит 9 сентября 2001 года, но с учетом разницы во временных поясах можно сказать, что это произошло «накануне» терактов 11 сентября в Америке. — Прим. пер.

134

Тема терактов 11 сентября 2001 года остается спорной из-за ряда нестыковок в официальной версии. В качестве одной из главных сомнительных деталей можно упомянуть хотя бы то, что остатки самолета, якобы врезавшегося в здание Пентагона, так и не были найдены. И даже убийство Ахмад Шаха Масуда почти накануне терактов было более выгодно не талибам, а Соединенным Штатам — если они действительно имели намерение вторгнуться в Афганистан, а такие планы вторжения действительно обсуждались в Конгрессе США еще в 1997 году. — Прим. пер.

135

В своих выводах автор, зачастую, противоречит сам себе. Чечня уже была фактически независимой в течение трех лет после Хасавюртских соглашений 1996 года, но так и не смогла создать свою экономику. И не только из-за того, что инфраструктура республики пострадала в ходе Первой чеченской войны, но, прежде всего, потому, что не могла воспользоваться своими нефтяными ресурсами без помощи России, не имея ни общих границ с другими странами, ни даже выхода к морю. Именно это и стало причиной экспансии чеченских боевиков в Дагестане (выход к Каспийскому морю), контактов с проамерикански и протурецки настроенным правительством Грузии, а также расширения конфликта на весь северокавказский регион путем пропаганды принципов радикального исламизма. Так что в расширении конфликта виновны не столько российская политика, сколько политика чеченских сепаратистов и заинтересованные стороны за рубежом. (Возможно, это же было и одной из причин спонсированной Дж. Соросом «оранжевой революции» в Грузии). И никакие «поводы» в виде, якобы, организованных российскими спецслужбами взрывов домов в Москве были не нужны для начала Второй чеченской войны, так как была объективная причина — акт агрессии против другого региона Российской Федерации — Дагестана. Данные о попытках чеченских сепаратистов установить контакты со спецслужбами, спонсорами и террористическими организациями других стран (включая и страны НАТО) известны и широко освещались в печати, например, в публикациях газеты «Независимое военное обозрение». — Прим. пер.

136

В действительности «первыми залпами в войне с терроризмом» можно считать серию ракетно-бомбовых ударов США по нескольким объектам в Афганистане 20 августа 1998 года, предпринятую в ответ на теракты в Найроби (Кения) и Дар-эс-Саламе (Танзания) 7 августа того же года. — Прим. пер.

137

«Международные силы содействия безопасности» в Афганистане (InternationaI Security Assistance Force, сокр.: ISAF) были созданы на основании резолюции № 1386 Совета Безопасности ООН от 20 декабря 2001 года. Инициатива принадлежала Чехии, недавно принятой в НАТО и выразившей готовность послать свои войска в Афганистан; в течение ближайших дней готовность к активному участию выразили еще 12 стран-участниц «анти-террористической коалиции», в том числе Великобритания, Австралия, Канада, Франция, Германия, Испания, Италия, Турция, Норвегия, Польша, Япония и Южная Корея. К началу 2002 года число стран, выразивших готовность послать свои воинские контингенты в Афганистан еще более возросло (Финляндия, Дания, Румыния, Новая Зеландия и др.). С этого времени контингент ISAF постоянно несет службу в Афганистане, ротация воинских частей и подразделений, как и смена командования происходят каждые полгода. — Прим. пер.

138

О намерении создать регулярные вооруженные силы нового Афганистана — «Афганскую национальную армию» (АНА) — впервые заявил еще Бурханутдин Раббани в ноябре 2001 года (в то время он еще являлся официально президентом Афганистана). Инициатива была продолжена новым президентом Хамидом Карзаем, которое планировало еще к началу 2004 года сформировать 25 батальонов Афганской национальной армии, объединенных в три корпуса по три бригады в каждом (каждая бригада должна была иметь по 2–3 батальона в своем составе), организованных по территориальному принципу в 6 провинциях страны. К 2007 году численность АНА должна была составить 76 батальонов, разделенных на 15 легкопехотных бригад, 1 механизированную бригаду и 1 бригаду спецназа. К настоящему времени АНА включает в себя 5 корпусов — в Кабуле, Гардезе, Кандагаре, Герате и Мазар-и-Шарифе, общей численностью около 70 000 человек — Прим. пер.

139

Парламент Афганистана (Меджлес-э-мелли) состоит из двух палат — верхней (Мишрану джирга), в которую входят выборные представители от провинций и районов (2/3) и назначаемые президентом (1/3), и нижней палаты (Волеси джирга), состоящей целиком из депутатов, избираемых всеобщим голосованием. — Прим. пер.

140

Решение о создании «Афганской национальной армии» было принято только в ноябре 2001 года, то есть спустя более двух месяцев после гибели Масуда. — Прим. пер.

Content

Грегори Фейфер
БОЛЬШАЯ ИГРА
Война СССР в Афганистане

Введение

Глава 1 Причины вторжения: короткая победоносная Война

Глава 2 «Шторм 333»: Вторжение

Глава 3 Советы окапываются

Глава 4 Моджахеды переходят к обороне

Глава 5 Советы побеждают

Глава 6 Рокировка

Глава 7 Эндшпиль

Глава 8 Итоги

Эпилог

Благодарности

Примечания