Джордан Белфорт

Волк с Уолл-стрит-2

Моей любимой Анне Коппе – за то, что она такая молодчина

От автора

Это книга воспоминаний, правдивый рассказ о наиболее интересных событиях моей жизни. В особо оговоренных случаях имена и характерные черты некоторых персонажей книги изменены, чтобы защитить их частную жизнь. Я записал диалоги в том виде, в каком их запомнил, и в некоторых случаях ради большей увлекательности повествования объединил несколько событий и отрезков времени.

Пролог

Крокодиловы слезы

2 сентября 1998 года

Вы, конечно, думаете, что любой человек, которому грозит тридцать лет тюрьмы и штраф в сто миллионов долларов, захочет немного притормозить и начнет играть честно. Но я, наверное, мазохист – или просто худший враг самому себе.

Как бы то ни было, я – Волк с Уолл-стрит, помните меня? Инвестиционный банкир, который развлекался, как рок-звезда, и жил совершенно безумной жизнью. Человек с лицом мальчика из церковного хора и невинной улыбкой, для развлечения принимавший столько наркотиков, что от них могло бы заторчать население целой Гватемалы. Да, вы помните. Я хотел быть молодым и богатым и поэтому вскочил на поезд в Лонг-Айленде и отправился на Уолл-стрит в поисках счастья – а там меня осенило, что я могу создать свою собственную версию Уолл-стрит на Лонг-Айленде.

Какой же прекрасной была эта мысль! К тому моменту, когда мне исполнилось двадцать семь лет, я владел одной из самых больших брокерских фирм в Америке. Сюда приходили молодые и неопытные ребята и получали здесь такое богатство, какое они даже представить себе не могли.

Моя фирма называлась «Стрэттон-Окмонт», хотя теперь я понимаю, что лучше было бы назвать ее «Содом и Гоморра». Подумайте сами, не в каждой фирме удается в подвальном этаже развлекаться со шлюхами, на парковке встречаться с наркодилерами, прямо в брокерском зале держать экзотических животных, а по пятницам соревноваться, кто лучше пнет карлика.

Когда мне было за тридцать, у меня уже были все лучшие игрушки Уолл-стрит – особняки, яхты, личные самолеты, вертолеты, лимузины, вооруженные телохранители, множество домашних слуг, наркодилеры, являвшиеся по первому вызову, шлюхи, принимавшие кредитки, полицейские, ожидавшие подачек, политики, находившиеся у меня на жалованье, столько экзотических автомобилей, что я мог бы начать ими торговать, – и к тому же верная и любящая блондинка – вторая жена по имени Надин.

Вообще-то вы, наверное, видели Надин в 90-е годы по телевизору, это она была той невероятно сексуальной блондинкой, которая пыталась впарить вам пиво «Миллер лайт» в рекламных паузах передачи «Футбол по понедельникам». У нее было ангельское лицо, но работу она получила благодаря своим ногам и заднице, ну и конечно, благодаря ее стоявшим торчком молодым сиськам, которые она недавно увеличила до размера C – сразу после того, как родила нашего второго ребенка. Моего сына!

Наш с Надин стиль жизни я про себя привык называть «Богатые и никчемные» – это была суперсексуальная, супернаркотическая, супервызывающая, перехлестывающая через край версия Американской Мечты. Мы мчались вперед по крайней левой полосе со скоростью 200 миль в час, касаясь руля лишь кончиком пальца, никогда не сигналя и никогда не оглядываясь – а зачем оглядываться? Удивительно, как быстро разрушалось наше прошлое. Оглядываться назад было слишком больно, намного легче было броситься вперед и продолжать нестись со страшной скоростью по дороге, молясь, чтобы прошлое нас не догнало. Но ему это, конечно, удалось.

На самом-то деле я балансировал на грани катастрофы уже с тех пор, как небольшая армия агентов ФБР ворвалась в мое поместье на Лонг-Айленде и увела меня в наручниках. Это произошло теплым вечером во вторник, за неделю до Дня труда и меньше чем через два месяца после того, как мне исполнилось тридцать шесть лет. Агент, пришедший меня арестовать, сказал: «Джордан Белфорт, вы обвиняетесь в двадцати двух случаях мошенничества с ценными бумагами, в махинациях с акциями, в отмывании денег и в создании помех правосудию…» Тут я перестал его слушать. В самом деле, зачем слушать перечисление преступлений, которые я и сам знал, что совершил? Все равно что нюхать бутылку, на которой и так написано: «Скисшее молоко».

Так что я просто вызвал моего адвоката и смирился с необходимостью провести ночь за решеткой. И когда они уводили меня в наручниках, моим единственным утешением была возможность попрощаться с моей любящей второй женой. Она стояла на пороге в коротких джинсовых шортиках и со слезами на глазах. Она потрясающе выглядела даже в тот вечер, когда меня арестовали.

Когда меня вели мимо нее, я прошептал: «Не волнуйся, моя сладкая. Все будет хорошо», а она грустно кивнула и прошептала в ответ: «Я знаю, детка. Оставайся сильным ради меня и ради детей. Мы все тебя любим». Она послала мне воздушный поцелуй и смахнула со щеки слезу.

А затем меня увели.

Часть I

Глава 1

Что было потом

4 сентября 1998 года

Джоэл Коэн, взъерошенный помощник прокурора по Восточному округу Нью-Йорка, был тем еще ублюдком и к тому же еще сутулился, как дегенерат. Когда на следующий день меня привезли в суд, то он попытался убедить судью не выпускать меня под залог, обосновывая это тем, что я – прирожденный мошенник, патологический обманщик, закоренелый любитель шлюх, неизлечимый наркоман, человек, постоянно оказывающий давление на свидетелей, и стоит мне выйти из тюрьмы, я улечу, что твоя Амелия Эрхарт.

Он чертовски много всего сказал, но меня обидели только «наркоман» и «любитель шлюх». Вообще-то я был чист уже почти восемнадцать месяцев и к тому же поклялся не прикасаться к шлюхам. Но как бы то ни было, судья назначила мне залог в 10 миллионов долларов, и за двадцать четыре часа моя жена и мой адвокат сделали все необходимое для того, чтобы меня выпустили.

И вот наступило то мгновенье, когда я спустился по ступенькам здания суда и оказался в объятиях моей любящей жены. Была пятница, солнечный день, она стояла на тротуаре в коротеньком желтом платье без рукавов и босоножках под цвет платья на высоких каблуках и выглядела так, что пальчики оближешь. В это время лета, в этой части Бруклина, в четыре часа дня солнца светило как раз под таким углом, чтобы был виден каждый кусочек ее тела: сиявшие на солнце волосы, блиставшие голубые глаза, безупречные черты фотомодели, грудь – шедевр пластического хирурга, восхитительные маленькие ступни и ножки – такие аппетитные от колена и выше и такие стройные ближе к щиколоткам. Ей тогда было тридцать лет, и она была совершенно восхитительна. Когда я подошел к ней, то в самом буквальном смысле упал в ее объятия.

– Какое утешение для взора, – сказал я, обнимая ее прямо на тротуаре, – как я тосковал по тебе, милая.

– Отвали от меня! – прошипела она. – Я требую развода!

Я почувствовал, как эта угроза проникла прямо в мою центральную нервную систему.

– О чем ты, милая? Это смешно!

– Ты прекрасно знаешь, о чем я!

Она вырвалась из моих объятий и зашагала по направлению к синему «линкольну», припаркованному у дома номер 225 на Кэдман-плаза, рядом со зданием суда в Бруклин-Хейтс. У задней двери лимузина стоял Мансур, наш болтливый водитель-пакистанец. По знаку Надин он распахнул дверь, и я увидел, как она исчезает в море роскошной черной кожи и древесины ореха с наплывами, и вместе с ней исчезают коротенькое желтое платье без рукавов и сияющие светлые волосы.

Я был так потрясен, что даже не смог последовать за ней. У меня, казалось, ноги приросли к земле, как будто я стал деревом. За лимузином, на другой стороне улицы, был виден унылый скверик со скамейками, сделанными из зеленых досок, хилыми деревьями и маленьким заросшим сорняками газоном, покрытым слоем мусора. Это сквер был роскошен, словно кладбище. Я в отчаянии уставился на него.

Потом я глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Господи, мне надо взять себя в руки! Я посмотрел на часы… У меня нет часов! Я же снял их перед тем, как на меня надели наручники. Я неожиданно остро осознал, как я выгляжу. Я посмотрел на свой живот. Не одежда, а какая-то одна огромная мятая тряпка – от кожаных мокасин и бежевых брюк для гольфа до белой шелковой рубашки поло. Сколько я уже не раздевался? А сколько не спал? Три дня? Четыре? Трудно сказать, я вообще всегда мало сплю.

Мои глаза жгло, как будто в них вставили раскаленные угли. Во рту у меня пересохло. Мое дыхание – минуточку! – может быть, дело в запахе изо рта? Может быть, я этим ее отпугнул? Я три последних дня питался какими-то отвратительными сардельками, и изо рта у меня воняло, как… я даже не знаю, как. Но все равно, как она могла бросить меня сейчас? Что это за женщина? Сука! Погналась за моими деньгами…

Вот такие безумные мысли крутились у меня в голове. Никуда моя жена не денется. Она просто растеряна и взволнована. Кроме того, всем известно, что вторые жены не бросают своих мужей, как только тем предъявляют обвинение, они всегда немножко выжидают, чтобы это не было уж так очевидно! Так что просто невозможно, чтобы…

…И в этот момент я как раз увидел улыбавшегося и кивавшего мне Мансура.

«Чертов террорист!» – подумал я.

Мансур работал у нас уже почти шесть месяцев, но с ним по-прежнему ничего не было понятно. Это был типичный раздражающий иностранец с постоянной ухмылкой на лице. Я фантазировал, что Мансур улыбается так потому, что спешит на подпольную фабрику по производству бомб, смешивает там компоненты взрывчатки. А вообще он был тощий, лысеющий, с кожей карамельного цвета, среднего роста, а его узкий череп был похож на коробку для ботинок. Когда он говорил, то казалось, что это разговаривает Скороход из мультика [1]: все слова у него получались как маленькие «бипы» и «бопы». И, в отличие от моего старого водителя Джорджа, Мансур ни на секунду не мог заткнуться.

Я, как зомби, побрел к лимузину, решив про себя, что если Мансур скажет хоть слово, то я ему врежу. Что же касается моей жены, то надо будет просто ублажить ее. А если не получится, то придется начать борьбу. У нас были невероятно бурные, неустойчивые отношения, но все удары и склоки только делали нас ближе.

– Как дела, босс? – спросил Мансур. – Оджень, оджень хорошо, что вы вернулись. Ну как там было в…

Я поднял руку:

– Мансур, заткнись, блин. Не только сейчас. Навсегда! – и плюхнулся на заднее сиденье лимузина напротив Надин. Она сидела, скрестив свои длинные голые ноги, и смотрела в окно на мерзкую бруклинскую помойку.

Я улыбнулся и сказал:

– Наслаждаешься воспоминаниями об этом местечке, Герцогиня?

Никакого ответа. Она просто смотрела в окно, как восхитительная ледяная статуя.

Господи, абсурд какой-то! Неужели Герцогиня Бэй-Риджская отвернется от меня в тяжелый час? Герцогиня Бэй-Риджская – это было прозвище моей жены, и она, в зависимости от ее настроения, то улыбалась, когда я ее так называл, то посылала меня ко всем чертям. Это прозвище появилось из-за ее светлых волос, британского гражданства, невероятной красоты и бруклинского детства. Ее британское гражданство, о котором она очень любила всем напоминать, создавало вокруг нее некий королевский и утонченно-мистический ореол, а детство, проведенное в Бруклине, в сумрачной глубине Бэй-Риджа, привело к тому, что такие слова, как дерьмо, задница, козел или пошел ты на…, срываясь с ее языка, звучали как утонченная поэзия. Что же до ее невероятной красоты, то из-за нее Герцогине прощались все эти слова. Мы с Герцогиней были примерно одного роста, но у нее был темперамент, как у Везувия, а сила – как у медведя гризли. Когда я был моложе и вел себя хуже, то она по любому поводу затевала со мной драки, а при необходимости могла и плеснуть в меня кипятком. И, как ни странно, мне это даже очень нравилось.

Я набрал полную грудь воздуха и сказал как можно жалобнее:

– Ну ладно тебе, Герцогиня. Я сейчас очень взволнован, мне нужно немного сочувствия. Ну пожалуйста.

И тут она посмотрела на меня. Ее голубые глаза сверкали над выступающими скулами.

– Не смей, блин, меня так называть, – рявкнула она, а затем снова отвернулась к окну, приняв позу ледяной статуи.

– Господи, – пробормотал я, – что с тобой стряслось?

Она ответила, не отводя взгляда от окна:

– Я не могу больше оставаться с тобой. Я тебя больше не люблю!

Потом она решила вонзить нож еще глубже и добавила:

– Я уже давно тебя не люблю!

Что за омерзительные слова! Ну и наглость! Однако почему-то из-за этих слов я еще больше захотел ее.

– Это же смешно, Надин. Все будет хорошо.

У меня так пересохло в горле, что я с трудом произносил слова.

– У нас денег более чем достаточно, так что можешь расслабиться. Пожалуйста, не начинай сейчас.

Она продолжала смотреть в окно:

– Слишком поздно.

Наш лимузин двигался к автостраде Бруклин – Квинс, и меня охватила смесь страха, любви, отчаяния и ощущения того, что меня предали. Такого сильного чувства потери я еще никогда не испытывал. Я ощущал полное опустошение, невероятную пустоту внутри. Я не мог просто так сидеть напротив нее – это была настоящая пытка! Я хотел поцеловать ее, или обнять, или заняться с ней любовью, или задушить ее. Наступило время стратегии номер два: нокдаун, затяжной скандал.

Я спросил с изрядной дозой яда в голосе:

– Ну что же, Надин, давай, блин, все уточним: ты хочешь развода именно сейчас? Сейчас, когда я под этим, блин, следствием? Сейчас, когда я под домашним арестом?

Я закатал левую штанину, обнажив электронный браслет на щиколотке. Он был похож на пейджер.

– Что ты, блин, за человек! Скажи мне! Ты что, хочешь поставить мировой рекорд по безразличию?

Она посмотрела на меня пустыми глазами.

– Я хорошая женщина, Джордан, все это знают. Но ты ужасно обращался со мной все эти годы. Для меня наш брак закончился давно – в тот момент, когда ты столкнул меня с лестницы. Это не имеет никакого отношения к тому, что ты сядешь в тюрьму.

Что за фигня? Да, я однажды поднял на нее руку – это была ужасная сцена на лестнице восемнадцать месяцев назад, жуткий момент буквально за день до того, как я завязал, – и если бы она ушла тогда, все было бы понятно. Но она не ушла, она тогда осталась, а я ведь завязал! И только теперь, когда в воздухе запахло разорением, она решила уйти. Невероятно!

Теперь мы были уже на автостраде Бруклин – Квинс и приближались к границе округов. Слева был виден сверкавший огнями Манхэттен, где семь миллионов человек танцевали и пели, наслаждаясь выходным и не имея понятия о моей беде. Одна эта мысль наводила на меня депрессию. А прямо передо мной была видна подмышка Вильямсбурга, плоская полоска земли, утыканная обветшавшими складами и ветхими домами, битком набитыми людьми, говорившими по-польски. Я понятия не имею, почему там поселились все эти поляки.

Идея! Я должен заговорить о детях. Это, в конце концов, то, что нас связывает.

– С детьми все в порядке? – нежно спросил я.

– Все хорошо, – ответила она довольно оживленно. А потом мрачно добавила: – С ними все будет хорошо, несмотря ни на что.

И она снова уставилась в окно. Здесь подразумевалось вот что: «Даже если ты отправишься в тюрьму на сто лет, с Чэндлер и Картером все будет в порядке, потому что мамочка найдет себе нового мужа быстрее, чем ты успеешь сказать: „Дорогой папочка!“»

Я глубоко вдохнул воздух и решил больше ничего не говорить, сейчас совладать с ней было невозможно. Эх, если бы я остался с первой женой! Неужели Дениз в такой ситуации сказала бы, что больше меня не любит? Чертовы вторые жены, от них можно было ожидать чего угодно, особенно от жен суперкласса. «В радости и горе?» Ага, как же! Они произносили это только потому, что свадебную церемонию записывали на видео. На самом деле они оставались с тобой только в радости.

Вот расплата за то, что я ушел от своей доброй первой жены, от Дениз, бросил ее ради этой прохиндеистой блондинки, сидевшей сейчас напротив меня. Герцогиня была когда-то моей просто любовницей, это было очередное невинное увлечение, которое вдруг вышло из-под контроля. Я и глазом не успел моргнуть, а мы уже оказались безумно влюблены друг в друга и жить не могли друг без друга, дышать не могли друг без друга. Конечно, я нашел себе оправдание: сказал себе, что Уолл-стрит – просто не место для первых жен, так что я на самом деле не виноват. В конце концов, когда человек становится по-настоящему крупным брокером, то всегда можно ожидать чего-то подобного.

Что-то подобное, однако, оказывалось палкой о двух концах, потому что, как только очередной Хозяин Вселенной входил в финансовое пике, его вторая жена быстренько перемещалась на более обильные пастбища. Вторые жены – это же ведь настоящие старатели, золотодобытчики, которые, поняв, что из этой золотой жилы нельзя больше выжать ни грамма драгоценного металла, перемещаются на более продуктивное месторождение, где можно будет и дальше спокойно копать золото. Конечно, это одна из самых безжалостных жизненных истин, и сейчас я из-за нее находился в полной заднице.

С бьющимся сердцем я снова посмотрел на Герцогиню. Она по-прежнему сидела, уставившись в окно, – самая прекрасная и самая злобная ледяная статуя на свете. В этот момент я испытывал много разных чувств сразу, но прежде всего мне было грустно – мне было жаль нас обоих, а еще больше наших детей. До сегодняшнего дня они жили волшебной жизнью в Олд-Бруквилле и были уверены, что в жизни все идет правильно и что так будет всегда. «Как же грустно, – подумал я, – как чертовски грустно!»

До конца поездки мы молчали.

Глава 2

Невинные жертвы

Городок Олд-Бруквилл расположен на сияющем Золотом берегу Лонг-Айленда, в таком роскошном районе, что до последнего времени евреям там жить не разрешалось. Конечно, не было никаких официальных запретов, но во всех жизненных ситуациях нас рассматривали как граждан второго сорта, шайку пронырливых торгашей, поднявшихся из низов, которых надо было все время держать под контролем и следить, чтобы они случайно не перебежали дорогу гражданам первого класса, то есть васпам [2].

Вообще-то здесь жили не настоящие старые васпы, а только их маленькая прослойка, известная под названием «голубая кровь». Представителей голубой крови осталось всего несколько тысяч, для них характерны высокие, стройные тела и причудливые одежды, а средой их естественного обитания являются поля для гольфа мирового класса, величественные особняки, дома для охоты и рыбалки, а также тайные общества. Большинство из них принадлежало к британской породе, и они очень гордились тем, что могут проследить свою генеалогию аж до времен «Мэйфлауэра». Впрочем, с точки зрения эволюции они не слишком отличались от огромных динозавров, которые владели этими местами 65 миллионов лет назад: сегодняшние местные жители тоже находились на грани вымирания – как жертвы и повышения налога на наследство, и постепенного размывания интеллектуального генофонда: в результате многих поколений инбридинга они теперь приносили потомство исключительно в виде идиотов-сыночков и таких же дочек, порождавших финансовый хаос и разрушавших те огромные состояния, которые их предки с голубой кровью в жилах создавали в течение многих поколений (со временем волшебство Чарльза Дарвина все-таки срабатывает).

Во всяком случае, теперь мы с Герцогиней жили на Золотом берегу, и я думал, что здесь мы и состаримся. Однако когда лимузин миновал известняковые колонны, стоявшие на границе нашего поместья площадью шесть акров, у меня появились некоторые сомнения.

К нашему каменному особняку площадью в десять тысяч квадратных футов, стилизованному под французский замок, с блестевшими медью шпилями и стрельчатыми окнами, вела длинная извилистая дорога, по сторонам которой тянулась живая изгородь из безупречно подстриженных кустов. Дорога приводила к длинной, выложенной брусчаткой дорожке, доходившей прямо до входной двери красного дерева высотой в двенадцать футов. Когда лимузин остановился, я решил сделать последнюю попытку и положил руку на бедро Герцогини. Ее кожа была такой же шелковистой, как всегда, и мне пришлось сдержать себя, чтобы не провести рукой по ее обнаженной ноге – снизу доверху. Вместо этого я посмотрел на жену щенячьими глазами и сказал:

– Послушай, На, я знаю, что тебе было тяжело со мной…

– Тяжело с тобой?

– И мне, правда, очень жаль, но, моя сладкая, мы же вместе уже восемь лет. У нас с тобой двое потрясающих детей! Мы со всем справимся!

Я на минутку сделал паузу и для большего эффекта как можно более убедительно помотал головой.

– И даже если я действительно попаду в тюрьму, то о тебе и о детях обязательно позаботятся. Я тебе обещаю.

– Не беспокойся насчет нас, – холодно возразила она, – о себе подумай.

Я прищурился и сказал:

– Я что-то не пойму, Надин. Ты делаешь вид, как будто тебя вся эта история как-то невероятно шокировала. Между прочим, когда мы с тобой познакомились, я тоже ведь не был номинантом на Нобелевскую премию мира. Не было в то время ни одной газеты во всем свободном мире, которая бы не ругала меня и не обливала грязью.

Я наклонил голову пониже (мне кажется, такая поза подразумевает напряженные размышления) и продолжил:

– Знаешь, одно дело, если бы ты вышла замуж за доктора, а потом обнаружила, что он последние двадцать лет мухлюет в системе бесплатного медицинского страхования. Ну в таком случае, наверное, тебя можно было бы понять! Но теперь, с учетом всех обстоятельств…

Она тут же перебила меня.

– Я не имела ни малейшего представления о том, чем ты занимаешься! – Ага, конечно, когда ты нашла два миллиона наличными в ящике с моими носками, у тебя это не вызвало никаких подозрений! – А после того, как они тебя увели, меня пять часов допрашивал агент Коулмэн, пять, блин, часов!

Последние три слова она уже провизжала, а потом сбросила мою руку со своего бедра.

– Он сказал мне, что я тоже могу попасть в тюрьму, если не расскажу ему все! Ты подверг меня риску, ты подверг меня опасности! Никогда тебе этого не прощу!

И она отвернулась, с деланным отвращением покачав головой.

Вот черт! Так это агент Коулмэн ее довел. Ну конечно, виноват этот мешок с дерьмом, но она-то винит во всем меня. Кстати, это не так уж плохо с точки зрения нашей будущей жизни. Как только Герцогиня поймет, что ей ничто не грозит, она может и сменить гнев на милость. Только я хотел сказать ей это, как Надин отвернулась от меня и процедила:

– Мне надо на какое-то время уехать. Последние несколько дней мне было очень тяжело, и теперь я хочу побыть одна. Я уезжаю на выходные в наш пляжный домик. Вернусь в понедельник.

Я открыл рот, но ничего не смог сказать, только выдохнул струйку воздуха. Наконец я выдавил из себя:

– Ты оставляешь меня одного с детьми, когда меня посадили под домашний арест?

– Да, – надменно ответила она, открыла дверцу и с весьма разгневанным видом выпрыгнула из машины. Затем она с таким же видом прошествовала к массивной входной двери особняка, и при каждом решительном шаге подол ее коротенького летнего сарафанчика поднимался и опускался. С минуту я просто смотрел на ее потрясающую попку, а потом выбрался из лимузина и поплелся за ней в дом.

В восточной части особняка на втором этаже, в конце очень длинного коридора, находились три большие спальни, а четвертая, хозяйская, была в западной части. Дети занимали две из трех восточных спален, а третья была оставлена для гостей. От величественного мраморного вестибюля туда вела роскошно круглившаяся лестница красного дерева шириной в четыре фута.

Когда я поднялся по ней, то не пошел за Герцогиней в хозяйскую спальню, а повернул в другую и направился к детским комнатам. Ребята были в комнате Чэндлер и сидели на великолепном розовом ковре. Эта комната была маленькой чудесной розовой страной, где вдоль стен расселись десятки мягких игрушек. Вся драпировка, занавески и стеганое пуховое одеяло, покрывавшее широченную кровать Чэндлер, были оформлены в мягких пастельных тонах и с набивными цветочными рисунками. Это была идеальная комната для маленькой девочки – для моей идеальной маленькой девочки.

Чэндлер только недавно исполнилось пять, и она была абсолютной копией своей матери, такой же моделью-блондинкой, только крошечной. В тот момент, когда я зашел, она занималась своим любимым делом – аккуратно рассаживала сто пятьдесят кукол Барби вокруг себя, чтобы она сама могла сидеть в центре и приветствовать их. Картер, которому недавно исполнилось три, лежал на животе за пределами этого круга. Правой рукой он листал книжку с картинками, левым локтем опирался на ковер, а своим маленьким подбородочком – на свою ладошку. Его огромные голубые глаза сияли, чуть прикрытые ресницами, похожими на крылья бабочки. Его платиново-светлые волосы были нежными, как пушок на кукурузном початке, а на затылке они завивались в маленькие колечки, сверкавшие, словно натертое стекло.

Как только они меня увидели, то сразу кинулись ко мне.

– Папа дома! – завопила Чэндлер.

– Папа! Папа! – подхватил Картер.

Я наклонился к ним, и дети бросились в мои объятия.

– Как же я скучал по вам, ребятки, – сказал я, осыпая их поцелуями, – кажется, за последние три дня вы еще больше выросли! Дайте-ка мне на вас посмотреть.

Я поставил детей перед собой, склонил голову и подозрительно прищурился, как будто хотел их проверить.

Они оба стояли, гордо выпрямившись, плечом к плечу, слегка задрав подбородки. Чэндлер была высокой для своего возраста, а Картер, наоборот, маленьким, так что она была выше его на добрых полторы головы. Я сжал губы и с суровым видом покивал головой, как будто говоря: «Да, мои подозрения подтверждаются!» Потом я возмущенно сказал:

– Да, так и есть. Вы действительно подросли! Как это вам удалось, хитрюги?

Они оба захихикали, и это было чудесно. А потом Чэндлер спросила:

– Папа, почему ты плачешь? У тебя что-то бо-бо?

Я даже не заметил, как у меня по щекам поползли слезы. Я вытер их тыльной стороной ладони и солгал своей дочери:

– Нет, глупышка, у меня ничего не бо-бо. Я просто так счастлив вас видеть, ребята, что плачу от радости.

Картер согласно кивнул, хотя ему уже стало скучно. В конце концов, он был мальчиком, и устойчивость его внимания была ограниченна. По сути дела, Картер жил ради пяти вещей: сна, еды, бесконечных просмотров «Короля Льва», залезания на мебель и рассматривания длинных светлых волос Герцогини (от этого зрелища он тут же успокаивался, как будто принял десять миллиграммов валиума). Картер был молчаливым, но удивительно умным мальчиком. К тому моменту, когда ему исполнился год, он уже умел включать телевизор, видеомагнитофон и пользоваться пультом. В восемнадцать месяцев он был специалистом по замкам и справлялся с любыми предохранительными устройствами, защищающими ящики комодов и столов от маленьких детей, как опытный взломщик. К двум годам он уже помнил наизусть пару десятков книжек с картинками. Он был спокойным, выдержанным, собранным и всегда прекрасно себя чувствовал.

А Чэндлер – его полная противоположность: у нее очень тонкая душевная организация, она очень любопытна, интуитивна, всегда погружена в себя и всегда умеет найти нужные слова. У нее даже было прозвище «ЦРУ» – потому что она постоянно подслушивала разговоры старших, жадно впитывая любую информацию. Свое первое слово она произнесла в семь месяцев, в год уже говорила длинными предложениями, а в два года у нее начались – и больше не прекращались – длительные споры с Герцогиней. Чэндлер было трудно умаслить, ею было невозможно манипулировать, и она обладала невероятным умением сразу же распознавать, когда ей вешают лапшу на уши.

И это создавало для меня проблемы. Допустим, появление браслета у меня на лодыжке еще можно было объяснить: мол, это такое медицинское приспособление, мне его дал доктор, чтобы у меня не начала снова болеть спина. Я мог бы сказать Чэндлер, что мне прописали его на шесть месяцев и я должен все время его носить. Она бы, наверное, на какое-то время этому поверила. Но намного сложнее будет скрыть от нее тот факт, что я под домашним арестом.

Наша семья постоянно перемещалась – мы все время куда-то бежали, что-то делали, куда-то шли и что-то осматривали, – что же скажет Чэндлер, когда я вдруг перестану выходить из дома? Я подумал об этом, но тут же решил, что в любом случае Герцогиня меня прикроет.

И тут Чэндлер спросила:

– Ты плачешь, потому что тебе придется вернуть людям их деньги?

– Ч-что? – только и смог проскрипеть я.

Чертова Герцогиня! Как она могла? Зачем она это сделала? Чтобы попытаться настроить Чэндлер против меня! Она развязала психологическую войну, и это был ее первый удар. Шаг номер один: пусть дети узнают, что их папочка – ужасный жулик. Шаг номер два: пусть дети поймут, что есть другие мужчины, получше, которые не являются ужасными жуликами и которые позаботятся о мамочке. Шаг номер три: как только папочка отправится в тюрьму, сказать детям, что он их бросил, потому что не любит их, и, наконец, шаг номер четыре: сказать детям, что им следовало бы называть папой нового мамочкиного мужа – во всяком случае, до тех пор, пока и его золотые рудники не опустеют, после чего мамочка найдет им еще одного нового папу.

Я глубоко вздохнул и сотворил еще одну ложь во спасение. Я сказал Чэндлер:

– Мне кажется, моя сладкая, ты не поняла. Я был занят на работе.

– Нет, – возразила Чэндлер, несколько рассерженная моими попытками отпереться, – мамочка сказала, что ты взял деньги чужих людей, и теперь тебе придется вернуть их.

Я с изумлением покачал головой, а потом взглянул на Картера. Казалось, он тоже смотрит на меня с подозрением. Господи, неужели он тоже знал? Ему было всего три года, и его волновал только этот несчастный Король Лев!

Мне придется многое им объяснять, и не только сегодня, но и в последующие дни и годы. Чэндлер скоро начнет читать, а значит, откроется новый ящик Пандоры. Что я ей скажу? Что ей скажут ее друзья? Я почувствовал, как меня захлестнула новая волна отчаяния. В каком-то смысле Герцогиня была права. Я должен заплатить за мои преступления, но ведь на Уолл-стрит все преступники, разве не так? Вопрос только в размере преступления, правда? Так чем же я хуже всех остальных – просто тем, что попался?

Я решил не развивать эту мысль и сменил тему:

– Знаешь, Чэнни, это не так уж важно. Давай поиграем с твоими Барби.

«А потом, – закончил я мысленно, – когда ты отправишься спать, папочка спустится вниз, в свой кабинет, и посвятит несколько часов размышлениям о том, как бы ему убить мамочку и не попасться».

Глава 3

Вариантов не осталось

Мы были где-то на бульваре Гранд-Сентрал, неподалеку от границы между Квинсом и Манхэттеном, когда Мансур окончательно вывел меня из терпения.

Дело было во вторник утром, на следующий день после Дня труда, и я ехал к своему адвокату по уголовным делам в Мидтаун, на левой лодыжке у меня был электронный браслет, а за рулем машины сидел этот непрерывно болтающий пакистанец. Да, несмотря на все преграды, я был все еще одет как преуспевающий человек: на мне был серый костюм в мелкую полоску, белая крахмальная рубашка, красный галстук в клеточку, черные хлопчатобумажные носки, скрывавшие браслет на левой лодыжке, и черные лоферы с кисточками от «Гуччи».

Я был одет, как успешный человек. Тем утром это казалось мне очень важным, хотя даже если бы на мне был только памперс и галстук-бабочка, мой адвокат по уголовным делам Грегори Джей О’Коннел все равно сказал бы мне, что я выгляжу на миллион долларов. В конце концов, этим утром первым деловым действием как раз будет передача ему чека на эту сумму: миллион долларов. Это было самое важное дело, так как адвокат предупредил: вероятность того, что прокуратура попытается на этой неделе заморозить мои активы, была больше, чем пятьдесят процентов. А адвокатам, как известно, надо платить.

Было самое начало одиннадцатого, и утренний час пик уже закончился. Из правого окна лимузина мне были видны приземистые и, как всегда, унылые ангары и терминалы аэропорта Ла-Гуардиа. Из левого окна я видел бурлящий греческий рай Астории [3], квартала с самой большой в мире концентрацией греков на квадратный метр, их здесь было даже больше, чем в самих Афинах. Я вырос неподалеку отсюда, в еврейском раю в Бэйсайде, Квинс, в районе с безопасными улицами, которые теперь кишели зажиточными корейцами.

Мы выехали из Олд-Бруквилла тридцать минут назад, и с тех пор мой пакистанский террорист ни на минуту не закрыл рта. Он беспрерывно что-то нес о системе уголовного правосудия в его любимом Пакистане. Обычно в такой ситуации я просто говорил ему, чтобы он заткнулся. Но тем утром я был слишком вымотан, чтобы заставить его замолчать. И в этом тоже была виновата Герцогиня.

Эта сука-блондинка, как и обещала, в выходные упорхнула из клетки и провела три дня и три ночи в Хэмптонс. Я был уверен, что ночевала она в нашем пляжном домике, но совершенно не представлял, что она делала днем и, главное, с кем она это делала. Она ни разу не позвонила, так что было совершенно ясно, что она занята, занята, занята поисками новой золотой жилы.

Когда она в понедельник вечером наконец вернулась домой, то сказала мне только несколько слов – что-то насчет жутких пробок по дороге из Хэмптонс. Потом с улыбкой вспорхнула наверх к детям и повела их качаться на качелях. Все они хохотали, и, казалось, ей на все было наплевать, так что она поставила перед собой задачу быть как можно более веселой – до тошноты.

Она с какой-то нарочитой радостью качала их на качелях, а потом сбросила туфли и стала скакать с ними на заднем дворе. Можно было подумать, что у нас с ней вообще больше не было ничего общего. Ее бессердечие привело меня уж совсем в полное уныние. Мне казалось, что я сижу, задыхаясь, в какой-то черной яме, откуда нет выхода.

Я не ел, не спал, не смеялся и не улыбался уже почти четыре дня и под нескончаемые разглагольствования Мансура раздумывал, не перерезать ли себе вены на запястьях.

И тут он обратился прямо ко мне:

– Я просто хотел развеселить вас, босс. Вам ведь оджень повезло. У меня в стране, если человека ловят на том, что он украл буханку хлеба, ему отрубают руку.

Тут я его заткнул:

– Да, это, блин, просто замечательно, Мансур. Спасибо, что рассказал.

Тут я задумался о плюсах и минусах мусульманской юстиции. Я быстро пришел к выводу, что при нынешних обстоятельствах в ней были бы и хорошие, и плохие стороны для меня. Из хороших сторон: Герцогиня наверняка не была бы так сурова, если бы я заставил ее ходить по городу, завернувшись с ног до головы в хиджаб, – тогда эта блондиночка не смогла бы все время крутить по сторонам своей головкой, словно чертов павлин. Но, с другой стороны, наказания для мусульман за должностные преступления и за регулярное общение со шлюхами должны быть весьма суровыми. Мы с детьми недавно смотрели «Аладдина», где бедному мальчику чуть не отрубили руку за то, что он стащил десятицентовый грейпфрут. Или это была буханка хлеба? В любом случае, я-то украл сотни миллионов долларов и мог теперь только догадываться, как бы меня наказали в исламском мире.

Но, кстати, украл ли я что-то на самом деле? Я хочу сказать, что, может быть, слово «украсть» здесь не совсем подходит. Мы же на Уолл-стрит не настоящие воры, не правда ли? Мы просто уговариваем людей отдать нам свои деньги, мы же не крадем их у них. Это большая разница. Наши преступления – это скорее проступки – ну, как незаконная купля-продажа, или трейдинг с использованием инсайдерской информации, или просто заурядное уклонение от налогов. Это были просто технические нарушения правил, не более того, а вовсе не наглое воровство.

Или все-таки воровство? Ну, возможно… может быть. Может быть, я действительно перешел на другой уровень. Или по крайней мере так считали газетчики.

Теперь мой лимузин проехал по длиннющей дуге моста Трайборо, и слева от меня уже показались сияющие очертания Манхэттена. В такие ясные дни, как сегодня, казалось, что здания вздымаются к небесам. Можно было почувствовать их вес. Можно было не сомневаться в том, что Манхэттен – это центр финансовой вселенной, место, где действуют те, кто приводит мир в движение, где Хозяева Вселенной могли собираться на своем Олимпе, что твои греческие боги. И даже самый последний из них был таким же жуликом, как я!

«Да, – думал я, – я не отличаюсь от всех остальных владельцев брокерских фирм – ни от того ублюдка-васпа с голубой кровью, который руководит „Джей-Пи-Морган“, ни от какого-нибудь жалкого женоподобного тупицы, президента „Лузер-секьюритис“ из Лузер-сити, Миннесота. Мы все слегка ловчим. Нам приходится, в конце концов, учитывать конкуренцию. Такова природа современного успеха на Уолл-стрит, и вам надо с этим считаться, если вы хотите быть настоящим крупным брокером».

Так что на самом деле я ни в чем не виноват. Во всем виноват Джо Кеннеди! Да, это он начал весь этот жуткий вал манипуляций с ценными бумагами и корпоративного жульничества. Тогда, в тридцатые годы, старик Джо был настоящим Волком с Уолл-стрит, и он рубил и жег каждого, кто вставал у него на пути. Ведь по сути дела он был одним из главных создателей Великого кризиса 1929 года, погрузившего Соединенные Штаты в Великую депрессию. Он и еще кучка сказочно богатых Волков обвели вокруг пальца ни о чем не подозревавшую публику, продавая ценные бумаги без покрытия на десятки миллионов долларов и зная, что они вот-вот обвалятся и все рухнет.

И как же его за это наказали? Ну, если я не путаю, он стал первым председателем Комиссии по ценным бумагам и фондовому рынку. Вот это наглость! Да, главный жулик фондового рынка стал его главным сторожем. И все время, даже возглавляя комиссию, он продолжал за кулисами рубить и жечь и зарабатывать еще миллионы.

Я ничем не отличался от остальных – вообще ничем!

– Ты отличаешься от остальных, – сказал мне Грегори Джей О’Коннел, мой адвокат по уголовным делам, верзила почти семи футов ростом, – и в этом твоя проблема.

Он сидел за своим потрясающим письменным столом красного дерева, откинувшись на высокую спинку своего потрясающего обтянутого кожей стула и держа в руках копию не такого уж потрясающего обвинения. Это был интересный мужчина лет под сорок или слегка за сорок, с темно-каштановыми волосами и весьма квадратной челюстью. Он удивительно похож на актера Тома Селлека из сериала «Частный детектив Магнума», хотя, по-моему, значительно выше его ростом. Вообще, когда он вот так откидывался на спинку стула, его голова и туловище казались длиной с милю (вообще-то, по-честному его рост был шесть футов четыре дюйма, но мне каждый, кто был выше шести футов и трех дюймов, казался верзилой).

Магнум медленно продолжал:

– Или, по крайней мере, так считают правительство и твои друзья в прессе, которые никак не могут оставить тебя в покое.

У него был голос оперного тенора, и он изрекал свои советы так театрально, как это делал бы Энрике Карузо, если бы счел нужным.

– Мне очень неприятно это говорить, – продолжал возвышавшийся надо мной тенор, – но, Джордан, ты стал просто символом обмана маленьких фирм. Именно поэтому судья назначил тебе залог в десять миллионов, он хочет, чтобы ты послужил примером другим.

И тут я зашипел:

– Да неужели? Это же полная фигня, Грег! Все до последней буквы!

Я вскочил с черного кожаного кресла и возвысился уже до уровня его взгляда.

– Да на Уолл-стрит все жулики, уж ты-то это точно знаешь! – я наклонил голову набок и сощурился, всем своим видом выражая подозрение. – Что же ты тогда за адвокат, если этого не знаешь? Господи боже мой, да я же, блин, ни в чем не виноват! Совершенно ни в чем!

– Да, ты невиновен… – сказал мой друг и адвокат с четырехлетним стажем. – А я, блин, мать Тереза и отправляюсь в паломничество в Рим! А Ник, – тут он подбородком кивнул на третьего человека, бывшего в комнате, своего партнера Ника де Файса, занимавшего второе черное кожаное кресло рядом со мной, – Ник – это Махатма Ганди! Правда, Ник?

– Зовите меня Мохандас, – скромно ответил Ник. Партнер Грега закончил Йельский университет с лучшими результатами на курсе. Он был примерно одного возраста с Грегом, и IQ у него был около семи тысяч. У него были короткие темные волосы, напряженный взгляд, спокойные манеры и стройная фигура. Мы с ним были одного роста, и он еще больше меня любил ходить в синих костюмах в мелкую полоску, в рубашках с сильно накрахмаленными воротничками и носить броги – туфли с перфорацией, словно настоящий васп. Все вместе это придавало ему вид настоящего интеллектуала.

– Махатма – это вообще-то не имя, – продолжал выпускник Йеля, – это на санскрите значит «великая душа», если вам интересно. А вот Мохандас…

Я прервал его:

– К дьяволу все это, Ник. Господи боже мой! Мне угрожает пожизненное заключение, а тут два ублюдка болтают на санскрите!

Я подошел к огромному зеркальному окну, откуда открывался замечательный вид на бетонные джунгли манхэттенского Даунтауна. Я тупо уставился в окно, удивляясь тому, как, черт возьми, я здесь очутился, хотя ответ на этот вопрос был мне известен.

Мы находились на двадцать шестом этаже офисного здания в стиле ар-деко, все шестьдесят этажей которого возвышались над перекрестком Пятой авеню и 42-й улицы. На этом углу находится Брайант-парк, он же Шприц-парк – такое имя он получил в семидесятые, когда пара сотен подсевших на героин шлюх с гордостью называли его своим домом. За прошедшие годы шлюх из парка выгнали, и теперь он считался приличным местом, где представители манхэттенского рабочего класса могли спокойно пообедать, где можно было посидеть на дощатой зеленой скамейке, вдыхая мерзкие испарения сотен тысяч проезжающих мимо автомобилей, прислушиваясь к гудению двадцати тысяч такси, за рулем которых сидели иммигранты. Я посмотрел вниз на парк, но разглядел только полоску зеленой травы и каких-то крошечных людишек, сверху похожих на муравьев. Готов поклясться, ни у кого из них на лодыжке не было электронного браслета. Меня это очень угнетало.

Но как бы то ни было, это здание – Пятая авеню, 5 – исключительно подходило для офиса юридической фирмы. Когда я четыре года назад познакомился с Ником и Грегом, именно это здание внушило мне чувство доверия и укрепило интуитивное ощущение, что эти два молодых юриста далеко пойдут.

Видите ли, в то время юридическую фирму «Де Файс, О’Коннел и Роуз» никак нельзя было назвать гордостью Нью-Йорка. Первые двое были двумя многообещающими и шустрыми молодыми юристами, которые составили себе имя в прокуратуре (занимаясь преследованием таких жуликов, как я) и только недавно занялись частной практикой, где можно было заработать реальные баксы (защищая таких жуликов, как я).

Третий партнер фирмы, Чарли Роуз, трагически скончался от злокачественной опухоли мозга. Но на золотой табличке, висевшей на входной двери из орехового дерева, по-прежнему значилось его имя, а на стенах в приемной, в конференц-зале и в кабинетах Ника и Грега висели его многочисленные фотографии. Я обратил внимание на эту сентиментальную деталь. Для меня это было ясным знаком, что Ник и Грег – очень преданные люди; это были как раз такие парни, которым я готов был доверить свою свободу.

– Почему бы тебе не сесть? – успокаивающе сказал Магнум, указывая своей бесконечно длинной рукой на мое кресло. – Тебе, чувак, необходимо успокоиться.

– Я спокоен, – пробормотал я, – я, блин, спокоен. Какого черта мне нервничать? Подумаешь, большое дело – сесть в тюрьму лет на триста!

Я пожал плечами и сел.

– Ты не сядешь на триста лет, – ответил Магнум таким тоном, каким обычно полицейский психиатр разговаривает с человеком, который собирается броситься с моста. – В худшем случае – на тридцать… ну, может, максимум на тридцать пять.

Потом он замолчал и поджал губы, что твой гробовщик.

– Хотя, конечно, есть большая вероятность того, что правительство захочет к этому что-то и добавить…

Я просто сжался в кресле.

– Добавить? О чем ты говоришь?

Конечно, я прекрасно знал, что, блин, он имел в виду. Я вообще-то находился под следствием большую часть своей взрослой жизни и уже научился разбираться в таких вопросах. Однако мне показалось, что если я произнесу слово добавить так, как будто это нечто мне совершенно не известное, то вероятность этого добавить уменьшится.

– Давай я все объясню, – сказал выпускник Йеля. – Сейчас тебя обвиняют в махинациях с ценными бумагами и в отмывании денег, но только по четырем эпизодам. Но есть вероятность, что они захотят добавить еще и другие обвинения. Не удивляйся, если они попытаются обвинить тебя, притянув к делу все остальные компании, которые ты превратил в открытые акционерные общества. Их ведь было тридцать пять, правильно?

– Что-то в этом роде, – небрежно ответил я, похолодев от этой новости, из-за которой обычный человек уже давно обмочился бы. И, кстати, какая разница, тридцать или тридцать пять? Это же все равно вроде как пожизненное заключение? Герцогиня уже давно исчезнет, мои дети вырастут, женятся и, скорее всего, уже своих детей заведут.

А что же будет со мной? Ну, наверное, я стану одним из тех беззубых стариков-алкашей, которые так смущают своих детей и внуков, когда приходят к ним в гости по праздникам. Я был бы старым арестантом, как аптекарь мистер Гоуэр из фильма «Эта замечательная жизнь». Его когда-то все уважали, а потом, когда он получил телеграмму, сообщавшую о гибели его сына на Первой мировой войне, то отравил невинного ребенка. Когда я в последний раз смотрел это кино, мистеру Гоуэру выплеснули в лицо бутылку содовой, а потом пинком под зад выгнали из бара.

Я глубоко вздохнул. Господи! Мне надо совладать со всеми этими безумными мыслями! Даже в хорошие времена я часто уносился в своих фантазиях неизвестно куда. Я сказал:

– Хорошо, расскажи мне, какие возможны варианты. Ты знаешь, мысль о тридцати годах в тюрьме почему-то не приводит меня в восторг.

– Ну-у-у, – сказал Магнум, – вот как я понимаю ситуацию. (Ник, скажи, согласен ли ты?) У тебя есть три варианта. Первый – бороться до конца, победить в суде и добиться оправдания. – Он кивнул и дал возможность слову оправдание немного повисеть в воздухе.

– Если мы действительно победим, то так оно и будет. Все останется позади раз и навсегда.

– Никакой повторной ответственности, – добавил я, одновременно волнуясь и гордясь собственной осведомленностью в уголовном праве.

– Точно, – подтвердил выпускник Йеля, – тебя не могут дважды судить за одно и то же преступление. И твое дело будут обсуждать много лет. Из-за него мы с Грегом станем большими шишками в городе, – тут он остановился и печально улыбнулся, – но я бы ни в коем случае не советовал тебе действовать таким образом. Я думаю, что было бы большой ошибкой доводить дело до суда. Я говорю это тебе как друг, Джордан, а не как твой адвокат.

Теперь опять вступил Магнум:

– Чувак, ты должен понять, что наша юридическая фирма заработала бы намного больше денег, если бы мы посоветовали тебе судиться, может быть, в десять раз больше, чем обычно. Такой сложный процесс может длиться вечно – скажем, больше года – и будет стоить астрономическую сумму: больше десяти миллионов.

Снова вступил выпускник Йеля:

– Но если мы все-таки пойдем в суд и ты проиграешь, то это будет катастрофа. Причем катастрофа библейских масштабов. Джордан, ты получишь минимум тридцать лет и…

Магнум снова перебил:

– …и сидеть ты будешь не в колонии, где играют в гольф и теннис. Тебя упекут в федеральное исправительное учреждение, где сидят убийцы и насильники, – он мрачно покачал головой, – это будет настоящий ад.

Я понимающе кивнул, так как прекрасно знал, куда федералы отправляют «своих» преступников. Все зависело от срока: чем больше у тебя срок, тем строже режим. Всех, кого приговаривали меньше чем к десяти годам за преступления, не связанные с насилием, отправляли в тюрьму с наименее строгим режимом (этакий «Клуб федералов»). Но если ты получил больше десяти лет, то тебя загоняли в такое место, где баночка вазелина ценилась больше, чем грузовик с оружейным плутонием.

Грег медленно продолжал:

– И я, как твой друг, был бы очень огорчен, узнав, что тебя посадили в такое место, особенно с учетом того, что у тебя были другие варианты, я бы сказал, лучшие варианты.

Магнум продолжал говорить, но я отключился. Я уже понял, что суд не был реальным вариантом. Я знал: вопреки тому, что обычно думают, приговоры за финансовые преступления бывают куда более суровыми, чем за обычную уголовщину. Тут все дело было в размерах: если потери инвесторов были больше миллиона долларов, то приговор был суров. А если потери были больше ста миллионов – как в моем случае, – то приговор вообще зашкаливал.

Но и это еще не все. Надо было учесть, что я ведь был виновен, как сам грех. Ник это знал, и Грег это знал, и я тоже. Ник и Грег представляли мои интересы с самого начала – с лета 1994 года, когда я совершил ужасную ошибку и контрабандой вывез миллионы долларов в Швейцарию.

В то время на меня оказывал большое давление регулятор – Комиссия по ценным бумагам и биржам, которая просто зациклилась на моей брокерской фирме «Стрэттон-Окмонт». Я создал компанию осенью 1988 года, быстро нашел невероятно прибыльную нишу на рынке ценных бумаг и начал продавать пятидолларовые «мусорные» акции одному проценту самых богатых американцев. И просто в результате этой идеи «Стрэттон» стала одной из самых крупных брокерских фирм в Америке.

Задним числом понятно, что все могло сложиться совсем по-другому. Я легко мог пойти по прямой и узкой дороге: создать брокерскую фирму, которая соперничала бы с «Леман Бразерс» или «Меррил Линч». Судьба распорядилась так, что одним из моих первых учителей был настоящий гений по имени Эл Абрахамс, и он довольно творчески подходил к тому, что называется нарушением федерального законодательства о ценных бумагах. Эл был осторожным человеком, из тех, что хранят у себя в столе ручки десятилетней давности, и поэтому, когда он проводил документы задним числом, то старые чернила могли бы выдержать проверку на газовом хроматографе ФБР. Большую часть дня Эл тратил на выяснение того, какими будут следующие шаги назойливых органов надзора за рынком ценных бумаг, и дальше действовал в соответствии с этим.

Это он меня всему научил.

Так что я по примеру Эла был осторожным, тщательно заметал следы, словно снайпер в тылу врага. С первых дней существования «Стрэттон» я хорошо понимал, что каждая совершенная мной покупка, каждая заключенная сделка и каждое произнесенное по телефону слово когда-нибудь будут рассматриваться органами надзора под микроскопом. Так что, законны мои действия или нет, – в любом случае лучше, чтобы они казались законными.

В результате, когда Комиссия по ценным бумагам осенью 1991 года подала на меня в суд, я попытался прижать к стене их самих и рассчитывал на легкую победу. Два инспектора обосновались в моем конференц-зале и стали проверять документы, надеясь таким образом меня запугать. Увы, все пошло совсем не так, как они предполагали: я поставил жучки в собственном конференц-зале, а отопление и кондиционер включал то в одном, то в другом экстремальном режиме: замораживал их зимой и сжигал летом. Потом я нанял их же бывшего босса по фамилии Соркин, чтобы тот меня охранял, защищал и, как только представится возможность, вредил их расследованию. Тогда же, в 1991–1994 годах, я зарабатывал по 50 миллионов баксов в год, а всем этим юным следователям (которые получали по 30 штук в год) пришлось с разочарованием и позором отказаться от своей затеи и долго лечиться от обморожения или обезвоживания – в зависимости от времени года.

В общем, постепенно я уладил дело с Комиссией по ценным бумагам. «Почетный мир», – сказал мой адвокат, хотя, на мой взгляд, это была полная победа. Я согласился заплатить штраф в три миллиона, а затем спокойно уйти навстречу закату. И тут была только одна проблема – я не мог заставить себя уйти. Я был уже отравлен богатством и властью и развратил целое поколение молодых обитателей Лонг-Айленда, называвших меня Королем и Волком. Писком моды в тот момент было моментальное удовлетворение любого своего желания, а деньги, которые вели к этой цели, были просто инструментом. И вот однажды «Стрэттон» вышел из-под контроля. И я тоже.

В начале девяностых Волк с Уолл-стрит уже показал свои клыки. Мое дьявольское альтер эго, личность, совсем не похожая на того ребенка, которого мои родители отправили в большой мир, вырвалось наружу. У меня полностью исчезли представления о добре и зле, моя мораль стала катиться по наклонной плоскости маленькими, почти незаметными движениями, и в результате я прочно обосновался с неправильной стороны от закона.

Волк был омерзительным типом: он изменял жене, спал со шлюхами, пускал на ветер неприличные суммы денег и считал законодательство о ценных бумагах всего лишь мелким препятствием, которое можно преодолеть одним прыжком. Он оправдывал свои действия абсурдными рассуждениями и топил чувство вины и угрызения совести Джордана Белфорта в невероятном количестве опасных рекреационных наркотиков.

И все это время власти следили за мной. Сначала NASDAQ, который отказывался регистрировать любую компанию, если Волк был в ней самым крупным акционером. Волк принял решение – теперь это кажется безумием – тайно вывезти миллионы долларов в Швейцарию и использовать легендарные швейцарские законы о банковской тайне, чтобы стать невидимым. Благодаря использованию компаний-однодневок, номерных счетов и умело подделанных документов этот план выглядел идеальным.

Но, казалось, с самого начала над ним тяготел злой рок. Проблемы начались, когда моего главного перевозчика денег арестовали в США и нашли у него полмиллиона наличными, а закончились они (катастрофически), когда через несколько лет, тоже в Штатах, был арестован мой швейцарский банкир, который тут же начал давать показания против моего перевозчика денег.

В это же время молодой агент ФБР по имени Грегори Коулмэн зациклился на Волке и поклялся победить его. Коулмэн начал игру в кошки-мышки, которая станет в ФБР легендарной: он готов был идти по следу моих бумаг на край света и обратно. И в конце концов, через пять лет неотступной слежки, он собрал достаточно сведений, чтобы предъявить мне обвинение.

И вот, через шесть дней после предъявления этого самого обвинения, я понял, что стал жертвой не только настойчивости Коулмэна, но и собственного легкомыслия. А Магнум тем временем перешел ко второму варианту, а именно к сделке с правосудием.

– Я не могу назвать тебе точный срок, но не думаю, что он будет больше, чем семь лет, в худшем случае восемь, – он пожал плечами. – Давай на всякий случай будем считать, что восемь.

– Черта с два! – отрезал я. – Давай скажем семь и будем оптимистами, ради Христа. Это мои годы, а не, блин, твои – так что если я хочу говорить про семь лет, то я, блин, имею на это право!

Выпускник Йеля примирительно сказал:

– Ну хорошо, семь – это хорошее число, с ним можно работать. Это восемьдесят четыре месяца, даже если ничего не скостят…

Я перебил:

– Нет уж, давай посмотрим, сколько могут скостить. Можешь преувеличивать, сколько хочешь, в суд за халатность я на тебя не подам.

Они оба с готовностью улыбнулись, и выпускник Йеля продолжал:

– Во-превых, могут скостить за примерное поведение. За это снижают срок на пятнадцать процентов от каждого отсиженного года. Так, пятнадцать процентов от восьмидесяти четырех месяцев, – он взглянул на Магнума, – у тебя есть калькулятор?

– К черту калькулятор, – прошипел Волк с Уолл-стрит, математический вундеркинд, – семьдесят один с половиной месяц. Округлим до семидесяти одного для порядка. Что дальше?

Выпускник Йеля продолжал:

– Шесть месяцев ты проведешь в реабилитационном центре, это почти как дома. Остается шестьдесят пять месяцев.

Тут вступил Магнум:

– А есть еще программа лечения от наркозависимости, на которую, – он усмехнулся, – с учетом твоего прошлого ты можешь рассчитывать.

Он повернулся к Нику:

– Думаю, он мог бы даже руководить этой программой, правда, Ник?

– Еще бы, – ответил выпускник Йеля, слегка пожав плечами, – ты был бы прекрасным преподавателем, Джордан. Я уверен, что у тебя были бы очень увлекательные занятия. Ну в любом случае можно вычесть двенадцать месяцев наркотической программы, остается пятьдесят три месяца.

Магнум сказал:

– Понимаешь, что я хочу сказать, Джордан? Все не так уж плохо, как тебе казалось, правда?

– Ну да, – буркнул я и принялся обдумывать свою судьбу.

Четыре с половиной года – ну, конечно, это намного лучше, чем судиться, рискуя превратиться в мистера Гоуэра. Я буду сидеть в «Федеральном клубе», играть в теннис и гольф, и меня выпустят примерно к моему сорокалетию. Конечно, мне придется заплатить здоровенный штраф, но у меня все-таки было припрятано достаточно денег для того, чтобы все равно выйти из тюрьмы богатым человеком.

И тут меня осенило: может, и Герцогиня этому поверит? Может быть, она останется, если узнает, что мне сидеть только четыре с половиной года… к тому же можно немножко приуменьшить, сказать – «каких-то четыре года». Как она узнает, что я лгу? Может быть, стоит сказать «сорок восемь месяцев»? Что звучит короче? Наверное, сорок восемь месяцев, или, может быть, стоит даже сказать «сорок семь месяцев», а потом прибавить: «Это же меньше чем четыре жалких годика, детка!»

Ух ты, как приятно это звучало: меньше чем четыре жалких годика, детка! Да за это время икнуть не успеешь, такие мелкие неприятности часто случаются с влиятельными людьми. Да, я объясню все это Герцогине, и она поймет. В конце концов, я классно ее обеспечивал все эти годы. Так зачем ей тратить свое время и искать новую золотую жилу, когда та золотая жила, которая уже у нее есть, снова начнет действовать, меньше чем через четыре жалких годика, детка!

– …Ты всегда можешь сотрудничать со следствием, – говорил тем временем Магнум, то и дело многозначительно поднимая брови, – и если ты пойдешь по этому пути, то ты, может быть, вообще ни дня не пробудешь в тюрьме, может быть, тебе вообще дадут условный срок. Ну или, может быть, отсидишь год или что-нибудь в этом роде.

Я слишком увлекся своими фантазиями о вероломной Герцогине и пропустил первую половину фразы Магнума. Похоже, что он перешел к варианту номер три: сотрудничество, которое также известно под названием «стукачества». Называйте это как хотите, но я решил проигнорировать последнюю часть фразы Магнума и сказал с надеждой в голосе:

– Что же, мне не придется ни дня сидеть в тюрьме?

Магнум пожал плечами:

– Я сказал, что это возможно. Гарантии нет. Как только ты станешь свидетелем, который сотрудничает со следствием, то все правила, по которым обычно выносят приговоры, полетят в корзину. Судья может сделать все что угодно. Он может дать тебе условный срок, может дать год или, теоретически, может швырнуть в тебя свод законов. В твоем случае мы имеем дело с судьей Глисоном, и он прекрасно подходит для нашей ситуации. Он понимает важность сотрудничества и хорошо с тобой обойдется.

Я медленно кивнул, увидев свет в конце туннеля:

– Так значит, он на стороне защиты?

– Нет, – ответил Магнум, и мыльный пузырь моей надежды лопнул, – он не на стороне защиты и не на стороне властей. Он ровно в середине. Он просто танцует под собственную дудку. Это один из самых умных судей в Восточном округе, так что никому на него не повлиять – ни тебе, ни прокурору. Но это хорошо, потому что, если ты поступишь правильно, Джон поступит с тобой хорошо. Вот это я могу тебе обещать.

– Кстати, не называй его Джоном в суде, если не хочешь, чтобы тебя арестовали за неуважение, – он улыбнулся и подмигнул, – обращайся к нему «ваша честь», и все будет в порядке.

Теперь включился выпускник Йеля:

– Грег прекрасно знает Джона. Они вместе работали в прокуратуре. Они друзья.

Секундочку. Он сказал «друзья»? Мой адвокат дружит с судьей? Это звучало как музыка.

Теперь все стало на свои места. Я всегда знал, что Магнум – самый подходящий для меня адвокат. Я даже готов был забыть о том, что, когда я стою рядом с этим верзилой, то становлюсь похож на крошечную креветку. Но как же хорошо в конце концов все устроилось! По чистому совпадению мой адвокат дружит с судьей, а это значит, что он тихонько подмигнет судье, когда тот соберется произнести мой приговор, а судья тихонько кивнет Магнуму и скажет: «Джордан Белфорт, хоть ты и украл сто миллионов баксов и развратил целое поколение молодых американцев, я приговариваю тебя к двенадцати месяцам условно и к штрафу в сто долларов».

А разодетая Герцогиня будет сидеть в зале суда и благословлять судьбу за то, что решила повременить с поиском новой золотой жилы. Ведь золотая жила Волка вот-вот снова будет приносить золото, просто потому, что его адвокат дружит с судьей!

Я тепло улыбнулся Магнуму и сказал:

– Ну что же, это прекрасная новость, Грег! Почему ты сразу не сказал, что дружишь с судьей? Это же замечательно, просто замечательно, правда же?

Я заговорщицки подмигнул Магнуму и потер подушечкой большого пальца о подушечки указательного и среднего, словно говоря: «Просто скажи мне, сколько надо заплатить судье?» И снова подмигнул.

– Ой-ой-ой! – возопил Магнум таким голосом, от которого и мертвые бы проснулись. – Джон не такой! Он всегда следует закону. Когда-нибудь он может оказаться в Верховном суде. Или по крайней мере в Апелляционном суде. В любом случае, он не будет делать ничего дурного.

«Чертов зануда! – подумал я. – Мой собственный адвокат не хочет меня поддержать. Вместо этого он мне вставляет палки в колеса!» Я сдержался и не послал его куда подальше, а просто сказал:

– Хорошо, не хочу ставить под удар чью-либо карьеру. В любом случае вряд ли я смогу хорошо сотрудничать со следствием, так что здесь нечего и обсуждать.

Магнум, казалось, был потрясен.

– Почему ты так говоришь?

– Да уж, – добавил пораженный выпускник Йеля, – я совершенно не согласен. Ты прекрасно сможешь сотрудничать. Почему ты сомневаешься?

Я глубоко вздохнул.

– По многим причинам, Ник, не в последнюю очередь потому, что я нахожусь на самой вершине пищевой цепочки. На кого бы я ни давал показания, этот человек будет менее важной фигурой, чем я. Не говоря уж о том, что большинство тех, кем интересуются власти, это мои близкие друзья. И как же, скажи мне, я, блин, должен стучать на своих близких друзей и сохранить при этом хоть каплю самоуважения? Я не смогу даже пройти по Лонг-Айленду с высоко поднятой головой. Я стану изгоем.

Я сделал паузу и с отчаянием покачал головой…

– И если я решу сотрудничать со следствием, то должен буду рассказать обо всех своих преступлениях, все им открыть, да?

Они оба кивнули.

А я сказал:

– Я так и думал. Значит, если я признаюсь во всем, то мне назначат огромный штраф. У меня все отнимут, а это будет означать: прощай, Герцогиня, и мне придется начинать все сначала. Я не думаю, что смогу снова подняться. У меня жена и дети, о которых я должен заботиться. Ну скажи, что лучше: провести четыре года в тюрьме, зная, что твоя семья живет в роскоши, или провести в тюрьме год, и весь этот год твоя семья не будет знать, где им раздобыть еду?

– Ну, не так все ужасно, – ответил Магнум, – конечно, тебе придется признаться во всем. Так всегда бывает, если ты начинаешь сотрудничать со следствием. Но у тебя не все отнимут. Власти оставят тебе кое-что на жизнь – миллион долларов или что-нибудь в этом роде. Но все остальное заберут: дома, машины, банковские счета, акции – все.

Мы немного помолчали. Потом Ник очень тепло сказал:

– Джордан, ты еще молод. И ты один из самых умных людей, которых я когда-либо встречал, – он грустно улыбнулся, – ты все восстановишь. Запомни мои слова: ты вернешь свое состояние. Однажды ты снова будешь на вершине, и никто в здравом уме не будет играть против тебя.

– Он прав, – подхватил Грег, – если ты думаешь, что тебе пришел конец, то ты сильно ошибаешься. Все только начинается. Тебе пора начать новую жизнь. Ты по природе победитель. Не забывай об этом.

Он на минутку остановился.

– Да, ты совершал ошибки, большие ошибки. Но это не отменяет того факта, что по природе ты победитель. В следующий раз ты все сделаешь правильно. Ты будешь старше и мудрее и построишь здание на камне, а не на песке. И тогда никто не сможет его у тебя отобрать. Никто.

Он медленно и глубокомысленно кивнул.

– А насчет того, что ты не хочешь стучать на друзей, я бы так из-за этого не волновался. Если бы они были в твоей ситуации, то каждый из них донес бы на тебя. Сейчас тебе надо делать то, что хорошо для тебя и твоей семьи. Это самое главное. Забудь об остальном мире, потому что мир, безусловно, забудет о тебе.

Он пустился в ностальгические воспоминания:

– Знаешь, мы в прокуратуре говорили: «Итальянцы поют на Малберри-стрит, а евреи – на Корт-стрит [4]». Мол, люди из мафии не сотрудничают со следствием, они не «поют» про других мафиози. Но теперь это все чушь собачья. Когда был принят закон РИКО [5], гангстерам стали давать от двадцати лет и больше, и такие приговоры раздавали направо и налево. Так что теперь и мафиози запели. Евреи поют, итальянцы поют, ирландцы поют. Все поют.

Он пожал своими широкими плечами.

– В любом случае твоя главная проблема, как я ее понимаю, будет заключаться в том, что сотрудничать придется с Джоэлом Коэном, помощником прокурора.

Тенор глубоко вздохнул. А потом произнес стаккато:

– Джоэлу… Коэну… нельзя… доверять. Повторяю: ему… нельзя… доверять. Он – мерзавец.

Тут вступил Ник:

– Грег совершенно прав. Мы уже сталкивались с Джоэлом в прошлом. Понимаешь, если ты сотрудничаешь, то помощник прокурора должен написать письмо судье и рассказать, как сильно ты помог следствию и какой ты прекрасный свидетель, ну и так далее. Так вот, по закону Джоэл должен будет написать это письмо, но здесь возникают проблемы. Понимаешь, он ведь пишет то, что хочет. Если он захочет тебя утопить, то сможет все представить в плохом свете. И тогда твое дело плохо.

– Вот черт возьми, – я был совершенно подавлен, – но это же катастрофа, Ник! – Я удивленно покачал головой. – Не обижайтесь, но мне не нужно, чтобы вы мне объясняли, какой он гад. Это и так понятно, стоит только на него посмотреть. Ты же слышал, что этот мешок с дерьмом говорил, когда рассматривалось дело о моем залоге. Будь его воля, он бы меня распял.

– Но это не его воля, – возразил Магнум, – на самом деле, наверное, когда придет время писать письмо, то делать это будет не сам Джоэл. Понимаешь, если ты будешь сотрудничать, то следствие затянется на четыре или пять лет и приговор вынесут только после того, как ты все расскажешь. Так что очень может быть, что в это время Джоэла уже не будет в прокуратуре… может быть, он пополнит наши ряды – ряды жалких адвокатишек.

Мы несколько минут обсуждали плюсы и минусы сотрудничества со следствием, и чем больше адвокаты мне рассказывали, тем меньше мне это нравилось. Никто не будет забыт, меня вынудят дать показания о моих старых друзьях. Исключение будет сделано только для моего отца, главного бухгалтера «Стрэттон» (впрочем, он не делал ничего противозаконного), и для моей многолетней помощницы Джанет [6] (которая как раз постоянно совершала противозаконные вещи, но находилась в самом низу тотемного столба, так что просто никого не интересовала). Грег убедил меня, что я могу «пропустить» их обоих.

Больше всего меня волновала мысль о необходимости дать показания против моего бывшего партнера Дэнни Поруша, которому было предъявлено обвинение одновременно со мной и который все еще сидел в тюрьме, пытаясь выйти под залог. А еще речь шла о моем самом старом друге Алане Липски. Ему тоже предъявили обвинение, хотя его дело было только частично связано с моим. Я не мог представить себе, что буду давать показания против Алана. Мы были лучшими друзьями с пеленок. Он был мне бóльшим братом, чем мой настоящий брат.

Как раз в этот момент забулькал телефон на столе у Грега и его секретарша как бы между прочим произнесла в интерком:

– Звонит Джоэл Коэн. Вы возьмете трубку или мне сказать, чтобы он перезвонил?

На секунду в угловом кабинете юридической фирмы «Де Файс, О’Коннел и Роуз» на двадцать шестом этаже воцарилась такая тишина, что можно было услышать, как муха летит. Мы все сидели, разинув рты, и глядели друг на друга. Я первым сказал:

– Вот ублюдок. Он уже хочет мне добавить! Вот дерьмо! Вот, блин, дерьмо!

Магнум и выпускник Йеля согласно кивнули. Потом Магнум поднес палец к губам, сказал: «Тссс!» – и взял трубку.

– Привет, Джоэл, как дела?… Ага, ага… Ага, ага. Ну, знаешь, так сложилось, что твой любимый человек сидит сейчас прямо передо мной… Да, точно. Мы как раз обсуждали, какое надругательство над правосудием представляет из себя все это дело.

Грег доверительно подмигнул мне, а потом откинулся на спинку стула и стал раскачиваться взад и вперед. Это был могучий воин, готовый сразиться с наглым злодеем Джоэлом Коэном. Магнум мог раздавить его в одно мгновенье.

– Ага, ага, – продолжал Магнум, раскачиваясь на стуле. – Да, да… Ну, да…

А потом его лицо изменилось, он перестал раскачиваться на своем великолепном кожаном троне, как будто бог прикоснулся к нему своим пальцем. У меня сердце замерло, а Магнум сказал:

– Ой-ой-ой, Джоэл. Успокойся. Не надо спешить. Ты ведь не можешь это говорить всерьез? Она же не такая… Ага-ага… Да-да… Хорошо, я поговорю с ним. Не делай ничего, пока я тебе не перезвоню.

«Она? – подумал я. – О ком это, блин, они говорят? Кто она? Джанет? Они взялись за Джанет?» Это не имело смысла. Джанет была просто моей помощницей. Зачем она им? Магнум, явно потрясенный услышанным, повесил трубку и произнес шесть самых ужасных слов, которые я когда-либо слышал. Совершенно бесстрастным голосом он сказал:

– Завтра они предъявят обвинение твоей жене.

На несколько мгновений вновь воцарилось жуткое молчание, а потом я вскочил с кресла и завопил:

– Что? Да ни за что, блин! Как они могут это сделать? Она же ничего не сделала! Как они могут предъявить обвинение Герцогине?

Выпускник Йеля поднял ладони в воздух и пожал плечами. Потом он открыл рот и хотел что-то сказать, но не нашел слов. Я повернулся к Магнуму и в полном отчаянии сказал:

– О черт!.. О господи!.. О господи, проклятье!

– Успокойся, – сказал Магнум, – тебе надо успокоиться. Пока что Джоэл еще ничего не сделал. Он обещал подождать, пока я с тобой не поговорю.

– О чем поговоришь? Я… Я не понимаю. Как они могут предъявить обвинение моей жене? Она ничего не сделала.

– По словам Джоэла, у них есть свидетель, который говорит, что она была в комнате, когда ты считал деньги. Но послушай меня: это все неважно. Джоэл совсем не заинтересован в том, чтобы предъявлять обвинение Надин. Он мне это ясно показал. Он просто хочет, чтобы ты дал показания, в этом все дело. Если ты дашь показания, то твою жену оставят в покое. Если нет, они завтра ее арестуют. Тебе решать.

Сказав это, Магнум посмотрел на часы. Это была подчеркнуто строгая, супердорогая вещь, с ремешком из шоколадно-коричневой кожи и перламутровым циферблатом. Наверное, они обошлись ему тысяч в двадцать долларов, но зато эти часы как бы говорили: «Я настолько успешен и уверен в себе, что мне не надо носить сверкающие золотые часы для поддержания образа успешности и уверенности в себе».

Тут Магнум добавил:

– Я должен перезвонить ему до четырех часов, у нас еще четыре часа. Скажи мне, что ты будешь делать.

Ну что же, ясно, что у меня не было выбора. Я должен был начать сотрудничать со следствием несмотря на все возможные последствия. Я ведь не мог позволить Джоэлу предъявить обвинение моей жене. Ни в коем случае.

Секундочку! В моем мозгу пронеслась целая цепочка восхитительных мыслей: а как же Герцогиня уйдет от меня, если ей предъявят обвинение? Она же тогда останется со мной, правда? Мы будем как две горошины в стручке. И вообще, какой другой мужчина в здравом уме взвалит на себя заботу о женщине с двумя детьми, которой предъявлено обвинение?

Да, у Герцогини может быть первоклассная попка, но двое маленьких детей и федеральное обвинение сделают ее куда менее привлекательной для среднестатистической золотой жилы.

По сути дела, надо признать, что буквально все золотые жилы – или по крайней мере самые производительные – быстро закроют свои шахты перед женщиной, оказавшейся в таких неприятных обстоятельствах. Она в каком-то смысле станет притчей во языцех, подумайте сами – молодая женщина, за которой тянется шлейф проблем длиннее, чем взлетная полоса аэропорта Кеннеди.

Вот он, ответ, другого выхода нет: я потащу Герцогиню в огонь вместе с собой. Я позволю, чтобы ей тоже предъявили обвинение. И ей придется остаться со мной, со своим мужем. Это был логичный выбор. Это был единственный рациональный выбор. Я посмотрел Магнуму в глаза, скривил губы и сказал:

– Позвони этому стукачу, этому ублюдку прямо сейчас и скажи, чтобы он катился куда подальше.

Я замолчал и стал наблюдать, как длинное красивое лицо адвоката теряет все краски, кроме белой. И добавил:

– А потом можешь ему сказать, что я согласен сотрудничать.

Тут Магнум и выпускник Йеля хором испустили вздох облегчения. А я продолжил:

– Мне, в общем-то, теперь уже все равно, даже если попаду в тюрьму на двадцать лет. Мне просто наплевать.

Это была чистейшая, ничем не испорченная ирония. Моя жена бросала меня в самый темный и отчаянный момент моей жизни, но я все-таки хотел встать с мечом на ее защиту. Вот вам и вывернутый наизнанку мир.

Магнум медленно кивнул:

– Ты правильно поступаешь, Джордан.

– Правильно, – добавил Ник, – в конце концов это сработает.

Я посмотрел на выпускника Йеля и пожал плечами.

– Может быть, и сработает, Ник, а может быть, и нет. Время покажет. В любом случае я поступаю правильно. В этом я уверен. Надин – мать моих детей, я сделаю все, что в моих силах, чтобы она не оказалась в тюрьме даже на день.

Глава 4

Любовь – ненависть

Позже, вечером того же дня, за несколько минут до полуночи, я лежал наедине со своими мыслями, укрывшись белым шелковым стеганым одеялом. Я ощущал себя совершенно потерянным, словно человек, лишившийся родины и цели в жизни. Еще я чувствовал себя как человек, пущенный на волю волн в огромном океане белого китайского шелка. О да, Герцогиня прекрасно украсила эту комнату – по правде сказать, весь дом был украшен прекрасно, но эта комната была особенно хороша, она выглядела по-королевски, что казалось сейчас особенно злой насмешкой над падшим Волком.

Во что я превратился? Насколько низко я пал? Я находился под домашним арестом, и меня бросила моя золотоискательница, моя бруклинская Герцогиня, моя любимая жена с лицом ангела, темпераментом Везувия и преданностью голодной гиены.

Я глубоко вздохнул и постарался взять себя в руки. Господи, как же я расклеился! Я сел и оглядел комнату. Я был совершенно голый, ничем не прикрыт. Я скрестил руки, как будто застеснявшись. Я прищурился. Господи, как же здесь было темно! Единственный свет исходил от плоского экрана телевизора, висевшего на стене, над камином из белого камня. Звук был выключен, поэтому в комнате царила жуткая тишина. Я слышал звук своего учащенного дыхания и – тук-тук-тук – стук своего разбитого сердца.

И где же сейчас моя дорогая, разбившая мне сердце жена? Это все еще оставалось для меня загадкой. Предположительно, где-то на Манхэттене, развлекается с подружками. По крайней мере, так говорилось в ее записке – какая-то чушь насчет тридцатилетия ее подруги Джи-Джи, хотя я точно помнил, что эта подруга праздновала день рождения три месяца назад, в июне. А может быть, у меня развивается паранойя и коварной Герцогине все-таки можно доверять?

Записку я обнаружил на кухонном столе, рядом с керамической банкой для печенья в виде Винни-Пуха ценой в 1400 долларов (тоже в своем роде коллекционная вещь, куплена на аукционе), в записке демонстративно отсутствовали слова «дорогой» и «целую» в начале и в конце. Это была записка от одного незнакомца другому – одного из них звали Джордан, другую – Надин, – и ни один из них не любил и не уважал другого. От чтения этой записки мне стало еще хуже, чем раньше.

Но чтобы не зацикливаться только на плохом, скажу, что после выхода из офиса Магнума мне удалось смириться с перспективой будущего сотрудничества со следствием или, по крайней мере, я прокрутил этот вопрос в голове и сделал его приемлемым для себя. Я предоставлю властям любую информацию, которая им нужна, но поступлю умно – буду говорить, но защищу друзей. Когда понадобится, изображу незнание, когда это будет возможно, сделаю вид, что забыл, а самое главное, каждый раз, подходя к перекрестку или находясь на распутье, я буду вести прокуроров по той дорожке, которая уведет их как можно дальше от моих друзей. Надеюсь, что мне немного повезет и те люди, которых я сильнее всего люблю, тоже будут сотрудничать, тогда мне не придется их предавать.

К тому же Герцогиня будет в восторге, когда узнает, что я соглашусь давать показания. Она прежде всего была возмущена тем, что я поставил ее под угрозу, а теперь я мог сказать, что ей больше ничего не угрожает. Конечно, я умолчу о том, что действительно поставил ее под угрозу. Я ведь не дурак, зачем давать ей новое оружие против меня? Куда лучше сосредоточиться на позитивных аспектах моего сотрудничества со следствием, а именно на том факте, что мне не придется сидеть в тюрьме ни дня и что даже после того, как я уплачу штраф, у нас – у нас! – останется достаточно денег до конца нашей жизни. Это, конечно, было небольшим преувеличением – вернее, последнее утверждение было полным враньем, – но Герцогиня сможет узнать это только через много лет. Так что об этом пока что рано беспокоиться.

Тут я услышал, как зашуршал гравий на дороге перед домом. Коварная Герцогиня наконец вернулась и была готова причинить мне новую боль. Через несколько мгновений я услышал, как хлопнула входная дверь, а затем кто-то стал, очень сердито топая, подниматься по роскошной спиральной лестнице. Эти шаги не были похожи на легкие шаги блондинки весом всего 112 фунтов – казалось, что по лестнице мчится рассвирепевший буйвол. Я лег на спину и приготовился к обороне.

Дверь распахнулась, и в комнату влетела Герцогиня в светло-голубом джинсовом костюме. Господи! Она выглядела так, как будто приехала домой не на лимузине, а на поезде с Дикого Запада. Ей не хватало только ковбойской шляпы и пары шестизарядных револьверов. Пока она шла к своей стороне кровати, я потихоньку рассматривал ее. На Герцогине была длинная юбка из вареной джинсы с маленькими оборочками внизу и с потрясающим разрезом спереди. Я не слишком разбираюсь в женских юбках, но что-то мне подсказывало, что мало кто из обитательниц ранчо «Пондероза» [7] мог позволить себе такую. Сверху на ней была голубая хлопковая блузка с короткими рукавами, огромным вырезом на груди и очень узкой талией, которая подчеркивала как природный изгиб ее тела, так и хирургически увеличенный бюст.

Герцогиня Дикого Запада, не говоря ни слова, протянула руку к абажуру цвета спелого абрикоса и зажгла стоявшую у кровати лампу. Я перевернулся на правый бок и уставился на нее. Да уж, она умела себя показать. Даже сейчас я не мог этого не признать.

Я посмотрел вниз… О-о-ох! Ковбойские сапоги! Они мне были знакомы. Рыжеватые с белым, с вишневыми носками и кончиками из чистого серебра. Я купил их ей в прошлом году в приступе эйфории, когда ездил в Техас играть в гольф. Они обошлись мне в 13 тысяч долларов. В то время казалось, что это очень дешево. Теперь я в этом сомневался.

В это мгновенье она наклонила голову направо, вынула из уха сережку из чистого серебра и очень аккуратно положила ее на столик у кровати. Потом она наклонила голову налево, сняла левую сережку и положила ее рядом с первой. Я вымученно улыбнулся и подавил желание сказать: «Эй, детка, как сегодня прошла геологоразведка? Нашла золотишко?» Вместо этого я нежно и ласково сказал:

– Привет, милая. Хорошо было у Джи-Джи?

– Нормально, – ответила она на удивление любезно. – Но ничего особенного.

После этого она повернулась ко мне и чуть не упала – и только тут я сообразил, что джинсовая Герцогиня пила сегодня вечером отнюдь не только сарсапариллу [8]. Она была просто мертвецки пьяна!

– С тобой все в порядке? – спросил я, сдерживая улыбку и готовясь поймать ее, если она упадет. – Милая, помочь тебе?

Она отрицательно покачала головой, качнулась, но потом села на край кровати. А потом в одно мгновение она закинула свои ковбойские сапоги на кровать, повернулась на бок и, подогнув под себя левый локоть, легла рядом со мной. Она подперла левую щеку ладонью, посмотрела мне в глаза и улыбнулась. А потом спросила:

– Ну, как прошла встреча с адвокатом?

«Очень интересно», – подумал я, мысленно поблагодарив того мексиканского гения, что придумал текилу, а также того бармена, который был столь любезен, что налил сегодня Герцогине лишнего. Всю прошедшую неделю Герцогиня ни разу не была так близко от меня. И она была прекрасна в свете лампы под абажуром цвета спелого абрикоса. Ее огромные голубые глаза, которые сейчас были стеклянными, как зеркало, выглядели потрясающе. Я глубоко вдохнул ее аромат, в котором увлекательно смешались духи «Энджел» и первоклассная текила. Я ощутил приятное возбуждение – мои чресла были в огне! «Может быть! – подумал я. – Может быть, сегодня». Я испытывал непреодолимое желание броситься на нее прямо сейчас, до того, как она протрезвеет и снова начнет меня мучить. Но я сдержался и сказал:

– Все было хорошо, милая. Вообще-то у меня есть для тебя потрясающая новость.

– Да ну? Что за новость? – спросила она и погладила мне щеку ладонью. Потом она очень нежно провела рукой по моим волосам.

Я не мог этому поверить! Герцогиня наконец пришла в себя! Она собиралась заняться со мной любовью, блин, прямо сейчас, и потом все будет в порядке. У нас всегда так было. Какое-то время все могло быть плохо, но только не после этого. В конце концов мы всегда занимались любовью, и после этого все оказывалось забыто.

«Ну что, броситься на нее прямо сейчас? – думал я. – Как она отреагирует? Рассердится на меня или отнесется с пониманием?» В конце концов, я же мужчина, а такие вещи Герцогиня понимала. Она знала, как устроен мир, особенно если речь шла о мужчинах, а еще лучше – если речь шла о том, как надо манипулировать мужчинами…

С другой стороны, набрасываться на нее сейчас – это не самый разумный вариант. Во-превых, я должен был рассказать ей, какой новый оборот наметился в моих отношениях с законом. Я хотел, чтобы она была совершенно убеждена, что моя золотая жила скоро снова будет доступна для неограниченной добычи.

Я сделал глубокий вдох, вспомнил обо всех узких местах в моем фальшивом рассказе и наконец решился:

– Во-превых, – сказал я весьма уверенным тоном, – я знаю, что ты волновалась из-за всей фигни, которую тебе наговорил Коулмэн, и хочу, чтобы ты знала: ничего, ни капельки из всего этого, не произойдет.

Это была первая ложь.

– Мы с тобой знаем, что ты никогда не делала ничего дурного, – и это была ложь номер два, так как она действительно видела, как я считал деньги, и об этом знал Джоэл Коэн, – и, конечно, власти тоже в этом уверены. Коулмэн сказал это, просто чтобы тебя испугать и осложнить мне жизнь. Вот и все.

Она медленно кивнула.

– Я знаю. Сначала я испугалась, но я никогда по-настоящему этому не верила.

Ты не верила? Что ж, прекрасно! Незнание, безусловно, благо. Я согласно кивнул и продолжал:

– Ну конечно, я понимаю. Все это полная чепуха, На, – и тут пришла очередь лжи номер три, – все это чепуха. Да в любом случае теперь это не важно. Понимаешь, сегодня Джоэл Коэн позвонил Грегу, когда я сидел у Грега в кабинете, и сказал, что ему на самом деле нужно, чего он на самом деле добивается, – он хочет, чтобы я дал показания. Вот и все.

Я пожал плечами.

– Похоже, что я так много знаю о том, что происходит на рынке ценных бумаг, что могу избавить власти от большой головной боли и сэкономить им кучу денег.

Ох, как хорошо это прозвучало! От этих слов я почувствовал себя умным, полным жизненной силы альтруистом, необходимым участником борьбы против жадности и коррупции на Уолл-стрит, а вовсе не стукачом, в которого я должен был вот-вот превратиться! Я решил развивать эту мысль во что бы то ни стало.

– И к тому же Джоэл сказал, что если я дам показания, если я помогу властям во всем разобраться, то я, скорее всего, ни дня не проведу в тюрьме. Настолько ценной информацией я обладаю.

Я еще разок кивнул, пытаясь сообразить, не сделал ли я ошибку, сказав «скорее всего», и поэтому на всякий случай добавил:

– Ты ведь знаешь, что я уже провел в тюрьме три дня, а это ведь довольно много, правда? – после чего беззаботно улыбнулся.

Она медленно кивнула, но ничего не сказала. Я увидел, как по ее щеке скатилась слеза. Я вытер ее обратной стороной ладони. «Это хороший признак, – подумал я. – Вытирая женскую слезу, ты становишься ближе к женскому сердцу, а значит, и к ее чреслам. Это биологический феномен. Когда сильный мужчина утирает слезы женщины, она уже ни в чем не может ему отказать».

Я приободрился, увидев слезы Герцогини, и радостно продолжил:

– Но это еще не все, На. Понимаешь, если я дам показания, то меня не посадят ни на четыре, ни на пять лет, и штраф, который, наверное – еще не точно! – придется заплатить, назначат еще не скоро. Понимаешь, это, возможно, будет довольно большой штраф, но у нас – у нас – останется достаточно. Когда все закончится, мы по-прежнему будем богаты.

И это была самая большая, самая наглая ложь из всех, ложь номер четыре.

На самом деле, если Магнум прав и власти собираются оставить мне жалкий миллион долларов, то мы с Герцогиней через три месяца будем банкротами. Но это я тоже обдумал и поэтому добавил:

– Но сколько бы денег они нам – нам – ни оставили, это не значит, что я уйду от дел. Через несколько месяцев, как только все успокоится, я снова начну торговать акциями.

Я остановился, потому что мне не очень понравились мои собственные последние слова.

– Я хочу сказать, что я буду торговать дорогими акциями, а не копеечными. Я больше не буду заниматься этим безумием.

Я мучительно пытался придумать, как бы мне выпутаться.

– Знаешь, я думаю, что смогу зарабатывать пять или десять миллионов в год, просто занимаясь трейдерством, абсолютно законно, без всякого риска.

Я пытался понять по ее лицу, что она думает. Кажется, она немного протрезвела. Х-м-м, я не знал, хорошо это или плохо, но чувствовал, что окошко возможностей вот-вот захлопнется. Хватит впаривать ей про будущее, пора закругляться. Я доверительно сказал:

– Вот так, На. Вот и все. Я знаю, это все слишком хорошо, чтобы быть правдой, но это так. Я думаю, мне очень повезло, что властям так сильно нужна информация, которая у меня есть.

Я сделал паузу и со значением покачал головой.

– Меня вообще-то по-настоящему волновало только одно – что мне, может быть, придется дать им информацию о моих друзьях.

Тут я улыбнулся и пожал плечами, как бы говоря: «Есть свет в конце туннеля!» А потом добавил:

– Но, как говорит Магн… то есть Грег, все мои друзья тоже будут давать показания, – я снова пожал плечами, – так что по сути дела это не важно.

Я придвинулся к ней поближе и принялся гладить ее волосы.

Она улыбнулась и сказала:

– Ну что же, дорогой, это действительно хорошие новости. Я очень рада за тебя.

За тебя? Она сказала за тебя? Черт, вот это плохо. Она должна радоваться за нас, а не только за меня. Только я хотел поправить ее, как она добавила:

– И я бы не стала волноваться из-за твоих друзей. Все они, кроме Алана Липски, готовы продать тебя. На Уолл-стрит преданности не существует. Ты ведь сам это всегда говорил, правда?

Я кивнул, но ничего не ответил. Вообще-то, я уже достаточно услышал и достаточно сказал. Мы с Герцогиней снова были рядом, а значит, пришла пора идти в атаку. Я потянулся к ней, обнял за талию и притянул к себе. Потом я схватил ее за миленький галстук в духе Дикого Запада и притянул к себе ее головку.

А потом я поцеловал ее.

Это был долгий влажный поцелуй, поцелуй, полный любви, который закончился куда быстрее, чем я рассчитывал, потому что она отодвинулась и тихо сказала:

– Прекрати! Я по-прежнему в ярости.

Пришла пора идти в наступление.

– Ты нужна мне, – простонал я, просунув руку в разрез ее платья в поисках земли обетованной. Когда я добрался до верхней части ее бедра, то был уже так возбужден, что боялся кончить прямо на простыню.

И я бросился в атаку, навалившись на нее всем телом. Я принялся яростно целовать ее. Она постаралась высвободиться, но не смогла.

– Прекрати, – прошипела Герцогиня со сдавленным смешком, – прекрати!

Я заметил смешок и поэтому тут же задрал ее джинсовую юбку и увидел ее прекрасную розовую вульву с маленьким ирокезом светло-персикового пушка. Ах, как меня всегда восхищала потрясающая вагина Герцогини! Это была самая восхитительная вагина из всех, какие я только видел, а с учетом того, что я переспал почти с тысячей шлюх, мое мнение было мнением эксперта. Но все шлюхи остались в прошлом. Мне нужна была только Герцогиня – сейчас и навсегда!

Я притормозил немного, посмотрел ей в глаза и сказал:

– Я люблю тебя, На. Я так тебя люблю, – мои глаза наполнились слезами, – я всегда любил тебя, с того самого момента, как я тебя увидел.

Я нежно улыбнулся ей.

– Мне так не хватало тебя всю эту неделю. Я не могу даже выразить, какое опустошение я ощущал! – Я убрал ей волосы со лба и придвинулся к ней поближе. – Детка, давай займемся любовью! Давай займемся любовью прямо сейчас, с чувством и неторопливо!

– Да пошел ты! – изрыгнула она. – Да я тебя, блин, ненавижу! Ты хочешь меня трахнуть? Ну давай, трахни! И давай пожестче, потому что я, блин, тебя ненавижу. Ненавижу твою заносчивость, ты, самовлюбленный маленький козел! Тебе наплевать на то, что я чувствую! Ты думаешь только о себе!

Она с презрительной гримасой стала прижиматься ко мне, нарочно сбивая мой темп. Казалось, она хочет показать, что, хоть я и вошел в нее, она мне не принадлежит.

Я был потрясен. И я был в отчаянии. Больше всего меня вывело из себя, что она назвала меня маленьким – более того, маленьким козлом. Герцогиня прекрасно знала, как болезненно я отношусь к своему не очень высокому росту!

Но я не хотел злиться. Вместо этого я схватил ее за щеки и пригвоздил к себе поцелуем, прижимая свои губы к ее губам и отчаянно пытаясь сохранить какой-то ритм. Но это было очень трудно. Она мотала своей светлой головой, словно ребенок, который уворачивается от ложки с яблочным муссом, и при этом крутила бедрами, совершая нарочито активные круговые движения.

Ярость захлестнула меня, и я закричал:

– Потише, Надин, что с тобой случилось?

Тут же последовал ее ядовитый ответ:

– Пошел ты! Я тебя ненавижу – я тебя, блин, ненавижу! – она схватила меня за голову и язвительно сказала: – Джордан, посмотри мне в глаза. Посмотри немедленно мне в глаза.

Я посмотрел. Она продолжала:

– Не вздумай забыть, чего ты лишился вместе с нашим браком, не вздумай, блин, забыть, – ее голубые глаза испускали смертоносные лучи, – мы трахаемся в последний раз! Это так, запомни мои слова. Ты меня больше никогда не получишь, так что лучше порадуйся в последний раз.

И она начала насаживать себя на меня глубокими, ритмичными рывками, как будто хотела, чтобы я немедленно кончил.

Господи! – подумал я. Она явно перебрала текилы. Она ведь не серьезно, этого не может быть. Как может за этим прекрасным лицом скрываться столько яда? В этом не было никакого смысла. Я понимал, что правильно было бы слезть с нее, не доставлять ей удовольствия при мысли о том, что я кончу в тот момент, когда она говорила мне, как меня ненавидит… но при свете лампы с абажуром цвета спелого абрикоса она выглядела совершенно потрясающе. К черту все! – подумал я. Женщин понять невозможно, и она очень серьезно говорила о том, что это в последний раз, так что мне лучше поторопиться или по крайней мере постараться поскорее кончить до того, как она передумает и скажет, что последний раз уже был в прошлый раз… и тут я сделал последний рывок и изо всех сил постарался добраться до самой глубины ее матки… бах!.. я кончил в нее… и закричал:

– Я люблю тебя, На!

А она закричала:

– Я тебя, блин, ненавижу, ты козел! – и тут я рухнул прямо на нее.

Так мы лежали, как мне показалось, очень долго, примерно секунд пять, после чего она столкнула меня с себя и истерически зарыдала. У нее сотрясалось все тело, и сквозь ужасные, разрывающие внутренности рыдания она прокричала:

– О господи, за что? Что я сделала?

Она повторяла эти слова снова и снова, а я, застыв от ужаса, лежал рядом с ней. Потом я попытался обнять ее, но она меня оттолкнула. Потом она опять рыдала, а затем сказала слова, которые я не забуду до конца моей жизни.

– Это все эти чертовы деньги, – прорыдала она, – это все эти чертовы деньги!

Она с трудом говорила из-за рыданий.

– Я все время все знала и ничего не делала. Ты забирал у людей деньги, а я их тратила. О господи – что я наделала!

Тут я вдруг почувствовал страшную ярость. Эти ее слова о чертовых деньгах уничтожали все, что у нас было общего – включая мой успех. Можно было подумать, что весь наш брак был каким-то фарсом, как будто вокруг меня не было ничего настоящего и искреннего. Я оказывался человеком, состоявшим из частей, сумма которых не равнялась целому. Меня окружали богатство и красота, выставленные напоказ, но я чувствовал себя бедным, уродливым и безнадежно растерянным. Я с тоской вспоминал времена попроще. Я с тоской вспоминал жизнь попроще. Я с тоской вспоминал жену попроще.

Я даже не пытался скрыть свое недовольство и сразу дал ей отпор.

– Чертовы деньги? – брызгая слюной, крикнул я. – К черту, Надин! Я работаю на Уолл-стрит, я не какой-нибудь чертов гангстер!

Я с отвращением покачал головой.

– Да, я кое-где мухлевал, но все так делают, так что приди в себя, блин!

Она ответила глухим голосом сквозь страшные рыдания:

– О господи, ты всех развратил, даже мою мать! А я… я… Я просто стояла… и… и смотрела… и… и… тратила… чертовы… деньги!

Она так рыдала, что могла произнести только одно слово за раз.

– Твою мать? – завопил я. – Да ты понимаешь, сколько хорошего я сделал для твоей матери? Когда я с ней познакомился, ее как раз выгоняли из квартиры – за то, что она не могла за нее заплатить! Я позаботился о твоем тупом братце, и о твоем, блин, тупом папаше, и о твоей сестре, и о тебе, и обо всех, черт побери! И вот что я получаю в благодарность?

Я остановился, пытаясь собраться с мыслями. Теперь я тоже плакал, хотя в тот момент я от злости даже не сразу это заметил.

– Поверить не могу! – снова заорал я. – Просто, блин, не могу поверить! Как ты могла сказать это сейчас? Надин, ты же моя жена! Как, блин, ты могла это сейчас сказать?

– Прости, – прорыдала она, – прости. Я не хотела делать тебе больно.

Она тряслась, как в лихорадке.

– Я не хотела… я не хотела, – и она скатилась с кровати на ковер от Эдварда Филдса за 120 тысяч долларов, свернулась там в позе зародыша и продолжала дико рыдать.

Вот и все.

Вот тогда-то я понял, что навсегда потерял жену. Что бы ни связывало раньше нас с Герцогиней, теперь это было разорвано. Смогу ли я еще когда-нибудь заняться с ней любовью – это еще можно было обдумать, но, по правде говоря, мне было наплевать. В конце концов, у меня были куда более серьезные проблемы, чем вопрос о том, с кем переспать.

Куда важнее было то, что в другой части дома спали двое маленьких детей, невинные жертвы всей этой истории, которым предстояло столкнуться с одной из самых жестоких жизненных истин: все хорошее когда-нибудь кончается.

Глава 5

Мормон и одержимый

На следующее утро я снова сидел в своем лимузине.

На этот раз, правда, пакистанский террорист вез меня не через мрачное чрево западного Квинса, теперь мы ехали через мерзкую помойку западного Бруклина, пробирались через демографический ад, который называется Сансет-парк, – ну о-очень этнически разнообразный район, битком набитый китайцами и корейцами, малайцами и вьетнамцами, тайцами, и пуэрториканцами, и мексиканцами, и выходцами из Доминиканской Республики, Сальвадора и Гватемалы, не считая горстки тупоумных финнов, до которых все еще не дошло, что все их финские собратья уже лет тридцать назад удрали из этого района, спасаясь от нашествия варварских орд, – так что, глядя в окно, можно было подумать, что мы проезжаем через парковку у здания ООН после нанесения по нему ракетного удара.

Да, эта часть Сансет-парка была той еще дырой: равнина асфальта и грязной земли, из которой росли полуразвалившиеся склады, заброшенные магазины и гниющие причалы, покрытые птичьим пометом. Даунтаун Манхэттена – куда я вообще-то направлялся этим утром – находился всего в нескольких милях к западу отсюда, на другом берегу грязной Истривер. С удобного пункта наблюдения на заднем сиденье лимузина я взирал на мощное течение реки, на вздымающиеся вверх небоскребы Нижнего Манхэттена и на роскошную дугу моста Верразано, тянувшегося на далеко не столь роскошный Стейтен-Айленд.

Как и предполагалось, ровно в девять утра Мансур подъехал к мрачному подземному паркингу на южной стороне мрачной улицы с двусторонним движением. Я вылез из лимузина и сказал:

– Мансур, жди, пока я тебя не вызову, – а мысленно добавил: и в мое отсутствие не взорви, пожалуйста, какой-нибудь мост. Потом я захлопнул дверцу машины и стал спускаться по лестнице на нижний уровень паркинга.

И тут же услышал знакомый голос:

– Джордан! Сюда!

Я посмотрел направо и увидел специального агента Грегори Коулмэна. Он стоял рядом с типичной машиной специального агента: американская, четыре двери, ни царапинки, возраст – года два. В данном случае это был бордовый «форд торос» 1997 года со слегка затененными стеклами и без мигалки. Коулмэн стоял со скрещенными руками, прислонившись к задней правой дверце машины с пассажирской стороны в позе торжествующего воина.

Рядом с ним с милой улыбкой на лице стоял его напарник-стажер, специальный агент Билл Маккроган. Я видел Маккрогана только раз, в ночь моего ареста, и по какой-то необъяснимой причине он мне понравился. Он казался слишком добрым для агента ФБР, но я был уверен, что, когда Коулмэн воспитает своего стажера, от доброты ничего не останется. Маккроган был на несколько дюймов выше Коулмэна, чуть побольше пяти футов десяти дюймов ростом, и на вид ему было лет тридцать. У него была густая грива кудрявых каштановых волос, крупные черты лица и ничем не примечательное телосложение. Он поглядывал своими бледно-голубыми глазками сквозь очки в тонкой оправе, которые придавали ему какой-то набожный вид. «Он, наверное, мормон, – подумал я, – скорее всего, из Солт-Лейк-Сити или из Прово, а может быть, даже с холмов Айдахо… хотя какая, на фиг, разница».

Коулмэн, напротив, был похож на итальянца или на грека, хотя, судя по его фамилии, я бы скорее сказал, что он немецкого происхождения [9]. Да, он, наверное, спустился к нам прямо с холмов Баварии. Он был примерно одного со мной роста, чуть больше пяти футов семи дюймов, и весил не больше ста шестидесяти фунтов. Он был широк в плечах, но не слишком. У него были тонкие, даже, может быть, чуть заостренные черты лица, а такие черты всегда вызывают подозрение, особенно у меня. У него были короткие каштановые, расчесанные на косой пробор волосы, и кое-где за ушами уже виднелась седина. Она, наверное, появилась потому, что последние пять лет он только тем и занимался, что преследовал меня, а от этого любой поседеет. У него была гладкая оливковая кожа, орлиный нос, высокий лоб и самый пронзительный взгляд карих глаз, какой только можно было вообразить. Глаза его казались зорче, чем у орла. Он был примерно одного со мной возраста, что означало, что этот ублюдок начал следить за мной, когда ему еще не было тридцати! Господи – ну что это должен быть за человек, который зациклился на том, чтобы отдать другого человека в руки правосудия? Как же сильно он должен страдать от обсессивно-компульсивного расстройства личности? И почему его психопатия сконцентрировалась именно на мне? Что за гадость, блин!

– Вас приветствует команда США! – сказал агент Псих, широко улыбаясь и протягивая мне правую руку, на запястье которой были видны пластмассовые часы с круглым циферблатом, стоившие, на мой взгляд, максимум 59 долларов 99 центов.

Я с опаской пожал эту руку и взглянул в лицо Коулмэну, надеясь найти на этом лице признаки иронии. Но увидел я только искреннюю улыбку.

– Спасибо, – пробормотал я, – я так и знал, что вы будете ликовать. И не осуждаю вас за это ликование, – добавил я, пожимая плечами.

Тут включился Мормон:

– Ликовать? Да с того дня, как он тебя поймал, он чувствует себя совершенно несчастным. Ему ведь нравился сам процесс охоты, точно, Грег?

Псих поднял брови и покачал головой.

– Неважно, – он снова улыбнулся мне, но на этот раз его улыбка выглядела грустной, – как бы то ни было, я рад, что ты наконец решил присоединиться к хорошим парням. Ты поступаешь правильно. Я действительно так думаю.

Я снова пожал плечами:

– Я себя чувствую, словно я какая-то вошь.

– Нет-нет, ты совсем не вошь, – с жаром сказал Псих.

– Конечно, нет, – поддержал Мормон, улыбаясь своей белозубой мормонской улыбкой. – Какая еще вошь? Ты куда хуже!

И он засмеялся добрым мормонским смехом, а потом протянул свою чистую мормонскую руку, чтобы одарить меня своим мормонским рукопожатием.

Я улыбнулся этому доброму парню и с уважением пожал его святую руку. Потом я оглядел своих новых друзей. На обоих были темно-синие костюмы, накрахмаленные белые рубашки, консервативные синие галстуки и черные ботинки со шнурками (типичная униформа агента ФБР). Вообще-то они неплохо выглядели, все на них хорошо сидело, и костюмчики были отлично выглажены.

Я-то был одет куда более модно. Я решил, что в первый день моего стукачества важно хорошо выглядеть, и очень тщательно подобрал одежду. На мне был однобортный синий саржевый костюм за 2200 долларов, оксфордская рубашка с воротничком на пуговицах, солидный синий крепдешиновый галстук и черные ботинки на шнурках. Но их-то ботинки были просто рабочей обувкой, а мои – из мягчайшего велюра, сделаны на заказ в Англии и стоили 1800 баксов. «Вот какой молодец, – подумал я, – хоть по части обуви их обставил».

И по части часов, кстати, тоже.

Ну конечно. Ради сегодняшнего торжества я надел швейцарские «Табба» за 26 тысяч долларов на кожаном ремешке шоколадного цвета с огромным белым прямоугольным циферблатом. Это были как раз такие швейцарские часы, которые сразу говорят о богатстве их владельца тому, кто в этом понимает. Но они не показались бы ничем особенным людям с таким доходом, как у Коулмэна или Маккрогана. Это был хитрый ход с моей стороны – оставить часы «Булгари» дома. В конце концов, зачем вызывать зависть у моих новых друзей? И к тому же они, может быть, имеют право просто сорвать часы с моего запястья и надеть их на собственную руку (берут же на войне трофеи)? Надо будет спросить Магнума об этом.

Мы с Мормоном все еще пожимали друг другу руки, когда он сказал:

– Да нет, серьезно, ты действительно поступаешь правильно, Джордан. Добро пожаловать в команду США.

– Ну да, – ответил я с изрядной доли иронии, – я ведь делаю то единственное, что могу сделать, правда?

Оба они поджали губы и медленно кивнули, как бы говоря: «Да, если твоей жене грозит обвинение, то выбор у тебя невелик, это уж точно!» Потом Коулмэн произнес:

– Кстати, прости за весь этот маскарад, но мы боимся, как бы кто-нибудь из твоих старых друзей не начал за тобой следить. Так что нам придется немного поездить по Бруклину, чтобы стряхнуть хвост.

«Прекрасно! – подумал я. – У агента Психа, должно быть, есть какая-то информация, которую он не хочет мне сообщать: например, что кто-то хочет моей смерти!» Мне никогда не приходило в голову, что меня могут убить из-за моих показаний, но теперь, подумав, я понял, что это многим может прийти в голову. А может, мне стоит просто убить самого себя прямо сейчас и избавить всех остальных от лишних хлопот? Герцогиня будет в восторге! Она станет плясать на моей могиле и распевать: «Все дело в этих чертовых деньгах! В этих чертовых деньгах!» А потом она разведет ритуальный костер и сожжет на нем наше свидетельство о браке.

Господи, мне надо взять себя в руки! Мне надо сосредоточиться. Надо выбросить эту блондинистую суку из головы. Мне надо сконцентрироваться на этих стукачах, на этих ублюдках!

Я сделал глубокий вдох и спросил:

– И кто же, по вашему мнению, может за мной следить?

Псих пожал плечами.

– Я не знаю. А как ты думаешь, кто?

Я тоже пожал плечами.

– Не знаю. Да кто угодно, наверное, – я сделал паузу, а потом добавил: – кто угодно, кроме моей жены. Дело в том, что ей вообще наплевать, где я, куда я направляюсь, лишь бы только я не приближался к ней.

– Неужели? – удивился Псих. – А почему ты так говоришь?

– Да потому что, блин, она меня ненавидит! Вот почему я это говорю!

«И потому, что прошлой ночью она сказала, что никогда больше мне не даст», – добавил я про себя.

– Вот как, – пробормотал Коулмэн, – удивительно.

– Да ну? И почему это вас удивляет?

Псих снова пожал плечами.

– Не знаю. В ту ночь, когда тебя арестовали, нам показалось, что она действительно тебя любит. Вообще-то, я даже спросил ее, любит ли она тебя, и она сказала, что любит.

– Это точно, – подтвердил Мормон.

Я прищурился, как будто в смущении.

– А зачем, ребята, вы спрашивали об этом мою жену? Вам не кажется, что это довольно избитый прием?

– Ну-у, – протянул Псих, – ты даже представить себе не можешь, сколько всего можно узнать от недовольной жены. Иногда я еще не успеваю надеть браслеты на мужа, а жена уже кричит: «Деньги спрятаны в подвале! Этот урод мухлевал с налогами!» – Псих усмехнулся: – Но не твоя жена. Она ничего не сказала.

– Ни словечка, – подтвердил Мормон, – может, я ошибаюсь, но мне кажется, что твоя жена все еще тебя любит.

– Ну ладно, не хочется прерывать нашу приятную беседу, – задумчиво сказал Коулмэн, – но пора бы нам прокатиться. Тем более, что здесь так воняет… чем-то…

– Собачьим дерьмом? – подсказал я.

– Да, похоже на то, – ответил Коулмэн и открыл заднюю правую дверцу машины: – Пожалуйста, ложись на заднее сиденье и постарайся не высовываться, хорошо?

Несколько секунд я смотрел на Психа, пытаясь понять, не предполагает ли он, что снаружи нас поджидает снайпер, готовый разнести мне голову. Но я тут же отверг эту мысль как смешную: в конце концов, если кто-то захочет меня убить, то он подождет более удобного случая и не будет это делать в тот момент, когда со мной два агента ФБР.

Так что я спокойно пожал плечами, залез в машину, и мы поехали сквозь мерзкую помойку Сансет-парка. Мы несколько раз поворачивали направо и налево, а иногда разворачивались и ехали в обратную сторону, пока они сбрасывали воображаемые хвосты. Все это время мы говорили только о пустяках, так как все мы понимали, что не стоит обсуждать важные вещи в отсутствие моего адвоката.

К моему удивлению, было похоже на то, что оба они искренне озабочены крахом моего брака и особенно тем, как это может повлиять на моих детей. Они снова рассказали мне, как Герцогиня проявила свою любовь ко мне в ночь моего ареста, и я немного воспрянул духом. Мало того, они оба были убеждены, что, когда пройдет первый шок, она захочет остаться со мной. Но я знал, что это не так: они не знали Герцогиню так же хорошо, как я. Раз она решила, что уйдет, то не о чем было больше говорить.

К тому моменту, когда мы подъехали к Бруклинскому мосту, я совсем приуныл. Приближался тот момент, когда отступать уже будет поздно. До здания ФБР оставалось ехать минут пять.

«Да, – подумал я, – наступают мрачные времена, можно не сомневаться». Хотелось бы только понять, насколько густым будет мрак. Я сделал глубокий вздох и постарался успокоиться, но не вышло.

Скоро я буду петь на Корт-стрит.

Глава 6

Ублюдок и ведьма

Нью-йоркское региональное отделение ФБР занимало двадцатый, двадцать первый и двадцать второй этажи 42-этажной башни из стекла и бетона, возносившейся над районом Трайбека – частью Нижнего Манхэттена. Неподалеку пролегала Уолл-стрит, стояли здания федеральных судов, Центр международной торговли и наименее почитаемое из всех правительственных ведомств: Управление по вопросам иммиграции и натурализации.

Меня провели по длинному узкому коридору в подвальное помещение, Коулмэн и Маккроган шагали по обе стороны от меня. Коулмэн рассказывал, что мы находимся в той части здания, которая используется для опроса агентов.

Я покорно кивал и шел дальше, подавляя в себе желание спросить его, считаются ли в ФБР слова опрос и допрос синонимами. В любом случае у меня не было сомнений в том, что здесь происходило много такого, что не полностью совпадало с принципами Билля о правах (ну не знаю, может быть, какие-нибудь легкие пытки, небольшое лишение сна и прочие нарушения прав человека в цивилизованном варианте). Но я решил придержать эти подозрения при себе и просто продолжал кивать и идти с бесстрастным выражением лица, и они привели меня в маленькую комнату для опроса агентов, находившуюся в конце коридора.

В этой комнате вокруг дешевого деревянного стола для совещаний сидели в дешевых черных креслах три человека. В комнате не было окон, и только несколько ламп дневного света озаряли ее синим чахоточным сиянием. Стены, совершенно голые, были выкрашены в унылый больничный белый цвет. С одной стороны стола, широко улыбаясь, сидел мой верный адвокат Грегори Джей О’Коннел, он же Магнум, выглядевший таким же огромным и таким же франтоватым, как и всегда. На нем был серый костюм в мелкую полоску, нарядная белая рубашка и красный полосатый галстук. Он чувствовал себя совершенно в своей тарелке, так как раньше сам был прокурором, и только теперь ему выпало удовольствие не обвинять, а защищать виновного.

Напротив Магнума сидели мужчина и женщина, мужика я уже видел в суде, где он так мило выступил против моего выхода под залог. Его звали Джоэл Коэн, два с лишним года назад он объединил усилия с Психом в борьбе за передачу меня в руки правосудия, и ему удалось сделать то, на чем обломались с полдюжины предыдущих помощников прокурора.

Суть дела заключалась в том, что каким бы проницательным и самоотверженным ни был Псих, он нуждался в таком же проницательном помощнике в прокуратуре, чтобы все было законно. Псих сам по себе мог только вести расследование, а для предъявления обвинения ему нужен был такой ублюдок, как Джоэл Коэн.

В данный конкретный момент Ублюдок сидел в кресле, положив тощие руки на стол. Он, прищурившись, смотрел на меня и, конечно же, в глубине души облизывался. На нем был дешевый серый костюм, дешевая белая рубашка, дешевый красный галстук, и вместе они производили удручающее впечатление. У него также были короткие кудрявые каштановые волосы, высокий лоб, мясистый нос и бледное лицо. При этом Ублюдок выглядел вполне неплохо, просто был каким-то неухоженным, словно только что выскочил из постели и сразу помчался в офис.

«Но так, конечно, нарочно задумано», – подумал я. Да-да, Ублюдок как бы отправлял мне послание: теперь, когда мы находимся в его мире, цена его костюма, репутация его химчистки и вкус его парикмахера ничего не значат. У него была власть, а я был его пленным – как бы я ни выглядел. Коэн был среднего роста и веса, хотя, как я уже говорил, он сутулился, словно какой-то дегенерат, и от этого казался ниже своего роста. Не сомневаюсь, что он испытывал ко мне такое же презрение, как и я к нему. Сейчас на его лице прямо-таки было написано: «Добро пожаловать в мое подземное логово, несчастный! Приступим к пыткам!»

Третьим человеком к комнате было похожее на мышку маленькое существо по имени Мишель Эдельман. Она сидела слева от Ублюдка. Я никогда ее раньше не видел, но зато много о ней слышал. Ее прозвали Злой Ведьмой Востока – из-за ее удивительного (как физического, так и морального) сходства с мерзкой старухой из «Волшебника из страны Оз». А так как Мишель (как и Джоэл) были помощниками прокурора по Восточному округу Нью-Йорка, то это прозвище приобретало особый смысл.

Ведьма была коротышкой – пять футов два дюйма, с длинной гривой темных курчавых волос, черными глазами-бусинками, тонкими бордовыми губками и срезанным подбородком. Можно было представить, как усилилось бы ее сходство с мышью, если бы она взяла в лапки кусочек швейцарского сыра и начала его грызть. А уж как она была бы похожа на ведьму, если бы оседлала метлу и полетала по комнате для опроса агентов! На ней был темно-синий брючный костюм, а на лице застыло суровое выражение.

– Доброе утро, – произнес Магнум, – позволь представить тебе людей, с которыми в ближайшие несколько месяцев тебе придется провести довольно много времени.

Он сделал жест в сторону Ведьмы и Ублюдка, и те дружно кивнули. Потом адвокат сказал:

– Джордан, это Джоэл Коэн, которого, как я понимаю, ты уже имел удовольствие видеть.

Я перегнулся через стол и пожал руку Ублюдку, ожидая, что он в ту же секунду защелкнет на ней наручник.

– А это Мишель Эдельман, которую, как я полагаю, ты еще не имел удовольствия видеть.

Теперь я пожал руку Ведьме, уверенный, что она тут же превратит меня в тритона.

– Я хочу, чтобы все знали, что Джордан полностью готов к сотрудничеству, – сказав это, Магнум энергично кивнул, чтобы подчеркнуть свои слова. – Он собирается действовать честно и прямо, и уверяю вас, он владеет бесценной информацией, которая поможет вам в вашей борьбе против совершаемых на Уолл-стрит преступлений и несправедливостей.

И Магнум снова кивнул.

Что за чушь! Ну и ну!

– Отлично, – ответил Ублюдок, предлагая мне занять место рядом с Магнумом, – мы все с нетерпением ждем ваших показаний, Джордан, и хочу заявить от лица всех присутствующих, что мы не испытываем никаких дурных чувств по отношению к вам.

Краем глаза я заметил, как Псих, усаживавшийся вместе с Мормоном по бокам от Ведьмы и Ублюдка, выпучил глаза.

– И если вы будете вести себя правильно, то с вами поступят по-честному.

Я благодарно кивнул, не веря ни одному его слову. Псих поступил бы со мной честно: он был человеком чести. Но не Ублюдок, у этого был на меня зуб. Насчет Ведьмы я не был уверен. По словам Магнума, она ненавидела всех мужчин, включая Психа и Ублюдка, так что я не представлял для нее какого-либо отдельного интереса. Главную проблему составлял Ублюдок. Надеюсь, он перейдет на другую работу до вынесения мне приговора. Тогда все будет в порядке.

Я очень скромно произнес:

– Джоэл, я верю вашему слову и, как уже сказал Грег, я полностью готов к сотрудничеству. Спрашивайте все, что вам нужно, и я постараюсь ответить как можно лучше.

– Итак, вы утопили свою яхту, чтобы получить страховку? – резко встряла Ведьма. – Давайте-ка послушаем правду!

Я посмотрел на Ведьму и спокойно улыбнулся. На столе стоял высокий графин с водой, а рядом с ним шесть стаканов, один из которых был наполовину полон. А что, если я швырну в нее этот стакан с водой? Она, наверное, закричит: «Помогите, я сейчас растаю! Я сейчас растаю!» Но я решил оставить эту мысль при себе и сказал только:

– Нет, Мишель. Если бы я хотел это сделать ради страховки, то не стал бы ее топить, когда на борту были моя жена и я.

– Почему? – возразила Ведьма. – Это же прекрасное алиби!

– Но это еще более прекрасный способ убить себя, – оборвал ее Псих. – Мишель, он попал в шторм. Почитай журнал «Яхтенный спорт», там же все это описано.

Магнум с большой убежденностью сказал:

– Я могу заверить всех присутствующих, что Джордан не топил свою яхту ради страховки. Правда, Джордан?

– Безусловно, – ответил я, – Но не буду отрицать, что она мне была отвратительна. Сто семьдесят футов плавучей головной боли. Она все время ломалась, а деньги на нее исчезали быстрее, чем те, что были собраны для помощи Гаити.

Я с безразличным видом пожал плечами:

– Я был рад, когда она утонула.

Неужели они действительно хотят, чтобы я рассказал им, как утонула моя яхта? Это действительно был несчастный случай. Я был виноват только в неправильной оценке ситуации, так как моя способность соображать в тот момент была… не очень высока. Я находился под воздействием такого количества наркотиков, что от них могла бы приторчать вся Гватемала, и поэтому заставил капитана вывести корабль в море во время восьмибалльного шторма, просто чтобы поразвлечься.

– Как бы то ни было, – продолжал Магнум, – Мишель, он вам ответил. Это был несчастный случай.

Я согласно кивнул, обретая уверенность после такого начала разговора. Оно было абсолютно безобидным, и мы с Магнумом прекрасно его провели и сумели отразить Ведьмины чары. Во всяком случае, так мне показалось, но тут Ублюдок сказал:

– А правда ли, что, когда яхта тонула, вы позвонили Дэнни Порушу и сказали ему, что у вас на заднем дворе спрятаны десять миллионов долларов и что, если вы с женой погибнете, он должен их выкопать и передать их вашим детям?

Я посмотрел на них на всех поочередно, а все они, включая Магнума, уставились на меня. Псих сухо улыбался, как бы говоря: «Вот видишь, Джордан, я знаю о тебе такие вещи, о которых ты и подумать не мог!» А у Мормона, наоборот, на лице играла довольно ехидная усмешка, как будто говорившая: «Я готов поделиться с тобой этими десятью миллионами, если ты дашь мне карту, на которой показано, где зарыты сокровища, а остальным ничего не скажешь». У Ведьмы же и Ублюдка были мрачные рожи, которые, казалось, говорили: «Ну давай, начинай врать и увидишь, что будет!»

Как ни странно, я понятия не имел, что они имели в виду. Я был поражен по трем причинам: во-превых, потому что я никогда даже десять долларов не зарывал у себя на заднем дворе, не то что десять миллионов, во-вторых, доказать это было невозможно, разве что привести Психа ко мне на задний двор с киркой и лопатой и дать ему перекопать шесть акров, засеянных очень дорогой бермудской травой. А в-третьих, Ублюдок так сформулировал свой вопрос, что было понятно: информация исходит от самого Дэнни Поруша, и, значит, он тоже начал давать показания.

А это было и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что означало, что мне не придется давать показания против него – а ведь Магнум говорил, что придется. Но, с другой стороны, Дэнни был моей правой рукой, а значит, все, что я им расскажу, они будут проверять у него. Следовательно, мне надо быть невероятно осторожным и избегать откровенной лжи. На ней будет очень легко попасться. Мне оставалось рассчитывать только на умолчание. В конце концов, я могу придержать какую-то информацию под видом провалов в памяти.

Я ответил с некоторым намеком на презрение в голосе:

– Джоэл, я в жизни не слышал ничего смешнее, – я покачал головой и выдавил из себя циничную ухмылку. – Уж не знаю, где вы берете информацию, но клянусь, что это абсолютная выдумка.

Я покосился на Психа. Тот сидел с бесстрастным лицом, чуть прищурив свои ястребиные глаза, и словно измерял мой рост. Я посмотрел ему в глаза и сказал:

– Уверяю вас, Грег, тот, кто сказал вам это, морочит вам голову. Задумайтесь на минутку: кто в здравом уме будет зарывать десять миллионов долларов на заднем дворе? Мне пришлось бы ночью рыть яму и до восхода солнца снова засадить свой газон. А я не так чтобы очень приучен к физическому труду. По правде говоря, в последний раз, когда у меня перегорела лампочка в настольной лампе, я выбросил всю лампу целиком.

Говоря это, я смотрел ему прямо в глаза.

– У вас весьма опытный адвокат, – прошипел Джоэл, – так что я уверен, он объяснил вам, что, если мы поймаем вас на лжи или на попытке каким-либо образом ввести нас в заблуждение, мы имеем право разорвать наше соглашение о сотрудничестве и выбросить его в помойку. – Он холодно улыбнулся мне. – А это значит, что при вынесении вам приговора судья не получит письмо 5К [10], и, следовательно, тридцать лет в…

Магнум тут же перебил Ублюдка:

– Эй, потише, Джоэл! Успокойся! Джордан прекрасно осведомлен о своих обязательствах и полон желания жить в соответствии с ними.

Ублюдок пожал плечами.

– Я и не говорю, что он не будет их выполнять, – отрезал он, – но по закону я обязан предупредить его о поистине ужасных последствиях, которые могут возникнуть, если приговор будет вынесен без учета письма 5К.

«И как же я буду этому рад», – подразумевал тон этого ублюдка. Тем временем Ублюдок посмотрел мне прямо в глаза и добавил:

– И помните, что любая информация, которую вы нам предоставите, может быть использована против вас, если вы передумаете и все-таки решите выйти в суд.

– Я прекрасно это знаю, – спокойно ответил я, – Грег все это мне вчера объяснил. Но вам не стоит беспокоиться: я не позволю вам разрушить мою жизнь, Джоэл.

Как я ни сдерживался, последние слова содержали здоровую дозу иронии.

– По-моему, мне пора переговорить с моим клиентом, – сказал Магнум. – Не дадите нам пару минут?

– Нет проблем, – ответил Ублюдок и встал.

Он улыбнулся Злой Ведьме Востока, которая тоже поднялась, а за ней встали и Псих с Мормоном. Затем они цепочкой удалились, а я вскочил со стула и зарычал:

– Это просто дерьмо какое-то, Грег, просто, блин, дерьмо! Ты был прав насчет него, он просто козел! А еще эта Мишель Эдельман! Ну что за сучка! Надо дать ей метлу, блин, и пусть улетает в страну Оз!

Магнум согласно кивал и постепенно поднимался из кресла, пока не оказался на две головы выше меня. Затем он с дружеской улыбкой сказал:

– Во-превых, я хочу, чтобы ты успокоился. Сделай глубокий вдох и посчитай до десяти, а потом мы поговорим о закопанных на твоем заднем дворе десяти миллионах.

Я посмотрел на Магнума, чья голова теперь, казалось, задевала флуоресцентные лампы.

– Сядь ты ради бога, – попросил я, – ты такой, блин, длинный. Когда мы оба стоим, я как-то теряю перспективу.

Я показал ему на его стул.

– Не такой уж ты низкорослый, – ответил он, глядя сверху вниз на мою макушку, как будто я был мошкой, – у тебя просто комплексы.

Он чуть нагнулся и положил свою здоровенную ладонь мне на плечо.

– Вообще-то, когда все будет позади, я думаю, тебе надо будет обратиться к врачу.

Я резко выдохнул:

– Отлично, я поговорю с тюремным психологом в свободную минутку – когда меня не будет трахать в задницу Буба Бык, – я раздраженно покачал головой: – Нет, Грег, я не зарывал деньги на заднем дворе и нигде их не зарывал, вообще-то.

– Прекрасно, – сказал Магнум, усаживаясь обратно, – тогда тебе нечего об этом беспокоиться. Джоэл должен будет написать письмо 5К, даже если он тебе не поверит. Он может придержать письмо только в том случае, если поймает тебя на прямой лжи. Но тебе придется дать ему отчет о твоих финансах.

Он остановился на короткое мгновение.

– И в эту справку тебе придется включить все наличные, какие у тебя только есть. Если вдруг что-то выплывет, – он выпучил глаза, – это будет очень плохо для тебя, очень, очень плохо. Сколько сейчас у тебя налички?

– Немного, – ответил я, – может, миллион или чуть меньше.

– И все?

– Да, все. Может быть, ты забыл, что я вывез наличность в Европу? Как, по-твоему, я здесь оказался? Улицу в неправильном месте перешел?!

– Я понимаю, что ты вывез деньги в Европу, но это не значит, что ты вывез все деньги.

Магнум остановился и покрутил своей длинной мускулистой шеей, а его позвонки при этом уныло потрескивали. Потом он сказал:

– Послушай, я сейчас выступаю в роли адвоката дьявола и пытаюсь предсказать, о чем может подумать Джоэл. Полагаю, он может тебе не поверить.

Я с ужасом покачал головой.

– Давай я тебе кое-что объясню, Грег: последние четыре года я формально не был владельцем брокерской фирмы, а просто контролировал брокеров из-за кулис, понятно?

Он кивнул.

– Так, слушай дальше: так как я не владел никакими брокерскими фирмами, то я получал акции, появлявшиеся на рынке, и я давал владельцам фирм откаты наличностью.

Я остановился, обдумывая, как бы попроще объяснить Магнуму (который не был жуликом), как обстоят дела в мире жуликов.

– Короче говоря, в начале девяностых, когда я владел «Стрэттоном», то получал откаты наличкой. Но после того как меня выкинули из брокеров и я стал действовать подпольно, все перевернулось, и теперь я платил откаты – я платил владельцам брокерских фирм. Понимаешь?

Он снова кивнул.

– Понимаю, – доверительно сказал он, – это кажется мне вполне разумным.

Я тоже кивнул.

– Хорошо, потому что так случилось, что это правда, – я пожал плечами. – Вообще-то, у меня даже миллиона долларов нет. Оставшиеся деньги хранит моя теща.

– А это еще почему? – спросил потрясенный Магнум.

Как он наивен! Магнум был прекрасным адвокатом, но не умел мыслить, как настоящий преступник. Мне придется просветить его.

– Потому что в ту ночь, когда меня арестовали, я думал, что Коулмэн вернется с ордером на обыск. Поэтому я сказал Надин, чтобы та передала наличные деньги своей матери для хранения. Но я могу забрать их в любой момент. Ты считаешь, надо это сделать?

– Да, надо. И если снова поднимется вопрос о наличности, то тебе надо будет самому, не дожидаясь их вопросов, сообщить им эту информацию. Помни, пока ты с ними честен, у тебя не будет проблем.

Он полез в карман своего пиджака и вытащил оттуда желтый, втрое сложенный по длине листок бумаги, на каких обычно пишут официальные бумаги. Потом он улыбнулся, трижды быстро поднял брови и положил листок на стол. Он вытащил очки, развернул драгоценный документ и сказал:

– Вот список людей, на которых, по твоим словам, у тебя есть информация. В нем девяносто семь имен, и некоторые из них представляют очень большой интерес, – он покачал головой. – Неужели ты действительно совершал преступления с участием всех этих людей? – недоверчиво спросил он. – Это же почти невозможно.

Я поджал губы и медленно кивнул. Потом сел рядом с моим адвокатом и с минутку изучал этот достопочтенный список, который был похож на справочник «Кто есть кто среди злодеев с Уолл-стрит». В компании со злодеями с Уолл-стрит оказались также некоторые политики-взяточники, коррумпированные офицеры полиции, пара судей, кучка мафиози и несколько бухгалтеров, адвокатов, исполнительных директоров и финансовых директоров, да плюс около дюжины обычных людей, которые вообще не были брокерами, но действовали как мои представители – так на Уолл-стрит обычно называли подставных.

У меня оборвалось сердце, и я сказал:

– Стыд и позор, – я еще раз просмотрел лист, в отчаянии качая головой. – Как это отвратительно, Грег, как же это отвратительно. Я думал, что некоторые из этих имен ты пропустишь, некоторых моих друзей, вот Липски, например… и Элиота Лавиня… ох… и Энди Грина.

Магнум медленно покачал головой.

– Я не мог этого сделать, – сурово сказал он, – это бы только ухудшило твое положение. Если бы я вычеркнул из списка хотя бы одного из твоих друзей, то это бы еще больше подогрело интерес властей к нему.

Я покорно кивнул, понимая, что Магнум прав. Еще вчера, когда мы составляли этот список, он казался не очень важным. Мы даже немножко над ним посмеялись, заметив, как смешно, что людей из самых разных сфер жизни можно было подкупить обещанием быстрых денег с Уолл-стрит. Казалось, что жадность при возможности мгновенного обогащения охватывала каждого. Она пересекала все этнические границы, заражала все возрастные группы. В списке были чернокожие, белые, азиаты, испаноязычные, индийцы, индейцы, молодые, старые, здоровые, больные, мужчины, женщины, гомосексуалы, бисексуалы, кто угодно. Казалось, никто не мог устоять перед соблазном получить безо всякого риска сотни тысяч долларов. «Какой печальный итог – этот ваш капитализм XX века», – подумал я.

Через пять минут список все еще лежал на столе, хотя теперь в комнате было уже больше людей. Ублюдок, Ведьма, Псих и Мормон вернулись, плюхнулись в свои кресла и уставились на список, как будто это был Святой Грааль.

– Весьма обширный список, – восхитился Ублюдок. Затем он поднял глаза и улыбнулся мне относительно дружелюбной улыбкой, а потом сказал: – Если это заявка на будущее, Джордан, то тогда у вас все будет хорошо.

Он снова посмотрел на список и забормотал:

– Очень хорошо, да уж, отлично…

Я услужливо улыбался и старался не слушать. И пока Ублюдок продолжал восхищаться моим списком, я задумался о том, что бы он сейчас сказал, если бы я поместил в этом списке всех шлюх. Ведь этих-то набралась бы тысяча или по крайней мере пять сотен. Что бы об этом подумала Ведьма? Попыталась наслать на меня чары импотенции? Она, безусловно, слыхала о том, что мы, стрэттонцы, классифицировали шлюх, как акции: самые лучшие назывались Голубыми фишками, а самые мерзкие – Розовыми листочками (на розовых листах составлялся список внебиржевых акций с маленькой стоимостью или вообще ничего не стоивших). Где-то в сумрачной середине располагались «насдаки», которые или уже выпали из состава Голубых фишек, или никогда не были достаточно горяченькими, чтобы мы присвоили им высший статус.

– …Вот с этого и начнем, – громко сказал Ублюдок, закончив, наконец, свое бормотанье. Он взял дешевую ручку «Бик» и невероятно серьезным голосом спросил: – В какую среднюю школу вы ходили?

– Пи-Эс 169, – ответил я.

Он кивнул и записал мой ответ в свой желтый официальный блокнотик.

– В Бэйсайде?

– Да, в Бэйсайде, в Квинсе.

Он и это записал, а затем уставился на меня, как будто ждал, что я еще что-то скажу. Но я ничего не сказал. Я молча сидел и ждал, когда он задаст следующий вопрос.

– Не стесняйтесь отвечать подробно, – сказал Ублюдок, – в нашем случае меньше не значит лучше.

И он натянуто улыбнулся.

Я понимающе кивнул.

– Конечно, – ответил я и снова замолчал.

Я даже не пытался достать Ублюдка, просто за долгие годы я привык давать краткие ответы на официальные вопросы. Вообще-то, меня в общем и целом уже допрашивали не менее пятидесяти раз – в основном Национальная ассоциация биржевых дилеров, но случалось мне отвечать и на вопросы Комиссии по ценным бумагам и биржам, и на вопросы комитета Сената по этике, который проводил расследование о получении взяток одним из их наименее уважаемых сенаторов.

Меня всегда инструктировали отвечать только «да» или «нет» – и не сообщать дополнительной информации, исходя из того, что, как мне казалось, хотел услышать тот, кто меня допрашивал. Я понимал, что правила теперь изменились, но старые привычки были сильны.

Мы помолчали еще немного, а затем Ублюдок все-таки спросил:

– Вы были отличником в школе?

– Да, – с гордостью ответил я, – у меня всегда были одни пятерки.

– Были ли у вас проблемы с дисциплиной?

– Ничего серьезного, хотя однажды я действительно был наказан за то, что стащил шапку с головы у девочки, когда та шла домой из школы.

Я пожал плечами.

– Это было в третьем классе, так что в моем личном деле этого не осталось, – я минутку подумал, – вы знаете, как это ни смешно, но я могу вспомнить все проблемы, которые были у меня в жизни из-за женщин.

«А точнее, – подумал я, – из-за моего желания переспать с ними».

Наступило молчание, которое несколько затянулось. Наконец я глубоко вздохнул и сказал:

– Вы хотите, чтобы я рассказал вам обо всей своей жизни? Вам это нужно?

– Да, – ответил Ублюдок, медленно кивая, – именно это нам и нужно.

Он отложил свою ручку, откинулся на спинку кресла и сказал:

– Я уверен, что некоторые из наших последних вопросов показались вам немного смешными, но уверяю вас, что это совсем не смешно. Когда вы будете стоять на свидетельской трибуне, то защита попытается представить вас преступником-рецидивистом, прирожденным лжецом, который скажет все что угодно, только бы слететь с крючка. И там, где они заподозрят грязь – даже в вашем детстве, – они начнут копать. Они используют все возможное, чтобы вас дискредитировать.

– Джоэл прав, – согласился Магнум, – они вытащат все что угодно. И обвинение должно сообщить о ваших проступках присяжным до того, как у защиты появится такая возможность. Другими словами, нам надо первыми покопаться в вашем грязном белье, где не должно быть никаких секретов, даже не имеющих никакого отношения к нашему делу.

– Точно, – проскрипел Ублюдок, – мы просто не оставим защите никаких шансов.

Тут вступил Псих:

– Мы не можем допустить никаких сюрпризов. Это противоречит нашим целям. Мы хотим знать все самые интимные подробности вашей жизни – все, что вы делали с того момента, как себя помните.

Тут выступила Ведьма:

– Это относится не только к употреблению вами наркотиков, но и к вашей склонности к проституткам, особенно с учетом того, что об обеих этих привычках вы с готовностью сообщили прессе.

А Ублюдок добавил:

– И с учетом того, что обе эти привычки будут, конечно же, использованы любым хорошим защитником.

После нескольких мгновений неловкого молчания я сказал:

– Все это, конечно, прекрасно, но у меня сложилось впечатление, – тут я подавил в себе желание посмотреть Магнуму прямо в глаза и поразить его смертельными лучами, – что подобные дела редко рассматриваются в суде, что обычно люди заключают досудебное соглашение или же сотрудничают со следствием.

Ублюдок пожал плечами.

– В большинстве случаев так и есть, но я бы не стал на это рассчитывать. В конце концов, всегда находится один упертый, который идет в суд.

Все дружно покивали, включая Магнума, который старательно изучал свои записи. «Ну и хрен с ним, – подумал я, – пусть фишки лягут как придется».

– Вы знаете, – небрежно заметил я, – мне, конечно, всего тридцать шесть лет, но у меня была весьма насыщенная жизнь. Мой рассказ может занять довольно много времени.

Псих криво улыбнулся.

– Я пытался разобраться в вашей жизни в течение последних пяти лет, – сказал он, – и могу вас заверить, что лично у меня времени предостаточно.

– Да-да, давайте послушаем, – согласился Ублюдок.

– Только с этим может быть связана ваша надежда на сокращение приговора, – припечатала Ведьма.

Я проигнорировал Ведьму, посмотрел на Ублюдка и сказал:

– Ну хорошо, раз уж вы заговорили о Бэйсайде, то давайте начнем оттуда. Это такое же хорошее начало, как любое другое, особенно с учетом того, что оттуда родом большая часть первых стрэттонцев.

Я сделал паузу и задумался на минутку.

– И даже те, кто не были родом из Бэйсайда, переехали туда после того, как была создана фирма.

– Все переехали в Бэйсайд? – скептически уточнил Ублюдок.

– Не все, – ответил я, – но почти все. Видите ли, переезд в Бэйсайд был своеобразным проявлением преданности фирме, возможностью показать, что ты настоящий «стрэттонец». Я понимаю, что это звучит слегка абсурдно, как будто переезд в какой-то район может быть демонстрацией чего-то, но тогда именно так и было. Мы, как мафия, старались держаться подальше от чужаков.

Я пожал плечами.

– Если ты работал в «Стрэттон», то ты и общался только с другими стрэттонцами, и, значит, жил в Бэйсайде. Ты отворачивался от чужаков и доказывал таким образом, что ты принадлежишь к той же секте, что и все остальные.

– Вы называете «Стрэттон» сектой? – брызгая слюной, спросила Ведьма.

– Да, – спокойно ответил я. – Я именно это сказал, Мишель. Именно поэтому туда было так трудно проникнуть.

Я взглянул на Психа.

– Сколько дверей вы пытались открыть за последние годы? Наверное, как на бейсбольном стадионе?

– По меньшей мере пятьдесят, – ответил он, – а может, и больше.

– И каждую из них захлопывали перед вами, правда?

– Ну в общем, да, – неохотно ответил он, – никто не хотел со мной разговаривать.

– Во многом это происходило потому, что все зарабатывали так много денег, и поэтому никто не хотел раскачивать тележку с яблоками, – я остановился, чтобы мои слова получше дошли до них, – но это не все: самое главное – все защищали стрэттонский образ жизни. Вот что все делали: защищали нашу жизнь.

– Поясните, что вы понимаете под словами «наша жизнь», – с некоторым намеком на сарказм сказал Ублюдок.

Я пожал плечами.

– Ну, помимо всего прочего, это означало самые крутые тачки, самые модные рестораны, самые большие чаевые, самые клевые шмотки, – я, словно сам себе не веря, помотал головой, – мы ведь все делали вместе. Каждую минуту, пока мы бодрствовали, мы были вместе. И не только на работе, но и дома тоже.

Я заглянул прямо в темные, как ночь, глаза Ведьмы.

– Вот почему я говорю, что мы исповедовали культ «Стрэттон», Мишель. Там все были за одного, а один за всех, и, конечно, это многое значило для каждого. И никаких чужаков – никогда.

Я оглядел их всех.

– Вы понимаете?

Все, включая Ведьму, кивнули.

Ублюдок сказал:

– То, что вы говорите, вполне разумно, но мне казалось, что большинство ваших первых служащих были с Лонг-Айленда, из Джерико, из Сайоссета?

– Примерно половина, – быстро ответил я, – и на то была причина, но мы забегаем вперед. Давайте лучше обо всем по порядку.

– Прекрасно, – ответил Ублюдок, – очень продуктивный подход.

Я кивнул, собираясь с мыслями.

– Итак, вернемся к Бэйсайду. Как это ни смешно, но подростком я дал клятву, что уеду оттуда, как только разбогатею. Мне было около пятнадцати лет, когда я понял, что где-то есть другая жизнь – лучшая, как мне тогда казалось. Я имею в виду жизнь богатых и влиятельных людей. Вы помните, что я вырос в небогатой семье, так что такие экстравагантные штуки, как особняки, яхты, личные самолеты – все то, с чем теперь я ассоциируюсь, – были бесконечно далеки от меня. В Бэйсайде жил только средний класс, особенно в той части, где я вырос.

Я ностальгически улыбнулся.

– Все перебирались туда из Бронкса и других частей Квинса, из тех районов, которые… ну знаете… изменились. Мои родители переехали туда из Южного Бронкса, из того места, которое сейчас стало настоящей помойкой, – Джоэл, что же вы ничего не записываете?

– Все, что я записываю, я должен буду предоставить защите, кого бы она в конце концов ни защищала, – заговорщицки улыбнулся Ублюдок, – так что, в моем конкретном случае, как раз чем меньше, тем лучше. Но продолжайте, продолжайте, у меня прекрасная память.

Я кивнул:

– Хорошо. Мои родители переехали в Бэйсайд, чтобы избавить меня от неприятностей, связанных с детством в Бронксе. Мы жили в шестиэтажном доме в одном из тех районов с государственной поддержкой, которые тогда росли как грибы. Там было прекрасно: покрытые травой футбольные поля, детские площадки, забетонированные дорожки для прогулок, деревья для того, чтобы строить на них дома, кусты, чтобы играть в прятки. Но, что особенно важно, там были сотни детей, из которых потом можно было набрать множество будущих стрэттонцев. И все они получили хорошее образование, – я остановился, обдумывая свои слова, – хотя образование – это, конечно, палка о двух концах.

– Почему? – встрял Псих, который, по-моему, просто балдел от меня.

– Ну, – ответил я, – к тому времени, когда мы стали подростками, мы были уже достаточно образованными для того, чтобы понять, как мало нам было всего дано. Другими словами, мы понимали, что хоть и не умираем с голоду, как дети в Африке, но у других всего намного больше.

Я остановился для вящего эффекта.

– Так считали все у меня в районе. У нас были безграничные надежды и чувство, что мы все имеем право в один прекрасный день разбогатеть и переехать на Лонг-Айленд, где водятся настоящие деньги, а люди живут в собственных домах и ездят на «кадиллаках» и «мерседесах».

– Алан Липски жил в том же доме, что и вы? – спросил Псих.

– Да, – ответил я, – на том же этаже. И Энди Грин, которого вы, может быть, знаете под кличкой Вигвам, жил в нескольких кварталах от нас. Хотя тогда никто не звал его Вигвамом, он облысел только к одиннадцатому классу.

Я пожал плечами.

– А свой первый парик он завел на первом курсе колледжа. Вот тогда он стал Вигвамом.

Я снова пожал плечами, размышляя о том, не окажется ли Энди Грин в этой самой комнате в недалеком будущем. В конце концов, он возглавлял отделение корпоративных финансов «Стрэттон» и отвечал за поиск таких ценных бумаг, которые можно было бы выбросить на рынок и при этом остаться чистыми перед Комиссией по ценным бумагам. Он был хорошим человеком, но пришел бы в отчаяние, если бы ему пришлось отправиться в тюрьму, а там бы его заставили снять парик – несмотря на то, что это был самый ужасный парик по эту сторону бывшего железного занавеса.

– Ну ладно, – продолжил я, – в общем, Алан жил в квартире 5-К, а я жил в квартире 5-Ф, и мы были друзьями с пеленок. Полагаю, вы в курсе, что я дал Алану возможность получить соответствующую подготовку и финансирование, и я объяснил ему правила игры.

Все кивнули.

– А в благодарность за это они с Брайаном платили мне в год до пяти миллионов, ну как бы в возмещение. Но я снова забегаю вперед, это произойдет намного позже.

Ублюдок кивнул.

– Вы сказали, что у вас в детстве не было никаких проблем с дисциплиной: вас никогда не задерживали? Никаких подростковых правонарушений?

Я отрицательно покачал головой, и мне ужасно захотелось дать Ублюдку по морде за то, что он считает меня сорняком с самого начала. Но вместо этого я просто ответил:

– Как я вам уже сказал, я был хорошим ребенком, круглым отличником, – я на минуту задумался, – как и вся моя семья. Два моих старших двоюродных брата учились в Гарварде, и оба закончили лучшими у себя на курсе. Теперь они врачи. А мой старший брат, – полагаю, вы это знаете, Джоэл, – он один из самых уважаемых адвокатов по вопросам здравоохранения во всей стране. Он играл в покер с вашими друзьями из прокуратуры, но когда расследование моих дел стало набирать силу, то бросил играть. Думаю, он чувствовал себя неловко.

Ублюдок с уважением покачал головой.

– Я не знаком с вашим братом, но слышал о нем только прекрасные отзывы. Удивительно, как вы не похожи друг на друга.

– Да, – пробормотал я, – это, блин, просто чудо. Но мы все-таки родственники, и в молодости я был на него похож. Может быть, наши характеры различались, я был куда более открытым, а он всегда был интровертом, но я учился так же хорошо, как и он. А может быть, даже и лучше. Мне было удивительно легко учиться в школе. Даже после того, как я начал в шестом классе курить травку, я все равно получал одни пятерки. Наркотики начали мешать мне только в десятом классе.

Псих буквально подскочил с кресла.

– Вы начали курить травку в шестом классе? – спросил он.

Я кивнул, испытывая некое извращенное чувство гордости.

– Да, Грег, когда мне было одиннадцать лет. Старший брат одного моего друга торговал травой, и однажды, когда мы с Аланом ночевали у них дома, он как раз пришел.

Я остановился, улыбаясь при мысли о том, какое безумие – курить травку в одиннадцать лет.

– Но травка тогда не была такой крепкой, как сейчас, так что я совсем немножко приторчал. Я не натыкался на стены, как это будет во взрослом возрасте, – я хихикнул, – ну в общем, я баловался травкой еще пару лет, но это никогда не было для меня проблемой. Мои родители все еще думали, что со мной все в порядке.

Я остановился на минутку и посмотрел на их лица, на которых в той или иной мере было написано недоверие. А я продолжил свой рассказ.

– В первый раз я заметил, что что-то не в порядке, когда получил в восьмом классе всего девяносто два балла за контрольную по математике. Мать была в ужасе. До этого у меня никогда не бывало меньше девяноста восьми баллов, и даже тогда она удивленно поднимала брови. Помнится, она говорила что-то вроде: «С тобой все в порядке, дружок? Ты не заболел? Может быть, тебя что-то беспокоило?»

Я покачал головой, меня переполняли воспоминания.

– Конечно, я не мог сказать ей, что перед контрольной выкурил два здоровенных косяка колумбийской золотой травы и после этого мне трудно было сообразить, сколько будет два плюс два.

Я пожал плечами с невинным видом.

– Но я помню, что она была очень взволнована из-за этой контрольной, можно было подумать, что девяносто два балла помешают мне поступить в Медицинскую школу Гарварда.

Я снова пожал плечами.

– Но такой была моя мать, она всегда все делала хорошо и для нас высоко поднимала планку.

Тут я разошелся.

– Вообще-то, несколько лет назад она стала самой старой женщиной в штате Нью-Йорк, которая сдала адвокатский экзамен. Сейчас у нее практика на Лонг-Айленде, она ведет все дела pro bono.

«Вот моя месть Ведьме», – подумал я.

– Она защищает пострадавших от насилия женщин, которые не могут позволить себе нанять защитника, – и я посмотрел в глазки-бусинки Ведьмы, надеясь поразить ее удивительными достижениями моей матери.

Увы, Ведьма осталась бесстрастной, ее мой рассказ совершенно не затронул. Она была той еще сучкой. Но я решил добить ее.

– Вы знаете, Мишель, в те времена, когда еще мало кто из женщин работал, моя мать была успешным дипломированным бухгалтером.

Я поднял брови и несколько раз кивнул, как будто хотел сказать: «Впечатляет, не правда ли?» Потом я взглянул на Ведьму, надеясь, что выражение ее лица смягчится. Не тут-то было. Она просто продолжала злобно смотреть на меня. Через несколько мгновений я отвел взгляд. Она была настолько враждебна, что я посмотрел на Ублюдка, надеясь, что хотя бы он оценил достижения моей матери. Я сказал Ублюдку:

– Моя мать гений. Она выдающаяся женщина.

Ублюдок кивнул, вроде бы соглашаясь, хотя в его кивке было и что-то вроде: «А нам плевать!» Но затем он совершенно искренне сказал:

– Да, похоже на то, что она действительно замечательная женщина, – и опять кивнул.

– Да, замечательная, – подтвердил я, – а есть еще и мой отец, про которого, конечно, вы все знаете.

Тут я снова улыбнулся, но уже не так лучезарно:

– Он тоже дипломированный бухгалтер и тоже гений в своем роде, хотя…

Тут я сделал паузу, стараясь найти верные слова для того, чтобы охарактеризовать моего отца Макса, которого в «Стрэттон» звали не иначе как Безумный Макс из-за его яростного темперамента.

Безумный Макс был серийным курильщиком, большим любителем первоклассной русской водки, ходячей бомбой замедленного действия и поразительным франтом. У Безумного Макса не было любимчиков, он всех одинаково ненавидел.

– Ну, – сказал я со злорадной улыбкой, – скажем так, он не столь благожелателен, как моя мать.

Псих, со слабым намеком на улыбку, спросил:

– А правда, что он бил стекла в машинах брокеров, которые занимали его место на парковке?

Я медленно кивнул.

– Да, – ответил я, – а если он был не в настроении, то кузову и крыльям тоже перепадало. А потом он еще вызывал эвакуатор.

Я пожал плечами.

– Но брокеры все равно продолжали занимать его место. Это стало очередным проявлением преданности фирме: если тебе устроил взбучку сам Безумный Макс, значит, ты настоящий стрэттонец.

Какое-то время все молчали, а затем Ублюдок спросил:

– Так когда же вы начали нарушать закон? Сколько вам было лет?

Я пожал плечами.

– Ну, это зависит от того, что вы понимаете под нарушением закона. Если считать нарушением закона потребление рекреационных наркотиков, то я стал преступником в одиннадцать лет. Если мы говорим о прогулах школы, то я в шестнадцать лет был уже матерым преступником, потому что прогулял большую часть уроков в десятом классе.

Но если вы хотите знать, когда я в первый раз совершил то, что сам считал незаконным, то, чем я регулярно занимался, – то я бы сказал, что это произошло, когда я начал продавать мороженое в парке Джонс-бич.

– Сколько вам было лет? – спросил Ублюдок.

– Почти семнадцать, – я минутку подумал, вспоминая те дни на пляже, – я ходил по пляжу от одного лежака к другому с пластмассовым холодильником и продавал мороженое. Я ходил и кричал: «Итальянское мороженое, сэндвичи с мороженым, эскимо, замороженные фруктовые палочки, „Милки Вэй“, „Сникерсы“», и так целый день. Это была самая классная работа из всех, что у меня когда-либо были, самая классная! По утрам, в шесть часов, я приходил к греку-дистрибьютору на Ховард-бич в Квинсе, куда приезжали все грузовики компании «Хорошее настроение», и набирал мороженых фруктов и мороженого. Потом я набивал холодильники сухим льдом и отправлялся на пляж.

Я остановился на минутку, наслаждаясь своими воспоминаниями.

– Я заработал чертову кучу денег на этом. В хороший день я зашибал больше пятисот долларов. Даже в не очень удачные дни я все равно получал двести пятьдесят, а это было в десять раз больше того, что зарабатывали мои друзья.

Там я познакомился с Элиотом Левенстерном, мы вместе незаконно торговали мороженым на пляже.

Я взглянул на мой список злодеев, воров и негодяев.

– Не сомневаюсь, что вы знаете Элиота. Он где-то здесь в списке, довольно близко к вершине.

Я пожал плечами: перспектива втянуть в эту историю Элиота Левенстерна меня совершенно не смущала. У Элиота было прозвище Пингвин – из-за его длинного тонкого носа, плотного животика и слегка кривых ног, из-за которых он переваливался на ходу, словно пингвин. В конце концов, я знал, что Элиот начал бы сотрудничать со следствием, даже если бы он должен был провести в тюрьме всего несколько часов. Я видел, как он раскалывался на допросе в полиции, когда ставки были намного ниже. Это было в то время, когда мы незаконно торговали на пляже мороженым и его могли оштрафовать на пятьдесят долларов за торговлю без лицензии. Но вместо того чтобы заплатить штраф и заткнуться, он настучал на всех, кто торговал на пляже, включая меня. Так что, если Псих и Ублюдок захотят предъявить обвинение Пингвину, он запоет на Корт-стрит не хуже Селин Дион.

Я хотел продолжить свой рассказ, но тут Ублюдок сказал:

– Вот удивительно – после всего сделанного вами вы по-прежнему считаете продажу мороженого нарушением закона!

Он пожал своими ублюдочными плечами.

– Большинство людей сказали бы, что это вполне честный способ для мальчика заработать пару баксов.

Интересно… Ублюдок затронул очень сложный вопрос: а что такое, собственно, «нарушение закона»? В былые времена практически все, кого я знал (как мои ровесники, так и взрослые), считали мою незаконную торговлю мороженым абсолютно законной. Меня все восхваляли. Но истина заключалась в том, что я, конечно же, действовал незаконно, потому что торговал без лицензии.

Но были ли мои действия действительно преступными? Может быть, некоторые законы просто не стоит соблюдать? В конце концов, мы ведь всего лишь пытались честно заработать немного денег, не так ли? Мы вообще-то облегчали тысячам жителей Нью-Йорка пребывание на пляже, так как в противном случае им пришлось бы долго идти назад по деревянной дорожке (где, кстати, очень легко было засадить занозу в босую ногу) и стоять в очереди к киоску, в котором хозяйничал подросток такого мрачного вида, что он, скорее всего, плевал в еду покупателей, как только они отворачивались. Так что вполне можно было доказать, что мы с Элиотом занимались «хорошим» делом, несмотря на то, что формально мы нарушали букву закона.

– Ну, если в двух словах, – сказал я Ублюдку, – то мы действительно нарушали закон. Мы торговали без лицензии, и хорошо это или плохо, но это считается мелким правонарушением в штате Нью-Йорк. Кроме того, мы также были виновны в уклонении от налогов, потому что зарабатывали по двадцать тысяч за лето, но не указывали ни одного цента в декларации. Мало того, когда мне исполнилось восемнадцать, я начал продавать еще и ожерелья из ракушек. Я подумал: если уж я все равно хожу по пляжу и продаю мороженое, то почему бы не заполнить еще и пустующую нишу на рынке украшений?

Я пожал плечами с видом опытного капиталиста.

– И я отправился на ювелирную биржу в Челси, купил пару тысяч ожерелий из ракушек и нанял ребят помладше, чтобы те ходили по пляжу и продавали их. На меня работали трое ребят, и они брали с клиентов по четыре доллара за ожерелье. А я их покупал по пятьдесят центов, так что даже после того, как я платил мальчикам по пятьдесят баксов в день, мне все равно оставалось двести долларов чистой прибыли. И это не считая денег за мороженое!

Но, конечно же, я не следил, соответствует ли мой товар стандартам, и не платил налоги. Я уж не говорю о том, что мои мальчики тоже торговали без лицензии. Так что теперь я не только сам нарушал закон, но я еще и развращал нескольких четырнадцатилетних мальчишек.

Я даже втянул в преступную деятельность свою мать. Она вставала в пять утра и мазала бублики маслом, а я продавал их – с девяти до одиннадцати утра, пока солнце не начинало палить и снова не возрастал спрос на мороженое. Кроме того, мы нарушали всевозможные санитарные предписания, касавшиеся приготовления пищи в несертифицированном месте, хотя моя мать всегда содержала свою кухню в исключительной чистоте и готовила исключительно кошерную еду. Так что я не думаю, что кто-то заболел.

Но, впрочем, все это было в духе старого доброго капитализма, так что я вообще-то на самом деле не нарушал закон. Это все было совершенно безвредно и заслуживало одобрения.

Я посмотрел на Ублюдка и улыбнулся.

– Как вы и сказали, Джоэл, это был совершенно честный способ для мальчишки заработать немного денег.

Я помолчал, чтобы дать им время обдумать мои слова.

– Я мог бы еще долго продолжать, но полагаю, вы меня поняли: все, включая моих законопослушных родителей, считали, что продажа мороженого – лучшее занятие в мире. Это занятие будущего предпринимателя!

Существует ли на свете добродетельное преступление? Когда я пересек черту со своим мороженым? В самом начале, когда стал торговать без лицензии? Или когда я нанял ребят помладше? Или когда мне стала помогать мать? Или когда я решил не платить налоги…

Я глубоко вздохнул и сказал:

– Поймите одно: никто, кроме социопатов, не начинает сразу действовать на темной стороне силы, надеюсь, вы понимаете, что я не социопат.

Все кивнули. А я сказал невероятно серьезным тоном:

– Проблема заключается в том, что вы теряете чувствительность к определенным вещам: вы чуть-чуть пересекаете черту и ничего не происходит, так что вы решаете, что можно сделать еще шажок, но на этот раз заходите чуть дальше. Это в самой природе вещей, что бы вас ни завораживало – само действие, или адреналин, или пусть даже вас ничто не завораживает, а вы просто как будто окунаете ногу в горячую-горячую ванну. Сначала вы не можете держать в воде даже один большой палец, потому что вам слишком горячо. Но через минуту вы уже погружаете все свое тело в воду, и она кажется вам прекрасной.

Когда я поступил в Американский университет, то все пошло еще хуже. Я начал встречаться с девушкой из очень богатой семьи, у ее отца был переплетный бизнес. Его звали Дэвид Рассел, и у него были миллионы. Можете не сомневаться, он тоже считал мою работу на пляже прекраснейшей выдумкой. Однажды, когда у него дома была большая вечеринка, он меня всем показывал и говорил: «Это тот парнишка, о котором я вам рассказывал!» А потом он просил меня рассказать всем, как я приезжал к шести утра к греку-дистрибьютору и набивал холодильники итальянским мороженым, а потом ходил по пляжу, продавал свое мороженое от лежака к лежаку и удирал от копов, когда те хотели поймать меня за то, что я торгую без лицензии. И, можете не сомневаться, все гости тоже были уверены, что я занимаюсь самим прекрасным делом, о каком они только когда-нибудь слышали. Они даже поднимали за меня тост. «Выпьем за будущего миллионера», – говорили все они.

Я улыбнулся, вспоминая то время.

– Я был тогда всего лишь первокурсником, но знал, что они правы. Я знал, что когда-нибудь стану богатым, и все мои друзья это знали. Даже когда я работал на пляже, я всегда зарабатывал в два раза больше всех других продавцов. И это не считая бубликов с маслом и ожерелий из ракушек. Я просто работал дольше и больше других – даже больше Элиота, который тоже был очень трудоспособным. Но в конце каждого дня, когда мы с Элиотом усаживались отдохнуть, всегда оказывалось, что я заработал на пятьдесят процентов больше, чем он.

Я перевел дух и воспользовался этим, чтобы приблизительно прикинуть настроение моих мучителей. О чем они сейчас думают? Могут ли они понять меня? Я был совершенно не похожим на них существом. Если говорить о Ведьме, то я вообще принадлежал к другому биологическому виду. В любом случае они все выглядели ошеломленными. Они просто сидели, уставившись на меня, как на психа.

Я снова вернулся к своим первым взрослым годам:

– Как бы то ни было, но закончив колледж, я решил учиться на стоматолога, потому что хотел зарабатывать много денег. Сегодня это звучит невероятно забавно: мне казалось, что стоматология – это дорога к богатству. Думаю, на меня все же повлияла вся та лапша, которую мне вешала на уши моя мать, пока я рос.

Я еще подумывал пойти учиться на врача, но на это нужно безумное количество времени. Интернат, ординатура, аспирантура – карьера доктора казалась невероятно длинной. Ну и к тому же я проспал вступительный экзамен в медицинский колледж, и этот вопрос отпал сам собой. Ну как я мог сказать матери, что проспал тест, результатов которого она ожидала с того момента, как я появился на свет? Ее сердце было бы разбито.

Так что я, как хороший сын, решил, что должен солгать ей, и сказал, что просто решил не сдавать этот экзамен, потому что понял – карьера врача не для меня. Я сказал ей, что мое призвание – стоматология.

Я медленно покачал головой, поражаясь тому, как много лет назад решилась моя судьба.

– Как бы то ни было, мы приближаемся к той части моей истории, когда начинается настоящее безумие: к моему первому дню в стоматологической школе.

Я цинично улыбнулся:

– Вы, наверное, слыхали старое выражение о том, что все дороги ведут в Рим?

Все согласно кивнули.

– Ну а в моем случае все дороги вели в «Стрэттон», и я вступил на свою дорогу в первый же день, когда нас знакомили со школой. Нас было сто десять студентов-стоматологов, мы все сидели в аудитории и жаждали услышать первые мудрые слова от декана. Я помню все так, как будто это было вчера. Я оглядывал аудиторию, пытаясь понять, с кем мне придется конкурировать, и размышляя, все ли здесь присутствующие, как и я, мечтают получать много денег, или же среди нас есть люди, которым просто нравится стоматология, потому что они хотят служить человечеству или что-то в этом роде.

Я покачал головой, как бы желая показать, что мои последние слова противоречат логике.

– Аудитория была полна – половину слушателей составляли мужчины, а половину женщины. Декан стоял перед нами, опираясь на дешевую деревянную трибуну. Он выглядел вполне прилично, ему было за пятьдесят, и он был неплохо одет. Он был весь седой и из-за этого выглядел успешным, респектабельным и очень стоматологическим, по крайней мере, мне так казалось. Но на лице его было такое мрачное выражение, лица, как будто он подрабатывал охранником в тюрьме штата.

Такое же, как у тебя, Джоэл, паршивый ты ублюдок!

Но несмотря на это, в целом он выглядел нормально. Так что, когда он схватился за микрофон, я наклонился вперед и стал слушать.

Он сказал на удивление звучным голосом: «Я рад приветствовать вас всех в Балтиморском колледже стоматологии. Все вы имеете право сегодня гордиться собой. Вы поступили на одну из самых прекрасных образовательных программ в этой стране».

Тут он остановился, чтобы придать больше веса своим словам. «Пока что все хорошо», – подумал я. А он сказал: «То, чему вы научитесь за ближайшие четыре года, обеспечит вам уважаемое место в обществе и жизнь с достаточной степенью комфорта. Так что, пожалуйста, давайте сейчас все поаплодируем друг другу. Вы, конечно, это заслужили. Добро пожаловать вам всем!» И тут он поднял свой микрофон в воздух, и все сразу захлопали в ладоши. Вернее, все, кроме меня. Я был в отчаянии. Именно в эту минуту я понял, что совершил большую ошибку.

Тут я покрутил головой – чтобы не позволить этому воспоминанию расстроить меня.

– Все дело было в том, что он использовал слова «достаточная степень комфорта». Господи, ну что за дрянное слово? Этот ублюдок знал, он знал, блин, что золотой век стоматологии уже позади, так что он просто не смог выдавить из себя слова «полный комфорт». Вместо этого он решил говорить обиняками и использовал выражение «достаточная степень комфорта», а это ведь совсем другое дело.

Но больше всего меня шокировало то, что, поглядев по сторонам, я увидел, что никого это не взволновало. Все были довольны и счастливы, все радостно хлопали в ладоши – хлоп-блин-хлоп, – и у всех у них на лицах было выражение радостного ожидания. Завтрашние Дантисты! Я этого никогда не забуду, или, вернее, никогда не забуду всю иронию этого момента, когда они все хлопали, а я был готов вскрыть себе вены.

Я остановился, испустил глубокий вздох и сказал с оттенком грусти в голосе:

– По правде говоря, я задолго до этого понял, что совершил ошибку. Я знал это еще в детстве. Кого я обманывал? Мне не хватило бы терпения так долго учиться.

Я смиренно склонил голову:

– Я родился только с частью нужных качеств. Я был чертовски умен и прекрасно умел болтать, но мне не хватало терпения. Я хотел быстро стать богатым, хотел все получить немедленно. Это стало причиной моего падения. А начав каждое лето зарабатывать так много денег на пляже, я уже почувствовал вкус крови. Катастрофа была неминуема. Я был похож на высококлассный гоночный автомобиль, который мчится вперед по автостраде со скоростью двести миль в час: я был должен или выиграть гонку, или же разбиться и сгореть, словно космический корабль. События могли пойти по одному из этих путей.

Я поджал губы и с суровым видом покачал головой:

– Ну, к сожалению, моя интуиция меня не подвела. Как только аплодисменты затихли, декан поднес микрофон ко рту и сказал: «Я хочу открыть вам один маленький секрет. Золотой век стоматологии уже позади. Те, кто пришли сюда просто потому, что хотят зарабатывать много денег, попали не туда. Так что последуйте моему совету, уходите прямо сейчас и никогда не возвращайтесь. В мире есть много более быстрых способов разбогатеть, так что избавьте себя от хлопот».

Потом он еще что-то сказал, но я уже не слушал, потому что искал глазами пожарный выход. А потом он еще глубже вонзил нож в рану: «Помните, ваша главная задача – практиковать профилактику. Так что если вы будете хорошо работать, то пациенты станут приходить к вам все реже и реже». Тут он закивал головой, как будто изрек величайший перл мудрости. Потом он опять начал говорить, но я перестал слушать. Я вообще-то в это время сам кое-что говорил, а именно: «Простите, извините, простите…», пока выбирался из аудитории по ногам прямо посреди его речи. Я помню, что все как-то странно на меня смотрели, но мне было наплевать.

Я помолчал для большего эффекта.

– Вот так я в первый же день ушел из стоматологической школы. Все из-за декана. Оставалось только решить, как сказать об этом матери.

– Какой ужас, – воскликнула Ведьма, – она, наверное, была в отчаянии! – и Ведьма поджала губы и угрожающе посмотрела на меня.

Так-так-так! Ведьма все-таки, несмотря ни на что, симпатизирует моей матери! Похоже, что моя мать просто неотразима. Я сказал:

– Да, Мишель, моя мать была бы очень расстроена, если бы я ей сказал, но я, конечно же, этого не сделал. – Я пожал плечами с видом хорошего мальчика. – Я слишком любил ее для того, чтобы сказать ей правду. Кроме того, она же была моей мамой, и я начал врать ей пяти лет от роду.

Я улыбнулся Ведьме самой озорной своей улыбкой:

– Так зачем же мне было говорить ей в тот момент правду, Мишель?

Ведьма ничего не сказала, только два раза дернула носом.

Господи! Я быстро наклонил голову, стараясь защититься от ее колдовских чар.

– Как бы то ни было, – продолжал я чуть дрогнувшим голосом, – я сказал матери, что в стоматологической школе все прекрасно, а потом спрятался от нее в Мэриленде на четыре месяца и целыми днями качался в спортзале и валялся на солнышке. В Балтиморе в это время года очень хорошо, так что время пролетело быстро. У меня все еще оставалось что-то от заработанных на пляже денег, так что я жил неплохо. В конце концов, чтобы подработать, я выставил свое стоматологическое снаряжение на аукцион, все бормашины и сверла, чашечки и марлевые прокладки – они заставили нас купить все это дерьмо до начала занятий, так что я не знал, что теперь с ним делать.

Псих почесал в затылке и сказал:

– Вы действительно выставили на аукцион все свое стоматологическое оборудование? Серьезно?

Я кивнул и гордо улыбнулся.

– Точно! Я развесил объявления по всему кампусу, и желающих нашлось много – вы понимаете, Грег, я уже тогда понимал важность соотношения спроса и предложения. Я знал, что для успешного аукциона должно прийти много потенциальных покупателей. Так что я его разрекламировал.

Я снова солидно пожал плечами, как матерый капиталист:

– Видели бы вы этот аукцион, это было нечто! Я проводил его в лаборатории зубного техника, среди мензурок и бунзеновских горелок. Пришло пятьдесят или шестьдесят человек, большинство из них в белых халатах стоматологов. А у меня на голове был синий пластиковый козырек, как у букмекера.

Сначала они все смущались, так что начал я весьма театрально. Сначала я говорил очень быстро, как настоящий аукционист, ну а потом все пошло само собой.

«Итак, – быстро заговорил я, – у меня есть прекрасный высокоскоростной наконечник бормашины, выпущенный нашими хорошими друзьями из Звездной Стоматологической Лаборатории. Он из нержавеющей стали, самоохлаждающийся и совершает двадцать тысяч оборотов в минуту. Вот он, совсем новенький, с пожизненной гарантией. Только посмотрите, какой красавец!» И я поднимал наконечник, чтобы все могли его увидеть. «Он вам просто необходим, – говорил я, – он необходим любому дантисту, который серьезно собирается предоставить своим пациентам первоклассное стоматологическое обслуживание. Он совершенно новый, и вы сэкономите на этой покупке девятьсот пятьдесят долларов. Есть ли у меня первая ставка в двести долларов?… Есть ли у меня двести долларов? Я ищу двести долларов…»

И какой-то парень с всклокоченными рыжими волосами и в очках с роговой оправой поднял руку и сказал: «Я возьму за двести долларов», а я ответил: «Великолепно! У нас начальная ставка в двести долларов от очень умного человека в белом халате и очках в роговой оправе… Ставит ли кто-нибудь двести пятьдесят? Я ищу двести пятьдесят! Есть ли у нас двести пятьдесят? Господи боже мой. Ну давайте! Это же просто копейки. Помните, это сверло самоохлаждающееся, и оно распрыскивает воду, чтобы предотвратить перегрев. Это настоящее произведение искусства…» Тут какая-то азиатка с безупречной кожей и телом, похожим на пожарный шланг, подняла руку и с готовностью сказала:

«Я заплачу двести пятьдесят», а я ответил: «О-о-о! У нас есть ставка в двести пятьдесят долларов от прелестной дамы в белом, которая нутром чувствует выгодную покупку. Вы правильно поступили, юная леди!» Так я и продолжал, пока не привел всех в комнате в возбуждение.

Я остановился и перевел дыхание, а потом с большой гордостью сказал:

– В тот день я получил более трех тысяч долларов чистой прибыли. И я в первый раз в жизни почувствовал себя настоящим торговцем. У меня это хорошо получалось. Мой аукционный рэп просто с невероятной скоростью слетал у меня с языка.

Я улыбнулся, вспоминая тот день.

– К концу аукциона в комнату вошел декан и уставился на меня. Через минуту он покачал головой и ушел, так как был слишком поражен, чтобы что-нибудь сказать. Я уверен, что это был первый и последний аукцион в Балтиморском колледже стоматологии. И он очень удался, замечу я вам.

Теперь уже все в комнате хихикали, даже Ведьма и Ублюдок. «Это хороший знак», – подумал я, и поэтому решил перепрыгнуть прямо к своей безумной торговле мясом и морепродуктами:

– Я, правда, забыл упомянуть, что именно вдохновило меня на проведение этого аукциона.

– Вы сказали, что у вас заканчивались деньги, – напомнил Псих.

Я небрежно пожал плечами.

– Ну, это тоже была одна из причин, но не главная. За несколько дней до этого мне позвонил Пингвин Элиот. Я был дома, валялся в постели и глядел в потолок, размышляя о том, чем же мне, блин, стоит заняться в жизни. Я жил в это время в маленькой однокомнатной квартирке под Балтимором, и в ней было два предмета мебели: кровать и разваливавшаяся твидовая кушетка. Пингвин жил в Квинсе, и когда он позвонил, то был очень возбужден, почти задыхался. Он сказал: «Я придумал, как зарабатывать такие же деньги, как на пляже, но круглый год. Я работаю продавцом в компании, торгующей мясом и морепродуктами, и получаю в день двести пятьдесят долларов. Они даже дали мне машину компании». Я думаю, больше всего я был потрясен этими словами. «Да ты что? – сказал я. – Они выдали тебе служебную тачку?! Потрясающе!»

«Да, – ответил Пингвин, – и если хочешь, я могу тебя тоже сюда устроить!»

Я обдумал слова Пингвина. Теперь я понимаю, что должен был догадаться, что здесь не все гладко. Вообще-то Элиот ничего конкретного не сказал об автомобиле, он сказал «машина компании», а это довольно неопределенные слова, правда? Я хочу сказать, если бы вы пришли работать в «Ай-Би-Эм» и вам был бы положен личный автомобиль, то вы не стали бы называть его «машиной компании», а просто сказали: «„Ай-Би-Эм“ предоставила мне служебный автомобиль!» Но все-таки мысль о возможности круглый год зарабатывать деньги, как на пляже, была настолько привлекательна, что я решил не слишком задумываться. Прежде чем повесить трубку, я спросил: «Элиот, а ты уверен, что они возьмут меня на работу? У меня нет никакого опыта в сфере продаж».

Тут я ухмыльнулся:

– Вы даже представить себе не можете, какая ирония содержалась в этом вопросе, – сказал я, продолжая улыбаться.

– В чем же здесь ирония? – бесстрастно спросил Ублюдок, – я не понимаю.

– Да просто такие компании, как «Грейт Америкэн Мит энд Сифуд», где работал Элиот, всегда ищут продавцов. Так же поступают такие компании, как «Стрэттон-Окмонт», или «Монро Паркер», или любая другая фирма, – им всегда нужны продавцы с хорошо подвешенным языком, которые будут работать за процент от продаж.

Я остановился, немного собрался с мыслями, а потом продолжил.

– В «Стрэттон» мы тестировали тех, кто хотел поступить к нам на работу, с помощью зеркала – подсовывали зеркало им под нос и ждали, чтобы оно затуманилось. Если туман появлялся, то мы их нанимали, а если нет, значит, человек умер, и это была единственная причина, которая могла помешать нам его нанять, – если, конечно, это не был лицензированный брокер. Тогда-то мы уж точно его не нанимали, потому что он слишком много знал. Нам нужны были молодые, наивные, голодные и глупые.

Я пожал плечами.

– Дайте мне такого человека, и я легко сделаю его богатым. А вот человека с мозгами и воображением сделать богатым немного труднее.

Но вернемся к нашей истории. Я поговорил еще несколько минут с Пингвином по телефону, слушая его щебетание о том, как прекрасно заниматься продажей мяса и морепродуктов. «Это все продукты ресторанного качества, – щебетал он, – все только самое лучшее!»

Все это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, но я никогда не считал Элиота лжецом. Он, может быть, отличался излишней доверчивостью, но, безусловно, не был лжецом. Так что я отбросил свой скептицизм, сложил вещи в свой «меркюри куга» 1973 года и поехал в Нью-Йорк, чтобы сообщить ужасную новость своим родителям. Это было в феврале 1985 года. Мне в то время было двадцать два года. Жизнь еще только начиналась.

Глава 7

Рождение продавца

– Значит, вы просто собрались и уехали, – уточнила Ведьма, покачивая головой.

– Да, – небрежно ответил я, – так я и поступил. Вся моя собственность была со мной, и она сводилась к набитому грязной одеждой чемодану и той рубашке, которая была на мне. Ну и, конечно, у меня было три тысячи долларов, которые я выручил на аукционе.

Сегодня, когда я все это вспоминаю, то поражаюсь, как легко мне было собраться и уехать из Балтимора. Я платил за квартиру помесячно, у меня не было никакой мебели, а мои финансовые обязательства были равны нулю. Неприятно было только то, что теперь я должен был снова жить дома с родителями, а это, уверяю вас, не так уж приятно. Они все еще жили в той самой трехкомнатной квартире, где я вырос, и это была та самая квартира, из которой я дал себе слово уйти, как только разбогатею.

Я остановился и задумчиво почесал подбородок.

– Вообще-то, они и сегодня живут в той же квартире, несмотря на все деньги, которые мой отец заработал в «Стрэттон», – я удивленно покачал головой, – вы можете себе это представить? Когда дела пошли хорошо, я предложил купить им дом, но они не захотели переезжать. Я думаю, их можно назвать людьми, полностью привязанными к своим привычкам.

– И как же вы сообщили им обо всем произошедшем? – с нетерпением спросил Ублюдок.

– Ну, я решил, что им будет проще переварить все по частям, поэтому перед отъездом из Балтимора я сказал им, что ушел из стоматологической школы, но умолчал о том, что нашел себе работу продавца мяса и морепродуктов.

Эту бомбу я взорвал уже у них в гостиной, где проходили все важные разговоры. Отец сидел на своем любимом стуле, мать – на кушетке. Она читала книгу, и я почему-то до сих пор помню, что это была книга «О смерти и умирании».

Не знаю почему, но мать всегда любила такие мрачные книги. А отец тем временем смотрел очередную серию сериала про копов и уничтожал свои легкие бесконечным курением.

Я сел напротив отца и сказал: «Ребята, мне надо с вами пару минут поговорить».

Отец посмотрел на мать и сказал слегка недовольным тоном: «Ли, выключи, пожалуйста, на минутку „Ти Джей Купера“». Мать бросила книгу и почти бегом бросилась к стене, чтобы выключить телевизор. Вот такие были отношения у моих родителей, Безумного Макса и Святой Леи. Она проводила большую часть дня, пытаясь не допустить, чтобы он съехал с эмоциональных катушек.

Я сказал им: «Я понял, что стоматология не для меня. Я проучился целый семестр и теперь точно знаю, что никогда не буду счастлив, если стану работать дантистом». Это, конечно, была ложь, но я решил, что если признаюсь, что ушел в первый же день, то они просто взбеленятся. Но моя мать в любом случае не хотела с этим смириться.

«А я и не думала, что ты всю жизнь будешь простым дантистом, – сказала она, – я мечтала, что ты когда-нибудь откроешь сеть стоматологических клиник или придумаешь новый способ лечения зубов. Еще не поздно».

«Нет, мама, уже поздно. Я не вернусь туда», – и тут в поисках поддержки я посмотрел на отца. Он в подобных ситуациях обычно вел себя лучше. Он любил кризисные ситуации, они, кажется, его каким-то образом успокаивают, даже сейчас. А вот мелочи выводили его из себя. Я сказал ему: «Папа, послушай, я не хочу быть дантистом. Я хочу быть продавцом. Я создан для того, чтобы продавать». И тут мать вскочила с кушетки и завопила: «О господи, Макс! Только не торговец! Что угодно, только не это!» Потом она повернулась ко мне, сказала: «Посмотри, что ты уже со мной сделал», наклонила голову и показала маленькую прядь седых волос. «Она появилась, когда ты прогуливал уроки в десятом классе и целыми днями курил марихуану с этим ужасным Ричардом Кушнером». Потом она показала на морщинку у себя на лбу и добавила: «А это появилось, когда ты начал выращивать марихуану в чулане и сказал, что это школьный проект по ботанике! А теперь ты уходишь из стоматологической школы, чтобы стать торговцем!»

Я постепенно начинал терять терпение и сказал немного резким тоном: «Мама, я не вернусь в стоматологическую школу, это решено!»

«Нет, не решено!»

«Нет, решено!»

И так мы с ней препирались, пока не вмешался Безумный Макс. «А ну заткнитесь оба, – завопил он, – о господи!» И он удивленно покачал головой. Потом он посмотрел на мать и сказал: «Леа, он не вернется в стоматологическую школу. Зачем?» Потом он посмотрел на меня, тепло мне улыбнулся и сказал с некоторым намеком на британский акцент: «И продавцом чего ты хотел бы стать, сынок? Что бы тебе хотелось продавать?»

– Ваш отец британец? – спросил Одержимый. – Я не знал.

Его тон выдавал крайнее изумление, как будто кто-то сообщил ему совершенно непроверенную информацию.

– Вообще-то нет, – ответил я, – просто он всегда говорит с британским акцентом, когда старается быть рассудительным. Это вторая личность моего отца: сэр Макс. Это его приятное альтер эго. Понимаете, когда Безумный Макс становится сэром Максом, он поджимает губы и начинает говорить как британский аристократ. Это очень занятно, особенно с учетом того, что он никогда не бывал в Англии.

Я опустил уголки губ и пожал плечами, как бы говоря: «Есть вещи, которые не поддаются логике, и не стоит даже задумываться над этим». Потом я сказал:

– Но сэр Макс лучше. Он никогда не выходит из себя. Он во всех ситуациях ведет себя рассудительно.

– И что же вы сказали сэру Максу? – поинтересовался Ублюдок.

– Ну, сначала я мямлил что-то о возможности продавать медицинские или стоматологические товары и о том, как это может сочетаться с моим дипломом. А потом, как будто неожиданно подумав об этом, я заговорил об Элиоте Левенстерне, мясе и морепродуктах. Мать, конечно же, сразу начала меня мучить, используя ее собственный вариант еврейского чувства вины, в котором обычный вариант еврейского чувства вины смешивается с пассивной агрессивностью и сарказмом.

«Мой сын будет торговать мясом! – кричала она, брызгая слюной. – Просто чудесно! Он уходит из стоматологической школы, чтобы торговать вразнос мясом. Его мать должна быть просто счастлива». Она добавила еще несколько хорошо продуманных слов, но тут зазвонил телефон, сэр Макс превратился обратно в Безумного Макса и начал ругаться: «Этот чертов дерьмовый телефон, блин! Кто, черт возьми, имеет наглость звонить домой во вторник вечером? Бестактный ублюдок! Чертов наглец!» Мать вскочила с кушетки и бросилась к телефону со скоростью Джесси Оуэнса, одновременно умоляя отца: «Макс, успокойся! Успокойся! Я сейчас сниму трубку!» Но Безумный Макс все еще бормотал себе под нос проклятия: «Этот чертов ублюдок! Кто позволяет себе звонить людям домой чертовым вечером вторника?»

Я пояснил с наигранной серьезностью:

– Мой отец просто ненавидел звонящий телефон! Точно вам говорю, ничто так сильно не выводило его из себя.

– Почему? – спросил Одержимый.

Я пожал плечами.

– В основном потому, что он не любит перемены. Он ненавидит любые проявления перемен. За последние тридцать шесть лет он ни разу не сменил адрес, номер телефона, химчистку, автомеханика, он даже белье относит стирать в одну и ту же китайскую прачечную! Он знает всех владельцев этих заведений по именам, это просто поразительно.

Я покачал головой, чтобы подчеркнуть свою мысль.

– Звонок телефона вносит в его окружающую среду нежеланный раздражающий элемент, создавая возможность перемен. Неважно, принесет этот звонок хорошие или плохие новости, он все равно выведет Безумного Макса из себя.

Я снова пожал плечами, как будто это просто было еще одной характерной чертой Белфортов. Потом я продолжил:

– При нормальных обстоятельствах самое плохое, что моя мать могла сказать после того, как она сняла трубку, было: «Макс, это тебя!» Но как только Макс брал трубку, он снова становился сэром Максом и начинал говорить с британским акцентом. «Алло! О, здравствуйте! Привет, мой друг!» И он оставался сэром Максом до конца разговора, после чего тут же снова превращался в Безумного Макса, начинал сыпать проклятиями, возвращаясь к креслу, где он до этого сидел, и изрыгал их, пока усаживался обратно.

– Но в тот день, когда моя мать подошла к телефону, оказалось, что звонят не отцу. Это Пингвин звонил мне. Так что отец тут же начал шипеть: «Этот чертов телефон. Всегда одно и то же. Этот чертов Пингвин. Из какой дыры он вылез? Этот придурок Пингвин, этот косолапый идиот…»

К этому моменту мы все истерически хохотали. Первым пришел в себя Ублюдок.

– Ну так что же, Безумный Макс разозлился? Из-за мясного бизнеса?

– Вовсе нет, – ответил я, – повесив трубку, я тут же еще раз сказал им, что получил работу продавца мяса и морепродуктов, и Святая Леа тут же вышла из себя, и опять появился сэр Макс.

Я чуть-чуть помолчал, а потом сказал:

– Проблемы у меня начались только на следующее утро, когда Пингвин подъехал к нашему дому на своей «машине компании», и это оказался грузовичок «тойота». «А это что такое? – накинулся я на него. – Только не говори мне, что это и есть твоя служебная тачка!»

«Ну да, она и есть! Правда, она лапочка?» – ответил он, вылезая из грузовичка в джинсах и шлепках, потом подковылял ко мне и положил мне руку на плечо. Потом он посмотрел на грузовичок и сказал: «А ты как думаешь?»

«Да это же настоящее дерьмо! – заревел я, а потом увидел большой белый холодильник в глубине кузова: – А это, блин, что такое, Пингвин? Это похоже на гроб!» Тут я увидел серый дымок от сухого льда, поднимавшийся от одного из углов холодильника. «А это, блин, что такое?» – спросил я, показывая на него.

Элиот одарил меня улыбкой знатока, поднял указательный палец и сказал: «Иди сюда, я все тебе объясню», обошел вперевалочку машину и открыл крышку холодильника. «Можешь проверить продукты», – гордо прощебетал он и начал одну за другой вытаскивать оттуда коробки и показывать их мне. Каждая коробка была размером с чемоданчик-дипломат, и в них лежали разные сорта мяса или рыбы. Там было все – филе-миньон, креветки, шейки омаров, отбивные из баранины, отбивные из свинины, отбивные из телятины, филе скумбрии, стейк из лосося, крабовые ножки. У него были даже полуфабрикаты – типа котлет по-киевски и куриных шницелей кордон-блю. Я в жизни ничего подобного не видел.

К тому моменту, когда он все это вытащил, мы были в буквальном смысле завалены более чем двумя дюжинами коробок, и я вообще ничего не понимал. Меня что-то беспокоило, но я не мог понять, что. «А как мы заставим рестораны покупать это у нас? – спросил я. – У нас что, все это дешевле? Или лучше качеством?» А Пингвин такой смотрит на меня, как на дурачка, и говорит: «Разве я сказал хоть слово о ресторанах?»

Я взглянул на Ублюдка и тоже покачал головой. Затем усмехнулся и продолжил:

– Вот в этот момент я, наверное, все понял, и остальное уже было несущественно. Раз я не убежал обратно домой и не подал в тот же момент снова документы в стоматологическую школу, значит, я определил тогда свою судьбу.

Я пожал плечами.

– Это мгновение определило все следующее десятилетие моей жизни, включая все безумства «Стрэттон-Окмонт».

Ублюдок наклонился вперед, он был явно заинтригован.

– Почему вы так считаете? – спросил он.

Я на минуту задумался.

– Ну, наверное, потому, что именно в это мгновение я понял, во что ввязываюсь. Я понял, что это все было, – я не сказал слово «жульничество» не только потому, что торговля мясом и морепродуктами не была уж таким откровенным жульничеством, но и потому, что я не хотел, чтобы мои тюремщики считали, что я всю дорогу был жуликом. Пусть они лучше воспринимают «Стрэттон» как исключение на общем фоне лишь частично незаконной жизни, – все это было не совсем законно, – аккуратно произнес я, – а может быть, и совсем незаконно. Но я решил, что раз продукты были так хороши, то я никому не мог принести никакого вреда.

Я пожал плечами, как бы удивляясь собственному рассуждению.

– В общем, за те двадцать минут, что мы ехали до склада, Элиот все мне объяснил. Мы ходили по квартирам и конторам, но никогда ничего не предлагали ресторанам. У наших продуктов были другие цены. «Мы торгуем в розницу, а не оптом», – сообщил мне Пингвин. И хотя он не сказал это прямо, но, конечно, подразумевал, что продаем мы не задешево. «Все дело в удобстве, – прощебетал он, – мы доставляем ресторанную еду прямо домой. Мы можем набить ваши холодильники!» Он все время повторял последнюю фразу и даже назвал себя профессиональным набивальщиком холодильников, как будто это извиняло тот факт, что он завышал цены.

Как бы то ни было, но к тому моменту, когда мы подъехали к складу, я уже очень хорошо понимал, как работала «Грейт Амеркэн Мит энд Сифуд»: не было никаких определенных участков работы, никаких буклетов, никакого обслуживания постоянных клиентов и никакой зарплаты, только работа за проценты. «Мы просто автоматы для „обзвона вслепую“, работаем наугад, – тараторил Элиот, когда мы входили на склад, – вот почему мы зарабатываем так много денег».

Мое интервью при поступлении на работу происходило в облупленном офисе у входа на склад. Оно продлилось восемь с половиной секунд, после чего меня приняли. Я решил, что меня взяли так быстро, поскольку я друг Элиота. Я еще не знал, что они были готовы взять на работу каждого, у кого есть хоть какие-то признаки пульса.

Я небрежно пожал плечами.

– Потом я прошел стажировку, которая заключалась в том, что я два дня разъезжал с Элиотом на грузовичке. Я сидел рядом с ним и наблюдал, как тот ездил туда-сюда и стучался в двери, пытаясь продать продукты. Он вешал им лапшу на уши, называя себя водителем грузовика, который принял неправильный заказ и теперь не мог вернуть его обратно на склад, так что ему надо было срочно сплавить весь товар по дешевке, пока продукты не оттаяли и не испортились.

В подтверждение своих слов он показывал на невероятно завышенные цены, проставленные на каждой коробке, и говорил: «Я возьму на пятнадцать долларов меньше за эту коробку, и я скину пятнадцать долларов за ту коробку», потом улыбался и добавлял: «Лучше уж я продам все по дешевке, чем испорчу всю партию, правда?»

– Так он же откровенно лгал своим клиентам! – возмутилась Ведьма.

Я улыбнулся в душе.

– Да, Мишель, он откровенно лгал своим клиентам. И должен признаться, что сначала я был сильно шокирован этим. То, что он делал, показалось мне полным жульничеством. Полным мошенничеством. Но, конечно же, Пингвин мог все объяснить. Он, вообще-то, всегда все мог объяснить.

Мы ехали с ним по Южному берегу Лонг-Айленда, и я заговорил с ним на эту тему. Элиот сидел за рулем в поисках «девственных земель», как он называл те места, где никто еще не слышал его байку. Дело было в середине дня, и я уже видел, как он рассказал ее с полдюжины раз, но пока что не продал ни одной коробки. Тут я сказал ему:

– Это же все полное мошенничество, Элиот. А ты уверен, что то, что мы делаем, хотя бы законно?

Элиот посмотрел на меня так, словно я с дуба рухнул, и сказал: «Ой-ой-ой, и кто же это говорит, чертов ты лицемер! Не тот ли парень, который сжимал снизу стаканчики для мороженого, чтобы из одной коробки можно было сделать больше порций? – с негодованием запыхтел он. – И здесь то же самое, дружище. И потом, не забудь, что эти продукты нельзя купить в супермаркете».

Я покачал головой и ответил: «Да-да, я понимаю, прекрасное качество и все такое, я просто в восторге, но это не отменяет того факта, что ты просто лживый мешок с дерьмом!» Я секунду помолчал, а потом добавил: «А дно стаканчиков для мороженого я, кстати, вовсе не сжимал: они сами сжимались, потому что они были неправильно сделаны. И как только я брал один из них, он сам сжимался».

«Ну конеечно, – иронически протянул Пингвин, – все это происходило совершенно случайно. А ты что, не мог их сам выпрямить, стаканчики-то? – и он уставился на меня. – А то, что я делаю с ценами, делают все. Это точно. Зайди в любой ювелирный магазин или в магазин электроники и проверь. Всюду та же фигня».

Тут я замолчал, чтобы слова Элиота до всех дошли. Потом я продолжил:

– Нельзя не признать, что Элиот был прав. В ювелирных магазинах всегда так: они пишут на ярлыках завышенные цены, а потом на ваших глазах зачеркивают и пишут другие, так что вам кажется, что вы сделали очень удачную покупку.

Я еще помолчал, а затем сказал:

– И все эти россказни о неправильном заказе не слишком отличаются от того, что делают те магазины, которые объявляют о «полной распродаже в связи с ликвидацией». Многие из них уже десять лет сообщают о полной распродаже в связи с ликвидацией и следующие десять лет тоже будут обещать ликвидацию!

Я сделал глубокий вздох и продолжал:

– Ну, в общем, первый день мы провели, объезжая районы, где живет средний класс, стучась во все двери и звоня во все звонки. Но нас все посылали. Повсюду у нас перед носом захлопывали двери, и люди посылали нас куда подальше. К двум часам Элиот приуныл: «Сегодня никто не хочет ничего покупать».

Я покачал головой и усмехнулся.

– Это была печальная картинка. Несчастный придурок чуть не плакал! На пляже нам все были рады, мы были чем-то вроде местных знаменитостей. А здесь с нами обращались как с какими-то париями.

Но в тот день Пингвин все-таки сумел впарить двенадцать коробок, а на следующий день еще шестнадцать.

Я медленно покачал головой, чтобы показать, что все еще нахожусь под впечатлением от его настойчивости.

– Насчет Пингвина я могу вам точно сказать, что он упорный придурок. Он ковылял от двери к двери, стучался и стучался, пока не содрал кожу на косточках пальцев, а он, сдерживая слезы, все продолжал стучать. Но за день он зарабатывал до трехсот долларов, так что можно было и поплакать. В то время это были большие деньги, особенно для парня, который только что бросил стоматологическую школу. Ну и хрен с ним, подумал я. Хоть я и знал, что это было не совсем честно, но решил, что попробую сделать рывок.

Я остановился и посмотрел на Одержимого:

– Как вы думаете, что произошло потом?

Одержимый улыбнулся и покачал головой:

– Даже представить себе не могу.

– Конечно, не можете, – ответил я, – и никто в «Грейт Америкэн» тоже не мог. Видите ли, так как никому не нравилась наша цена, то я подумал – а почему бы не попробовать продавать продукты богатым людям? А еще лучше – знакомым богатым людям. Проблема заключалась в том, что я знал только одного богатого человека – отца моей подружки из колледжа, Дэвида Рассела. Но тут была одна сложность – они с женой только что расстались, и я не знал, где он теперь жил. Его жена по-прежнему жила в их особняке в Вестчестере, но я не мог просто так прийти и постучаться к ней в дверь. Не знаю почему, но я ей никогда не нравился.

Я посмотрел на Ведьму и спросил:

– Ну что во мне может быть неприятного? Правда, Мишель?

Ведьма ничего не сказала и не улыбнулась, она только высоко подняла свою тонкую левую бровь, как будто хотела сказать: «Ты что, блин, издеваешься?»

Я пожал плечами и продолжил:

– Ну, наверное, у нее были на то свои причины. Так что я отверг этот вариант и разработал другой, тоже неплохой. Я пошел к ее соседям.

Я кивнул, как бы подчеркивая правильность своего решения.

– Да, – с гордостью сказал я, – я припарковал свой пикап прямо перед огромными воротами ее соседей, выскочил из машины и постучался. Я все помню так, как будто это было вчера. Это был огромный белый особняк в колониальном стиле с зелеными ставнями и входными воротами – больше размером, чем ворота Изумрудного города. Они были покрашены в ярко-красный цвет и покрыты тысячей слоев лака. Я стучал и стучал, пока, в конце концов, через минуту не вышла симпатичная женщина лет под шестьдесят с седыми волосами, в старушечьих очках и спросила: «В чем дело, молодой человек?»

Я грустно улыбнулся ей и сказал: «Видите ли, в чем дело, мэм. Меня зовут Джордан, я поставляю мясо и морепродукты некоторым вашим соседям. Сегодня у меня оказался неправильный заказ, и я не могу отвезти его обратно на склад. Вот я и подумал: не продать ли вам его со скидкой?»

Я посмотрел на нее щенячьим взглядом своих широко раскрытых голубых глаз и добавил: «Может быть, вы как-нибудь можете мне помочь, мэм?»

Несколько секунд она смотрела на меня, а затем сказала весьма скептическим тоном: «Каким соседям вы поставляете продукты?» Не помедлив ни секунды, я ответил: «Расселам, они тут рядом живут». Тут мне пришло в голову, что она ведь может им позвонить, поэтому я быстро ответил: «Вообще-то, мистеру Расселу, Дэвиду, как он предпочитал, чтобы его называли», а потом я поджал губы и печально кивнул: «Но знаете, из-за этой истории с разводом они в последнее время не очень-то много мяса покупают».

Женщина тут же мне посочувствовала, и ее тон немедленно смягчился. «Могу себе представить, – печально сказала она, – развод – это ужасная вещь». А потом неожиданно оживилась и спросила: «А что же у нас сегодня в нашем милом грузовичке?» Я поднял указательный палец и сказал: «Минуточку, сейчас принесу», побежал к пикапу, взял по коробке каждого товара и вернулся, нагруженный дюжиной коробок. Стопка из двенадцати коробок угрожающе покачивалась выше моей головы.

Когда я вернулся к воротам, женщина сказала: «Здесь так холодно, может быть, зайдете в холл?»

«О, спасибо, – ответил я, испустив парочку вполне понятных вздохов и стонов, – эти коробки такие тяжелые». Я вошел в отделанный серым мрамором холл, где вполне мог бы приземлиться самолет, и добавил: «Вы правы, на улице очень холодно, просто ужас!» Тут я рухнул на колени и с грохотом опустил коробки на мраморный пол.

Тут я сделал паузу и посмотрел на своих мучителей.

Они, казалось, испытывали скорее шок, чем отвращение, слушая перечисление всех прекрасных баек, которые я рассказал той доброй старой женщине. Они и не подозревали, что главные байки были еще впереди. Конечно, я понимал, что не стоит вдаваться во все неприглядные подробности того, как я убедил добрую старую женщину купить все сорок коробок с мясом, которые были у меня в грузовике, но я просто не мог заставить себя остановиться. Я испытывал иррациональное чувство гордости, вспоминая те дни, когда я был еще начинающим продавцом. Кроме того, пока я рассказывал о своем прошлом, у меня не было времени сосредоточиться на настоящем, то есть на той печальной реальности, которая теперь была моей жизнью. Так что я с удовольствием продолжил.

– Вот что я вам скажу, – продолжал разглагольствовать я; мое бахвальство просто перехлестывало через край, – в жизни каждого молодого человека бывают такие моменты, которые все определяют, те моменты, когда происходит нечто невероятное, и он понимает, что теперь в его жизни все изменится.

Я остановился для вящего эффекта.

– И это был один из таких моментов. Да, я незаконно продавал людям на пляже мороженое, но это было не торговлей, а настоящей тяжелой работой плюс желание добиться успеха. И даже мой аукциончик в стоматологической школе еще не был настоящей торговлей, хотя я уже и сделал еще шаг в этом направлении.

Но когда я посмотрел на доброе улыбающееся лицо этой женщины, – продолжал я так, как будто говорил о каких-то сверхъестественных событиях, – то меня охватило какое-то странное, почти волшебное чувство. Казалось, я точно знаю, что эта женщина хочет услышать, – нет, точнее, что я должен сказать, чтобы убедить ее купить все.

Я открыл первую коробку и простер руку над двенадцатью прекрасными филе-миньон, каждое из которых было упаковано в прозрачную пленку. «Говяжье филе сорта абердин-ангус, – с гордостью провозгласил я, – толщиной в полтора дюйма. Быстрая заморозка, мэм, вакуумная упаковка. Практически совершенство. Пролежат в вашей морозилке еще двенадцать месяцев, мэм». Я кивнул с гордым видом, как бы сам поражаясь качеству своего товара (и тому, с какой легкостью весь этот бред слетал у меня с языка). «В ресторанах такие обжаривают по семь минут с каждой стороны, а потом подают под соусом беарнез». Тут я посмотрел ей прямо в глаза и сказал как можно более убедительно: «Они такие нежные, что вы сможете разрезать их пластмассовым ножом». Потом я небрежным жестом толкнул коробку в сторону, придвинул другую и громко объявил: «Шейки южноафриканских омаров! Разрежьте их, смажьте чесночным маслом и через двадцать минут начинайте готовить жаркое из креветок, омаров и говядины».

И так я продолжал изрыгать всякую чушь относительно каждого товара, а потом еще добавлял, что в грузовичке у меня есть еще три или четыре коробки такого же товара. В конце концов, когда я открыл все коробки и мраморный холл был буквально завален мясом и рыбой, я обратил внимание хозяйки на цены и сказал: «Я сброшу по пятнадцать долларов с каждой коробки и продам все по себестоимости. Уверяю вас, все это даже не продается в супермаркетах. Вот какие это прекрасные продукты».

Через несколько мгновений она ответила: «Ну что же, я бы с радостью вам помогла. Вы, кажется, такой милый молодой человек. Но мы здесь вдвоем с мужем. Нам не так уж много еды надо». Потом она немного подумала и сказала: «И к тому же у меня не так много места в морозилке». Она печально пожала плечами: «Мне очень жаль».

Я посмотрел на нее и с грустью покачал головой. «Я все прекрасно понимаю, но позвольте мне сказать вам: я, вообще-то, профессиональный упаковщик холодильников и с радостью слегка переложу все у вас в морозилке, а может быть, даже одновременно почищу ее. И я готов не только уложить все для вас в морозилку, но еще и выгулять вашу собаку, помыть пол, постричь ваш газон и покрасить дом, – тут я протянул к ней руки, – я не хочу сказать, что у вас газон не стрижен или что-нибудь в этом роде, просто я готов на все, чтобы продать сегодня эти продукты». Для большей убедительности я даже поджал губы. «Видите ли, если эта еда протухнет, то я потеряю работу, а я не могу себе этого позволить, я пытаюсь оплатить свою учебу в колледже». Неожиданно у меня зародилась прекрасная идея. Я прикусил нижнюю губу и сказал: «А нет ли у вас внуков?»

Ну, тут она просто просияла. Я думаю, что доставил ей большое удовольствие. «О да, – ответила она с улыбкой, – у меня пятеро чудесных внуков». Тут я улыбнулся и сказал: «Уверен, что они прекрасные. Так почему бы не устроить для них великолепное барбекю? Какой отличный повод для семейного сбора! И вы сможете всем рассказать, какой милый молодой человек продал вам все эти замечательные продукты! Вы даже сможете упаковать остатки, чтобы они унесли их домой».

Я поднял брови и несколько раз с энтузиазмом кивнул головой: «Если хотите, я доставлю продукты прямо к ним! Просто позвоните им, и я тут же отвезу их на грузовике».

Она несколько секунд подумала, а потом сказала: «Хорошо, у меня в гараже есть еще одна морозилка. Можете положить все туда».

«О господи, – воскликнул я, – огромное спасибо, мэм! Вы меня просто спасли! Что вы хотите взять? У меня еще есть множество полуфабрикатов. Котлеты по-киевски, шницели кордон-блю и самое вкусное – крабы термидор.»

(А это, между прочим, самый мой дорогой товар, – добавил я про себя.)

И тут она мне улыбнулась и сказала: «Я, наверное, возьму все. Не хочу, чтобы вы лишились работы».

Я остановился, откинулся на спинку стула и взглянул на Ублюдка.

– Вот так все оказалось просто. Она тут же купила все, что у меня было в грузовике.

Я пожал плечами.

– Конечно, я чувствовал себя немного виноватым из-за того, что задурил голову этой женщине, но ведь продукты действительно были высочайшего качества, не говоря уж о том, что я к тому же запросто внушил ей мысль, что пора бы собраться всем семейством. А это же всегда неплохо, правда?

– Да уж, прекрасно сработано, – прорычал Ублюдок.

Я проигнорировал его сарказм.

– Ну да, все было прекрасно. Вообще-то, все было настолько прекрасно, что за первую неделю работы я продал двести сорок коробок, превысив прежний рекорд компании в два раза. Так все и началось. Отсюда странная цепь событий привела меня на фондовый рынок, а потом в «Стрэттон». Но позвольте мне рассказать обо всем по порядку.

Ублюдок кивнул.

– Мы вас слушаем.

Я тоже кивнул в ответ.

– Все началось в офисе «Грейт Америкэн». Казалось, что все продавцы вдруг словно воспламенились. Производительность у всех выросла в два раза, а у некоторых даже в три. Казалось, я поднял планку или открыл новые возможности делать деньги при условии, что ты много работаешь и правильно продаешь. Через неделю менеджер спросил меня, не хочу ли я заняться подготовкой новых продавцов. Его звали… Пи Джей Каммарата. Он все время говорил: «Джордан, ты словно накачал их всех. Мы невероятно растем!» – ну и всякое такое.

Я остановился, потрясенный тем, как ясно я все это помню.

– Теперь я понимаю, что это была единственная умная вещь, которую он сказал в своей жизни. Понимаете, накачка – это самое главное. Если этого нет, то рабочая сила куда-то расползается и моментально исчезает.

– И вы согласились готовить новых продавцов? – спросил Ублюдок.

– Да, но по вполне эгоистичной причине. Я уже подумывал о том, чтобы создать собственную компанию, вопрос был только во времени. Я решил, что куплю грузовик, займусь торговлей мясом и буду заниматься оптовыми поставками тоже. Я ведь все время занимался подобным бизнесом на пляже, и у меня все прекрасно получалось.

Я пожал плечами.

– Ну, в общем, я занялся подготовкой персонала и быстро понял, что у меня это здорово получается. Вообще-то у меня это получалось так здорово, что я буквально мог взять любого парня с улицы и превратить его в продавца мяса.

Через несколько недель Пи Джей спросил меня, не хочу ли я провести специальное торговое совещание, чтобы перевести накачку на новый уровень.

Я остановился и чуть-чуть подумал.

– По иронии судьбы как раз такой тип, как Пи Джей – болван в грязных джинсах и рыжем пиджаке марки «мемберс онли», – организовал одно из важнейших событий в моей жизни. Видите ли, в основе моего успеха лежит мое умение говорить с аудиторией – например, проводить совещания по организации сбыта для стрэттонцев. Вот что придавало нам энергию все эти годы, несмотря на все проблемы, которые у нас возникали с регулирующими органами.

– Совещания по организации сбыта? – неуверенно переспросил Ублюдок.

– Да, это как бы встречи такие. Именно это отличает – отличало – «Стрэттон» от всех остальных брокерских фирм в Америке. Дважды в день я выходил в брокерский зал и читал проповедь брокерам. Никто на Уолл-стрит не делал этого до меня. Иногда брокерские фирмы приглашали выступить кого-нибудь вроде Энтони Роббинса [11], но это была просто единичная лекция, а не часть системной программы. А выступать один раз – это просто потеря времени. Если вы хотите добиться результатов, то надо делать это каждый день, один раз утром и один раз во второй половине дня. И тогда начинаются чудеса.

Но в эпоху «Грейт Америкэн» я еще об этом не подозревал, хотя должен признаться, что первая же встреча открыла мне глаза. Она происходила на складе компании в Форест-Хиллс, в Квинсе. Там собрались двадцать продавцов, большинству из которых было чуть за тридцать. Все они были одеты в джинсы и кроссовки, так как старались быть похожими на водителей грузовиков. Они сидели вокруг меня, а я стоял в центре. Я начал говорить медленно, рассказал о качестве продуктов, о том, насколько удивительным оно было, о том, что нет других продуктов такого же качества, и о том, как повезло нашим клиентам, которые их получат. Теперь я понимаю, что таким образом закладывал основание для будущей секты, хотя тогда я об этом не подозревал. Но факт остается фактом…

Одержимый поднял руку.

– Что вы имеете в виду, когда говорите об «основании для будущей секты»?

Я посмотрел на Одержимого:

– Я бы сформулировал это так: суть любого культа – будь то культ «Стрэттон-Окмонт», или «Грейт Америкэн», или этих психов из «Ветви Давидовой» [12] из Уэйко, Техас, – сводится прежде всего к одной мысли: что бы о них ни думал весь мир, все остальные – психи, а сами они нормальные. И всегда все начинается с веры в правильность своего дела. У исламских экстремистов это извращенная интерпретация Корана, а у «Ветви Давидовой» это извращенная интерпретация Библии, а в «Стрэттон» это был брокерский зал, величайший уравнитель в нашем несправедливом мире. Другими словами, неважно, в какой семье ты родился, или насколько плохим было твое образование, или как низок твой IQ, но как только ты вступил в брокерский зал в «Стрэттон» – все это остается позади. Ты теперь равен всем остальным и можешь заработать столько же денег, сколько самый влиятельный исполнительный директор в Америке.

Я пожал плечами, чтобы показать, как все это просто.

– Все культы черпают свою силу в подобных концепциях, все утверждают, что они единственные в мире. В случае с «Грейт Америкэн» у них были продукты, которых нет в супермаркетах, а в «Стрэттон» было обещание богатства, несмотря на то, что тебя выгнали из школы и другой работы, кроме кассира в супермаркете, ты не мог найти.

Я иронически хмыкнул.

– Так что, как я уже говорил: «Приведите ко мне молодых и глупых, молодых и наивных». Из них получаются очень хорошие приверженцы культа.

Но возвращаюсь к своему первому совещанию – после того, как я несколько минут объяснял продавцам, как прекрасны наши продукты, слова хлынули потоком. Из меня просто изливались прекрасные мысли. Я даже не сразу понял, что в самом деле читал настоящую проповедь, рассуждая в мельчайших подробностях о вещах, которые до этого даже не приходили мне в голову. Но я все равно говорил так, как будто был лучшим специалистом в мире по этим материям: например, о том, что отличает победителей от неудачников, о силе позитивного мышления, о том, что значит быть хозяином собственной судьбы.

Потом я углубился в технические детали, перешел к искусству торговли и объяснил, как надо начинать и как заканчивать процесс продажи, как менять скорость речи и тональность голоса, чтобы поддерживать интерес в людях, о том, как важно быть настойчивым, не принимать отказ и стучаться в двери, пока кровь не пойдет из костяшек пальцев. «Это ваш долг перед самими собой, – сказал я им, – ваш долг перед самими собой, перед вашими семьями и, что еще важнее, перед теми людьми, в чьи двери вы стучитесь, потому что наши продукты настолько потрясающие, что каждый покупатель будет вечно вам благодарен!»

Не могу вам передать, как я сам был поражен своей способностью говорить таким образом. Для этого не требовалось никаких усилий, а результат был мгновенным. Я видел это по глазам всех присутствовавших там продавцов. Им это очень понравилось, и им очень понравился я. И чем дольше я говорил, тем больше я им нравился.

Со временем я обнаружил, что проведение таких встреч заполняло во мне какую-то пустоту. Это было самое невероятное чувство, вы даже представить себе его не можете.

Я грустно улыбнулся, вспоминая об этом.

– Но, конечно, как это всегда бывает, я привык к нему. Позже, даже в период наивысшего расцвета «Стрэттон», когда я выступал перед целым футбольным полем, забитым брокерами, я уже не чувствовал прежнего возбуждения. Просто пустота все росла.

Я помолчал для того, чтобы все осознали смысл сказанного, а потом продолжил:

– Поэтому я обратился к другим средствам, к наркотикам, сексу и жизни на краю. В начале девяностых на Уолл-стрит все считали, что во мне очень сильно стремление к смерти. Но я так никогда не думал: я считал, что проживаю свою жизнь так, как она идет, ставлю вперед сначала одну ногу, потом другую и иду по предназначенной для меня дороге. Но эта дорога оказалась путем к моему разрушению, и я сам проложил ее своими действиями.

Мне никто не ответил. В комнате для опросов теперь царило полное молчание. Можно было услышать, как муха летит. Я продолжил свой рассказ:

– Я до сих пор помню лица этих продавцов, как будто это было вчера. Но ярче всего я помню лицо Элиота. Он был просто заворожен. Он выглядел так, как будто готов выбежать из склада прямо сию секунду и начать стучаться во все двери. Так сильно наше совещание подействовало на него и на наши отношения. Понимаете, до этого мы с ним считали себя равными друг другу, но после этого совещания установилось молчаливое согласие в том, что теперь я здесь главный.

Через пару недель я предложил Элиоту открыть собственную компанию по продаже мяса и морепродуктов. «Зачем нам платить „Грейт Америкэн“ по двадцать долларов с коробки? – сказал я. – Почему бы нам самостоятельно не выйти на мясной рынок?»

Но у Пингвина были настолько промыты мозги, что он ответил: «Ну а что мы будем делать с продуктами? Где мы найдем продукты такого же качества, как в „Грейт Америкэн“?»

Я усмехнулся, вспомнив это.

– Вы можете себе это представить? Этому парню настолько запудрили мозги, что он сам поверил, будто продукты «Грейт Америкэн» невероятно хороши и он не сможет работать без них. Это было просто смешно. Ну да, у них были хорошие продукты, но они были просто хорошими, а не какими-то потрясающими. Стейки были отборными, но не эксклюзивными, а рыба была мороженой, а не живой или только что выловленной… Так что мне пришлось перепрограммировать Пингвина и освободить его от культа «Грейт Америкэн».

Я очень легко с ним справился. Ну, примерно следующим образом: «Да что, блин, с тобой, Пингвин? Господи, да продукты же у них вполне средненькие. Приди-ка в чувство!» Потом я нежно улыбнулся ему и сказал: «Послушай, мы найдем стейки получше, чем в „Грейт Америкэн“, и более свежую рыбу. А потом мы сами найдем продавцов, которые будут ходить и продавать все это для нас, а потом мы разбогатеем!»

Вот так мы с Элиотом занялись продажей мяса и морепродуктов. У нас был идеальный план: уже почти наступило лето, так что днем мы будем продавать мороженое, а по вечерам – заниматься подготовкой к открытию собственного предприятия. На те деньги, которые мы заработаем на пляже, мы станем финансировать нашу компанию по продаже мяса и морепродуктов. Мы пригласили еще одного продавца с пляжа, предложив ему стать нашим партнером, это был наш друг Пол Бертон.

Я снова показал на список и как бы между делом заметил:

– Он здесь тоже есть.

Пол жил в то время со своей матерью в большом белом доме в Дагластоне, и по случайному стечению обстоятельств это был дом с большим задним двором, который прекрасно подходил для перспективной компании по продаже мяса и морепродуктов. По крайней мере, нам так казалось.

Понимаете, Дагластон – очень зажиточный район Квинса, но дом Пола был настоящей помойкой. Мать Пола получила этот дом после развода где-то за двадцать лет до этого и с тех пор не вложила в него ни цента. Он был похож на дом с привидениями, и задний двор был такой же. Там стоял гараж, а кроме него – только грязная земля, примерно пол-акра грязи.

Я ностальгически улыбнулся.

– Но нам он все равно казался идеальным местом. Мы были начинающими предпринимателями, и нам казалось, что это крайне романтично – начать собственное дело в гараже. Ведь так же начинали и Стив Джобс, и Майкл Делл. А может, они начинали в комнатах в общежитии. В любом случае, так мы с Пингвином воспринимали себя: как будущих миллиардеров, Хозяев Вселенной!

Мы даже посоветовались с бухгалтером, чтобы убедиться, что ничего не упустили!

Я с невинным видом пожал плечами.

– И тут-то начались проблемы. Этого человека нам посоветовал отец Элиота, а он был хасид. Бухгалтер тоже был хасидом, и похоже, что он примерно так же разбирался в торговле говядиной и морепродуктами, как в рецептах свиных отбивных. После того как мы изложили ему наш бизнес-план, он улыбнулся и сказал: «Ну что ж, похоже, что вы сделаете себе состояние. Мазаль тов!» И добавил: «Молодые люди, вы очень скоро будете богатыми, очень, очень богатыми».

Что на это можно было сказать? Мы с Элиотом сделали вывод о том, что нам срочно нужно решить вопрос со списанием налогов. Прямо из офиса этого бухгалтера мы пошли в ресторан «Пальма», где спустили четыреста пятьдесят долларов на шампанское и омаров. Потом мы взяли напрокат два шикарных автомобиля: я – «порше», а Пингвин – «линкольн континентал».

Я иронически возвел глаза к небу, комментируя выбор Пингвина.

– Потом мы завели себе мобильные телефоны, хотя в те времена мобильная связь была такой дорогой, что только руководители компаний из списка «Форчун-500» решались пользоваться ею.

Но нам все эти траты казались совершенно разумными: в конце концов, мы были предпринимателями, а значит, как мы полагали, имели право на определенные вещи. А так как мы отложили уже достаточно денег для того, чтобы создать фирму на заднем дворе дома Пола, то, по нашему мнению, имели полное право побаловать себя элементарной роскошью. И 26 сентября 1985 года мы открылись. Казалось, этот день подходит для открытия компании по продаже мяса и морепродуктов не хуже любого другого, однако мать-природа решила иначе. По крайней мере, так мне показалось, когда ураган Глория ударил по Лонг-Айленду и центр циклона оказался как раз над задним двором Пола. Там выпало тридцать два дюйма осадков, и все они остались там, потому что дом находился в котловине, ограниченной с четырех сторон четырьмя соединяющимися холмами. Вот таким образом наша маленькая компания по продаже мяса и морепродуктов превратилась в одну, блин, гигантскую грязную лужу.

Я покачал головой, словно не веря собственным словам.

– Наш бизнес закончился, даже не начавшись.

– Вы так и не открылись? – скептически спросил Ублюдок. – Однако в статье в «Форбс»…

Ведьма перебила его.

– По сведениям журнала «Форбс», вы некоторое время все же занимались этим бизнесом?

Она прищурилась и уставилась на меня.

Одержимый покачал головой:

– Мишель, я не думаю, что его слова надо понимать буквально.

– Грег прав, – сказал я, стараясь не быть враждебным по отношению к Ведьме, – хотя замечу в скобках, что согласие дать интервью журналу «Форбс» было одной из самых больших ошибок моей взрослой жизни. Но мне было только двадцать восемь, и я был тогда слегка наивен.

Я пожал плечами.

– Я подумал, что смогу представить свое видение происходящего, расставить все точки над «i». К тому времени «Стрэттон» существовал всего два года, так что никто никогда о нас не слышал. Но женщина, которая меня интервьюировала, вонзила томагавк мне в спину, назвав меня «извращенной версией Робин Гуда, который грабит богатых и отдает деньги себе и развеселой банде своих брокеров».

Я скорчил гримасу отвращения, вспомнив об этом.

– Эта статья была просто ужасна, просто, блин, ужасна.

– Вы потеряли из-за нее брокеров? – спросил Ублюдок.

– Нет, – быстро ответил я, – брокерам нравились разоблачительные статьи, особенно эта. На следующий день после ее выхода они пришли на работу в средневековых одеждах и бегали по зданию с криками: «Мы твоя развеселая банда! Мы твоя банда!»

Я усмехнулся.

– И мне не понравилась фотография, которую они опубликовали. Она была ужасающей.

Одержимый злорадно усмехнулся.

– Вы имеете в виду ту фотографию, где вы стоите рядом со ржавой водосточной трубой?

Он еще раз иронически усмехнулся. А Мормон добавил:

– Ну да, на той, где у вас злобная улыбка.

Я с отвращением покачал головой.

– Да-да, – прошипел я, – ржавая труба, в которую должен был вылететь «Стрэттон». Я знаю, как это вышло. Фотограф «Форбса» ловко меня надул! Сначала он заманил меня на крышу, а потом как бы между делом попросил встать рядом с водостоком.

Я закатил глаза.

– Я не заметил водосток, потому что в этот момент поправлял волосы, а этот гад сделал тысячу и одну фотографию, дожидаясь возможности просто подловить меня с этой дерьмовой усмешкой на лице. И именно эту фотографию они использовали.

Я покачал головой, словно удивляясь собственной наивности.

– Ну и конечно, в статье всласть поиздевались над моим мясо-морепродуктовым прошлым, как бы намекая, что мне не место в мире финансов, ведь я всего лишь жалкий торговец говядиной и ничего больше. И статья при этом называлась: «Стейки или акции? Не вижу разницы».

Я посмотрел на Ведьму и сказал:

– Но вообще-то, Мишель, вы правы. Как и было сказано в статье, я действительно какое-то время продолжал заниматься этим бизнесом. Хотя на самом деле я не стал бы здесь использовать слово «бизнес». Лучше сказать, что мы играли в мяч или гонялись за собственным хвостом.

Я на минутку задумался.

– Когда ураган прошел, двор Пола был на глубине трех футов грязной воды. Следующие две недели мы пытались выбраться из этой грязи, а потом во дворе неожиданно образовалась какая-то бездонная дыра и все стало разваливаться – сначала развалился гараж, потом терраса, а потом чуть не рухнул и сам дом. Мы даже пригласили геолога, чтобы выяснить, не стоит ли дом на никому не известной линии тектонического разлома, но оказалось, что нет.

К тому же у нас появились другие проблемы. Мы купили старый-престарый грузовик-рефрижератор – решили сэкономить несколько баксов. Но он очень плохо работал, а потреблял столько электроэнергии, что можно было бы осветить весь штат Нью-Джерси. И, конечно, проводка в доме Пола не выдерживала такой нагрузки.

Я задумался, вспоминая детали.

– Кажется, в начале декабря мы чуть не сожгли дом Пола.

Я беззаботно пожал плечами.

– И тогда его мамаша заявилась на задний двор, обвязав себя вокруг талии веревкой, чтобы не провалиться в тектоническую трещину до центра земли, и начала вопить: «Убирайтесь отсюда! И заберите с собой эти идиотские грузовики!»

Я улыбнулся, вспоминая это.

– Мать Пола вообще-то была доброй женщиной, поэтому она дала нам целый месяц на поиски нового склада. В тот момент нам показалось, что месяца хватит, но сказать оказалось легче, чем сделать. У нас не было кредитной истории, наш бухгалтерский отчет был ужасающим, так что все приличные владельцы складов нам отказали.

В то время нас было уже шестеро: Элиот, Пол и я, плюс три наших служащих – прежде всего, Фрэнк Буа, который при росте шесть футов пять дюймов был точной (хотя и бородатой) копией малыша, изображенного на баночках детского питании «Гербер». Затем малыш Джордж Барбелла, который был на два дюйма больше, чем обычный комар, но при этом похож на сущего дьявола. И, наконец, совершенно неуправляемый и накачанный стероидами тип по имени Чаки Джонс [13], похожий на норвежского бога Тора. Правда, он был ростом всего пять футов четыре дюйма, так что скорее походил на несколько придавленного Тора.

Неудивительно, что у каждого из наших служащих была какая-нибудь болячка, а в случае с Фрэнком больна была его жена. У нее была редкая болезнь, называвшаяся алопецией, из-за которой у нее выпали все волосы, включая брови и ресницы. Она была женской копией Юла Бриннера. А болезнь Джорджа Барбеллы заключалась в том, что он был помешан на еде даже в большей степени, чем Элиот. Он все время ныл из-за того, что наши креветки замораживались в воде, чтобы прибавить им объема и веса. «Когда мои клиенты будут их готовить, – стенал он, – они из тигровых креветок превратятся в какие-то микроорганизмы».

Я небрежно пожал плечами.

– Но замораживание – это стандартная процедура, так что я ни в чем не был виноват. На самом деле ему стоило волноваться из-за того, что все продукты воняли керосином.

Ублюдок так и подскочил со своего кресла.

– Ваши продукты пахли керосином?

– Иногда, – скромно уточнил я. – В гараже у Пола не было отопления, и к декабрю мы чуть не померли от холода. Поэтому мы купили огромный керосиновый обогреватель, похожий на торпеду на колесах. Он хорошо грел, хотя сам раскалялся сильнее солнца, и шумел как самолет F-15, идущий на форсаже. А время от времени у него были перебои с зажиганием, и он испускал густое облако дыма, которое оседало на продукты. Но все-таки это лучше, чем умереть от холода!

Я остановился и глотнул водички.

– А что касается болезни Чаки, то она, помимо всего прочего, проявлялась в том, что он снимал прямо в гараже штаны и вкалывал себе в задницу тестостерон. Но в то же время у него было отличное чувство юмора, и он всем нам дал прозвища: Фрэнк Буа был Малютка Гербер, Джордж Барбелла – Тату, по имени карлика из «Острова фантазий», а Пола Бертона он прозвал Экран – из-за его огромного лба, на котором, по мнению Чаки, можно было кино показывать.

Прозвище Элиота было им уже известно. Только я собрался сказать, как прозвали меня самого, как Одержимый улыбнулся и спросил:

– Элиот был Пингвином. А ваше прозвище?

Тут он хитро прищурился.

– Дайте-ка я угадаю. Вас звали Наполеоном, правильно?

«Чертов придурок!» – подумал я. Когда Герцогиня хотела унизить меня, она дразнила меня Наполеоном! Однажды на Хэллоуин она даже заставила меня вырядиться в этого маленького французского коротышку. Неужели Одержимому это известно? Боже, неужели всем было известно, что у меня комплекс Наполеона? Или он просто догадался? Впрочем, какая разница?

Только я хотел послать Одержимого куда подальше, как Мормон спас меня от скандала.

– Уж кто бы говорил, – сказал он вдруг и захихикал, а за ним захихикали и Ведьма с Ублюдком.

И хихиканье это подразумевало следующее: у Одержимого тоже комплекс Наполеона – точь-в-точь как у Волка с Уолл-стрит. Но Магнум не смеялся: он не мог издеваться над ростом другого человека, тем более что сам он был ростом практически с двух взрослых людей, поставленных один на другого. А таким как-то не пристало смеяться над малышами.

Чтобы не дать Одержимому тут же пристрелить Мормона, я сказал:

– Грег, вы отчасти правы, по крайней мере в том, что касается Элиота. Но его звали не просто Пингвином, а Пингвином-Самоубийцей. Дело в том, что мы уже находились на грани банкротства, а Пингвин, правда, был на грани самоубийства. Так что Чаки, переваливаясь, ковылял по офису, приставлял указательный палец к виску, а большой торчал вертикально вверх, будто взведенный курок. «Привет, я Пингвин-Самоубийца, – тараторил он, – я поставляю мясо и морепродукты в местные рестораны. У меня в грузовике неправильный заказ, и я не могу отвезти его обратно на склад». Он повторял это снова и снова, ковыляя вокруг гаража и хлопая руками, словно настоящий пингвин. «Помогите! Помогите! – визжал он. – Ураган Глория вымочил меня, керосиновый обогреватель душит меня, жена Малютки Гербера выглядит словно инопланетянин, а мать Экрана хочет закрыть наш кинотеатр, и…»

Тут я засмеялся:

– Чаки – это было что-то, а потом однажды – бац – и он исчез. Растворился, словно пук в воздухе. Оказалось, что по ночам он грабил винные магазины. Последний раз я слышал о нем, когда к нам в гараж пришли два детектива, пытаясь выяснить, когда мы его видели в последний раз. Наверное, он сейчас уже покойник. А может, заделался где-нибудь комиком…

– Так какое же прозвище было у вас? – спросила Ведьма, так сильно поджав свои тонкие губы, что они почти исчезли. Я улыбнулся и ответил:

– Я легко отделался, Мишель. Чаки называл меня Джей Пи, это инициалы Джей Пи Моргана. Видите ли, Чаки никогда надо мной не насмехался. Он верил в меня, ему нравились наши собрания. После каждого из них он отводил меня в сторону и говорил: «На хрен ты занимаешься этим бизнесом? Это недостойно тебя. Джей Пи, ты самый умный парень из всех, кого я знаю…» Потом он советовал мне выгнать Экрана и Пингвина. «Они тянут тебя назад, – говорил он, – ты Джей Пи Морган, а они мелкие придурки».

Я помолчал, заново обдумывая его совет.

– Насчет Пола он оказался прав, тот был слишком ленив, чтобы торговать, стучась в каждую дверь. И, вообще-то, он оказался прав и относительно нашей компании: разъезжать от дома к дому на пикапе – это полная глупость, бесполезное занятие для дебилов.

А вот с Элиотом он ошибся. Пингвин – он из породы победителей в самом настоящем смысле этого слова. Никто не работал больше него, и он был мне абсолютно предан. Мы собирались вместе сделать состояние, правда, не на торговле мясом и морепродуктами. Мы решили разбогатеть на Уолл-стрит. Но сначала нам преподали несколько уроков скромности.

Я глубоко вздохнул и сказал:

– Где-то в конце декабря мы достигли дна. Денег у нас совсем не осталось, и мать Пола грозилась позвонить шерифу, если мы не уберемся. Казалось, что все пропало, мы исчерпали все возможности. А потом произошло нечто невероятное, нечто совершенно неожиданное. Я только что вернулся в гараж после очередного мучительного дня «в поле», когда Пингвин сказал мне: «У меня сегодня был странный разговор с одним из наших поставщиков. Они позвонили и спросили, на какие условия мы согласны». Он растерянно пожал плечами. «Я не понял, о чем они говорят, поэтому сказал, что должен подумать, и обещал им перезвонить».

«Какие условия они имели в виду? – спросил я. – Условия нашей капитуляции?» Пингвин-Самоубийца пожал плечами и ответил: «Я не знаю, но какая разница? Морозилка пуста, и у нас нет денег на закупку продуктов. Наш бизнес рухнул».

Я остановился, усмехаясь при воспоминании о том, какими простачками мы тогда были. Мы даже представить себе не могли, что наши поставщики готовы поставлять нам продукты в кредит. Мысль о том, что они по-прежнему готовы иметь дело с такими уродами, как мы, даже в голову нам не приходила, но, как мне еще предстояло узнать, это была стандартная ситуация: в кредит торговали все. И на этом деловом жаргоне слово «условия» означало «условия рассрочки».

Я с некоторым злорадством продолжал:

– Как только я понял, что наши поставщики настолько глупы, что готовы поставлять нам продукты в кредит, то быстро нашел выход. Он был прост: надо распространяться, как лесной пожар. Бери столько кредитов, сколько сможешь проглотить, и оттягивай время их возврата на возможно более долгий срок. Затем покупай как можно больше пикапов и не плати при этом ни цента – а это вполне возможно, если ты согласен взять кредит под 24 % годовых. Но меня не волновали месячные выплаты, потому что чем больше грузовиков я мог выпустить на улицы, тем больше продуктов я мог продать – и тем больше наличных получить.

Другими словами, так как мои поставщики готовы были ждать денег за продукты в течение тридцати дней, а мои клиенты платили мне каждый день, то, продавая все больше и больше, я должен был получать все больше наличных. Даже если я не получал ни цента прибыли, я все равно получал наличку, используя тридцатидневную отсрочку.

Ублюдок быстро сказал:

– Это же типичный бизнес для первоклашек! Самый примитивный вариант предпринимательства!

«Ну понятно, – цинично подумал я, – Ублюдок, конечно, не может оценить темное искусство жонглирования потоками наличности (он был для этого слишком честным»). Он мог понять эту простую математику, но не те дьявольские стратегии, которые приходилось использовать, особенно по мере приближения конца срока, когда кредиторы начинали кружить вокруг тебя, а бухгалтерский отчет просто истекал красными чернилами быстрее, чем больной гемофилией, в которого выстрелили из пистолета. Мне понадобился бы месяц, чтобы описать такому человеку, как Ублюдок, все грязные детали.

С другой стороны, мы с Элиотом быстро стали настоящими джедаями в этом искусстве, а затем так же быстро перешли на темную сторону силы – используя все возможности для жонглирования потоками наличности. Мой любимый прием заключался в обращении платежного требования на кредитора, когда мы менялись ролями с рассерженным поставщиком и я объяснял ему, что у него есть только один шанс вернуть свои деньги: принять от меня небольшую сумму в зачет старого долга в обмен на увеличение моего кредита. Этот способ срабатывал как по волшебству, а еще был старый трюк с чеком с одной подписью, когда я давал поставщику чек, где не хватало или моей подписи, или подписи Элиота, и банк возвращал его из-за неправильного оформления, а не из-за недостатка средств. Конечно, мы всегда предупреждали банковского менеджера относительно этого чека, чтобы он по случайности не попытался провести оплату – то-то бы он запрыгал, как кенгуру.

Существовали и другие хитрости, но ни до одной из них Ублюдку не было дела. Поэтому я просто сказал:

– Именно так, Джоэл. Это бизнес для первоклашек. Но прежде чем до меня это дошло, я уже имел двадцать шесть грузовиков на улицах, забитый склад и кучу денег в банке. Конечно, мой балансовый отчет выглядел просто ужасно, но я старался не думать об этом. Вместо этого я получал наслаждение от проведения совещаний по организации сбыта для двадцати шести придурков, большая часть которых уже подсели или на крэк, или на героин или же были официально признанными алкоголиками.

Но я все же держался пока гордым владельцем внешне успешной компании по продаже мяса и морепродуктов. И на моих друзей это производило впечатление, все они считали меня первоклассным предпринимателем.

Я небрежно пожал плечами.

– В это время я и познакомился с Кенни Грином, он стал работать на меня, как раз когда я торговал мясом.

– Неужели? – заинтересовался Одержимый. – Я этого не знал.

Я медленно кивнул, удивляясь про себя, почему Кенни Грину не предъявили обвинение одновременно со мной и с Дэнни. Он был третьим партнером в «Стрэттон», хотя его имя и не ассоциировалось с нашей фирмой с тех пор, как четыре года назад мы урегулировали вопрос с Комиссией по ценным бумагам и биржам. Но все-таки до сегодняшнего дня он был партнером, обладавшим, как и Дэнни, двадцатью процентами акций (а мне принадлежали остальные шестьдесят процентов). Он заработал десятки миллионов долларов и нарушил так же много законов, как и я. Мне казалось крайне нелогичным (и немного несправедливым), что Кенни избежал преследования со стороны Одержимого – если, конечно, он не сотрудничал все это время со следствием.

Но я решил придержать эти свои мысли при себе и сказал:

– Его мне рекомендовал один из моих приятелей по колледжу, парень по имени Джефф Хонигмэн. Они с Кенни двоюродные братья.

Я снова ткнул пальцем в мой список злодеев, воров и негодяев.

– Джефф здесь тоже есть, хотя большую часть своих темных делишек он совершил уже после того, как ушел из «Стрэттон» и работал на Виктора Вонга в «Дьюк Секьюритиз». Виктор тоже тут, где-то близко к вершине, как раз над именем Кенни.

Я подумал: интересно, знают ли они, каким развращенным маньяком был Виктор Вонг?

– Вообще-то Виктор работал на меня еще во времена торговли мясом и морепродуктами, правда в течение всего одного часа. Он был слишком гордым и слишком ленивым, чтобы разъезжать на грузовике от дома к дому, но однажды он пришел на одно из моих торговых совещаний. И, конечно же, я очень хорошо помню, как в первый раз увидел Виктора.

Я хмыкнул, вспомнив об этом.

Тут влез Мормон:

– Ну как же такое забыть, правда?

Я согласно кивнул.

– Конечно, как такое кто-либо может забыть? Он, безусловно, самый высокий китаец из всех, кто когда-либо ходил по нашей планете. У него грудная клетка шириной с Великую Китайскую стену, щелочки вместо глаз, брови, словно выступ скалы, а голова больше, чем у гигантской панды.

Я перевел дыхание.

– Я не знаю, все ли из вас видели Виктора, но он точная копия злодея Оджоба из фильма «Голдфингер» про Джеймса Бонда. Помните Оджоба? Это который убивал людей, метая в них свой котелок с острыми как бритва полями.

– К чему вы клоните? – спросил Ублюдок удивленно.

Я пожал плечами.

– Да ни к чему, просто Кенни и Виктор были друзьями с детства, они вместе толкали наркотики еще в школе, и, позволю себе заметить, прикрывала их мать Кенни, ее звали Глэдис. Но я отказываюсь рассказывать вам о Глэдис, боюсь, как бы она не дала мне пинка.

Тут я скорбно улыбнулся.

– Вообще-то, в последний раз, когда кто-то посмел наехать на Глэдис – это случилось в боулинге, – она, кажется, в конце концов сбивала этим парнем кегли. А в супермаркете она однажды одним ударом вырубила какую-то тетку – прямо в очереди к экспресс-кассе. В любом случае, если вы видели Глэдис, то вас вряд ли удивят мои слова.

Я трижды энергично кивнул, чтобы подчеркнуть важность сказанного.

– В ней нет ни унции жира, а ее пресс может остановить пулю на расстоянии двадцати шагов. Знаете такой тип? – спросил я, подняв брови.

Ответом мне были бесстрастные лица и молчание. Я продолжил:

– Ну как бы то ни было, Глэдис тоже есть в этом списке, хотя надеюсь, она вас не интересует? – и я тайком скрестил пальцы на удачу.

– Безусловно, – бесстрастно подтвердил Ублюдок, – она нас не интересует. Почему бы вам не вернуться к вашей торговле мясом?

Я с облегчением кивнул.

– Это правильно, но все-таки скажу вам для сведения, что весь этот треугольник Кенни – Глэдис – Виктор связан с ответом на ваш вопрос о том, откуда взялась первая волна стрэттонцев. Кенни и Виктор выросли в Джерико. Кенни приторговывал травкой, Виктор – кокаином, а Глэдис их крышевала.

Я остановился, а затем добавил:

– Но, конечно, она действовала, исходя из самых благих намерений. Она просто пыталась удержать семью на плаву после того, как отец Кенни умер от рака. Все это было очень печально.

Я пожал плечами, надеясь, что мои слова каким-то образом будут донесены до Глэдис и она не изобьет меня до смерти, если наши дороги вдруг пересекутся.

– Так вот, половина первого набора стрэттонцев была родом из Джерико и Сайоссета, из соседних городков, и буквально все они были клиентами Кенни и Виктора. Благодаря этому «Стрэттон» смог так быстро разрастись, и у меня под дверью стояли десятки желающих еще до того, как мы приобрели репутацию места, где смекалистые ребята могут легко обогатиться. А потом они переехали на Бэйсайд, чтобы еще лучше служить нашей секте.

Но давайте все по порядку: Кенни торговал мясом всего один день и за это время успел разбить один из моих грузовиков, а потом больше мне не звонил, или по крайней мере не звонил, пока я не покончил с торговлей мясом. А Виктор, как я и сказал, вообще никогда там не работал, он просто пришел один раз, послушал мое выступление и больше никогда не приходил.

А мой бизнес тем временем уже почти схлопнулся.

Я медленно покачал головой, приступая к изложению самых ужасных событий.

– Вы можете играть с денежным потоком только до тех пор, пока его движение не оборачивается вспять. В нашем случае обратное движение началось в январе 1987 года. Это была суровая зима, и объем продаж рухнул ниже плинтуса. Приток наличных, конечно же, иссяк вместе с ним. Я проводил одно собрание за другим, отчаянно пытаясь мотивировать своих продавцов перед тем, как они отправлялись торговать, но ничего не получалось; было слишком холодно, и этот холод заморозил все сделки.

Из самой сути игры с наличностью понятно, что в этот момент бумеранг сильнее всего отлетает назад. Вы ведь помните, Джоэл, это бизнес 101. Если вы растете благодаря кредитам, то сегодняшние счета оплачиваете теми деньгами, которые получили за товары, проданные тридцать или, в нашем случае, шестьдесят дней назад, потому что мы уже на тридцать дней задерживали платежи.

Я сделал паузу, а потом поправил сам себя.

– Нет, вообще-то, по большей части наших счетов мы отстали на девяносто дней, но с теми компаниями мы уже не работали, они от нас отказались, так что нам пришлось перейти на более плодородные пастбища – то есть обратиться к новым поставщикам, до которых еще не дошел слух о том, что мы вообще-то не возвращаем кредиты.

Но эта часть игры для нас тоже заканчивалась. Уже пошел слух, что мы плохо отдаем долги и нам нельзя ничего поставлять, пока мы все не оплатим наличными. А мы с Элиотом тем временем пытались удержаться на плаву. Мы уже опустошили свои личные кредитки и каждый день все больше и больше увязали в долгах. Мы не платили за аренду грузовиков, не оплачивали счета ни за мобильную связь, ни за свои прокатные тачки. А новый хозяин нашего склада, какой-то сирийский ублюдок, уже получил ордер на выселение и пытался, прежде чем нас выгнать, заставить нас заплатить двойную аренду.

Я медленно покачал головой, все еще удивляясь тому, в какую глубокую финансовую яму мы сами себя загнали. Потом я сказал:

– Как раз примерно в это время, зимой 1987 года, до меня стали доходить разговоры о парне из нашего района, которого звали Майкл Фальк. Он пришел на Уолл-стрит сразу после колледжа, примерно тогда же, когда я поступил в стоматологическую школу, и говорили, что он уже зарабатывает больше миллиона в год.

Я сделал паузу для пущего эффекта.

– Сначала я этому не поверил. Видите ли, в детстве Майкл Фальк не выглядел особенно умным. Он считался этаким неудачником у нас в округе, кем-то, над кем все смеялись, потому что он редко принимал душ. Он не был ни ловким, ни сообразительным, и язык у него не был хорошо подвешен, ничего такого. Он был просто середняком и ничего больше. Поэтому я решил, что это все чепуха, он просто не может зарабатывать столько денег.

И вот однажды, по чистому совпадению, он подъехал к дому, где я жил, на своем кабриолете «феррари». К счастью, он милостиво соблаговолил поговорить со мной и подтвердил, что все слухи были правдой, – сказал, как само собой разумеющееся, что рассчитывает в этом году заработать больше полутора миллионов, а в прошлом году заработал почти миллион. Мы поболтали еще немного, и все это время я врал, объясняя, как прекрасно идет моя торговля мясом и морепродуктами, то и дело кивая на свой маленький красный «порше» как на доказательство своей удачливости. Он в ответ пожал плечами и начал рассказывать о круизе с Багамских островов до Нью-Йорка на стофутовой яхте с толпой моделей-блондинок (по иронии судьбы одной из них предстояло позже стать моей женой). А потом он уехал, легко, без труда, выпустив облако дорогих итальянских выхлопных газов мне в лицо, что вызвало у меня в тот момент смешанные чувства уважения и удивления.

Я слегка усмехнулся:

– Могу признаться, что ни одна встреча в моей жизни не произвела на меня большего впечатления. Я помню, как смотрел на его удалявшийся «феррари» и говорил себе: «Если этот парень может зарабатывать миллион баксов в год, то уж я-то смогу сделать пятьдесят лимонов!»

Я остановился, чтобы мои слова приобрели больший вес, и внушительно сказал:

– Это предсказание сбылось, понимаете?

И тут же быстро добавил:

– Правда, я не сумел предсказать вторую часть уравнения: я не предвидел, что мне будут светить двести лет за решеткой, – тут я встретился взглядом с Ведьмой, – а также что моя душа будет обречена на вечную погибель!

В то время я жил со своей первой женой Дениз, хотя официально мы еще не были женаты. Мы жили в маленькой квартирке в Бэйсайде, в доме, где жили яппи и который назывался Бэйсайд-Клаб. Там я познакомился с Дэнни Порушем. Он жил этажом выше, хотя в то время я его еще не знал. Я иногда встречал его, но мы никогда не разговаривали.

Я пожал плечами.

– Удивительно, но я помню, что всегда отмечал его удивительно нормальный вид, он выглядел как идеальный яппи. Он и его жена Нэнси были просто символами успеха и счастья. Они даже были похожи друг на друга. Конечно, в то время я не знал, что они были двоюродными братом и сестрой. И я не представлял, что единственной целью Нэнси в этой жизни было мучить Дэнни – делать его жизнь как можно более несчастливой и сложной и что Дэнни, несмотря на его нормальный вид, был совершенным психом и проводил большую часть своего времени в каком-то гарлемском наркопритоне, где он старательно гнал свой бизнес к кокаиновому банкротству.

Но я забегаю вперед. Я еще только через год познакомлюсь с Дэнни. Возвращаюсь к Майклу Фальку: в тот же день я рассказал Дениз о своей короткой встрече с этим бывшим лузером. Когда я закончил, никакие слова были уже не нужны. Дениз просто посмотрела на меня своими большими карими глазами и медленно кивнула, вот и все. В тот момент мы оба поняли, что моя судьба должна быть связана с Уолл-стрит. Я был самым талантливым продавцом в мире, она знала это, и я это знал. Моя ошибка заключалась в том, что я просто выбрал неправильный товар для продаж.

– Как вы смогли получить место брокера? – спросил Ублюдок. – Вы изучали в колледже биологию и только что обанкротились. Кому же понадобилось брать вас на работу?

– Я смог проникнуть туда благодаря другу моих родителей, человеку, которого звали Боб Коэн. Он был менеджером среднего звена в «Эл-Эф Ротшильд», и у него хватило влияния, чтобы устроить мне собеседование. А там я уже показал себя. Я купил дешевый синий костюм и уже через два дня ехал на автобусе на интервью. Тем временем Дениз сидела дома и ждала эвакуатор, который должен был приехать и забрать наш «порше», что он и сделал как раз в то время, когда я устраивался на работу стажером в «Эл-Эф Ротшильд».

Потом я печально улыбнулся и сказал:

– А потом я поехал в свою мясную компанию, чтобы сообщить ужасную новость Элиоту.

Я сделал паузу, погрузившись в воспоминания.

– Я помню все так, как будто это было вчера, все горькие и сладкие чувства, которые я испытывал. Я с радостью смотрел в будущее, но мне было жаль расставаться с Элиотом. Он был для меня как брат. Мы были партнерами с юности. Мы через многое прошли вместе – вытаскивали наши грузовики из грязи и стучались в двери, пока костяшки не оказывались в крови. А теперь нам предстояло расстаться.

На складе, конечно, был полный развал. Повсюду стояли полуразбитые грузовики, пустые ящики, а морозильная камера – это вообще был ужас. Дверь была широко распахнута, и внутри не было ни крошки еды. Там, как плесень, разрастались толстые слои инея. Это было ясной иллюстрацией того, насколько плохо мы руководили компанией. Я помню, что даже моя уверенность в себе слегка пошатнулась.

С тяжелым сердцем я сказал Элиоту: «Мне жаль, что я ухожу, но я должен это сделать. Я должен пробиться на Уолл-стрит. Элиот, там люди зарабатывают обалденные деньги. Действительно обалденные».

«Я знаю, – тут же ответил он, – но я не могу представить, что я целый день сижу за столом. Там же торгуют по телефону. Ты будешь звонить людям, которых никогда не видел, стараясь убедить их прислать тебе деньги. Я не могу этого понять…»

Я медленно покачал головой.

– Вы знаете, теперь это, наверное, звучит смешно, но я тогда подумал то же самое: ну невозможно было себе представить, что кто-то, кого я никогда не видел, отправит мне сотни тысяч долларов после того, как я ему позвоню. Не говоря уж о том, что мне предстояло звонить людям по всей стране. Насколько велика была вероятность того, что совершенно незнакомый мне человек из Техаса окажется настолько безумным, что пришлет мне полмиллиона баксов, заработанных тяжким трудом, – при том что он меня даже никогда не видел? Но в моем мозгу горел образ Майкла Фалька. То, что ребята зарабатывали состояния на Уолл-стрит, было фактом. Мое место было на Уолл-стрит.

Тут вступила Ведьма:

– Значит, Элиот не захотел пойти с вами?

Я покачал головой.

– Хотите верьте, хотите нет, но не захотел. Он решил и дальше заниматься торговлей мясом и морепродуктами, сделать еще одну попытку. Он считал, что сможет заработать деньги, если будет работать один, – этакий маленький да удаленький бизнес.

Я на минуту задумался.

– Поймите меня правильно, я же не мог предложить ему работу. Это было не в моей власти. Но я действительно спросил его, пойдет ли он на интервью, если я смогу об этом договориться. Но он сказал: «Нет».

Я грустно пожал плечами.

– В тот вечер я вернулся домой без машины, без денег и полным банкротом. И знаете что? Мне было наплевать. Я теперь работал на Уолл-стрит, и это было главным. А то, что мне собирались платить всего лишь сто долларов в неделю, меня совершенно не волновало. Я надеялся – надеялся на будущее, а это самая сильная надежда в мире.

Я сделал паузу и некоторое время смотрел на лица моих мучителей, пытаясь понять, о чем они думают и что конкретно они думают обо мне. И хотя точно сказать было невозможно, но у меня было неприятное подозрение, что они запутались еще больше, чем раньше. В моем рассказе все было понятно, но, думаю, они не могли разобраться, что двигало таким человеком, как я.

В любом случае все это было только легкой разминкой. Все вкусненькое – шлюхи, наркотики, наглые махинации – было еще впереди, до этого оставалось один или два дня. Подумав об этом, я взглянул на Одержимого и сказал:

– Вам не кажется, что самое время пообедать? Уже почти час дня, и я вообще-то проголодался.

– Безусловно, – мягко ответил Одержимый, – на Рид-стрит есть хорошие места. Это всего в двух минутах отсюда.

Ублюдок согласно кивнул.

– Очень продуктивное утро. Вы заработали хороший обед.

– Конечно, – ехидно поддакнула Ведьма, – вы предоставили нам редкую возможность заглянуть в мозг преступника.

Я холодно улыбнулся ей в ответ:

– Ну что же, Мишель, я рад, что вы так считаете, потому что я рад вам помочь.

Глава 8

Вонючехословакия

После моего более чем семичасового канареечного щебета мой первый день в карьере стукача на Корт-стрит, наконец, подошел к концу. За это время я успел дойти в своем рассказе до первого дня моей работы в качестве лицензированного биржевого маклера. По чистой случайности это был день биржевого краха 19 октября 1987 года. Четверо моих мучителей вместе с моим адвокатом видели в этом совпадении великую иронию судьбы. Ведь с самого моего первого дня в стоматологическом колледже и до моего первого дня на Уолл-стрит меня, казалось, преследовало проклятье царя Мидаса, только с обратным знаком – все, к чему я прикасался, превращалось не в золото, как у царя Мидаса, а в натуральное дерьмо.

И все же, если посмотреть на все это с другой стороны, нельзя было не согласиться, что я обладал определенной силой сопротивления и умел держать удар. Как выразился Магнум, если бы меня спустили в унитаз, я бы тут же появился с другого конца с лицензией водопроводчика в руках. Хотя слова Магнума были во многом справедливы, я был уверен, что на этот раз на другом конце этого унитаза меня не ждала никакая лицензия водопроводчика.

И вот я снова оказался в лимузине и возвращался под домашний арест в Олд-Бруксвилл, чтобы снова стать пленником в собственном доме и мальчиком для битья у Герцогини. За рулем, как всегда, сидел балабол-пакистанец, но за те полчаса, что прошли с момента нашего выезда из Сансет-Парк, он не сказал ни слова, потому что я пригрозил отрезать ему язык, если он не прекратит свою трескотню.

Мы были уже на скоростной автостраде Лонг-Айленда неподалеку от границы с Куинсом. Час пик подходил к концу. Это было время наступления сумерек, когда включались уличные фонари, не прибавлявшие, впрочем, света. Машина двигалась со скоростью улитки, а я смотрел в окно, погруженный в размышления.

«Черный понедельник» 19 октября 1987 года стал поворотной точкой в моей жизни, исключительным происшествием, которое стало причиной множества будущих событий. В тот черный день индекс Доу-Джонса упал на 508 пунктов за одну торговую сессию, резко остановив и обратив вспять самый долгий в современной истории период непрерывного роста акций.

По правде говоря, я тогда был всего лишь случайным свидетелем не только краха, но и предшествовавшего ему периода сказочного роста акций. Летом 1982 года в результате сокращения ставок подоходного налога и стремительного падения процентных ставок рост инфляции удалось, наконец, обуздать. Воцарилась рейганомика. Деньги стали дешевыми, поэтому фондовый рынок стал бешено расти. И тогда парень по имени Майкл Милкен изобрел «мусорные» облигации – очень рискованные, но зато высокодоходные бумаги, поставив все американские корпорации на уши. Появилась новая порода финансовых знаменитостей – таких трейдеров, как Рональд Перельман или Генри Кравиц, вооруженных огромной денежной наличностью, полученной с помощью мусорных облигаций. Их имена не сходили с языка у всех. Посредством враждебных поглощений они планомерно, одну за другой, ставили на колени самые крупные американские корпорации. «Транс уорлд эрлайнс», «Ревлон», «Ар-Джей-Ар Набиско»… кто следующий?

К октябрю 1987 года эйфория достигла своего апогея, и индекс Доу-Джонса превысил отметку в 2400. Эра яппи была в полном разгаре, и конца этому не было видно. В то время как Майкл Фолкс и ему подобные купались в деньгах, другие люди, такие как Билл Гейтс и Стив Джобс, изменяли мир. Взошла заря информационной эры, наступление которой было подобно взрыву атомной бомбы. Быстродействующие компьютеры появлялись на каждом рабочем столе. Мощные, умные, они сжали весь мир до размеров глобальной деревни.

Для Уолл-стрит открылись колоссальные возможности. Быстродействующие компьютеры позволяли значительно увеличивать объемы торговли, а также предлагать новые финансовые продукты и торговые стратегии. Так называемые производные финансовые инструменты давали возможность крупным компаниям страховать свои инвестиционные портфели с невиданной ранее надежностью, и новые торговые стратегии, самая интересная из которых называлась портфельным страхованием, начали подливать масла в неистовый огонь покупок.

В этом финансовом фарсе, в котором было нечто кафкианское, портфельное страхование гнало вверх индекс Доу-Джонса и заставляло компьютеры непрерывным потоком извергать огромное количество ордеров на покупку производных финансовых инструментов, а это, в свою очередь, снова толкало вверх индекс… и так до бесконечности. Теоретически этот процесс мог продолжаться вечно.

Но на практике такого быть не могло. Те два недоумка, которые придумали портфельное страхование, заложили в соответствующее программное обеспечение механизм абсолютной надежности – своего рода предохранительное устройство. Иными словами, достигнув определенного уровня подъема цен, компьютеры сказали: «Секундочку! Прогнило что-то в датском королевстве!Пора продавать все ценные бумаги со всей скоростью, на какую только способны наши электронные мозги!»

Вот тут-то и начались проблемы. Словно фильм «Терминатор» стал реальностью, компьютеры подняли мятеж против своих хозяев и принялись со скоростью света выплевывать вороха ордеров на продажу бумаг. Рынок сразу довольно сильно просел, что само по себе было уже плохо. Но, увы, компьютеры упрямо продолжали продажи, и к середине дня они достигли такого громадного объема, что компьютеры Нью-йоркской фондовой биржи не могли с этим справиться. И это стало трагедией, поскольку в этот момент фондовый рынок заскрежетал и остановился.

Тем временем биржевые маклеры перестали отвечать на телефонные звонки, рассуждая примерно так: какого черта я буду выслушивать вопли взбешенных клиентов «Продавай! Черт побери, продавай!», если покупателей все равно нет? И вместо того чтобы держать клиентов за ручку и всячески их успокаивать, они развалились в креслах, взгромоздили на столы ноги в ботинках из крокодиловой кожи и просто слушали, как телефоны разрываются от нескончаемых звонков. К четырем часам дня индекс Доу-Джонса стремительно упал на двадцать два процента, испарились полтриллиона долларов (и вместе с ними вера инвесторов) – так закончилась эра яппи.

Теперь, спустя более десяти лет, подробно рассказывая о тех событиях моим мучителям, я чувствовал непонятную отрешенность, словно молодой парень, который пережил все те события, какой-то несчастный придурок по имени Джордан Белфорт, был мне совершенно незнаком и я рассказывал о его жизни от первого лица только потому, что так мне почему-то проще. Еще более странным казалось то, что я всячески избегаю рассказывать о том, как эти события повлияли лично на меня и на мою первую супругу Дениз, с которой мы поженились буквально за три месяца до биржевого краха. Мы оба были беднее бедного и все же верили, что успех ждет нас за углом. У нас была вера, у нас была надежда… пока не случился биржевой крах.

Вот тогда-то я и поставил на этом крест. Джордан Белфорт ушел навсегда из брокерского зала компании «Эл-Эф Ротшильд» с отчаянием в сердце и с поджатым хвостом. Раздавленный двадцатипятилетний парень с личным банкротством за плечами и брокерской лицензией, которая неожиданно стала совершенно бесполезной.

Как ни парадоксально, там, в комнате для опроса агентов, мне с каждым часом становилось все спокойнее на душе. Погружение в прошлое позволяло мне заглушить боль настоящего, особенно чувство утраты, когда я думал о Герцогине. Несмотря на то, что я прекрасно понимал, что доношу на своих друзей, информация, которую я выдавал, пока что имела исключительно исторический характер; я широкими мазками живописал события лишь теоретически противозаконные. Все девяносто семь негодяев, воров и подлецов из моего списка пока что оставались практически неупомянутыми.

Но Ублюдок быстро развеял мои иллюзии. Было почти пять часов, когда он сказал:

– Давайте-ка отложим на потом эти уроки истории. С вашей помощью нам хотелось бы сыграть на опережение…

И он объяснил, что только в случае активного сотрудничества мой бесценный статус доносчика может быть сохранен в тайне. Существуют красноречивые признаки чьего-то сотрудничества со следствием, начиная с судебных протоколов, которые в моем случае окажутся подозрительно скупыми. Иными словами, существуют разного рода ходатайства, которые подшиваются к делу, передаваемому для рассмотрения в суд… и которые не подшиваются к нему, если подсудимый «поет на Корт-стрит».

Еще Ублюдок сказал, что с практической точки зрения для следствия представляют интерес два аспекта моего сотрудничества: информация о прошлом и информация о настоящем и будущем. До сих пор я выдавал информацию лишь о прошлом. Теперь же Ублюдок попросил меня сделать телефонный звонок под запись одному из несчастных обреченных из моего списка негодяев, воров и подлецов. Причем из всех них Ублюдок выбрал моего верного и надежного бухгалтера Денниса Гаито по прозвищу Шеф-повар.

Деннис Гаито и впрямь был искусным шеф-поваром, хоть и не в традиционном смысле этого слова. Это почетное прозвище было заработано им из-за его врожденного пристрастия стряпать (иными словами, фабриковать) финансовую отчетность. Это был настоящий мужик – спокойный, хладнокровный, собранный. Он жил ради первоклассных полей для гольфа, кубинских сигар, тонких вин, путешествий в первом классе и просвещенных бесед, особенно если речь шла о том, как бы перехитрить Внутреннюю налоговую службу и Комиссию по ценным бумагам и биржам, что, казалось, было наиглавнейшей целью его жизни.

Теперь ему было пятьдесят с лишним, фальсификацией финансовой отчетности он занимался с начала семидесятых годов, когда я еще учился в начальной школе. Он оттачивал свое мастерство под зорким присмотром Боба Бреннана, одного из величайших биржевых акробатов всех времен. У Боба было прозвище Голубоглазый Дьявол, отдававшее дань и его голубовато-стальным глазам, и дьявольски изощренным торговым стратегиям, и поразительному хладнокровию. Поговаривали, что в его жилах течет кровь на пару градусов холоднее жидкого азота.

Голубоглазый Дьявол был основателем брокерской фирмы «Ферст Джерси секьюритиз», которая в конце семидесятых – начале восьмидесятых покупала и продавала грошовые «мусорные» акции в небывалых объемах и масштабах. Шеф служил у Дьявола бухгалтером, а также был его главным доверенным лицом. Вдвоем они составляли легендарную команду, которая оставила после себя темный шлейф высококлассного биржевого мошенничества. В отличие от большинства брокеров, занимавшихся грошовыми акциями, Голубоглазый Дьявол получил от своих махинаций максимальную прибыль – почти четверть миллиарда долларов, – и это сошло ему с рук.

Вот в этом-то и была вся загвоздка. Голубоглазый Дьявол ушел от наказания. Он перехитрил власти, и теперь Ублюдку больше всего на свете хотелось, чтобы ему поднесли голову Голубоглазого Дьявола на блюде.

И тут голос моего шофера вернул меня в настоящее.

– Зверское движение! – воскликнул Мансур. – Если мы когда-нибудь вернемся в Бруквилл, это будет настоящее чудо! А вы как думаете, босс?

– Послушай, Мансур, – негромко сказал я, – ты, конечно, чертовски хороший шофер. Никогда не болеешь, не путаешь повороты и… ты же мусульманин и все такое прочее? Так что ты даже не пьешь спиртного, как я полагаю, – я восхищенно покачал головой. – И поэтому я хочу сказать тебе пару очень ласковых слов.

– Да? И каких же, босс?

– Отвянь, блин! – рявкнул я, нажав кнопку на пульте управления над головой и глядя, как голова болтливого пакистанца исчезает за обитой фетром перегородкой. Некоторое время я смотрел на яркий голубой фетр, не сводя глаз с трех золотых букв готическим шрифтом – Н, Д и Б, что означало «Надин и Джордан Белфорт». Буквы были вышиты на фетре золотой нитью в восемнадцать карат. «Какая жестокая насмешка! – подумал я. Какая безрассудная трата денег! Какое безудержное расточительство! И все это потеряло теперь всякий смысл…»

Я снова мысленно вернулся к Голубоглазому Дьяволу и Шефу. По правде говоря, я практически никогда не имел общих дел с самим Дьяволом, поэтому не мог приплести его ни к какому правонарушению, по крайней мере напрямую. Но вот с Шефом дело обстояло совершенно иначе. Мы с ним состряпали вместе тысячу мошеннических схем. Их было так много, что не сосчитать. Но как ни парадоксально, я решил исключить его из моих швейцарских махинаций, поскольку в то время опасался, что его отношения с Голубоглазым Дьяволом навлекут на меня неприятности.

Увы, спустя четыре года – точнее, всего несколько часов назад – Ублюдку и Одержимому непричастность Шефа к моим швейцарским делам показалась очень странной. Ублюдок заявил, что это совершенно невероятно.

– С чего бы это вам держать Шефа подальше от этих дел? – скептически поинтересовался он. – Ведь он участвовал во всех остальных ваших махинациях. Тут что-то не стыкуется, если только вы не пытаетесь выгородить его, а в действительности он участвовал в швейцарских делах.

С этими словами Ублюдок вытащил пачку старых проездных документов, относившихся к моей поездке в Швейцарию летом 1995 года, в которой – и это отнюдь не было простым совпадением – меня сопровождал и Шеф. Еще более уличающим был тот факт, что вместо возвращения в Штаты на обратном пути мы совершили короткую поездку за бывший железный занавес, а именно в Чехословакию. Согласно документам Ублюдка, мы пробыли там менее восемнадцати часов, то есть буквально прилетели и улетели. Но Ублюдку в этом что-то явно не нравилось. И впрямь, зачем нам это было нужно, как не для того, чтобы скинуть наличные, или открыть тайный счет, или провернуть мошенническую махинацию? Что бы мы там ни делали, Ублюдок понимал, что я что-то скрываю, и хотел знать, что именно.

Я, со своей стороны, мог лишь озадаченно чесать затылок. Ублюдок был столь далек от истины, что это даже поставило меня в тупик. Впрочем, не имея иного выбора, я все же рассказал о той поездке в мельчайших подробностях, начиная со Швейцарии, единственной целью пребывания в которой было мое желание минимизировать потери. Я пытался свести на нет последствия самого недавнего из целой серии ужасных фиаско, приведшей меня в комнату для опроса, где я теперь сидел.

Я уговорил любимую тетушку моей жены, шестидесятипятилетнюю британскую школьную учительницу на пенсии, ни разу в жизни не нарушившую ни единого закона, одним махом пуститься во все тяжкие, став моим «подставным» – номинальным владельцем моих швейцарских счетов. Как только она согласилась на это, я принялся тайком накапливать миллионы на этих номерных счетах, открытых от ее имени. Потом она внезапно умерла от инсульта, и все мои миллионы оказались в подвешенном состоянии.

Сначала я думал, что ее смерть причинит мне массу неприятностей и проблем, наиболее очевидной из которых была перспектива того, что мои деньги навечно останутся лежать в недрах швейцарской банковской системы. Но я ошибался, поскольку у швейцарцев был огромный опыт в подобных ситуациях. Для них смерть «подставного» была большим плюсом, событием, ради которого стоило откупорить бутылку шампанского. В конце концов, лучший подставной – это мертвый подставной, как сказал мне однажды Роланд Фрэнкс, мое доверенное лицо в Швейцарии, мой Директор Подделок, дружелюбный толстяк весом в триста фунтов, обладавший патологической любовью к сладкому и божественным даром изготавливать подложные документы. Когда я спросил своего Директора Подделок, почему мертвый номинальный собственник лучше живого, тот лишь пожал жирными плечами и сказал: «Потому что мертвые никогда ничего никому не расскажут, мой юный друг».

И вот, рассказывая моим мучителям обо всей этой мерзости, я сделал акцент на том, что мы с Шефом были не одни в этой поездке. Вместе с нами поехали Дэнни Поруш, мой старый подельник по разным криминальным делам, и Энди Грин, мой верный испытанный адвокат, больше известный по кличке Вигвам.

Я открыто признал, что Дэнни действительно был моим партнером во всех этих делах.

– Он так же виновен, как и я, – заявил я Ублюдку и тут же поклялся, что Вигвам и Шеф, наоборот, не имели к моим делам никакого отношения. – Они всего лишь захотели поехать вместе с нами в Чехословакию, – сказал я. – Ни один из них даже не подозревал, что мы с Дэнни уже переправили контрабандой деньги в Швейцарию. Оба думали, что мы просто собирались оценить ситуацию с прицелом на будущее.

На тот момент моего рассказа Ублюдок и Одержимый, казалось, вполне купились на мое вранье, и я углубился в повествование о нашей экскурсии в Чехословакию, объясняя, как провалилась наша попытка скупить рынок чешских ваучеров, которые были выпущены новым правительством для своих граждан как инструмент приватизации экономики. И все же у меня не получилось быть полностью откровенным с моими следователями. Ведь то, что произошло в Чехословакии, было настолько низменным, что они никогда не смогли бы этого понять. Поэтому я выдал им более спокойную, разбавленную водичкой версию событий, чтобы они не сочли меня конченым социопатом с серьезными поведенческими отклонениями, который не заслуживает ходатайства о смягчении наказания. Только теперь, спустя два часа после окончания опроса, я мог полностью насладиться воспоминаниями о безумии той поездки.

Все началось на борту частного самолета «Гольфстрим III». Как и у всех самолетов этого класса, отделанный в мягких бежевых тонах салон был просторным и шикарным. Большие сиденья походили скорее на троны, сдвоенные двигатели «роллс-ройс» были оснащены новейшими глушителями, что делало их работу настолько бесшумной, что слышно было только тихое гудение турбин.

Был ранний вечер, мы летели высоко над южной частью Польши. Я был под хорошим кайфом, однако он не шел ни в какое сравнение с кайфом Дэнни, который сидел напротив меня, полностью потеряв дар речи. Он уже был во второй половине фазы слюнотечения, то есть это была та стадия кайфа, когда он не мог произнести ни слова без того, чтобы изо рта не потекла струйкой слюна.

– Азизая мазизана! – воскликнул он, чуть не подавившись обильной слюной.

За последние два часа он проглотил четыре таблетки кваалюда, выпил почти пинту односолодового шотландского виски, употребил двадцать миллиграммов валиума и вынюхал через свернутую в трубочку стодолларовую бумажку целую двухграммовую горку кокаина. Секунд за десять до попытки заговорить он раскурил нехилый косячок северно-калифорнийской марихуаны, что и навело меня на мысль о возможной расшифровке его спутанной речи. Очевидно, он хотел сказать: «Отличная марихуана!»

Как всегда, я был поражен тем, как совершенно нормально выглядел Дэнни. Коротко стриженные светлые волосы, среднее телосложение, ослепительно белые зубы – от всего этого за версту замечательно пахло васпом, «белой костью», как от человека, который мог легко проследить свою родословную вплоть до первых переселенцев с «Мэйфлауэра». В тот вечер он был одет в желтовато-коричневые хлопковые штаны для гольфа и такого же цвета рубашку-поло с короткими рукавами. Бледно-голубые глаза прятались за очками в консервативной роговой оправе, и от этого он выглядел еще более рафинированным васпом.

И все же, несмотря на всю свою похожесть на васпа, Дэнни Поруш был чистокровным евреем, предки которого жили в крошечном кибуце под Тель-Авивом. Тем не менее, как и многие евреи до него, он старался выглядеть так, чтобы его по ошибке принимали за васпа, «белую кость», – отсюда и замечательные очки в роговой оправе, в которую были вставлены простые стекла без диоптрий.

Тем временем салон самолета стал похож на хранилище улик Управления по борьбе с наркотиками. На складном столике красного дерева между мной и Дэнни лежала коричневая кожаная сумка-косметичка от Луи Вюиттона, доверху набитая баснословным разнообразием опасных рекреационных наркотиков – пол-унции [14] первоклассной марихуаны, шестьдесят таблеток кваалюда фабричного производства, контрабандные стимуляторы и успокоительные, большой пластиковый пакет для бутербродов, полный кокаина, дюжина упаковок экстази и всякая безопасная медицинская ерунда вроде занакса, морфина, валиума, темазепама и тому подобных лекарственных средств, а также пол-упаковки пива «Хайнекен» и почти пустая бутылка односолодового виски, чтобы запивать всю эту дрянь. Впрочем, вскоре, когда мы будем проходить через чешскую таможню, все запрещенные вещества будут спрятаны в наших задних проходах или под мошонками.

Мой верный адвокат, Вигвам, сидел справа от Дэнни. На нем тоже была повседневная одежда, на лице – вечно угрюмое выражение, на голове – кошмарный паричок грязно-коричневого цвета, абсолютно не шедший к его бледному лицу и имевший вид сухой соломы. Несмотря на то, что железный занавес пал четыре года назад, можно было с уверенностью ожидать, что этот страшненький паричок привлечет к себе внимание чешских пограничников.

В любом случае Вигвам тоже закосел, хотя, будучи нашим адвокатом, он старался держаться на высоте, понимая, что ему нельзя расклеиться, пока мы не закончим дела с чехами. Поэтому он больше налегал на кокаин, чем на кваалюд. Это была вынужденная тактика, имевшая хороший психотропный эффект. Ведь заглотить одну таблетку кваалюда – это все равно что употребить три бутылки крепкого зернового алкоголя на пустой желудок, а два грамма кокса в один присест – это все равно что восемь тысяч чашек кофе, причем внутривенно. От кваалюда становишься сонным и сентиментальным тормозом, а от кокаина, напротив, возбужденным параноиком. Что же касается бизнеса, тут лучше быть возбужденным параноиком, чем слезливым соней. Увы, Вигвам несколько переборщил с кокаином, доведя себя до слишком острой стадии паранойи.

– Господи Исусе, – бормотал Вигвам, – в салоне страшно воняет марихуаной! Убери эту дрянь, Дэнни! Я хочу сказать… мы… мы… мы… (да говори же, Вигвам!) – господи, мы все окажемся в чешской тюрьме!

Он сделал паузу, вытирая крупные капли пота с бледного лба. Среднего роста, с тонкими ровными чертами лица, он выглядел как-то по-мальчишески привлекательно, несмотря на появившееся брюшко.

– Меня лишат права адвокатской практики, – заскулил он, – я знаю… м-м-м-м-м-м…

Это был стон наркотической паранойи. Стянув с головы парик, он в отчаянии мотал лысой яйцеобразной головой.

Шеф сидел слева от меня, прямой, как стрела. За всю свою жизнь он ни разу не употреблял наркотики и принадлежал к той редкой породе людей, которые, находясь среди заядлых торчков, остаются совершенно равнодушными к наркоте. Шеф был хорош собой, обладал необыкновенным сходством с героем рекламного ролика чистящих средств фирмы «Проктер энд Гэмбл» по имени мистер Клин. У него была совершенно лысая макушка, выпуклый лоб, квадратный подбородок, пронзительные карие глаза, орлиный нос и заразительная улыбка.

Шеф родился и вырос в штате Нью-Джерси, и порой в его речи слышался явственный джерсийский акцент, особенно в стрессовых, как теперь, ситуациях.

– Что ты орешь? – спросил он Вигвама. – Возьми себя в руки, Энди! Если ты волнуешься насчет запаха, включи вентиляцию. Давление за бортом такое низкое, что вонь исчезнет в два счета.

Ну конечно! Шеф был совершенно прав.

– Послушай Шефа, – сказал я Вигваму. – У него поразительная способность здраво рассуждать в подобных ситуациях. – Положив левую руку на плечо Вигвама, я сочувственно улыбнулся ему. – А еще настоятельно советую тебе принять пару таблеток занакса. Надо выровнять твое состояние.

Вигвам молча уставился на меня.

– Ты в таком раздрае, тебя словно поезд переехал, – пояснил я. – Поверь мне, пара таблеток занакса – это то, что нужно. – Я повернулся к Шефу. – Разве я не прав, Шеф?

– Прав, конечно, – согласился тот.

– Ладно, приму занакс, – нервно кивнул Вигвам, – но прежде мне нужно кое-что сделать по хозяйству.

Встав с кресла, он принялся ходить по салону, открывая все вентиляционные отверстия. Я взглянул на Дэнни, который все еще тянул косячок с марихуаной.

– Несмотря на то, что наш адвокат нанюхался кокаина, в его словах есть зерно истины, – сказал я. – Почему бы тебе не выбросить этот косячок на всякий случай?

Денни отвел в сторону руку, в которой держал полудюймовый косяк, и склонил голову набок, пристально разглядывая его. Опустив уголки рта, он пожал плечами… а потом неожиданно целиком засунул недокуренную самокрутку в рот и проглотил ее!

– Если ее съесть, может, тоже вставит, – невнятно пробормотал он, давясь.

Тут Вигвам вернулся в свое кресло. Его нижняя челюсть выплясывала судорожный танец.

– Вот он, – сказал я, вытаскивая нужный флакон из сумки. Открутив крышку, я высыпал на ладонь несколько таблеток. – Правильная доза – две штуки… – на миг я остановился и задумался, – впрочем, на такой высоте, возможно, организм более восприимчив, – я пожал плечами.

Вигвам нервно кивнул, все еще находясь в фазе тревоги. Если бы я в тот момент стал вспоминать, как он облысел еще в старших классах школы и как потом его спалили на списывании во время вступительных отборочных экзаменов по английскому и математике, он бы наверняка рванулся к запасному выходу и выпрыгнул из самолета. Но я его пожалел и ничего не сказал.

Вместо этого я обратился к Шефу, почтительно улыбаясь:

– Вернемся к нашим делам, – деловым тоном сказал я. – Люди, с которыми мы встречались в Швейцарии, не произвели на меня большого впечатления, поэтому я не собираюсь продолжать с ними дела. Они показались мне не вполне заслуживающими доверия.

Разумеется, это была ложь, на которую у меня были свои причины, хоть я и не любил врать Шефу.

В Штатах у меня на хвосте сидел одержимый агент ФБР по имени Грегори Коулмэн, и мне нужно было пустить его по ложному следу, чтобы отвлечь его внимание от моих реальных швейцарских счетов. Поэтому я хотел, чтобы Шеф помог мне открыть номерной счет, на который я никогда не стану класть деньги, но о существовании которого я косвенно дам знать агенту Коулмэну. И когда он обратится к швейцарскому правительству с просьбой обеспечить ему допуск к моему счету, я стану изо всех сил противиться этому, словно мне есть что скрывать. Чтобы сломить мое сопротивление, ему, по моим скромным подсчетам, понадобится добрых два года, если не больше. И когда он, наконец, доберется до моего счета и откроет его, выяснится, что там ничего нет и никогда не было.

По сути, это будет насмешка над Коулмэном, а мои настоящие счета останутся нетронутыми. С этой мыслью в голове я обратился к Шефу:

– Давай вернемся к тому, о чем говорили раньше. Что я должен сделать, чтобы процесс пошел?

– Ничего, – ответил Шеф с характерным акцентом жителя штата Нью-Джерси. – Я уже все за тебя сделал – есть доверенные «подставные», номинальные собственники, а я сам могу быть консультантом по управлению имуществом по доверенности. Это поставит еще один барьер между тобой и деньгами. И упаси боже, если эти мальчики из ФБР начнут что-то разнюхивать. Я тут же уйду с поста консультанта, и денежки утекут в Лихтенштейн, а потом… ну, ты сам знаешь – фьюить! – он хлопнул в ладоши и махнул правой рукой куда-то в сторону южной Румынии, – мы спокойно сможем ими воспользоваться.

Я улыбнулся Шефу и довольно кивнул. Из многих талантов этого человека самым замечательным был дар использовать интригующую комбинацию жестов и звуков, чтобы довести до ума собеседника то, что он хотел сказать. Моим любимым звуком был «фьюить!», который сопровождался хлопком в ладоши и вскидыванием правой руки в сторону. Шеф пользовался этим звуком, когда пытался связать воедино концы придуманной им легенды. «Ну вот, и с этим последним фальшивым документом, который мы с тобой сфабриковали, сам знаешь – фьюить! – федералы ни за что не раскопают правду!» – говаривал он.

Оглядываясь назад, я понимал, что совершил колоссальную ошибку, не воспользовавшись одним из многочисленных замечательных рецептов Шефа для насыщения моих швейцарских банковских аппетитов. Но меня отпугивали его отношения с Голубоглазым Дьяволом. Всем было хорошо известно, что у них общий бизнес в Швейцарии. На меня давно охотилась полиция и ФБР, но Дьявол был для них куда более желанной добычей, и все же им до сих пор не удалось поймать его! О чем это говорило с точки зрения моей ситуации? Подобно Дьяволу, я был человеком осторожным и предусмотрительным, никогда не жалевшим сил и времени для заметания следов. Значит, и меня не поймают.

Теша себя этой приятной мыслью, я сунул руку в сумку, достал флакон с валиумом и проглотил три колеса. Я знал, что это лошадиная доза, но, учитывая количество употребленного мной кокаина, это было как раз то, что нужно, чтобы благополучно долететь до Чехословакии.

В пражском аэропорту Рузине наш самолет был направлен не к главному терминалу, а к небольшому отдельному терминалу, который до недавнего времени использовался только высокопоставленными коммунистическими сановниками. Принимая во внимание мое состояние наркотического опьянения, это было только на руку, но когда нас привели в помещение, которое напоминало какую-то святая святых Кремля, мне стало как-то не по себе, но я не сразу понял, в чем дело. Стоявший рядом со мной Дэнни тоже был чем-то встревожен.

– Чем это тут пахнет? – шепотом спросил я, потягивая носом.

Дэнни тоже принюхался и сказал:

– Ага… Что за черт? Воняет, словно… Не знаю, что это, но мне это очень не нравится.

– Чувствуешь, чем пахнет? – повернулся я к Вигваму.

Тот нервно озирался, словно загнанное в западню дикое животное.

– Это отравляющий газ, – испуганно пробормотал он. – Я… мне нужен мой паспорт. Я… пожалуйста… я потеряю его…

Он сунул в рот указательный палец и принялся ожесточенно грызть ноготь.

«Волнуется», – подумал я и, наклонившись к Шефу, тихо спросил:

– Ты чувствуешь, чем тут пахнет?

– Ага, – кивнул тот, – человеческим пóтом, твою мать! Эти чертовы коммуняки не пользуются дезодорантом! – он почесал подбородок, словно в раздумье, и добавил: – А может, его нет в магазинах. Просто удивительно, как эти красные обходятся без самых простых удобств.

В этот момент к нам подошел одетый в серо-голубую полицейскую форму чех средних лет, от которого ужасно воняло. Несколько мгновений он подозрительно разглядывал нас, потом жестом указал на ряд кожаных кресел с высокими спинками вокруг огромного стола для переговоров из красного дерева. «Ничего себе», – подумал я. Мы сели, невесть откуда появился официант в форме с подносом, на котором стояли бокалы с каким-то аперитивом. Не сказав ни слова, он поставил поднос на стол перед нами.

Взглянув на покрытого крупными каплями пота официанта, я вежливо поинтересовался у него:

– Почему здесь так жарко?

Он бросил на меня безразличный взгляд аутиста и удалился, так и не сказав ни слова. Я протянул руку, чтобы взять бокал, но Вигвам предостерегающе прошептал, нервно оглядываясь по сторонам:

– Не пей вина! Именно этого они и хотят. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Он посмотрел на меня дикими глазами.

Тут в разговор вмешался Шеф:

– Не думаю, чтобы этот парень говорил по-английски, – прошептал он, – но когда мы выходили из самолета, командир сказал мне, что здесь стоит страшная жара, какой не было за последние сто лет. Похоже, сегодня самый жаркий день в истории страны.

Усевшись в такси, я громко выдохнул.

– Тебе когда-нибудь приходилось ощущать такое зловоние? – спросил я у Дэнни.

– Никогда, – мрачно покачал он головой. – Этого парня надо окунуть в серную кислоту.

Шеф кивнул в знак согласия и добавил:

– Не волнуйтесь, мы остановимся в лучшем отеле страны. Уверен, там есть кондиционеры. На это вполне можно рассчитывать.

Я пожал плечами, не совсем веря его словам, и вежливо обратился к шоферу, от которого тоже воняло потом:

– Прага – это ведь самый крупный город в Чехословакии?

Тот неожиданно харкнул на собственную приборную панель и зло прорычал:

– Нет никакой Чехословакии! Эти словаки – мерзкие псы! Они больше не являются частью нашей страны. Теперь у нас здесь Чешская Республика, жемчужина Восточной Европы.

И он повертел шеей, явно стараясь вернуть самообладание.

Нервно кивнув, я стал смотреть в окно, пытаясь разглядеть красоту жемчужины Восточной Европы, но уличных фонарей не было, поэтому увидеть что-либо оказалось невозможно. Тем не менее я не терял надежды – ведь мы ехали в фешенебельный отель «Амбассадор», единственный четырехзвездочный отель в Праге. И слава богу! Казалось, наше путешествие в Чехословакию было проклято. Немного комфорта нам совсем не помешало бы.

Увы, Шеф не знал, что отель «Амбассадор» был недавно включен в десятку худших отелей Европы. Причину этого я понял, как только мы вошли в вестибюль, где было двести градусов жары и тысяча процентов влажности. Там было так душно, что я чуть не потерял сознание.

Вестибюль был огромным и мрачным, словно бомбоубежище времен холодной войны. У стены стояли три кушетки неприятного коричневатого цвета оттенка собачьего дерьма.

Подойдя к стойке администратора, я улыбнулся молодой белокожей светловолосой девице с широкими плечами и огромным чешским бюстом. На белой блузке красовался значок с именем «Лара».

– Почему здесь нет кондиционеров? – спросил я у прелестной Лары.

Она грустно улыбнулась, показав кривоватые чешские зубы, и ответила на очень плохом английском:

– С кондиционерами у нас проблема. Они сейчас не работают.

Краем глаза я увидел, как Дэнни весь обмяк, но тут Шеф произнес слова утешения:

– Нам тут будет хорошо, – убедительно он. – Мне приходилось ночевать в куда худших условиях.

– Правда? – преувеличенно удивился я. – И где же это?

– Ты забываешь, что я из Нью-Джерси, – понизив голос, многозначительно сказал Шеф.

Вот так логика! Шеф был настоящим бойцом.

Ободренный его словами, я с улыбкой протянул Ларе свою кредитную карточку «Американ экспресс», думая: «Да так ли уж здесь плохо? Когда ты так устал и проглотил такое количество кваалюда, ты уснешь как убитый просто от изнеможения».

Два часа спустя, совершенно голый, я лежал в постели, уставившись в потолок и помышляя о самоубийстве. В моем номере было жарче, чем в машинном отделении «Титаника». Окна были наглухо заперты, во всю мощь работало центральное отопление. Почему так, никто в отеле не мог сказать. Как бы то ни было, от радиатора шло постоянное тепло, кондиционер не работал, и я готов был заплатить миллион баксов тому, кто запустил бы в мой номер рой шмелей, чтобы те летали надо мной и обмахивали меня своими крошечными крылышками.

Был третий час ночи, то есть около восьми вечера по нью-йоркскому времени. Мне отчаянно хотелось поговорить с Герцогиней. Мне нужно было услышать от нее слова утешения, услышать, что она любит меня и что все будет хорошо. Ей всегда удавалось поднять мне настроение даже в самый тяжелый час. Раз десять я пытался дозвониться до нее, но все время слышал в трубке автоматический ответ, что все международные линии заняты.

И тут вдруг зазвонил телефон! Ах, это моя сладкая Герцогиня! Она всегда знает, когда позвонить! Я схватил трубку телефона. Увы, это был Дэнни.

– Я не могу спать, – прорычал он. – Надо закинуться кваалюдом и найти шлюх. По-другому не получится.

Я сел в постели.

– Ты шутишь? Через несколько часов за нами придет машина, Дэн! Это просто безумие.

Поразмыслив несколько секунд, я снова пришел к выводу, что его план и впрямь чистое безумие.

– И потом, – продолжил я, – где мы найдем шлюх в такое время? Нет, это слишком сложно.

– Я уже все обсудил с Ларой, – гордо ответил Дэнни. – Есть тут одно местечко на окраине Праги, всего в десяти минутах езды отсюда. Лара заверила меня, что там мы найдем лучших вонючих чешских шлюх, – он сделал небольшую паузу. – Как бы то ни было, мы просто должны сделать это, Джей Пи. Нельзя же оставить все как есть. Мы должны принять решительные меры. Если ты сам этого не понимаешь, мне страшно за тебя.

– Тебе меня не уговорить, в этом деле я пас, – ответил я. – Делай сам, что хочешь.

И все же каким-то образом – я до сих пор не знаю точно, каким именно, – час спустя я лежал под сильнейшим кайфом и под огромной чешской шлюхой с обесцвеченными волосами и лицом как у овчарки, скакавшей на мне не хуже чистокровной кобылы. Мы не сказали друг другу ни слова, я дал ей двести долларов и услышал в ответ что-то вроде «спасибо» после того, как побывал в ее огромной чешской вагине. Какая разница! Вагина есть вагина, подумал я, и – несмотря на то, что эта была так широка, что в ней можно было припарковать чешское такси, – почувствовал своим патриотическим долгом заполнить ее до отказа, чтобы напомнить ей, кто победил в холодной войне.

Спустя еще час я уже был в своем номере и снова обильно потел, снова думал о самоубийстве и ужасно тосковал по Герцогине. В голове крутилась одна мысль – зачем я это сделал? Я любил Герцогиню больше всего на свете и все же не мог себя контролировать. Я был слаб и испорчен. Во мне притаился Бешеный Волк, готовый при первой возможности обнажить свои наркоманские клыки. Я не имел ни малейшего понятия, куда все это приведет, но на Уолл-стрит поговаривали, что жить мне осталось всего несколько лет. Ну и ладно. Во многих смыслах я уже был мертв.

В четыре утра я не выдержал и снова прибег к помощи сумки с наркотиками. Еще через полчаса я крепко заснул, наглотавшись такого количества занакса, какого было бы достаточно, чтобы вырубить пол-Праги.

В полвосьмого утра, всего лишь через три часа после того, как я заснул, раздался звонок – сигнал к подъему.

Я открыл глаза, и меня тут же стошнило. Встав с постели, я принял ледяной душ, потом вдохнул в два присеста полграмма кокаина, заглотал занакс, чтобы компенсировать возможную паранойю, и спустился вниз, в вестибюль. Я чувствовал некоторые угрызения совести за то, что уже с утра под кайфом, в то время как мне предстояла первая деловая встреча в этой прекрасной стране. Но после шальной ночной вылазки в пражский район красных фонарей я не мог вернуться к жизни иным способом.

Внизу, в вестибюле, нас тепло приветствовал тридцатилетний Марти Сьюмикрест Младший. Высокий, худой, с болезненно-бледным лицом, в очках с очень толстыми линзами и стальной оправой, он жил вообще-то где-то под Вашингтоном, но сегодня оказался в Праге, потому что хотел, чтобы мы одолжили ему десять миллионов долларов для его «Чешской индустриальной компании». На тот момент компания представляла собой пустую юридическую оболочку, не более того, но Марти уверял нас, что воспользуется званием Героя войны за Чехию, которое носил его отец, чтобы завязать связи в высших эшелонах чешских властей.

Обменявшись утренними приветствиями, мы залезли в ужасный лимузин под названием «шкода» – черный, приземистый, потрепанный и, разумеется, без кондиционера. Ударившая в нос адская вонь от пота была настолько сильной, что могла бы уложить без чувств целый взвод морских пехотинцев. Я взглянул на часы – четверть девятого. Прошло всего несколько минут, но мне они показались часом, не меньше. Я огляделся – мои сотоварищи имели тот еще вид! Дэнни был бледен, словно привидение; поджатые губы Шефа превратились в едва заметную ниточку; парик Вигвама был похож на дохлое животное.

Усевшись на водительское сиденье, Марти повернулся к нам лицом.

– Прага – это один из немногих европейских городов, которые не были разрушены нацистами, – гордо сказал он. – Бóльшая часть оригинальной архитектуры сохранена по сей день. – Он протянул к окну ладонь и сделал плавный полукруглый жест, словно говоря: «Посмотрите на это чудо и красоту!» Потом добавил: – Многие считают этот город самым красивым в Европе. Так сказать, Париж востока. Здесь жили многие художники и поэты. Они до сих пор приезжают сюда за вдохновением, за…

Боже милосердный! Мне было смертельно скучно, смертельно жарко и смертельно вонюче, и все это одновременно! Неужели такое возможно? Неожиданно я отчаянно затосковал по дому, словно маленький мальчик, которого родители отослали в летний лагерь и которому смертельно хочется домой.

– …и чехи всегда были прирожденными предпринимателями. Это словаки испортили репутацию страны, – продолжал Марти, неодобрительно качая головой. – Они болваны, лентяи и пьяницы, у которых коэффициент интеллекта чуть выше, чем у идиотов. Они были навязаны нам Советским Союзом, но теперь они снова там, где должны быть, – в Словакии. Погодите, через десять лет у них будет самый низкий ВНП в Восточной Европе, а у нас – самый высокий. Вот увидите!

– Это, конечно, очень интересно, – небрежно сказал я, – но если чехи такие умные, как же они до сих пор не открыли для себя пользу дезодорантов?

– Что вы имеете в виду? – заинтересовался Марти.

– Не обращайте внимания, – ответил я, – это я попытался пошутить. Здесь пахнет сиренью, черт ее дери.

Он кивнул. Кажется, он понял.

– Кстати, – добавил он после некоторой паузы, – первая компания, с которой мы проведем переговоры сегодня утром, это «Мотоков». У нее эксклюзивная лицензия на экспорт автомобилей «шкода», – он дважды хлопнул ладонью по своему подголовнику. – Мы можем буквально наводнить весь мир «шкодами».

– Хмм-м-м-м… – промычал Шеф. – Держу пари, по всей Западной Европе люди будут выстраиваться в очередь за «шкодой». Да уж, парням из «Мерседеса» придется хорошенько пораскинуть мозгами, иначе они окажутся по уши в убытках.

Сын героя войны кивнул в знак согласия:

– Я же говорил, что Чешская Республика изобилует возможностями. «Мотоков» лишь один из многочисленных примеров.

Штаб-квартира корпорации «Мотоков» представляла собой серое бетонное административное здание, возносившее свои двадцать пять этажей над улицами Праги. Самой корпорации вообще-то требовалось не больше двух этажей, но коммунисты всегда исповедовали принцип «чем больше, тем лучше», а соотношение прибыли и убытков рассматривали как что-то незначительное или, по крайней мере, второстепенное в процессе создания ненужных и низкооплачиваемых рабочих мест для умиротворения нетрезвой чешской рабочей силы.

В обитом каким-то линолеумом лифте мы поднялись на двадцатый этаж и пошли по длинному тихому коридору, в котором явно не хватало кислорода. Я чуть не потерял сознание, пока мы добрались до большого конференц-зала, где нам предложили сесть вокруг дешевого стола для переговоров, такого большого, что за ним могли поместиться тридцать человек.

В зале было всего три представителя компании «Мотоков», поэтому когда мы сели за стол, то оказались так далеко друг от друга, что приходилось повышать голос, чтобы быть услышанным. «Вот пусть эти красные и стараются», – подумал я.

Я сидел во главе стола, напротив панорамного окна во всю стену, за которым открывался вид на город. В это июньское утро солнце било прямо сквозь стекло, нагревая зал до температуры планеты Меркурий. На полу стояли три больших белых цветочных горшка с геранью. Все растения были мертвы.

После обычных приветственных фраз слово взял президент компании «Мотоков» и стал говорить по-английски с сильным акцентом. Компания сильно пострадала из-за развала Советского Союза, сказал он. Были приняты антимонопольные законы, которые практически вытеснили их из бизнеса. Президент казался неглупым человеком – и даже весьма любезным, – но очень скоро я стал замечать за ним что-то странное. Поначалу я никак не мог понять, что именно, но потом меня осенило – он слишком часто моргал! Каждое сказанное им слово сопровождалось морганием век. Настоящая мигалка!

– Итак, вы видите, – говорил Мигалка, быстро хлопая ресницами, – что в соответствии с новым законом монополии запрещаются – хлоп, хлоп, – что ставит нашу компанию в очень сложное – хлоп, хлоп, хлоп – положение. – Хлоп. – Можно сказать, нас почти довели до банкротства.

Хлоп, хлоп.

Вот тебе и море возможностей! Особенно если твоя цель – просто выбросить деньги на чешский ветер.

И все же я стал играть роль заинтересованного гостя, сочувственно кивая, и Мигалка продолжал, хлопая ресницами:

– Да, мы на грани банкротства. Мы имеем управленческую структуру многомиллиардной долларовой компании – хлоп, хлоп, – но больше не имеем разрешения на продажу.

Тут Мигалка глубоко вздохнул. У него была очень светлая кожа, на вид ему можно было дать лет сорок. На нем была клетчатая рубашка с коротким рукавом и голубой галстук, поэтому он производил впечатление бухгалтера средней руки со скотобойни где-нибудь в Омахе.

Мигалка сунул руку в карман брюк, достал оттуда пачку сигарет и закурил. Видимо, двое его подчиненных восприняли это как разрешение закурить для них тоже, и в следующую секунду все помещение заволокло дымом от дешевого чешского табака. Краем глаза я посмотрел на Дэнни. Его голова покоилась на ладони упертой локтем в стол правой руки. Он спал. Спал? Спал!

Выдыхая табачный дым, Мигалка продолжал:

– Вот почему мы теперь сосредоточили свое внимание на франчайзинге с «Кентукки фрайд чикен» – что за черт? «Кентукки фрайд чикен»? С какой стати? – и планируем в течение следующих пяти лет – хлоп, хлоп – производить продукцию под их маркой в очень больших объемах.

Мигалка задумчиво кивнул, словно соглашаясь с собственными мыслями и морганиями.

– Да, – снова заговорил он, ускоренно хлопая ресницами, – мы сосредоточим наши усилия на жареной курице с картофелем, разумеется фирмы «Кентукки фрайд чикен», что весьма вкусно, если…

«Бах!» Голова Дэнни упала на стол!

Наступила мертвая тишина. Все, включая Мигалку, с изумлением посмотрели на Дэнни. Его правая щека была прижата к поверхности стола, тоненькая струйка слюны стекала по подбородку. Потом он принялся храпеть, издавая глубокие гортанные звуки, шедшие, казалось, из самого живота, столь характерные для сна под кайфом.

– Не обращайте на него внимания, – сказал я Мигалке. – Это у него от резкой смены часовых поясов. Продолжайте, прошу вас. Меня заинтересовали планы компании «Мотоков» по извлечению прибыли на вашем еще не освоенном рынке жареной курятины.

– Да-да, – снова захлопал ресницами тот, – это один из наших основных продуктов.

Дэнни продолжал храпеть, Шеф то и дело закатывал глаза, парик Вигвама потихоньку склеивался, и все мы, включая самого Мигалку, страшно потели.

Остаток дня оказался не лучше – толпа зловонных чехов, жаркие и душные офисы, наполненные табачным дымом комнаты, истекающий слюной Дэнни… Сын героя войны таскал нас от компании к компании, каждая из которых находилась приблизительно в таком же финансовом положении, что и «Мотоков». У всех была раздутая управленческая структура, неопытный менеджмент и слабое понимание основных принципов капитализма. Однако меня поразил невероятно оптимистический настрой каждого, с кем мы разговаривали в тот день. Все неустанно напоминали мне, что «Прага – это Париж востока», что Чешская Республика действительно является частью Западной Европы. Все заверяли меня в том, что Словакия не имеет к ним ровно никакого отношения. И вообще, ее населяет кучка умственно отсталых обезьян.

В шесть вечера мы все четверо сидели в вестибюле отеля на кушетках цвета собачьего дерьма, ощущая потерю натрия из-за чрезмерного потения.

– Не знаю, сколько еще я смогу выдержать, – сказал я своим спутникам. – Это нельзя оправдать никакими деньгами…

Дэнни тут же согласился со мной.

– Прошу тебя! – взмолился он, потирая шишку размером с мячик для гольфа, которая образовалась на его правом виске. – Давай уедем отсюда к чертовой матери! Поедем лучше в Шотландию! – он прикусил нижнюю губу, чтобы не сорваться. – Поверь мне, Шотландия чудесная страна! Молочные реки, медовые берега! Там сейчас, наверное, не жарко и совсем не влажно. Там мы сможем целый день играть в гольф… курить сигары… потягивать бренди… Держу пари, там мы сможем даже найти молоденьких шотландских шлюх, от которых пахнет мылом «айриш спринг»! – он вскинул руки ладонями вверх. – Умоляю тебя, Джей Пи, забей на эту Чехословакию! Просто забей и все!

– Будучи твоим адвокатом, – вступил в разговор Вигвам, – я настоятельно советую тебе последовать совету Дэнни. Думаю, ты должен прямо сейчас позвонить Джанет – пусть за нами пришлют самолет. Еще никогда в жизни мне не было так плохо, как сейчас.

Я взглянул на Шефа. Похоже, он не был готов забить на все. У него еще оставались вопросы.

– Подумать только! Этот мерзавец из компании «Мотоков» только и говорил о «Кентукки фрайд чикен»! А что в ней такого уж хорошего? – он недоуменно покачал головой. – Мне казалось, что в этой стране едят по большей части свинину.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Кстати, ты заметил, как часто он моргал? Это что-то невероятное. Не человек, а арифмометр! Никогда ничего подобного не видел.

– Ага, я сбился со счета, когда перевалило за тысячу морганий, – сказал Шеф. – Должно быть, у него какая-то болезнь, возможно свойственная только чехам, – он тоже пожал плечами. – Как бы то ни было, в качестве твоего бухгалтера я вынужден согласиться с Вигвамом и настоятельно советую тебе подождать делать инвестиции в этой стране, пока они не научатся пользоваться дезодорантом, – он снова пожал плечами. – Впрочем, это всего лишь мое личное мнение.

Спустя полчаса мы уже ехали в аэропорт. Тот факт, что двадцать чехов ждали нас к традиционному пятичасовому чешскому обеду, не имел для нас почти никакого значения. Завтра в шесть утра мы уже будем в стране молочных рек и медовых берегов, и я больше уже никогда не увижу этих неопрятных чехов.

Шотландия, вероятно, была великолепна, но вся ее красота прошла мимо меня.

Я слишком долго был в разлуке с Герцогиней. Мне необходимо было видеть ее, ощущать ее в моих объятиях, заниматься с ней любовью. А еще меня ждала Чэндлер. Ей исполнился почти год, и кто знает, какие интеллектуальные подвиги она совершила за ту неделю, что меня не было дома? К тому же у меня подходил к концу кваалюд, что означало, что нам придется переходить на немедицинские наркотики. А это, в свою очередь, подразумевало тошноту, рвоту, продолжительные запоры. Что может быть хуже, чем застрять в чужой стране, обнимая унитаз в приступах рвоты, в то время как твоя прямая кишка тверда и неподвижна, словно ледник.

По всем этим причинам я был готов упасть в объятия Герцогини, когда в пятницу утром вошел в наш дом в Вестхэмптон-Бич. Был уже одиннадцатый час, и мне хотелось только одного – подняться наверх, обнять Чэндлер, а потом пойти в соседнюю спальню и заняться любовью с Герцогиней. А потом спать целый месяц.

Увы, моим желаниям не суждено было сбыться. Не успел я войти в дом, как зазвонил телефон. Это был Гэри Делука, один из моих сотрудников, внешне странным образом напоминавший покойного президента Гровера Кливленда – густая борода и вечно мрачное выражение лица.

– Извини, что беспокою, – мрачно сказал Делука, – но я подумал, тебе не помешает знать, что вчера было предъявлено официальное обвинение Гэри Камински. Он сейчас в тюрьме без права выхода под залог.

– Вот, значит, как, – сухо сказал я, будучи в том состоянии крайней усталости, когда невозможно сразу осознать все последствия того, что слышишь. Поэтому даже тот ужасный факт, что Гэри Камински в деталях известны мои швейцарские сделки, не встревожил меня. По крайней мере, до поры до времени.

– В чем его обвиняют? – спросил я.

– В отмывании денег. Имя Жан-Жак Сорель что-нибудь тебе говорит?

Вот тут меня проняло! Я сразу очнулся. Сорель был моим швейцарским банкиром, единственным человеком, который мог слить меня агенту Коулмэну.

– Н-н… ничего определенного, – осторожно ответил я. – Может, я видел его один-два раза, но… нет, не уверен. А что?

– Ему тоже предъявлено обвинение. Сейчас он сидит в тюрьме вместе с Камински.

К моему удивлению, Одержимому понадобилось больше трех лет, чтобы выдвинуть против меня официальное обвинение, несмотря на то, что Сорель почти сразу «запел». До некоторой степени такая задержка была вызвана верностью моих стрэттонцев, но гораздо более серьезной причиной было то, что я попросил Шефа сочинить мне правдоподобную легенду прикрытия. По мере того как вокруг меня рушился построенный мной карточный домик, Шеф целеустремленно стряпал для меня один из своих легендарных рецептов за другим, и каждый оказывался столь вкусным и аппетитным, что Одержимый больше трех лет озадаченно чесал в затылке.

Теперь и Шеф оказался на прицеле у ФБР, и не только потому, что помогал мне и всячески поддерживал, прикрывая мои провальные попытки отмыть деньги, но и из-за его тесных отношений с Голубоглазым Дьяволом. Стоит только прижать Гаито, рассуждал Ублюдок, и он сдаст Бреннана, который и был настоящей целью.

Честно говоря, я не был в этом уверен. Шеф был искренне предан Дьяволу, за которого, так сказать, готов был продать свою душу. К тому же он принадлежал к числу закаленных бойцов, способных выдержать и не такую атаку. Он любил стряпать на открытом огне. Он любил активные действия – собственно, он жил ради них – и после многих лет сотрудничества с Дьяволом сделался совершенно невосприимчивым к внешним воздействиям. Такие вещи, как страх, сомнения, самосохранение, были чужды Шефу. За друзей он стоял горой, был готов пойти за них в огонь и воду, и если вопрос вставал ребром – или друг, или он, – Шеф был готов броситься на собственный меч ради друга.

Может, именно поэтому сегодня Шеф не внял голосу разума и ответил на мой телефонный звонок. Ведь первое правило в моем мире – то есть в мире негодяев, воров и подлецов – гласило: если кому-то предъявлено официальное обвинение, следует навсегда забыть номер его телефона. Это было все равно что стать прокаженным, к которому нельзя даже близко подходить, чтобы не заразиться.

Итак, завтра наступит день, когда начнет осуществляться простой и в то же время дьявольский план ФБР: Шеф приедет ко мне домой, а на мне будет закреплен микрофон для записи всех наших разговоров. После обмена обычными фразами о том о сем, я, как бы невзначай, заведу разговор о прошлом и спровоцирую его на саморазоблачение. Как ни печально и постыдно, у меня не оставалось иного выбора. Если я не стану сотрудничать со следствием, они предъявят обвинение Герцогине, мои дети вырастут без отца, а сам я рискую стать несчастными мистером Говером! Все, на что я мог надеяться, так это на то, что Шеф окажется достаточно сообразительным, чтобы не сказать ничего компрометирующего, аккуратно пройдет по краю пропасти, но так и не свалится в нее.

Это была моя единственная надежда.

Глава 9

С «жучком» в штанах

Боже всемогущий – они оскверняют спальню моей дочери!

После полудня я сидел в своем внутреннем дворике в кресле из тикового дерева от «Смит и Хокен» за 1200 долларов, когда эта ужасная мысль обожгла мне мозг. Я не видел их, но знал, что они там – сладкая парочка, Труляля и Траляля! Одержимый и Мормон окопались в чудесной розовой спальне моей дочери, подглядывая за мной через крошечные просветы розовых оконных жалюзи.

Какой отец позволил бы такому случиться? Мне полагалось быть защитником Чэндлер! Ее покровителем! Спасителем! Мой отцовский долг – не допустить вторжения чужаков в ее жизнь! И вот теперь двое вооруженных мужиков сидели в ее спальне, и сто пятьдесят безупречно одетых кукол Барби и такое же количество дорогущих мягких игрушек – молчаливых свидетелей отцовской неспособности защитить собственную дочь – смотрели на них в полной беспомощности.

Между тем Шеф должен был приехать с минуты на минуту, поэтому мне следовало взять себя в руки, обуздать все смятенные мысли и чувства, бушевавшие в моем мозгу и сердце, – чувство вины, угрызения совести, панику, смертельный ужас! Откровенно говоря, моей вины не было в том, что агенты ФБР выбрали для устройства засады именно эту комнату, чудесную розовую спальню моей дочери. Все дело было в геометрии дома, поскольку оказалось, что окна спальни Чэндлер самые удобные для того, чтобы Одержимый и Мормон смогли сделать четкие фотографии Шефа в то время, как мы с ним будем сидеть во внутреннем дворике и я буду губить его жизнь.

Меня охватил такой стыд! Какое бесчестье! Я – подлая крыса!

Между тем погода стояла – лучше не бывает. День выдался славный, радостный. В такие дни молодой человек с умом и деньгами должен наслаждаться матерью природой и всеми ее дарами. И не было для этого лучшего места, чем внутренний дворик моего сказочного дома-зáмка. Пейзаж был великолепен – позади меня возвышался мой серый каменный особняк площадью в десять тысяч квадратных футов, величественный и роскошный, как Версальский дворец. Передо мной, подобно бриллиантам, сверкала кристально-голубая вода моего плавательного бассейна олимпийских размеров. Неподалеку на высоту двадцать футов толстыми струями бил чудесный фонтан – ослепительное зрелище благополучия и изобилия, от которого захватывало дух. Я окружил себя невероятной красотой и богатством!

Но мое настроение почти сразу испортилось. Этот паршивый пруд с фонтаном обошелся мне в миллион долбаных долларов, которые сейчас мне бы очень пригодились. Сегодня утром у меня был изнурительный приступ страха нищеты. Я лежал в постели один, когда по мозгам, словно чугунная чушка, ударила жестокая реальность: я должен буду отдать бóльшую часть имущества федеральному правительству. И тут же мое сердце так сильно забилось, что, казалось, было готово выпрыгнуть из груди. Меня прошиб холодный пот, я запаниковал.

Кстати, а почему я был один в постели? Потому что эта сука Герцогиня не пришла домой ночевать! Судя по всему, она уже нацелилась на новую золотую жилу и пыталась застолбить свои права. Это был лишь вопрос времени, когда именно она станет сладкой конфеткой еще одного богатенького дурака. А что будет со мной? Какая женщина захочет быть рядом с разорившимся Волком без гроша в кармане, который к тому же подло предал своих друзей?

Сделав глубокий вздох, я с трудом удержался, чтобы не взглянуть украдкой на окна спальни моей дочери. Пять минут назад я сам был там и видел весь бедлам. Мормон расхаживал взад-вперед с фотоаппаратом «Минолта» на шее, широко и добродушно улыбаясь при этом, что делало его похожим на японского туриста. Тем временем Одержимый стоял на коленях и пытался с помощью купленного в магазине канцелярских товаров мотка клейкой ленты прикрепить сверхчувствительное записывающее устройство в самом низу моего живота.

Я стоял и ворчал:

– О господи! Будет же чертовски больно, когда все это нужно будет снимать!

Я имел в виду, что большая часть лобковых волос будет вырвана с корнем, когда Одержимый станет снимать с меня этот магнитофон.

– Знаю-знаю, – сочувственно кивал Одержимый, осторожно отодвигая в сторону лобковые волосы тыльной стороной ладони. – Но, поверьте, нет на человеческом теле места лучше, чтобы спрятать записывающее устройство. – Пожав плечами, он закрепил последний кусок клейкой ленты в четырех дюймах над мошонкой. – Даже такой подозрительный человек, как Шеф, дважды подумает, прежде чем ощупывать ваши яйца.

«И то верно, – подумал я, – но как быть с проводом от магнитофона?» Он высовывался из-за пояса моих джинсов и шел вверх вдоль средней линии живота. На конце провода был крошечный микрофон величиной с горошину, который был закреплен между большими грудными мышцами. По словам Одержимого, это записывающее устройство марки «Награ» было настолько чувствительным, что способно было записывать даже шепот. Именно это он сказал мне напоследок, когда я вышел из спальни дочери и направился вниз, во внутренний дворик.

И вот я сидел во дворике, облепленный шпионской аппаратурой, и молился, чтобы Шеф оказался достаточно сообразительным, чтобы не выдать себя.

И тут из боковой двери кухни появилась моя давнишняя служанка Гвинни Лэтэм. На ней были белые хлопковые слаксы, белая футболка свободного покроя и белые теннисные туфли. В этой одежде ее можно было спутать с продавщицей мороженого, если бы не серебряный поднос с кувшином ледяного чая и двумя высокими бокалами в ее руках. Гвинни было за пятьдесят, но выглядела она лет на десять моложе. Это была курносая мулатка без возраста с почти европейскими чертами лица и золотым сердцем. Южанка, она всегда заботилась обо мне так, словно я был ее ребенком (своих у нее никогда не было). Когда я только начинал употреблять наркотики, она приносила мне ледяной кофе и кваалюд в постель. Позднее, когда я накачивался наркотой так, что почти не мог двигаться, она заботливо переодевала меня и обтирала слюну с подбородка.

Теперь, когда я стал благоразумным, она перенаправила свою безусловную любовь на Чэндлер и Картера, проводя бóльшую часть времени в заботах о них (храни их Господь!). Гвинни была все равно что член семьи, и от одной только мысли, что когда-нибудь ее придется уволить, мне становилось очень грустно. Глядя на нее, я не мог понять, много ли она знает о том, что сейчас происходит в моем доме. И вдруг в мозгу вспыхнула ужасная мысль!

Гвинни южанка, а значит, генетически предрасположена к пустой болтовне. Как и все, она любит Шефа, а значит, непременно затеет с ним светскую болтовню типа: «О, здравствуйте, Шеф! Могу я принести вам что-нибудь перекусить? Может, сэндвич с индейкой или свежих фруктов?» – «Конечно, Гвинни, есть у тебя клубника?» – «Прошу прощения, нет, Шеф. Ее съели те двое мужчин в спальне Чэндлер». – «В спальне Чэндлер двое мужчин? Что еще за мужчины, Гвинни?» – «Ну, один из них все время улыбается. На голове у него наушники, а на шее висит фотоаппарат с телеобъективом. А другой совсем не улыбается, но зато у него на бедре огромный револьвер, а на поясе висит пара наручников…»

О боже! Надо было что-то сказать Гвинни. Я представил ей двух оккупантов детской как своих старых друзей, и Гвинни, никогда не любившая задавать вопросы, приняла это за чистую монету, приветливо улыбнулась им и спросила, не хотят ли они чего-нибудь перекусить, – точно так же, как она это делала, когда приходил Шеф. Для детей я организовал развлекательную поездку, чтобы их не было дома весь день, и вполне мог бы сам обойтись без Гвинни в течение нескольких часов. Впрочем, она могла обидеться, если бы я вдруг попросил ее убраться прочь из дома до вечера без всяких объяснений.

– Я принесла вам ледяного чаю для вашей деловой встречи, – ласково сказала Гвинни, хотя из-за ее сильного южного акцента не сразу можно было понять, что она имеет в виду. Она осторожно поставила серебряный поднос на неприлично дорогой круглый стол из тикового дерева и спросила:

– Вы уверены, что тем двоим наверху ничего не надо принести?

– Нет, Гвинни, я уверен, им и без того хорошо, – устало ответил я. – Послушай, Гвинни, я очень прошу тебя ничего не говорить о тех двоих наверху, пока здесь будет Дэннис, – я сделал паузу в поисках правдоподобного объяснения своей просьбе, – потому что это касается, гм, вопросов, гм, безопасности. Да, безопасности, Гвинни, особенно в отношении того, что здесь происходит…

Что за чушь я несу!

Гвинни грустно кивнула. Казалось, она меня поняла. Потом она уставилась на мою светло-голубую рубашку-поло и, поджав губы, сказала:

– Ай-ай-ай, у вас на рубашке маленькое пятнышко! Вот тут, взгляните, – и она пошла ко мне, тыча пальцем прямо в спрятанный микрофон.

Я вскочил с места, словно тиковый стол ударил меня током. Гвинни замерла на месте, уставившись на меня каким-то странным взглядом. Боже мой, она все знает! Это было написано на ее лице и на моем тоже! Я чуть не завопил: Я подлая крыса, Гвинни! Не разговаривай со мной! На мне звукозаписывающая аппаратура!

На самом деле на ее лице была написана лишь подлинная озабоченность тем, что человек, у которого она проработала целых десять лет, неожиданно съехал с катушек. Оглядываясь назад, я понимаю, что мог двадцатью разными способами объяснить ей мое странное поведение. К примеру, что меня укусила оса, что у меня затекла нога, что это была отсроченная реакция на те три мучительных дня, что я провел за решеткой…

Вместо всего этого я сказал:

– Боже, Гвинни, ты права! Пожалуй, я пойду наверх и переоденусь, пока Дэнни еще не приехал.

Я бегом поднялся наверх, в свою гардеробную, и переоделся в синюю рубашку-поло с короткими рукавами. Потом я отправился в ванную комнату – с полами из серого мрамора за 100 000 долларов, большой шведской сауной и замечательной вихревой ванной, такой большой, что она скорее годилась для касатки Шаму из шоу «Киты-убийцы», чем для Волка с Уолл-стрит, – включил свет и стал внимательно разглядывать свое отражение в зеркале.

И то, что я увидел, мне совсем не понравилось.

– Эй! – воскликнул Шеф, улыбаясь и простирая ко мне руки для приветственного объятия. – Иди же сюда и обними меня!

Боже всемогущий! Шеф тоже все знает! Он прочел все на моем лице так же, как и Гвинни! Обнимая меня, он станет хлопать меня по груди и спине, пытаясь нащупать провод. Парализованный паникой, я замер на месте. Часы показывали пять минут второго пополудни. Казалось, время тоже застыло на месте. Мы с Шефом стояли в большом мраморном вестибюле моего особняка, нас разделяли всего лишь четыре блестящие черные и белые плитки итальянского мрамора, выложенные в шахматном порядке. Я лихорадочно пытался придумать предлог, под которым можно было бы не обнимать Шефа, как я всегда это делал.

Мысли носились в моей голове с такой скоростью, что я едва мог за ними угнаться. Если я не обниму Шефа, он поймет, что что-то не так. Но если я обниму его, он может почувствовать этот дьявольски маленький магнитофончик, приклеенный к моим чреслам, или сверхчувствительный микрофончик на груди. Какой позор! Какой обман! Я крыса! Впрочем, если я слегка отставлю зад и ссутулюсь, может, прокатит?

Глядя на Шефа, я остро чувствовал все дьявольские приспособления, закрепленные на моем теле Одержимым. Все они – магнитофон, микрофон, клейкая лента, – казалось, стали больше, тяжелее, заметнее. Магнитофон был не больше пачки сигарет «Мальборо», но мне казалось, он больше обувной коробки. Микрофон величиной с горошину весил не больше унции, но мне казался тяжелее шара для боулинга. Я сильно вспотел, мое сердце билось часто-часто, как у испуганного кролика. Передо мной стоял Шеф, уроженец штата Нью-Джерси, в шикарном однобортном светло-сером костюме в светло-голубую клетку и крахмальной белоснежной рубашке с английским отложным воротничком. У меня не было иного выбора, кроме как обнять его!.. И вдруг меня осенило – опасная инфекция! Вирус!

Пару раз шмыгнув носом, я сказал:

– Господи, Дэннис, ты просто шикарно выглядишь… хлюп-хлюп… Спасибо, что приехал, – отставив в сторону локоть, я протянул правую руку для сердечного рукопожатия. – Только не подходи ко мне слишком близко. Кажется, я подхватил какую-то заразу, пока сидел в камере… хлюп-хлюп… Грипп, наверное, – я смущенно улыбнулся и жестом попросил его не приближаться.

Увы, Шеф был настоящим мужиком, и никакой вирус гриппа на свете не мог отпугнуть его.

– Иди сюда! – воскликнул он. – Грипп у тебя или еще что, именно в такое время и становится ясно, кто твои истинные друзья.

Кто твои истинные друзья? Боже! Какое мучительное чувство вины! Приступ паники возобновился с новой силой, но на этот раз в этом было даже что-то приятное. Возникла мгновенная борьба страха и совести. «Как ты можешь закладывать такого верного друга, как Шеф? У тебя нет стыда?» – возмущалась совесть, на что страх отвечал: «К черту Шефа! Если ты его не сдашь, закончишь в тюрьме!» – «Это не имеет значения, – ныла совесть. – Шеф всегда был верным и преданным другом. Если ты сдашь его, будешь последним подонком!» – «Ну и что? – отвечал страх. – Лучше быть подонком, чем просидеть всю оставшуюся жизнь в тюрьме! Кроме того, Шеф в конце концов тоже станет стучать на Голубоглазого Дьявола, чтобы спасти свою шкуру, так какая между нами разница?» – «Вовсе не обязательно, – возражала совесть. – Шеф не такой мягкотелый, как ты, он настоящий боец».

Внезапно накатила новая волна паники – Шеф быстрыми шагами сокращал между нами расстояние.

Господи! Что же делать? Думай, крысеныш ты этакий! Что выбрать? Самосохранение или?… Беда в том, что если ты стал крысой, инстинкт самосохранения перевешивает все остальные чувства и доводы. Прежде чем мы с Шефом успели обняться, крысиный инстинкт самосохранения успел отдать команды всем мышцам и системам организма. Не успел я глазом моргнуть, как моя задница отклячилась назад, словно у педика-проститутки, плечи опустились и подались вперед, словно у горбуна Квазимодо, звонящего в колокол Нотр-Дам. Так мы и обнялись – высокий, гордый и прямой Шеф и Волк с Уолл-стрит, сутулый и с отставленной на педерастический манер задницей.

– С тобой все в порядке? – спросил Шеф, выпуская меня из объятий. Взяв меня за плечи, он внимательно посмотрел мне в глаза. – Ты что, снова повредил спину?

– Нет, – быстро ответил я, – просто немного болит от сидения в той чертовой камере. Да еще эта простуда… хлюп-хлюп, – я потер нос тыльной стороной ладони. – Знаешь, это просто удивительно. Стоит мне хоть чуть заболеть, как это сразу сказывается на моей спине.

Черт побери! Что я говорю?! Надо собраться с мыслями.

– Пойдем, посидим во дворике. Мне хочется на свежий воздух.

– Веди, я за тобой, – согласился Шеф.

В каменный внутренний дворик вели две большие застекленные створчатые двери. Как только мы вышли из дверей, я скорее всей кожей почувствовал, чем услышал щелк-щелк-щелк ужасной «Минолты» Мормона. Мне казалось, объектив выжигает во мне дыры, подобно лазерному лучу. Когда мы дошли до тиковых садовых кресел, я предложил Шефу место прямо напротив окна спальни Чэндлер.

Едва удержавшись от желания взглянуть на окно, я налил нам обоим по стакану ледяного чая и начал разговор.

– Знаешь, что я тебе скажу, – усталым голосом произнес я, – поверить не могу, что эти долбаные педики – как только эти слова слетели с моих губ, я сразу подумал, что Одержимому и Ублюдку вряд ли понравится такая характеристика, когда они будут слушать запись. Надо быть более осмотрительным на будущее, – посадили меня под домашний арест, словно я могу куда-то исчезнуть вместе с женой и двумя детьми, – я с отвращением покачал головой. – Что за идиотизм!

Шеф согласно кивнул головой.

– Да, таковы правила игры этих засранцев, – ядовито заметил он. – Они готовы на все, лишь бы сделать твою жизнь несчастной. Как держится Герцогиня?

Покачав головой, я глубоко вздохнул.

– Не сказать, чтобы очень хорошо, – сказал я и осекся, едва сдерживая желание излить другу всю душу. Но даже у крыс есть своя гордость. Я же знал, что эту запись будут слушать чужие люди, много чужих людей. – Она ведет себя так, словно все это для нее как гром среди ясного неба, будто она думала, что замужем за врачом или что-то вроде того. Ну, не знаю… Не думаю, что мы переживем все это и останемся по-прежнему мужем и женой.

– Не говори так, – горячо возразил Шеф. – Вы сумеете все пережить и остаться семьей, если ты будешь сильным. Она твоя жена, она пойдет за тобой и будет делать так, как ты скажешь. Только покажи ей свою слабость, и – вуаля! – Шеф хлопнул в ладоши, – ровно через две секунды она окажется за дверью. Такова природа всех баб – их привлекает сила.

Какое-то время я молчал, размышляя над словами Шефа, и на несколько секунд мое настроение улучшилось, но тут же снова испортилось. Обычно в словах Шефа всегда была мудрость, но не в этот раз. Он промахнулся. Буду я сильным или не буду – в данной ситуации это не имело никакого значения. Герцогиня сама по себе достаточно сильна и к тому же убеждена в том, что ни при каких условиях ее доля богатства не должна уменьшиться ни на йоту. Она выросла в страшной нищете на заваленных мусором улицах Бруклина и теперь ни за что на свете не позволит истории повториться.

Тем не менее это был подходящий момент, чтобы сделать важный намек Шефу о том, что я не собираюсь сотрудничать со следствием. Совершенно серьезным тоном я сказал:

– Да, возможно, я не могу контролировать действия Герцогини, зато очень хорошо контролирую свои. Ты не должен волноваться за меня, Дэннис. Я буду сильным и буду драться до самого конца, до последнего вздоха, если это понадобится. И мне все равно, сколько денег и крови это будет стоить, скольких придется похоронить по ходу дела. Мне на это наплевать. Я пойду в суд, и меня оправдают! – я покачал головой. Мне самому понравилось то, что я сказал. Очень по-Волчьи получилось. Жаль, что на самом-то деле я был трусливым зайцем. – Вот увидишь, все так и будет! – добавил я, грозно раздувая ноздри.

– Вот и хорошо! Вот и молодец! – многозначительно сказал Шеф. – Именно это я и хотел от тебя услышать. Продолжай стоять на этом, и засранцам придется туго, – он уверенно повел плечами. – Они-то ждут, что ты упадешь на спину, сложишь лапки и притворишься мертвым, потому что именно так все и делают. Но, раз уж на то пошло, у них своя версия происходящего, а у нас – своя. И наша версия покажется суду не менее правдоподобной, чем их версия.

– И бремя доказательства вины лежит не на нас, – с уверенностью в голосе добавил я, – а как раз на них.

– Вот именно, – подхватил Шеф, – и в нашей замечательной стране ты невиновен, пока твоя вина не будет доказана в суде, – он подмигнул мне и улыбнулся. – И даже если ты виноват, им нужно еще это доказать, а это не так-то легко, когда есть две версии событий, понимаешь?

Я медленно кивнул.

– Да, – сказал я нерешительно, – но… я хочу сказать… у нас, конечно, замечательная легенда, но все же не такая правдоподобная, как настоящая правда. Ты же сам это знаешь.

– Не обманывай себя, – резко возразил Шеф. – Порой правда бывает менее похожа на правду, чем вымысел, – он пожал плечами. – Как бы то ни было, теперь наша самая большая проблема в том, что Дэнни до сих пор в тюрьме. Чем дольше он там сидит, тем больше вероятность того, что он расколется. – Шеф сделал паузу, словно подыскивая правильные слова. – Понимаешь, сидя в тюрьме, он не знает, что происходит здесь, на воле. Он не знает, что я с ним, что ты с ним. Может быть, он думает, что остался один на один со всем этим. Может, он даже думает, что ты сотрудничаешь со следствием. Одному богу ведомо, что эти федералы шепчут ему в уши.

Шеф в ужасе покачал головой, потом его лицо внезапно просветлело.

– Я скажу тебе, что действительно нужно сделать. Я должен попасть в камеру к Дэнни и поговорить с ним, сказать ему, что все будет хорошо, – он сжал губы и медленно кивнул. – Это лучшее, что мы можем сейчас сделать. Может, мне удастся получить свидание с ним, как ты думаешь?

Боже всемогущий! Шеф был крепче железных гвоздей! Он был готов отправиться прямо в пасть врага! Неужели ему неведом страх? Неужели он такой отважный воин? Теперь многое стало мне понятно. Федералы никогда не могли прищучить Шефа и Дьявола, потому что они мыслили не так, как другие. Они были настоящими гангстерами, бандитами совершенно иного калибра, разве что в белых воротничках. Каждый из них вполне заслуживал прозвище «Лицо со шрамом» [15].

Тут из кухни вышла Гвинни и направилась к нам.

О боже! Сейчас она начнет болтать!

Неужели она проболтается? Предугадать это было нельзя. Ее сердце было слишком чистым, чтобы она могла представить себе всю мерзость происходящего. По мере ее приближения я вдруг разглядел в ее руках беспроводной телефон. Сначала она по-южному тепло, с характерным акцентом, поздоровалась с Шефом:

– Здравствуйте, Дэннис, как поживаете?

– Отлично, – ответил Дэннис с акцентом жителя штата Нью-Джерси, – лучше просто не бывает. А как ты, Гвинни?

– О, все очень хорошо, очень хорошо, – ответила южная красотка с неожиданно печальной улыбкой, которая, казалось, говорила: «Все хорошо, насколько может быть хорошо, когда хозяин одной ногой в кутузке, его жена одной ногой в постели следующего богатенького мужа, а меня того и гляди уволят!»

Потом она повернулась ко мне и сказала:

– Вам звонит ваш адвокат. Говорит, это очень важно.

Магнум? Какого черта ему понадобилось звонить именно сейчас? Он же знает о встрече с Шефом, так зачем нарушать ход событий? Жестом попросив Шефа подождать, я встал и взял у Гвинни телефон. Повернувшись спиной к Шефу, я посмотрел Гвинни в глаза и незаметно кивнул подбородком в сторону кухни, словно говоря: «Почему бы тебе не свалить отсюда, пока ты не проболталась, чертова болтушка!», на что Гвинни только пожала плечами и направилась в кухню.

Я отошел в сторону, к кованой ограде дворика, положил локти на перила и наклонился вперед. Оставаясь на расстоянии слышимости от Шефа, я сказал в трубку:

– Привет, Грег, что стряслось?

– Да, это Грег, – раздался в трубке голос Одержимого, – но не тот, которого вы ожидали услышать. Ведите себя естественно.

Боже мой! Зачем мне звонит Одержимый? Он спятил, что ли?

– Да, – небрежно продолжал я, – ну, это меня совсем не удивляет. Дэнни крепкий парень, он никогда не пойдет на сотрудничество со следствием, – я повернулся к Шефу и подмигнул ему, потом сказал в трубку: – Ладно, скажи адвокату Дэнни, что я всегда буду стоять за него горой, что бы там ни было. Я сделаю все, что понадобится.

– Хорошо, – сказал Одержимый, – у вас быстрая реакция. Пока все идет как надо. Дэннис кажется совершенно открытым и искренним в разговоре с вами, поэтому я хочу, чтобы вы попытались договориться о встрече с Бреннаном. Мне кажется, это может получиться.

– Я попробую до нее дозвониться, – скептически отозвался я, отлично понимая, что шансы договориться о личной встрече с Голубоглазым Дьяволом практически равны нулю. Даже в лучшие времена он был невероятно подозрителен и осторожен, а уж теперь-то, когда наступили, как говорится, худшие времена, не было ни малейшего шанса, чтобы он рискнул встретиться со мной. – Я не говорил с Нэнси почти год, – сказал я в трубку. – Думаю, она ненавидит Дэнни еще больше, чем правительство.

Я взглянул на Шефа, который вопросительно смотрел на меня, пытаясь догадаться, о чем говорит мой собеседник на другом конце линии. Боже, если бы он только знал! Я быстро улыбнулся ему, закатил глаза и покачал головой, словно говоря: «Мой адвокат попусту тратит мое время», потом сказал в трубку:

– Да, хорошо, не забудь сказать адвокату Дэнни, чтобы он передал ему – я готов помочь ему, – в трубке раздался сигнал вызова на второй линии, – это очень важно, – продолжал я говорить. – Все, у меня звонок по другой линии. – Я переключился на новый вызов. – Алло?

Незнакомый женский голос произнес:

– Алло? Это Джордан?

– Да, это я, – ответил я, слегка раздраженный вульгарными нотками в голосе звонившей женщины. Какого черта ей нужно? – А вы кто?

– Мария Елена, невеста Майкла Буррико.

У меня упало сердце, хотя мозг еще не успел осознать значение сказанного. Майкл Буррико был первой любовью Герцогини в те славные времена, когда она жила в Бруклине и еще не была Герцогиней в полном смысле этого слова. Последнее, что я о нем слышал, – он живет на Манхэттене и сказочно разбогател на строительном бизнесе. Я знал, что для Герцогини это означало одно – драгоценная добыча.

Голосом, полным сарказма, я сказал Марии:

– Да, Мария, ваш жених был первым мужчиной моей любящей второй жены. Чем обязан удовольствию слышать вас по телефону?

Она ответила, едва слышно хмыкнув:

– Ну, я знаю, что сейчас вы переживаете далеко не лучшие времена, но я подумала, вам не помешает узнать, что ваша жена вчера вечером около полуночи стучалась в дверь к моему жениху. Она была…

Мария продолжала увлеченно тараторить, но я уже перестал слушать ее. Точнее, я был не в состоянии слушать ее, поскольку мои мозги вскипели. Я почти физически слышал шипящий звук, пока меня наполняли одновременно обида, гнев, смущение и безнадежность. Я даже не знал, кому должно быть стыдно – ей или мне. Наша совместная жизнь превратилась в посмешище, в поучительную историю о богатых мужьях и статусных женах, о мошенничестве в бизнесе и обмане в жизни. Мы быстро и жестко разыграли наши жизни, мчась по встречке со скоростью миллион миль в час, и закончили полными неудачниками, потерявшими все в финальной катастрофе. Разница между мной и Герцогиней состояла лишь в том, что она пыталась выйти сухой из воды, в то время как у меня не было иного выбора, кроме как смириться со своей судьбой жертвы с парализованными руками и ногами.

– …и я была бы вам очень признательна, – продолжала раздраженным голосом говорить Мария Елена, – если бы вы велели своей жене убрать лапы от моего жениха.

«Неплохо сказано», – подумал я. Тут я не мог не согласиться с Марией, поэтому повесил трубку, даже не попрощавшись. Потом я повернулся к Шефу и озадаченно замер на месте, не зная, что сказать. Мой мозг бешено работал сразу в двух направлениях. Мне и прежде было достаточно трудно удерживать постоянную концентрацию внимания на происходящем, но после звонка Марии это оказалось выше моих сил. Все беды сразу сыпались на меня со всех сторон. У каждого человека есть свой предел прочности, и сейчас я был близок к нему.

Я смотрел на Шефа и понимал, что должен найти повод заговорить с ним о Голубоглазом Дьяволе, что Одержимый с Мормоном сидят там, наверху, и слушают каждое мое слово, скрупулезно записывая все мои действия. Все эти записи в один прекрасный день будут включены в ходатайство о смягчении наказания и от них будет зависеть, сколько лет я проведу в тюрьме.

И при всем при этом, когда на карту было поставлено все, включая мою свободу, единственным вопросом в моем мозгу было: когда Герцогиня вернется сегодня домой? Только это имело теперь значение для меня. Я хотел выяснить с ней отношения, мне это было совершенно необходимо! Я просто не мог без этого дальше жить. Это будет грандиозный скандал, который может закончиться только одним – насилием. С Герцогиней покончено. Ей это больше не сойдет с рук, и если уж наша жизнь действительно закончилась полной катастрофой, то выживших в ней не будет. Кроме детей. Их воспитают мои родители, у них это наверняка получится гораздо лучше, чем у нас с Герцогиней.

– Что с тобой? – участливо спросил Шеф. – Ты побледнел. С тобой все в порядке?

– Нет… – не сразу ответил я, – то есть да. – Я стал кивать головой. – Это… насчет Надин… ее благотворительного фонда для беременных… Звонила девушка, она ждет ребенка… – я рассеянно улыбнулся. – Со мной все в порядке. Я… я в полном порядке, Дэннис.

Когда Герцогиня вернется домой, я первым делом потребую от нее объяснений! Я не стану сразу говорить ей о телефонном звонке, я подожду, пока она не начнет отрицать, что звонила в дверь засранца. Вот тогда-то я и спущу курок. А потом посмотрим…

Я вернулся в свое кресло. Сердце бешено колотилось, вскипевший мозг отказывался повиноваться. Я положил телефон на стол. Во рту у меня страшно пересохло. Я посмотрел на Шефа и заставил себя улыбнуться. Пора было заканчивать нашу встречу. Я больше не мог сидеть за столом, не мог собраться с мыслями, пока не выяснил отношения с Герцогиней.

В полном отчаянии я сделал последнюю попытку достичь цели.

– Скажу тебе правду, – пробормотал я, – не знаю, что сейчас для меня хуже: мои проблемы с федералами или мои проблемы с Герцогиней, – я покачал головой в искреннем недоумении, потом с усмешкой добавил: – Может, мне стоит повидаться с Бобом. Может, он сумеет дать мудрый совет, потому что сам я, бог тому свидетель, в глухом тупике и ума не приложу, что дальше делать.

Наступило молчание. От того, что потом сказал Шеф, я чуть не свалился с кресла.

– Думаю, это отличная идея. Боб с удовольствием поговорит с тобой. Как насчет вторника на поле для гольфа? Как думаешь, тебе удастся договориться с твоими тюремщиками?

«О да! – подумал я. – Уверен, мои тюремщики будут просто счастливы сделать вид, что не замечают моего отсутствия, когда я поеду на встречу с Голубоглазым Дьяволом». Впрочем, в тот момент мне было совершенно на это наплевать. Для меня имело значение только одно – в какое время Герцогиня вернется домой.

Все остальное было второстепенно.

Глава 10

Как поссориться с герцогиней

Шаг первый: разжечь бушующее пламя.

Отделанный известняком французский камин размером четыре на шесть футов в хозяйской спальне был модернизирован и имел механизм электрического поджига. Как всегда, поверх горки щепок белого кедра лежали четыре полена превосходной желтой сосны. К этому сентябрьскому дню камин не видел огня почти пять месяцев. Вот и хорошо. Вот и отлично. В десятом часу вечера я нажал на стальную кнопку электроподжига, и в камине запылал огонь – геенна огненная, первая, но не последняя в тот вечер.

Шаг второй: сжечь какой-нибудь дорогой предмет мебели.

Кряхтя и постанывая, я подтащил к камину некогда любимое приобретение моей Надин, моего Подающего Надежды Дизайнера Интерьеров, – обитую белым шелком оттоманку за 13 000 долларов, изготовление которой заняло у каких-то вороватых мерзавцев в Северной Каролине почти целый год. Усевшись на нее, я стал смотреть на огонь. Меньше чем через минуту щепки злобно зашипели и затрещали, вверх взметнулись яростные языки пламени. Неудовлетворенный содеянным, я приподнялся и подтащил оттоманку еще ближе к камину, потом снова сел. Так было гораздо лучше. Через десять минут мы с оттоманкой могли вспыхнуть каждую секунду.

Шаг третий: разжечь пламя праведного гнева.

Совсем простая задача. Разве есть на свете суд, который вынес бы мне приговор за то, что я вонзил в ледяное сердце Герцогини восемнадцатикаратный золотой нож для вскрытия конвертов, который сейчас лежал на ее белом лакированном секретере за 26 000 долларов? Мне стоило бы опасаться суда только в том случае, если присяжные будут такими же, как она, – двенадцать светловолосых охотниц за чужим богатством, которые не увидят ничего предосудительного в том, что замужняя женщина – с двумя детьми, заметьте! – ночью стучится в дверь своего бывшего любовника, в то время как ее муж лежит в постели – более того, под домашним арестом! – размышляет о самоубийстве и мечтает вернуть ее. Остановившись на этой мысли, я сделал несколько глубоких яростных вдохов и продолжал смотреть на огонь, позволяя ему почти обжигать мою кожу. С каждой секундой я становился все яростнее, праведный гнев во мне бушевал все сильнее.

И тут я услышал знакомые звуки – приехала Герцогиня! Зашуршал гравий подъездной аллеи, хлопнула массивная входная дверь из красного дерева, затем на богато убранной лестнице раздался цокот ее дорогущих туфель на шпильках… Наконец, дверь спальни открылась. Я отвернулся от камина и увидел ее, одетую во все черное. «Очень кстати, – подумал я, – учитывая тот факт, что она приехала на собственные похороны».

Увидев меня сидящим так близко к огню, она остановилась как вкопанная, приняв выразительную позу – голова склонена набок, руки уперты в бока, плечи отведены назад, спина слегка выгнута, роскошный бюст выдвинут вперед. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, но не издала ни звука и вместо этого принялась жевать внутреннюю сторону щеки.

Прошло несколько мгновений в молчании, пока мы смотрели друг на друга, словно на дуэли, в ожидании первого выстрела. Герцогиня, разумеется, выглядела великолепно. Даже теперь этого нельзя было отрицать. Свет от камина выгодно обрисовывал всю ее фигуру в маленьком черном платье, в черных сексуальных туфельках на шпильке, ее длинные обнаженные ноги, пышную гриву блестящих светлых волос, сверкающие голубые глаза, высокие скулы, пухлые губы, подбородок идеальной формы.

Да, Герцогиня поистине была женщиной безупречной красоты, какую часть тела ни возьми, хотя в тот момент меня интересовала единственная ее часть – небольшая зона над левым грудным имплантом, между вторым и третьим ребром. Именно там находилось ее ледяное сердце. Именно туда я всажу золотой нож для вскрытия конвертов, а потом дерну его вверх и поверну чуть левее, чтобы перерезать легочную артерию, и она захлебнется собственной кровью. Это будет ужасная, болезненная смерть – именно такой и заслуживала коварная хищница Герцогиня.

– Зачем горит камин? – спросила она, первой нарушив молчание, и, бросив свою агрессивную позу, направилась к белому лаковому секретеру. – Рановато для отопления, тебе не кажется?

Одарив меня убийственной улыбкой, она присела на край секретера и оперлась о его поверхность ладонями, прижав локти к бокам. Потом она перебросила ногу на ногу и слегка поерзала ягодицами, словно устраиваясь поудобнее.

Я снова повернулся к камину.

– Мне стало холодно, – сказал я, потому что ты высосала из меня всю кровь и все жизненные силы, лживая хищная дрянь, – и я решил развести огонь в камине, прежде чем порежу тебя на куски и избавлю от тебя мир.

Снова наступило молчание. Потом она склонила голову набок и спросила:

– А где дети?

– У Гвинни, – бесстрастным тоном ответил я, продолжая смотреть на огонь. – Сегодня они будут ночевать у нее, чтобы я мог убить тебя, не пугая их.

– А почему они, м-м-м, сегодня ночуют у Гвинни? – в ее голосе прозвучало удивление и тревога.

Не поворачивая головы, я ответил:

– Потому что я хотел, чтобы весь дом был в моем распоряжении.

Без всяких посторонних, без свидетелей, без единой души, которая могла бы отговорить меня от исполнения того, что я должен сделать, чтобы освободиться от тебя.

Она нервно хихикнула, пытаясь разрядить слишком напряженную, как она теперь понимала, обстановку.

– В твоем распоряжении? – переспросила она. – А как же я? Я ведь тоже здесь, не так ли?

Я взглянул на нее – в правой руке она держала золотой нож для вскрытия конвертов и постукивала лезвием по ладони левой руки. Как она догадалась? Неужели мое намерение зарезать ее было столь очевидным? Или это чистое совпадение? Теперь это не имело никакого значения. Однажды я видел, как Арнольд Шварценеггер зарезал исламского террориста его же собственным ножом, и было видно, что это делается довольно просто.

И тут я заметил на руке у Герцогини обручальное кольцо. Какая чудовищная шутка! Гулящая с обручальным кольцом!

– Я вижу, ты носишь обручальное кольцо, Надин. Тебе не кажется это несколько странным?

Она отложила в сторону нож и, вытянув перед собой левую руку, недоуменно стала ее разглядывать. Потом взглянула на меня и, пожав плечами, спросила невинным тоном:

– Почему? Мы ведь с тобой пока еще женаты или нет?

– Думаю, да, – медленно кивнул я. – Что ты делала вчера вечером?

– Ходила на концерт рок-группы «Земля, ветер и огонь». С подругами! – последовал быстрый ответ. Последние два слова должны были служить ей алиби.

Поджав губы, я кивнул:

– Ну да, с подругами. Это с какими же?

– С Донной и Офелией, – последовал еще один быстрый ответ.

Донна Шлезингер. Ах, эта паршивая сука! Она тоже поучаствовала в этом, ну конечно! Герцогиня дружила с ней еще со школы. Тогда эта Донна крутила роман с одним из самых близких друзей Майкла Буррико.

– Ну и как? Тебе понравился концерт? – небрежно поинтересовался я.

– Нормально, – пожала она плечами, – ничего особенного. – И тут же сменила тему разговора. – Я надеялась увидеть сегодня детей.

Зачем? Чтобы ты могла воспользоваться ими как живым щитом? Прости, Герцогиня, тут тебе не повезло. Сегодня в доме только мы с тобой – ты и я, и еще золотой нож. Сейчас ты пожнешь плоды своей неверности!

– А где ты ночевала, прости за любопытство? – спросил я.

– У Офелии, – с готовностью ответила она. – А что?

– После концерта ты сразу поехала к Офелии? – скептически поинтересовался я. – И никуда не заехала? Ну поужинать или еще что?

Она отрицательно покачала головой:

– Нет, я сразу поехала к Офелии без всяких остановок.

Наступило молчание, во время которого мне отчаянно хотелось поверить ей. Почему? Этого я объяснить не мог, хотя тут наверняка была замешана причудливая мужская природа – тщеславие, дурацкая гордость, нежелание быть отвергнутым прекрасной женщиной. Да, несмотря ни на что, моя мужская гордость все еще пыталась убедить меня в супружеской верности Герцогини, в том, что все это одно большое недоразумение.

Сделав еще один глубокий вдох, я стал смотреть на огонь, заново разжигая в себе ярость, ненависть и праведный гнев.

– Как поживает Майкл Буррико? – спросил я и сразу перевел глаза с камина на лицо Герцогини.

От неожиданности она отшатнулась назад.

– Майкл Буррико? – с недоверием переспросила она. – Откуда мне знать?

Герцогиня смотрела на меня пустым, ничего не выражавшим взглядом, и мне снова захотелось поверить ей. Да, именно так.

Но я знал, что она нагло лжет.

– Когда ты в последний раз виделась с ним, Надин? Говори! Сколько прошло дней, недель или часов? Говори же, черт тебя дери!

Герцогиня опустила голову и, глядя в сторону, сказала:

– Не понимаю, о чем ты. Кто-то дал тебе неверную информацию.

– Мерзкая лгунья! – выпалил я. – Совсем завралась, дрянь!

Она молча продолжала смотреть в пол.

– Посмотри на меня! – заорал я, вскакивая с оттоманки. Она подняла на меня глаза. – Посмотри мне в глаза, – продолжал орать я, – и скажи, что вчера ты не была в доме Майкла Буррико! Давай, скажи!

Она отрицательно покачала головой:

– Я… я там не была. Меня там не было!

В ее голосе не было паники.

– Я не знаю, о чем ты говоришь! – продолжала она. – Зачем ты это делаешь?

Я угрожающе шагнул к ней.

– Клянись жизнью детей, что тебя не было у Майкла Буррико прошлой ночью! – я в ярости сжал кулаки. – Клянись мне, Надин!

– Да ты просто псих! – пробормотала она, снова отводя взгляд. – Ты следишь за мной. – Она снова посмотрела на меня. – Я хочу, чтобы ты убрался вон из этого дома. Я хочу развод! – она вызывающе вскинула подбородок.

Я сделал еще один шаг и оказался менее чем в трех футах от нее.

– Ты… похотливая сука! – прошипел я. – Дрянная, подлая, гулящая, меркантильная тварь! Я не следил за тобой! Мне позвонила невеста Майкла Буррико. Вот как я узнал, где ты вчера была… паршивая дрянь!

– Да пошел ты! – взвизгнула она. – Как ты смеешь обвинять меня в измене? А скольких баб ты поимел, гадкий лицемер?

С этими словами она соскочила с секретера и сделала шаг в моем направлении, сокращая дистанцию между нами. Теперь мы стояли в двух футах друг от друга.

– Убирайся вон из моей жизни! – неистово завопила она. – Убирайся вон из моего дома! Не хочу с тобой даже говорить!

– Из твоего дома? – яростно прорычал я. – Ты что, шутишь? Этот дом мой! И я никуда отсюда не уйду!

– Я найму лучшего адвоката! – взвизгнула она.

– Ага, на мои деньги! – заорал я в ответ.

Она сжала кулаки.

– Да пошел ты на хрен! Жулик чертов! Все твои деньги краденые! Чтоб ты сдох в тюрьме!

Она шагнула ко мне, словно собираясь ударить, но неожиданно сделала то, чего я не смогу забыть до конца своих дней. Абсолютно спокойно она опустила руки вдоль тела, откинула назад голову, открывая самое уязвимое место своей длинной белой шеи, и сказала:

– Ну? Давай! Убей меня. – Ее голос звучал тихо, нежно и совершенно безропотно. – Я знаю, именно этого ты сейчас хочешь, так что давай, сделай это. – Она еще больше откинула голову. – Убей меня прямо сейчас. Я не буду сопротивляться. Обещаю. Просто задуши меня и избавь нас обоих от горя. А потом можешь покончить с собой.

Я шагнул к ней, готовый совершить убийство. Неожиданно мой взгляд упал на рамку для фотографий на стене, как раз над левым плечом Герцогини. Рамка была длинной и узкой, наверное фут на три,и в нее были вставлены три большие фотографии наших детей. На первой была застенчиво улыбающаяся Чэндлер в модной желтой футболочке с вырезом под горло и таким же желтым ободком на голове. Здесь ей было три с половиной года, и она выглядела как крошечная Герцогиня. На второй фотографии был полуторагодовалый Картер безо всякой одежды, в одном только белоснежном памперсе. В его широко раскрытых глазах читалось крайнее удивление – он смотрел на плавающий в воздухе мыльный пузырь. Его светлые волосы блестели, словно шлифованное стекло, густые длинные ресницы походили на крылья бабочки. И снова я увидел в нем Герцогиню. Последней была фотография обоих наших детей. Картер сидел на коленях Чэндлер, она обнимала его, оба с любовью смотрели друг на друга.

И в этот момент вся ирония моего ужасного положения предстала перед моим мысленным взором. Меня словно ударила молния, посланная рукой Зевса. Дело обстояло гораздо хуже, чем мне казалось. Я не только не мог убить мать моих детей, но и вообще не мог никак от нее избавиться именно потому, что она мать моих детей. Она всегда будет присутствовать в моей жизни! До самого моего смертного часа! Я буду регулярно видеться с ней на празднованиях дней рождения, свадьбах, конфирмациях и бар-мицвах. Господи, мне даже придется танцевать с ней на свадьбах моих детей!

Иными словами, я буду с ней в болезни и здоровье, в горе и радости, пока смерть не разлучит нас. По сути, я навсегда останусь женатым на ней, связанный любовью к нашим общим детям.

И вот она стояла передо мной в ожидании смерти от моей руки.

– Я никогда тебе этого не прощу, – тихо сказал я. – Даже в самый смертный час я не прощу тебя.

С этими словами я медленно направился к двери.

Уже у самого порога я услышал за спиной ее тихий спокойный голос:

– Я тоже никогда тебя не прощу. Даже на смертном одре.

Я вышел из комнаты.

Часть II

Глава 11

Сотворение волка

– Да, мне очень грустно это слышать, – сочувственно сказал Ублюдок, наклоняясь вперед в своем дешевом черном кресле и упираясь костлявыми локтями в стол для переговоров. – Всегда досадно, если замешаны дети.

– Да, – печально подтвердил я. «Ну конечно! – пронеслось у меня в голове. – Именно ради этого ты и живешь, Ублюдок! Ты же получаешь удовольствие от того, что лишаешь человека всего, что он имеет! Что еще может придать смысл твоей ничтожной жизни?» – Это действительно ужасно для всех нас, Джоэл, но я действительно признателен вам за сочувствие.

Он понимающе кивнул. Одержимый, однако, подозрительно покачал головой.

– Ну, не знаю, – произнес он, – я и вправду был твердо уверен, что вы останетесь вместе до конца.

– Да, – мрачно отозвался я, – и я так думал. Но за плечами у нас слишком много плохих событий и дурных воспоминаний.

Был одиннадцатый час, я снова «пел» в комнате для опроса агентов на Корт-стрит, но на этот раз перед меньшей аудиторией. Ведьма, Мормон и мой высоченный адвокат Магнум отсутствовали, и это казалось мне подозрительным. Ведьма, как мне сказали, была занята другим делом – наверняка разрушала жизнь еще одного несчастного придурка; Мормон отсутствовал по причинам личного характера – скорее всего, старался вместе с одной из своих мормонских жен зачать еще одного ребенка; Магнум отсутствовал просто так. На самом деле единственная причина, по которой в то утро его не было в опросной, заключалась в том, что он полагал: мне не помешало бы провести некоторое время с моими мучителями без него. Казалось, в этом была своя логика, но было и что-то подозрительно удобное для него, поскольку как раз на прошлой неделе я выписал ему чек на миллион долларов (зачем приходить в скучную комнату для опроса агентов, если можно взять деньги и смыться?).

Итак, в то утро нас было трое – Ублюдок, Одержимый и я.

– Что-то вы сегодня какой-то тихий и неразговорчивый, – сказал Одержимый. – Если не хотите рассказывать о вашей личной жизни, можете этого не делать.

– Что тут скажешь? – пожал я плечами. – Должно быть, моя жена произносила брачный обет как во сне, не понимая смысла.

– Вы думаете, у нее завелся любовник?

– Нет, Грег! Это невозможно, – уверенно возразил я. «Конечно, у нее есть любовник! – пронеслось в моем мозгу. – Она трахается с этим тупицей из Бруклина, Майклом Буррико. Этот болван – легкая добыча для Герцогини на охотничьей тропе». – Она определенно не обманывает меня. То, что между нами сейчас происходит, гораздо глубже, чем тривиальный обман.

Он участливо улыбнулся.

– Не обижайтесь. Я просто хочу понять, что происходит. Когда такое случается, обычно где-то неподалеку уже ждет другой мужчина. Впрочем, как знать? Всякое бывает.

В разговор вступил Ублюдок:

– Как и Грег, я тоже сочувствую вашему непростому положению, но сейчас вы должны думать только об одном – о сотрудничестве со следствием. Все остальное сейчас второстепенно.

Да? А как же мои дети, осел ты этакий?

– Джоэл прав, – сказал Одержимый. – Возможно, сейчас не лучшее время для развода. Может, вам с Надин стоит немного подождать, пока не уляжется вся эта шумиха.

– Ну хорошо, давайте перейдем к делу, – решительно произнес Ублюдок. – В последний раз мы остановились на том, что рынок рухнул и вы остались без работы. Что произошло дальше?

Что за осел!

Глубоко вздохнув, я сказал:

– Ну, я бы не сказал, что остался совсем уж без работы, потому что то, чем я занимался в «Эл-Эф Ротшильд», не было настоящей работой. Я был всего лишь техническим сотрудником, дозвонщиком. Ниже этой должности нет на Уолл-стрит. Целый день я накручивал диск телефона, пытаясь прорваться через секретарей к богатым владельцам бизнеса. При такой работе нужно было забыть о собственной гордости, но у меня не оставалось иного выбора. Я должен был терпеть и улыбаться. Единственное, что удерживало меня на плаву, это надежда на будущее.

Я остановился, чтобы произвести нужное впечатление.

– А потом наступил «черный понедельник». Я до сих пор помню, как в тот вечер возвращался домой на автобусе. В салоне было так тихо, что можно было услышать звон упавшей шпильки. Вокруг была явственная атмосфера страха, какого я никогда прежде не испытывал. Средства массовой информации накаляли ситуацию до всеобщей истерии, предсказывая крах банков, массовую безработицу, резкий рост числа самоубийств. Они утверждали, что это начало новой Великой депрессии.

– Но депрессия так и не наступила, – сказал Ублюдок, наш Капитан Очевидность.

– Совершенно точно, – подтвердил я. – Она так и не наступила, хотя тогда никто не мог этого знать наверняка. Не надо забывать, что в последний раз рынок рухнул в 1929 году и сразу вслед за этим началась Великая депрессия. Так что опасения, что все это может повториться, были не такими уж надуманными. – Я сделал паузу. – Для людей, которые выросли в условиях Великой депрессии – таких, как мои родители, к примеру, – перспектива казалась чрезвычайно удручающей, но для таких, как я, которые только читали об этом в книгах по истории, это было просто невообразимо. Поэтому независимо от того, где человек обитал – на Уолл-стрит или на Мейн-стрит, [16] – все были перепуганы до смерти и со страхом ожидали, что будет дальше. – Я пожал плечами. – Все, кроме Дениз. Она была совершенно невозмутима.

– Это впечатляет, – заметил Одержимый, – особенно если учесть, насколько вы оба были бедны.

– Вот именно, – тут же отреагировал я. – Это было бы куда более впечатляюще, если бы она имела хотя бы малейшее представление о том, что рынок рухнул, – криво улыбнулся я.

– Она не слышала об этом из новостных программ? – прищурился Ублюдок.

Я медленно покачал головой.

– Дениз никогда не смотрела новости. Ей гораздо больше нравились мыльные оперы.

Я замолчал, и меня охватила глубокая печаль. Возможно, у Дениз были свои недостатки, но все же она была отличной женой и к тому же настоящей красавицей – одной из тех темноволосых итальянских красоток, о которых мечтает каждый старшеклассник. Она любила носить очень шедшие ей черные кожаные мини-юбки и белые хлопковые свитера, мягкие, словно кожа младенца.

Вспоминая прошлое, я понимал, что наша уединенная жизнь в крошечной квартирке в Куинсе была чистым волшебством. Мы клялись друг другу в вечной любви, уверенные в том, что наша любовь способна все преодолеть. И все же мы умудрились ее разрушить. Мы позволили успеху и деньгам занять главное место в наших душах, разлучая нас и постепенно разъедая наше чувство. В конце концов, она стала бы шопоголиком мирового класса, а я – заядлым наркоманом. И тут появилась Герцогиня…

– Вы меня слышите? – донесся до моего сознания голос Ублюдка. – Хотите, сделаем перерыв на несколько минут? – на его лице появилась садистская улыбка тюремного надзирателя.

– Нет, не нужно, – отказался я. – Итак, Дениз ничего не знала о том, что рынок рухнул, поэтому, как только я вошел в дверь, она бросилась мне на шею, словно я был героем-победителем. «Боже мой! – сказала она. – Наконец-то ты дома! Ну, как прошел твой первый день в качестве биржевого маклера? Ты побил рекорд компании по продажам акций?»

Одержимый с Ублюдком стали посмеиваться.

Я тоже усмехнулся.

– Да, это было смешно, если не говорить о том, что к середине ноября мы уже скребли монетки по всем сусекам, чтобы хватило хотя бы на шампунь. Лишь спустя месяц после краха я сдался и решил уйти из этого бизнеса. Было воскресное утро, мы с Дениз сидели в гостиной и, как два зомби, просматривали объявления о найме на работу. Неожиданно я наткнулся на объявление, показавшееся мне весьма странным. «Смотри, – сказал я ей, – этой компании требуются брокеры, но она не на Уолл-стрит, она на Лонг-Айленде». Дениз взглянула на объявление и спросила:

«А что такое ЧЗ, ПЗ?» – «Частичная занятость, полная занятость», – объяснил я и подумал: что это за брокерская фирма, которой нужны брокеры на неполный рабочий день? Никогда прежде я такого не встречал. И все же, принимая во внимание мое бедственное положение, можно было попробовать откликнуться на это объявление. Поэтому я сказал ей: «Возможно, частичная занятость – это не так уж плохо. Может, мне удастся заработать немного денег, пока не подвернется что-нибудь получше». Она согласно кивнула. Никто из нас в тот момент не думал, что это очень хороший шанс, а когда на следующее утро я позвонил по этому телефону, то и вовсе разочаровался. Грубый мужской голос ответил по телефону: «Инвестиционный центр. Чем могу быть полезен?» Я сразу понял, что это не телефонистка, да и от названия фирмы у меня мурашки побежали по спине. На Уолл-стрит я привык слышать солидные названия типа «Голдман Сакс» или «Меррил Линч». Я представил себе, как звоню потенциальному клиенту и говорю ему: «Привет, это Джордан Белфорт из Инвестиционного центра… Нет-нет, это не на Уолл-стрит, это… мм… у черта на куличках. Но, может быть, все равно захотите отдать мне ваши заработанные тяжким трудом денежки? Возможно, вы их никогда больше не увидите!»

– Пророческие слова! – вставил Ублюдок.

– Ага, – согласился я, – хотя на самом деле Инвестиционный центр находился не у черта на куличках, а в районе Грейт-Нек на Лонг-Айленде, что на самом деле оказалось весьма неплохим местом. Компания располагалась на втором этаже трехэтажного административного здания. – Тут я сделал небольшую паузу. – Помню, я подъехал к этому зданию, и оно произвело на меня весьма неплохое впечатление. Я приехал на старом дряхлом «датсуне» Дениз, единственной имевшейся тогда у нас машине, и сказал себе: «А местечко не такое уж плохое!» Но когда я вошел в операционный зал, у меня просто отвалилась челюсть. Он оказался гораздо меньше, чем я ожидал, к тому же в нем не было ничего из того, что я привык видеть на Уолл-стрит. Никаких компьютерных мониторов, никаких помощников продавцов, никаких расхаживающих взад-вперед брокеров. Там в беспорядке стояло лишь штук двадцать старых и обшарпанных деревянных столов, из которых только за пятью сидели брокеры. Никаких возбужденных разговоров на повышенных тонах. Наоборот – негромкий спокойный бубнеж. Отправляясь на собеседование, я надел костюм и галстук и оказался белой вороной в операционном зале, где все были одеты в джинсы и кроссовки, за исключением одного парня. Правда, его костюм выглядел так, словно был выдан ему Армией спасения. И по сей день я помню этого парня из-за тупого выражения его лица. Его словно подвергли лоботомии. Ему было тридцать с небольшим. У него были такие невероятно грязные черные волосы, словно он каждый день мыл их машинным маслом и…

Ублюдок энергично закивал головой, словно говоря: «Продолжай! Не останавливайся!»

– Ну так вот, – вздохнул я, – управляющий сидел в небольшом кабинете в передней части операционного зала и казался безучастным ко всему. Помнится, он болтал по телефону со своей женой, что-то насчет заболевшей собаки. Увидев меня, он поднял вверх указательный палец – мол, подожди минуту! – и я понимающе кивнул. Он продолжал болтать с женой. Как потом выяснилось, его звали Джордж Грюнфельд. За два года до нашей встречи он был преподавателем общественных наук. Ему было хорошо за сорок, и надо же такому случиться – внешне он был точной копией Гейба Каплана. Помните этого актера – он еще играл учителя в ситкоме «С возвращением, Коттер!»? – я улыбнулся Одержимому. – Помните этот сериал, Грег?

Тот кивнул:

– Да, там еще играл молодой Джон Траволта, – он посмотрел на Ублюдка. – А ты смотрел?

Тот безразлично улыбнулся.

– Да, была вроде еще такая настольная игра.

– Точно! – подтвердил я с дружеской улыбкой.

Наконец-то я нашел с ним хоть что-то общее. Увы, ответной улыбки я от Ублюдка не дождался. Он смотрел на меня с каменным выражением лица. Я снова пожал плечами:

– Ну, как бы то ни было, он действительно был очень похож на Каплана – густые волосы, брови, усы, волосы даже на фалангах пальцев рук! Такое впечатление, что кто-то приклеил по всему его телу пучки перекати-поле!

Одержимый удивленно покачал головой, а Ублюдок продолжал мрачно пялиться на меня.

– В конце концов Джордж закончил свой телефонный треп, – продолжил я, – и вышел из-за стола, чтобы поздороваться со мной. Обменявшись формальными любезностями, он сказал: «Занимай любой свободный стол и начинай названивать клиентам». – «И это все? – спросил я. – Вы меня берете на работу?» – «Ну да, почему нет? Я же не собираюсь платить тебе жалованье. Или тебя это не устраивает?» Я уже хотел ответить ему, что вполне устраивает, когда один из продавцов неожиданно вскочил с места и принялся расхаживать взад-вперед. Показав мне на парня, Джордж сказал: «Это Крис Найт, наш лучший продавец. У него отлично подвешен язык, ты только послушай…» Я кивнул и сосредоточил свое внимание на Крисе, долговязом худом парне не старше двадцати лет с длинным лошадиным лицом. Одет он был так, словно пришел со студенческой пивной вечеринки. Помню, меня ужаснула его речь. Он бормотал, сливая все звуки, я едва мог разобрать его слова. Потом, ни с того ни с сего, он стал вопить в телефонную трубку короткими залпами назойливого очковтирательства. «Господи Исусе! Билл! Я гарантирую! – орал он. – Я гарантирую, что эти акции растут! Ты не прогадаешь! Это просто невозможно! У меня есть инсайдерская информация, не публичная – ты слышишь меня? Это инсайд!» Тут он оторвал трубку от уха, поднес к собственному носу и с презрением посмотрел на нее. Через пять секунд он снова поднес трубку к уху и продолжил орать. Взглянув на Джорджа, я спросил: «Какого черта он так кричит?» Джордж кивнул и сказал: «Хорош, правда?» Я лишь покачал головой, но ничего не ответил. Тем временем Крис продолжал вопить в трубку: «Неужели ты не понимаешь? Тут невозможно проиграть, Билл! Я тебе обещаю, акции вырастут до луны! Никаких если и но! Надо покупать сейчас, немедленно!» Пожав плечами, я сказал: «Я работал полгода в „Эл-Эф Ротшильд“, и за все это время мне не довелось слышать ничего до такой степени смехотворного, как речь Криса. Я имею в виду не только нарушение всех правил безопасности с его стороны, но и полное отсутствие профессионализма. Все эти вопли, крики и рекламные штампы так нелепы, что ни один человек в хоть сколько-нибудь здравом финансовом уме не станет терять время на разговоры с этим парнем – это же все равно, что с Микки Маусом разговаривать».

Ублюдок неожиданно поднял руку.

– Давайте проясним эту ситуацию, – скептически произнес он. – Уж не хотите ли вы сказать, что сами вы не сторонник назойливой рекламы и навязывания услуг?

Я опустил уголки губ вниз и покачал головой:

– Нет, не сторонник. Продавать таким способом – это попусту тратить время. Говоря языком военных, это все равно, что ковровая бомбардировка. Очень громко и грозно, но малоэффективно. В «Стрэттон» я исповедовал совсем другой стиль продаж, который можно сравнить с точечным обстрелом «умными» снарядами с лазерной наводкой на первоочередные цели. Позвольте мне изложить все по порядку, тогда вы сами прекрасно поймете, о чем я говорю.

Ублюдок медленно кивнул.

– Ну вот, – продолжил я, – каким бы ужасным или, вернее сказать, необученным продавцом ни был Крис, больше всего меня поразили слова, сказанные им дальше. «Ну решайся же! – заорал он клиенту. – Всего по тридцать центов за акцию! Возьми тысячу, больше я не прошу! Всего триста долларов! Не прогадаешь!» Я повернулся к Джорджу и переспросил: «Он только что сказал „тридцать центов за акцию“?» И Джордж ответил: «Ну да, а что?» – «Чего-то я никогда не слышал о таких дешевых акциях. Меня учили работать с акциями Нью-Йоркской фондовой биржи, и даже на бирже NASDAQ я ни разу не видел стоимости ниже пятнадцати-двадцати долларов». Между тем Крис с силой швырнул трубку телефона и принялся тихо бормотать: «Этот гад повесил трубку! Вот козел!» Джордж взглянул на меня и сказал: «Не волнуйся, он подцепит другого клиента. В любом случае ты должен посидеть рядом с ним несколько дней, чтобы понять, за какие ниточки надо дергать в этом деле». Я хотел уже расхохотаться в открытую, но тут Джордж добавил: «В прошлом месяце он реально сделал десять кусков. А ты вот сколько сделал?»

Я смотрел на Джорджа, не веря своим ушам, потом мне в голову пришла странная мысль: «Постойте, как же он мог сделать десять тысяч долларов на лотах по триста баксов?» И я объяснил ему, что на продаже лота за триста долларов в «Эл-Эф Ротшильд» брокер мог заработать комиссионные от трех до шести долларов, в зависимости от степени его настойчивости в разговоре с клиентом. Иногда комиссионные были даже ниже, особенно при транзакциях на полмиллиона баксов или выше. В итоге Джордж снова пригласил меня в свой кабинет, чтобы наглядно все разъяснить. Взяв со стола лист бумаги, он сказал: «Вот единственные акции, которыми ты будешь здесь торговать. Их всего шесть». И протянул мне этот лист бумаги.

Несколько мгновений я изучал список. «КБФ Контроль загрязнения окружающей среды»? – озадаченно бормотал я себе под нос. – «Арнклифф Нэшнл»?… Я уже открыл рот, чтобы сказать, что никогда в жизни не слышал об этих акциях, как Джордж ткнул пальцем в колонку цифр и проговорил: «Это заявленная цена эмитента». И я увидел, что все эти акции стоят меньше одного доллара. Я собирался сказать, что эти акции, должно быть, сущее дерьмо, если стоят меньше одного доллара, но тут Джордж ткнул в другую колонку цифр и сказал: «А вот цена официального предложения. Все, что в диапазоне между ними, – и есть твои комиссионные».

Я остановил свой рассказ на некоторое время, чтобы мои слушатели успели осмыслить сказанное. Потом улыбнулся и сказал:

– Возможно, вам трудно в это поверить, тем более зная мою нынешнюю искушенность в этих делах, но тогда я не понимал разницу между заявленной и предложенной ценой. То есть я понимал, что продают по заявленной цене, а покупают по цене предложения, но никогда по-настоящему не задумывался о том, что означает эта разница между двумя цифрами. Видите ли, когда речь идет о большом количестве дорогих акций, «вилка» между ценами невелика, где-то полпроцента, да и то очень редко брокерам удается хоть что-то от нее откусить; обычно все забирают себе трейдеры. Когда в «Эл-Эф Ротшильд» приходил пакет акций с большой «вилкой», брокеры приходили в состояние лихорадочного безумия. Они начинали названивать клиентам и стучать им по башке, потому что от этого они получали двойные комиссионные. Но в Инвестиционном центре я просто не мог поверить своим глазам. Разница в ценах была огромной – не меньше пятидесяти процентов, а то и больше! «Как может заявленная цена на акции „Арнклифф Нэшнл“ быть двадцать пять центов, а предложенная – целых пятьдесят? – спросил я у Джорджа. – Ведь моя комиссия не может равняться четверти стоимости самой акции? Или может?» На что Джордж ответил: «Конечно, может! Почему нет?» Тогда я сказал: «Ну хорошо, предположим, клиент приобретает на четверть миллиона долларов акций „Арнклифф Нэшнл“ – такова была среднестатистическая сделка у меня в „Эл-Эф Ротшильд“, – и что же, мои комиссионные действительно составят 125 штук?» – «Теоретически да, – согласился Джордж, – но на практике все происходит не совсем так, поскольку никто не вкладывает такие деньги в такие грошовые акции». – «Почему?» – спросил я. «Ну, – не очень уверенно начал он, – мы… м-м-м… мы не обращаемся к людям, у которых есть такие деньги. Мы обзваниваем рабочий класс». – «Правда? – удивился я. – Но зачем звонить людям, у которых нет денег, чтобы вложить их в акции? Как-то нелогично». – «Ну, может, и так, – ответил он, – но богатые люди не покупают грошовые акции». – «Почему?» – снова спросил я, и в ответ Джордж стал запинаться и заикаться… В общем, у него не было иного ответа на этот вопрос, кроме как «Поверь мне, это так».

Собственно говоря, я вполне верил ему. Теперь я понимаю, что был тогда, наверное, слишком подавленным, чтобы спорить, потому что в иных обстоятельствах я бы спорил с ним до посинения. Как бы там ни было, я решил принять его слова на веру и действовать в соответствии с предложенной им программой. Заняв место рядом с Крисом Найтом, я написал своего рода сценарий-шпаргалку для косметической компании под названием «Арнклифф Нэшнл».

– Почему вы выбрали именно ее? – спросил Одержимый.

– Она показалась мне наименее затасканной, – пожал я плечами. – Я хочу сказать, по ней не было реальных продаж, о которых можно было бы говорить серьезно, а при этом на рынке обращалось около пятидесяти миллионов ее акций. С другой стороны, эта компания недавно стала поставщиком универмага «Мэйсиз», что было хорошим козырем в разговоре с потенциальными покупателями акций. Был и еще один козырь – президент компании был когда-то вице-президентом крупного производителя косметики «Ревлон». Как бы то ни было, когда я написал сценарий продающего разговора, помню, он мне самому понравился. В моем сценарии «Арнклифф Нэшнл» выглядела как «Ай-Би-Эм» или, по крайней мере, еще один «Ревлон», причем для этого мне даже не пришлось сильно привирать. Разумеется, я опустил некоторые существенные факты, то есть некоторую информацию, которую клиентам было бы неплохо знать для принятия правильного решения, но в общем и целом я практически не нарушил законов о безопасности биржевых операций.

Ублюдок мрачно покачал головой:

– Существенные недомолвки являются нарушением законов о безопасности.

– Ну да, теперь-то я это знаю. Вообще-то я и тогда это знал, но думал, что это будет трудно доказать. Что существенно и что несущественно – это вопрос довольно субъективный, не так ли? Не стоит себя обманывать – на Уолл-стрит умолчание о существенных фактах является скорее правилом, чем исключением. Так происходит на всех брокерских компаниях, больших и маленьких.

Наступила тишина.

– Тем не менее, как бы ни был хорош мой сценарий, Крис Найт не оценил его истинной красоты. «Ты попусту тратишь время, – сказал он, просмотрев мою шпаргалку. – Не нужно никакого заготовленного текста, чтобы продавать акции. Просто убеждай клиентов, что акции растут, и они будут покупать их у тебя». – «Ну, спасибо за совет», – сказал я и пошел звонить по телефону, прямо по списку контактов, который дал мне Джордж. Этот список был не чем иным, как открытками от людей, приславших свои контакты в ответ на массовую рассылку. На лицевой стороне открыток были помещены убогие рекламные тексты («сделай состояние на грошовых акциях!»), а на обратной – имена и номера телефонов. Эти контакты казались верной добычей. В самом деле, что может быть лучше, если человек написал ответную открытку и сам послал ее по почте? Поэтому, когда я дозвонился до первого потенциального клиента – приветливого южанина по имени Джим Кэмпбелл, у меня были обоснованно высокие надежды на успех. Максимально радостным и оптимистичным тоном я сказал: «Привет, Джим! Это Джордан Белфорт из Инвестиционного центра. Как ваши дела?» – «Да все хорошо, – ответил Джим. – А как вы поживаете?» – «О, отлично! Спасибо, что спросили. Послушайте, Джим, помните, неделю назад вы отправили мне маленькую открытку, в которой написали, что интересуетесь вложением денег в дешевые акции? Ну как, вспомнили?» После нескольких секунд молчания Джим, наконец, сказал: «Да, наверное, так оно и было. То есть я вполне мог это сделать!» Помню, я тогда мысленно возблагодарил бога за активность Джима и его готовность к сотрудничеству. Собравшись с мыслями, я продолжил разговор: «Вот и отлично, Джим! Я решил позвонить вам сегодня, потому что я тут заполучил кое-что. И это кое-что – лучшее, что я видел за последние полгода. Если у вас есть шестьдесят секунд свободного времени, я бы хотел поделиться с вами одной идеей. Есть минутка?» И Джим радостно ответил: «Конечно! Валяйте, рассказывайте!» Услышав эти слова, я встал со стула и приготовился к игре с Джимом. Помнится, Крис сидел неподалеку с бутылкой минеральной воды «Эвиан» и с интересом смотрел на меня. «Итак, Джим, – начал я игру, – компания называется „Арнклифф Нэшнл“. Это одна из быстро развивающихся компаний в косметической индустрии. Оборот этой индустрии – более тридцати миллиардов долларов, и ежегодно он растет на двадцать процентов. К тому же косметический бизнес фактически не подвержен рецессии. Эта отрасль демонстрирует постоянный рост как в хорошие, так и в плохие времена. Я пока понятно говорю?» – «Да, понятно», – откликнулся Джим, и я почувствовал в его голосе интерес. «Отлично!» – сказал я и принялся сообщать ему самые разнородные факты об «Арнклифф Нэшнл»: названия их продуктов, адрес штаб-квартиры, а под конец рассказал о том, что компания подписала контракт с сетью универмагов «Мэйсиз». А потом я сказал: «Все это, конечно, хорошо, но самое важное в любой компании – это менеджмент, вы согласны, Джим?» – «Да, конечно!» – ответил тот. «Это очень хорошо, – похвалил я его. – Так вот, в „Арнклифф Нэшнл“ менеджмент первоклассный и надежный от начала и до конца. Председатель правления, человек по имени Клиффорд Силз, – один из самых проницательных умов в косметической индустрии. Это бывший вице-президент „Ревлон“, его ключевой игрок. С таким человеком во главе „Арнклифф Нэшнл“ просто обречена на успех. Но причина, по которой я вам сегодня позвонил, Джим, особенная: Клиффорд Силз собирается отправиться на Уолл-стрит, чтобы промоутировать акции своей компании, и сразу после начала ошеломляющего роста он сделает громкое официальное заявление. Он пойдет в банки, страховые компании, пенсионные фонды – к институциональным инвесторам. Вы же знаете, Джим, как говорят: институциональные деньги – это умные деньги, то есть вложенные с выгодой. Но их не хватает, чтобы стимулировать рынок. Понимаете, к чему я клоню, Джим?» – «Еще как понимаю!» – «Очень хорошо, Джим. Итак, сейчас акции торгуются всего по пятьдесят центов за штуку, и это смехотворная цена, если учесть будущее этой компании. Чтобы сделать на этом деньги, нужно сейчас же застолбить участок, до того как Силз отправится на Уолл-стрит, чтобы провести переговоры с менеджерами разных фондов, потому что как только он это сделает, будет поздно, – я сделал эффектную паузу. – Поэтому я предлагаю вам, Джим, сделать следующее: купить пакет в один миллион акций „Арнклифф Нэшнл“».

Тут Крис Найт чуть не захлебнулся своей минералкой. Поперхнувшись, он закашлялся, потом вскочил, не выпуская из рук бутылку, и помчался в кабинет Джорджа. Я с удивленным видом покачал головой и продолжал говорить с Джимом о покупке акций, тут только заметив, что остальные брокеры собрались вокруг меня. «Надо выложить всего лишь полмиллиона долларов, – как ни в чем не бывало говорил я, – причем это можно сделать в рассрочку, в рассрочку на целую неделю. Но, поверьте мне, Джим, – я понизил голос почти до шепота, – если вы сделаете заявку сейчас, до того как Силз появится на Уолл-стрит, вам останется сожалеть лишь об одном – о том, что вы сразу не купили больше акций. Ну, как вам моя идея?»

– Вы что же, действительно так вот просто попросили у парня полмиллиона долларов? – спросил, посмеиваясь, Одержимый.

– Да, именно так обычно мы делали в «Эл-Эф Ротшильд», так сделал и я, это вроде как само собой получилось. Пока я ждал ответа Джима, из своего кабинета выбежал Джордж, следом за ним – Крис Найт, и я услышал, как Джордж тихо говорит: «Кто-нибудь, принесите магнитофон! Да шевелитесь же! У кого есть магнитофон?» И тут Джим сказал: «Извините, Джордан, но мне кажется, вы попали не по адресу. Я работаю на шляпной фабрике оператором станка и зарабатываю всего тридцать тысяч долларов в год».

Я помолчал.

– Опуская ненужные подробности, скажу, что в конце концов я уговорил Джима взять десять тысяч акций. Это была сделка на пять тысяч долларов, одна из самых крупных в истории Инвестиционного центра. Кстати, в этой фирме работали около трех сотен брокеров, сидевших в более чем тридцати офисах – и все эти офисы были небольшими и очень плохо организованными, такими же, как тот, в котором начинал я. Возвращаясь к Джиму Кэмпбеллу, хочу сказать, что уговорил его купить акции на деньги с его индивидуального пенсионного счета, на его единственные сбережения.

Я снова сделал паузу и вздохнул с несчастным видом.

– Если вы хотите знать, чувствовал ли я себя виноватым в том, что я сделал, то мой ответ – да. Я чувствовал себя просто ужасно. Какая низость! Я отлично понимал, что не должен был уговаривать человека вкладывать деньги со своего пенсионного счета в грошовые акции. Слишком большой риск. Но в то время я был настолько беден, что в моей голове постоянно звучало одно и то же: арендная плата, арендная плата… В конце концов, они вытеснили все остальные мысли и чувства, включая совесть.

Повесив трубку, я тут же окунулся в волны всеобщего восхищения моих ровесников-коллег, и это уничтожило последние остатки сомнений. Джордж спросил меня: «Где ты научился так продавать, Джордан? Я никогда не слышал ничего даже отдаленно похожего на это! Это было нечто!» Не стану отрицать, что наслаждался каждой каплей этого всеобщего восхищения. Все смотрели на меня широко раскрытыми глазами, словно на божество. В тот момент я и впрямь почувствовал себя богом. Полоса неудач, длившаяся со времени мясного бизнеса, наконец закончилась. Я чувствовал себя заново родившимся. Вернее, я снова стал сам собой. Вот тогда-то я и понял, что мои финансовые проблемы закончились и что у Дениз будет наконец все то, о чем мы говорили и мечтали все это трудное время. Передо мной неожиданно открылся мир бесконечных возможностей.

С этого момента события стали развиваться очень быстро, и спустя несколько недель Джордж попросил меня потренировать его продавцов. Это было очень похоже на то, что происходило во времена моего мясного бизнеса, – совещания по организации сбыта. Как и тогда, эти совещания быстро превратились в семинары по мотивации, на которые приходило все больше людей. Помимо этого, я занялся реорганизацией офиса: расставил столы, как в школьном классе, завел дресс-код. И еще я положил конец всей этой ерунде с частичной занятостью брокеров. В общем, я пытался сделать так, чтобы Инвестиционный центр стал похож на контору с Уолл-стрит, чтобы брокеры чувствовали себя настоящими брокерами. Я не встретил никакого сопротивления ни с чьей стороны. Все слепо повиновались мне – и Джордж, и продавцы. Комиссионные всех сотрудников, включая меня, резко пошли вверх. За первый же месяц работы я принес домой сорок две штуки баксов.

Я сделал паузу, чтобы присутствующие осмыслили сказанное.

– Это было больше, чем я когда-либо зарабатывал за всю свою жизнь. Мы с Дениз сразу оплатили все счета и купили новенький джип «рэнглер» за тринадцать тысяч долларов. Затем мы купили новую одежду, а я подарил ей первые золотые часы и бриллиантовый браслет. И к концу месяца у нас еще осталось десять тысяч! В следующем месяце я сделал шестьдесят штук, и мы купили машину моей мечты – новенький жемчужно-белый «ягуар XJS». Двухдверная модель, двенадцать цилиндров, три сотни лошадиных сил. Это был настоящий зверь. Дениз заново обставила нашу квартиру, я расплатился с кредиторами по старым долгам, висевшим на мне со времен мясного бизнеса. В следующем месяце я сделал еще шестьдесят тысяч долларов, и тут мы с Дениз в страхе взглянули друг на друга. Мы просто не знали, что делать с этими деньгами. У нас было все, что нужно, а деньги сыпались на нас быстрее, чем мы могли их потратить.

Мне особенно запомнился день, когда мы сидели на краю длинного деревянного причала в Дагластоне, неподалеку от того места, где располагался Инвестиционный центр. Была середина марта, один из тех теплых дней, когда в воздухе ощущается приближение настоящей весны. Наверное, я так хорошо помню этот день, потому что он был одним из тех редких дней в моей жизни, когда я был по-настоящему счастлив и спокоен. Время близилось к вечеру, мы сидели в двух складных шезлонгах, которые принесли с собой, и, держась за руки, смотрели на закат. Я думал о том, что никогда никого не любил так, как эту женщину, и даже не представлял себе, что можно любить кого-нибудь так сильно и бескорыстно. У меня не было никаких сомнений в моей Дениз. На другой стороне залива виднелся Бэйсайд, где мы с ней жили, где я вырос. Позади нас был северный берег Лонг-Айленда, куда я перееду через несколько лет и заведу детей.

Я печально покачал головой.

– Тогда я и представить себе не мог, что в моем новом доме уже не будет Дениз и что матерью моих детей станет совершенно другая женщина. Тогда это казалось абсолютно невероятным. Не мог я знать и того, что за поворотом меня уже ждет умопомешательство, – именно так я теперь это называю, – которое медленно подкрадывалось ко мне, причем я даже не подозревал об этом.

Я снова покачал головой.

– В конце концов оно никого не пощадило – ни меня, ни Дениз, ни мою семью. Почти все, кого я знал, все, с кем вместе рос, вскоре будут работать со мной или, по крайней мере, станут финансово зависеть от меня. Вы понимаете, что я хочу сказать?

Они оба кивнули, потом Ублюдок спросил:

– Когда вы познакомились с Дэнни?

Задумавшись на мгновение, я ответил:

– Месяца через три-четыре после того, как я начал работать в Инвестиционном центре. Несколько раз я видел его в нашем многоквартирном доме, но мы лишь перебрасывались парой слов, не больше. А вот Кенни почти сразу снова появился в моей жизни. Очень скоро он позвонил мне, возникнув ниоткуда, и спросил, не научу ли я его быть биржевым маклером.

– Откуда он узнал, что вы стали маклером? – поинтересовался Одержимый.

– От своего кузена Джеффа. Он был одним из немногих, с кем я поддерживал связь со времен колледжа. Джефф рассказал Кенни, как хорошо идут мои дела. Но поначалу звонок Кенни не вызвал у меня ни малейшего желания поддерживать с ним отношения. Дело в том, что в последний раз, когда наши пути пересеклись, он разбил один из моих грузовиков для перевозки мяса и оставил мне неоплаченный счет на три сотни долларов. Я помнил его исключительно с отрицательной стороны. Было в нем что-то не совсем нормальное, чего я никак не мог определить наверняка. И это было еще до того, как я познакомился с Виктором Вонгом. Вместе эти двое являли собой самое настоящее шоу уродов: непроходимый Дуболом и Говорящая Панда. – Я закатил глаза. – Как бы то ни было, мои воспоминания о Кенни были далеки от хороших. В них он остался одним из тех, кто любит говорить о том, что надо закатать рукава и много работать, но при этом не имеет ни малейшего понятия о том, что это такое.

– Так зачем же вы взяли его на работу? – с улыбкой спросил Одержимый.

– Чертовски хороший вопрос, Грег, – улыбнулся я в ответ. – Ну, скажем так, тот Кенни Грин, которого я знал по мясному бизнесу, и Кенни Грин, которого я увидел во второй раз, были двумя разными людьми. То есть он так и остался непроходимым Дуболомом и все такое, но теперь, по крайней мере, он был скромным и непритязательным. Казалось, он знал свое место в этом мире. Первое, что он сказал мне по телефону, это что он хочет встретиться со мной за чашечкой кофе, чтобы вернуть деньги, которые он мне задолжал. Единственной проблемой было то, что мне больше не нужны были те деньги, поэтому мне очень хотелось сказать ему: «Пошел ты на хрен! Где ты был со своей чековой книжкой, когда мне это было нужно позарез?» Разумеется, я не стал этого говорить. Если честно, что-то в этом Дуболоме мне нравилось. Я хочу сказать, что и по сей день испытываю к нему какое-то теплое чувство, хоть и не понимаю, почему. Это все равно что иметь собачку, которая гадит по всему дому, и ты понимаешь, что это она не нарочно, просто не может иначе. Но каждое утро она непременно выбегает на крыльцо и приносит тебе в зубах газету…

И вот мы с ним встретились в маленькой греческой закусочной неподалеку от Инвестиционного центра. Как только мы сели за столик, Кенни вручил мне чек на три сотни долларов и извинился за то, что разбил мой грузовик. Потом он рассказал мне, как его кузен Джефф всегда говорил ему, что я самый смышленый парень, и что больше всего на свете он, Кенни, хочет работать бок о бок со мной и быть моей правой рукой. – Я покачал головой и усмехнулся. – Это смешно, но Кенни лучше меня предвидел мое будущее. Он был убежден, что я стану еще одним великим маклером с Уолл-стрит, в то время как я не питал в этом отношении никаких надежд. Наверное, тогда у меня еще не прошел шок после ужасного фиаско в мясном бизнесе. К тому же я так любил свою Дениз, что уже не хотел ничего менять.

– Что же заставило Кенни так верить в вас? – прищурился Одержимый. – Нет, я, конечно, понимаю, что он узнал о том, что вы проводите обучающие семинары для продавцов, и все же с его стороны это было смелым предположением.

– Ну да… – задумчиво протянул я. – Впрочем, я забыл рассказать одну важную вещь. Видите ли, я не был вполне уверен в том, что Кенни способен работать на фондовой бирже, поэтому не стал сразу соглашаться обучать его профессии брокера, а предложил ему тем же вечером пойти в Инвестиционный центр, чтобы своими глазами увидеть, что такое быть брокером. Кстати, после первого же разговора со мной по телефону он поклялся мне в верности. Теперь ситуация более понятна для вас?

Одержимый кивнул. Я тоже кивнул и ненадолго задумался, вспоминая тот вечер и негромко посмеиваясь.

– Что тут смешного? – отрывисто спросил Ублюдок.

– Вряд ли вам это будет интересно, – покачал я головой.

– Очень даже интересно, – возразил Ублюдок.

– Ну хорошо, если вы настаиваете, – улыбнулся я и покрутил шеей. – Вместо того чтобы прийти непосредственно в Инвестиционный центр, Кенни предложил заехать за мной. Когда он подъехал к дому, он был не один. Вместе с собой он взял свою подругу, – я сделал небольшую паузу, кривя губы при воспоминании о ней. – У нее были груди величиной с футбольный мяч и невероятно пухлые, как у золотой рыбки, губы. Ее нельзя было назвать роскошной, но она была чрезвычайно сексуальной штучкой. И вот эти двое сидели в операционном зале и смотрели, как я работаю по телефону. Разумеется, в присутствии Золотой Рыбки я немного переигрывал. Она буквально раздевала меня глазами, пока я разговаривал с клиентами по телефону. Тот вечер закончился для меня весьма удачно – я сделал три тысячи долларов. Помню, как она шептала Кенни, что сильно возбудилась только от того, что слушала меня. Но только когда Кенни повез меня домой, я получил мою первую настоящую дозу Золотой Рыбки, да и, раз уж на то пошло, Кенни Грина. Мы сели в его красный «мустанг»: Кенни был за рулем, я – на пассажирском сиденье рядом с ним, а Золотая Рыбка уселась между нами. На ней была коротенькая, до талии, футболочка, от нее пахло необычайно сексуальными духами. Мы уже почти выехали на дорогу к Бэйсайду, когда Кенни сказал ей: «Давай, лапочка, скажи ему!» – «Нет, – проскулила она, – я слишком стесняюсь, Кенни!» Тогда он буркнул: «Ладно, я сам скажу. Она по-настоящему завелась, глядя, как ты ведешь продажи по телефону, и теперь ей хочется отсосать у тебя. Поверь мне – она может слизать хром с прицепного крюка! Ты только посмотри на ее губы! Ну-ка, надуй губки для него, лапочка!» Я с изумлением посмотрел на Золотую Рыбку, которая чрезвычайно сексапильно надула губки и глядела на меня, с притворной застенчивостью наклонив головку, словно говоря: «Я действительно хочу отсосать у вас, сэр!»

Я сделал паузу, подыскивая нужные слова.

– Я хочу, чтобы вы знали, что я искренне намеревался сопротивляться чарам Золотой Рыбки. Я любил Дениз всем сердцем и душой и ни разу ей не изменял. Но тут Золотая Рыбка принялась гладить мой член через джинсы и совать свои футбольные мячи мне в лицо. Пользуясь моим замешательством, она сползла вниз, ко мне под ноги, и медленно расстегнула ширинку.

Я остановился, сокрушенно качая головой.

Нужно ли говорить, что Золотая Рыбка победила. Не успел я и глазом моргнуть, как она уже делала мне первоклассный минет, пока машина мчалась по автостраде Кросс-Айленд. Пока я стонал в экстазе, Извращенец Кенни одним глазом смотрел на дорогу, а другим глазом – на рот Золотой Рыбки, и держа одну руку на руле, другой отводил ей волосы с лица, чтобы лучше все видеть. Оргазм наступил, если я правильно помню, прямо перед поворотом к муниципальной школе № 169, куда я ходил в детстве.

Я хочу, чтобы вы оба знали, что, вернувшись в тот вечер домой, я чувствовал себя просто ужасно. Я чувствовал себя грязным, и был омерзителен сам себе, и поклялся никогда больше не изменять Дениз. И еще долго после этого я продолжал чувствовать себя виноватым, особенно когда мы собирались вчетвером. И самым трудным для меня было то, что Дениз и Золотая Рыбка стали хорошими подругами. Вот так все и получилось: Кенни добился своего и стал моей правой рукой, и вся наша четверка стала неразлучной.

В этот момент открылась дверь, и в комнату для опроса агентов вошла одетая во все черное Ведьма. Мы втроем молча смотрели на нее. Усевшись рядом с Одержимым, она спросила:

– Я пропустила что-то интересное?

Ответа не последовало.

Наконец, Одержимый подчеркнуто официально сказал:

– Джордан рассказывал нам о своих отношениях с Кенни Грином и Золотой…

– Пожалуй, самое время сделать перерыв на ланч, – вмешался Ублюдок.

– Да, я просто умираю от голода, – поддержал я.

– Хм-м-м, – протянула Ведьма, – тогда, Джоэл, вам придется потом все мне рассказать.

«Да уж! – подумал я. – Может, тебе удастся уговорить ее сделать тебе минет, пока ты будешь ей обо всем рассказывать. Впрочем, боюсь, она кусается».

И мы сделали перерыв на ланч.

Глава 12

Причуды логики

Спустя ровно час я снова сидел в комнате с двумя кусками пиццы в желудке в компании внимательно глядевших на меня трех человек. Последнюю четверть часа я говорил о Дуболоме, объясняя, как он втерся во все грани моей жизни, как деловой, так и личной. Я рассказал им, что он делал для меня буквально все, словно вторая жена. И хотя у меня не было официального высокого положения, всякий, кто видел нас вместе, понимал, что босс – это я. И Кенни не возражал. Напротив, ему это даже нравилось.

– Короля делает свита, – сказал я своим мучителям, – и Дуболом определенно относился к свите. Кенни стал проводить бóльшую часть времени за работой для нашего как бы отдельного офиса внутри общего офиса. У нас была отдельная выгородка в конце операционного зала, и за ней сидели наши сотрудники. В то время у нас было четыре телефониста, три брокера и одна девушка – консультант-продавец. Все они принесли мне клятву в верности (по инициативе Кенни).

Больше всего меня удивлял (или, лучше сказать, озадачивал) в Кенни нескончаемый поток его друзей, которых он приводил в офис. Все они были скроены на один манер: возраст около двадцати лет, из более или менее приличных семей и неплохо образованы.

– Это интересно, – сказал Ублюдок. – Это были его бывшие клиенты? Покупатели наркоты?

– По большей части да, – пожал я плечами, – хотя я не стал бы делать на этом такой акцент. Это были хорошие пацаны, не подонки. Как в фильме «Рискованный бизнес», где Том Круз становится сутенером на одну ночь и снабжает всех своих школьных друзей первоклассными проститутками. Именно так делал и Кенни – его друзья продолжали приходить, и конца этому не было видно.

– И какое место во всем этом занял Виктор Вонг? – спросила Ведьма.

О-го-го! Пришел черед Говорящей Панды!

– Ну, Китаец – я имею в виду Виктора – какое-то время оставался в стороне, держась на заднем плане и наблюдая. Понимаете, у них с Кенни в то время была какая-то странная дружба – смесь любви, ненависти и взаимного презрения. Можно было только гадать, как в лотерее, что именно из этого списка они испытывают друг к другу в каждый конкретный момент времени. Они могли быть лучшими друзьями, заклятыми врагами или чем-то средним между этими полюсами. Весной 1988 года, когда все это происходило, Кенни и Виктор были в натянутых отношениях. Только потом мне станет известно, что это было из-за меня.

– И почему же? – спросил Одержимый.

– Потому что Виктор воспринял клятву Кенни в верности мне как личную обиду. С самого детства они собирались вместе начать бизнес, и поскольку из них двоих Виктор был все же смышленее, он и был негласным лидером. Даже когда Кенни привел Виктора в мою мясную компанию, это было сделано только для того, чтобы тот оценил ситуацию и понял, стоит ли украсть эту бизнес-идею для себя и Кенни. Разумеется, эта идея того не стоила. Но через полтора года те же причины заставили Кенни неожиданно позвонить мне с просьбой научить его быть брокером. Поначалу он действительно хотел научиться всему, чему только можно, а потом отчалить вместе с Виктором. Одного только Кенни не учел – того, что ему просто крышу снесет, когда он услышит мои разговоры с клиентами по телефону. Ему неожиданно стало понятно, что существуют другие люди, гораздо умнее его обожаемого Вонга. И он сменил жизненные приоритеты. Вместо того чтобы просто вытянуть из меня профессиональные знания и житейский опыт, он решил бросить все свои силы на мою раскрутку и сделать из меня короля.

– Какая отвратительная история, – пробормотал Одержимый.

– Да, это так. Но Кенни все же пытался найти в общей картине место и для Виктора Вонга, пока все мы были в Инвестиционном центре. Он умолял его поклясться мне в верности, но тот отказался – слишком гордый. Поэтому он отверг идею работать брокером на фондовой бирже и продолжал заниматься продажей кокаина. Шло время, я быстро набирал силу, и дверь в брокерский бизнес окончательно захлопнулась перед носом Виктора Вонга. Меньше чем через год появится компания «Стрэттон», и бóльшая часть друзей Вонга станет работать на меня. Самые тупые будут зарабатывать сотни тысяч долларов в год, самые умные – миллионы, и очень немногие избранные – десятки миллионов. Этими избранными были те, для кого я создал собственные фирмы, чтобы использовать их в целях расширения моей империи махинаций и для того, чтобы сбить с толку регуляторов. В конце концов Виктор тоже станет владельцем такой фирмы – «Дьюк Секьюритиз», и единственной причиной, по которой я согласился финансировать его, было желание унять, успокоить Дуболома. В то время я был целиком и полностью против этого, потому что знал подлинную суть Виктора. Слишком обидчивый, скрытный и невероятно мстительный, он не умел хранить верность ни мне, ни кому бы то ни было еще, раз уж на то пошло.

Я взглянул в черные глаза Ведьмы.

– Поймите меня правильно, Мишель. Виктор всегда был, есть и будет отморозком. В нем две сотни фунтов крепчайших мышц, обернутых пятьюдесятью фунтами отличного жира, и он не боится в случае необходимости пустить в ход свои кулаки. Собственно говоря, это он однажды держал за ноги моего гея-дворецкого, вывесив его из окна моей квартиры на пятьдесят третьем этаже, – и это после того, как кулаками превратил его лицо в кровавое месиво!

Мои мучители в изумлении уставились на меня.

– Да, об этом мало кому известно. Мой голубой дворецкий спер у меня пятьдесят тысяч долларов, и это после того, как Надин застукала его с дружками в нашей квартире во время организованной им гомосексуальной оргии. Если хотите, могу вам все рассказать во всех грязных подробностях, но хочу предупредить, что в «Стрэттон» насилие никогда не употреблялось. То, что произошло с моим дворецким, было единственным исключением, а также свидетельством свирепости Виктора. А вот Дэнни, напротив, совсем не свиреп. Как только он увидел кровь на лице Патрика, тут же помчался в ванную блевать.

Подняв вверх указательный палец, Ублюдок сказал:

– Прошу прощения!

И, нагнувшись к Одержимому, что-то зашептал ему на ухо. Потом Ведьма тоже наклонилась к ним и что-то зашептала.

Я не пытался подслушивать. В конце концов, я был слишком погружен в размышления о том, как так получилось, что моя жизнь так сильно вышла из-под моего контроля. Может быть, если бы я последовал совету моей матери и пошел в медицинский институт, то сейчас стал бы кардиохирургом, как мой двоюродный брат, или ортопедом, как другой мой двоюродный брат, или даже юристом, как мой братец Боб, настоящий святой. Как знать? Все так сложно.

И тут мои мучители прервали свое тихое совещание.

– Ну хорошо, – сказал Ублюдок. – Давайте теперь поговорим о Дэнни. Когда вы с ним познакомились?

Задумавшись на мгновение, я ответил:

– В июне 1988 года, как раз в это время я решил уйти из Инвестиционного центра. Тогда я уже понимал, что контора погрязла в мошенничестве, и если я в скором времени не уйду, мои клиенты рано или поздно попадут под раздачу. Впрочем, мошенничество – это, возможно, слишком сильно сказано. Я не считал свои действия по-настоящему преступными.

– Вы что же, хотите, чтобы мы в это поверили? – прошипела Ведьма, дергая носом.

– Да, Мишель, – хладнокровно улыбнулся я ей, – именно так. Мои слова не должны вас шокировать. Инвестиционный центр был легальной лицензированной брокерской фирмой с отделом контроля, отделом торговли и всеми прочими полагающимися колокольчиками и свистками. Инвестиционный центр был даже членом Национальной ассоциации дилеров по ценным бумагам! Раз в два месяца он выводил на рынок какую-нибудь компанию, делал ее акционерным обществом, и на титульном листе проспекта эмиссии всегда красовалась надпись: «Проверено Комиссией по ценным бумагам». К тому же вы все время забываете, как беден я был в то время. Когда я пришел в Инвестиционный центр, единственным, о чем я думал, была арендная плата. Все мои решения были продиктованы необходимостью раздобыть деньги.

Я сокрушенно вздохнул.

– Лучшего объяснения этому у меня нет, хотя должен признаться, что как только вопрос с арендной платой был решен, я стал замечать и другие вещи. Сначала я пытался рационализировать их, но с каждым месяцем это становилось все труднее, и я чувствовал себя в нашей конторе все хуже и хуже.

– Так почему вы не ушли, если вам было так плохо? – поинтересовалась Ведьма.

– Хотите верьте, хотите нет, Мишель, но именно это я и собирался сделать, когда познакомился с Дэнни. Это было так: я слонялся по террасе, отлынивая от работы. На мне был белый махровый банный халат, я размышлял о будущем. К тому времени у меня уже были приличные сбережения на «черный день», передо мной были открыты все пути – все, кроме открытия собственной брокерской фирмы, которое я заранее исключил для себя. Была середина июня, когда Джордж попытался обсудить со мной этот вопрос. Он позвал меня в свой офис и сказал: «Владельцы Инвестиционного центра зарабатывают на нем целое состояние. Жаль упускать такую выгоду, как ты думаешь?» И я ответил Джорджу: «Нет, не жаль». Я не хотел владеть даже частью брокерской фирмы, особенно такой, как Инвестиционный центр. Мой провал в мясном бизнесе все еще был свеж в памяти. Я знал, что любой бизнес кажется прибыльным, если смотреть на него со стороны. Но истинная картина открывается только тогда, когда ты оказываешься внутри него. Разумеется, Джордж не имел об этом ни малейшего понятия, потому что сам никогда не занимался бизнесом. У него в глазах стояли только доллары, он не думал об обязанностях и ответственности бизнесмена.

– Итак, вы познакомились с Дэнни, когда вышли на террасу? – спросил Ублюдок.

– Ну да, я жил на четвертом этаже, а Дэнни с сынишкой Джонатаном играл на детской площадке. Мальчику было тогда два года, он обращал на себя внимание удивительной шевелюрой – этакий платиновый блондин, к тому же был удивительно смышленым. И вот после нескольких минут игры в хорошего отца Дэнни стало скучно, он отошел к краю площадки и закурил. Мы случайно встретились взглядами, и я тепло, по-соседски улыбнулся ему. Думаю, меня в тот день больше всего удивило то, каким нормальным человеком выглядел Дэнни. На нем были зеленовато-голубые бриджи для гольфа и такого же цвета рубашка-поло с короткими рукавами. Я подумал, что это костюм игрока в гольф или, может, яхтсмена. Трудно было сказать наверняка. Точно так же я бы ни за что не догадался, что он еврей.

Ублюдок бросил на меня смущенный взгляд. Я продолжал:

– Ну вот, мы с Дэнни обменялись приветствиями, и я заметил, что Джонатан забрался на высокую горку с извилистым спуском. Сначала я подумал, что это настоящий подвиг для двухлетнего малыша, но потом у меня появилась смутная догадка, что надо сказать об этом Дэнни. Неожиданно Джонатан потерял равновесие, и я завопил: «Блин! Осторожно, Дэнни! Твой сын!» Дэнни резко развернулся и увидел, как Джонатан свалился с горки и звучно ударился о землю.

Я сделал паузу и печально покачал головой.

– Скажу вам честно, поначалу я думал, что бедный малыш погиб. Он лежал совершенно неподвижно, и Дэнни тоже не мог сдвинуться с места от ужаса. Наконец, спустя несколько мучительно долгих секунд, Джонатан приподнял головку и стал оглядываться вокруг, но не заплакал. Это случилось секундой позже, когда он встретился взглядом с Дэнни. Он истошно завопил во всю мочь маленьких легких, неистово колотя ручками и ножками. Я подумал, что нужно спуститься и помочь Дэнни, что было бы вполне по-соседски. Но когда я спустился на игровую площадку, Джонатан на руках у Дэнни орал еще громче, впадая в истерику. «Хотите, я пойду позову вашу жену?» – предложил я Дэнни. Он в ужасе отшатнулся: «Боже мой! Кого угодно, только не жену! Прошу вас! Можете вызвать полицию, пусть меня арестуют за то, что я плохой отец, только не зовите жену, прошу вас!» Разумеется, тогда я подумал, что он шутит, поэтому кивнул и улыбнулся ему. Однако на его лице не было и тени ответной улыбки, потому что он вовсе не шутил. Я не мог понять почему, пока через несколько дней мы с Дениз не пошли с ними в ресторан и не увидели, как Нэнси выдернула у него изо рта горящую сигарету и швырнула ему же в лицо. Впрочем, не стоит опережать события.

Итак, Джонатан все же в конце концов успокоился. И тут Дэнни сказал мне: «Моя жена говорит, она всю неделю видит вас слоняющимся на террасе в купальном халате. Чем вы зарабатываете на жизнь?» – «Я биржевой маклер», – как ни в чем не бывало ответил я. «Правда? Я думал, чтобы быть биржевым маклером, надо работать на Уолл-стрит». Я отрицательно покачал головой. «Это всеобщее заблуждение. Теперь все делается по телефону, поэтому можно находиться при этом где угодно. Я, к примеру, работаю в районе Грейт-Нек и в прошлом месяце сделал около пятидесяти штук баксов».

«Пятьдесят штук! – удивился он. – Не могу в это поверить. У меня куча друзей маклеров, и все они сосут лапу со времен „черного понедельника“!» – «Я занимаюсь только дешевыми акциями, – пояснил я. – Этот сегмент не так сильно пострадал в результате биржевого краха. А чем занимаетесь вы?» – «Я занимаюсь санитарными перевозками, то есть транспортировкой больных, – незамедлительно ответил он, – и это настоящий кошмар. У меня семь санитарных машин, которые постоянно ломаются, и семь водителей-гаитян, которые не хотят работать. Я бы спалил всю эту лавочку, если бы знал, что это сойдет мне с рук». Я кивнул в знак сочувствия и понимания, потом, недолго думая, сказал: «Если хотите перемен, могу найти вам работу в моей компании и сам обучу вас ремеслу». Дэнни посмотрел мне в глаза и доверительно сказал: «Друг, если ты докажешь мне, что делаешь пятьдесят тысяч в месяц, завтра в шесть утра я буду на пороге твоего дома, готовый убирать за тобой дерьмо!»

– И когда он начал работать на вас? – спросил Ублюдок.

– Следующим утром. Верный своему слову, он ждал у моих дверей, держа в руке номер «Уолл-стрит джорнал».

– А как же его санитарные перевозки?

– К ним он уже никогда не вернулся, – пожал я плечами. – У него был партнер, владевший половиной бизнеса. Дэнни просто отдал ему ключи и сказал: «Прощай, партнер. Приятно было работать с тобой!» Вот и все. Все оставшееся лето он обзванивал для меня клиентов, а в начале сентября сдал экзамен на брокера.

Тем временем Джордж все сильнее и настойчивее приставал ко мне относительно открытия нашей собственной брокерской фирмы. Комиссия по ценным бумагам начала копать под Инвестиционный центр. «Если об этом станет известно, фирма быстро схлопнется», – сказал он. Больше всего меня тревожило то, что я только что уговорил Липски и Пингвина работать на меня. Пингвин, наконец, сдался и бросил свой мясной бизнес, а мебельный магазин Липски и без того был на грани банкротства. Так что теперь я чувствовал за них ответственность. Вот почему я в конце концов согласился пойти вместе с Джорджем к юристу, так как мне хотелось собрать всю необходимую информацию.

– И к какому же юристу вы пошли? – спросил Ублюдок.

– Его звали Лестер Морз, хотя мы с Дэнни звали его Лестер Мороз, уж очень он был всегда мрачен и угрюм. Трудно было представить себе большего пессимиста, чем он. Каждый из тех, кого он знал, видите ли, либо гнил в тюрьме, либо потерял последние гроши из-за Комиссии по ценным бумагам. Его рассказы наводили такую тоску, что хотелось вскрыть себе вены. Обычно он начинал с того, что такой-то и такой-то был отличным успешным парнем и сумел сколотить приличное состояние, но заканчивалась история предостерегающими словами: «…и правительство поступило с ним весьма жестоко. Сейчас он сидит в федеральной тюрьме Алленвуд и выйдет оттуда только через десять лет, не раньше». Потом Лестер сокрушенно качал головой и переходил к рассказу о следующей жертве.

– Это интересно, – пробормотал Ублюдок.

– Что еще интереснее, – продолжал я, – одним из упомянутых им имен было имя самого Боба Бреннана, Голубоглазого Дьявола.

– Ах, вот как! – навострил уши Ублюдок. – И что же он сказал о Бреннане?

– Что тот был единственным счастливчиком, которому удалось выйти сухим из воды, да еще с добычей: согласно подсчетам Лестера, никак не меньше двухсот миллионов.

– А еще что он сказал о Бобе Бреннане? – негромко спросил Ублюдок.

– Что Боб слишком умен, чтобы его могли поймать. Что он всегда опережал регуляторов на два шага, блестяще заметал за собой следы, не хуже настоящего индейца. Помню, тогда меня это сильно заинтриговало, и я поклялся себе, что если когда-нибудь займусь брокерским бизнесом, то непременно стану таким, как Боб Бреннан. Видите ли, Лестер не рисовал Боба сверхпреступником, скорее наоборот. По словам Лестера, во всем были виноваты слишком рьяные регуляторы и двухуровневая система правосудия, предвзято относившиеся к фирмам с грошовыми акциями, в то время как фирмам «белой кости» сходило с рук даже убийство.

– И вы поверили ему? – спросил Ублюдок.

– Да, по большей части, хотя, не стану отрицать, его слова показались несколько своекорыстными. К тому времени я уже знал достаточно, чтобы понимать, что грошовые акции – это игра краплеными картами, хотя, на мой взгляд, шулерство и открытый грабеж – все-таки немного разные вещи. Между тем офис Лестера напомнил мне Инвестиционный центр – такой же маленький, обшарпанный и без тени успешности. Сам Лестер напомнил мне какого-то престарелого гнома: он был приземист и коренаст, ростом чуть выше пяти футов, с лысиной на макушке, с густыми пучками вьющихся седых волос над ушами.

– Значит, вы встретились втроем? – уточнил Ублюдок.

– Нет, нас было четверо. Там еще был Майк Валенти, – я взглянул на Одержимого. – Я уверен, вам знакомо это имя.

Тот кивнул:

– У меня есть немало вопросов относительно Валенти.

– Это меня не удивляет, – ответил я. – Если и был человек, который помог мне сделать из «Стрэттон» ту компанию, которая мне была нужна, то это был именно Майк Валенти со своим безотказно работающим мозгом. Именно он поддерживал постоянно быстрое развитие фирмы. Он был моим первым наставником, еще до Эла Абрахамса, и первым кудесником с Уолл-стрит, с которым я познакомился лично. Широта его познаний была потрясающей! Чтобы не тратить ваше время попусту, скажу сразу, что Майк Валенти ни в чем не виновен. Он всегда старался удержать меня на правильном пути, а я всегда клялся ему, что все делаю по закону. Впрочем, в конце концов поток сделок захлестнул его, и он уже не мог видеть всю картину в целом. Он не имел ни малейшего понятия о том, что я нарушаю закон.

Скривив на секунду губы, Одержимый сказал:

– Я ценю вашу преданность Майку, но мне кажется все же чуточку невероятным, чтобы такой профессионал, как Майк, не знал, что происходит в вашей фирме, – он недоверчиво усмехнулся. – Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Да, – медленно кивнул я, – в ваших словах есть доля истины, Грег, и в то же время в целом они неверны.

Я сделал паузу ради эффекта.

– Поймите же, на девяносто процентов бизнес «Стрэттон» был совершенно законным. Мы не крали денег со счетов наших клиентов, мы не выводили на рынок мошеннические компании, и, вопреки мнению прессы, наши клиенты всегда могли при желании продать свои акции. Конечно, наша торговая практика оставляла желать много лучшего, но в какой компании это не так? В «Пруденшл Секьюритиз» или в «Леман Бразерз»? Страховщики из «Пруденшл» обдирали пенсионеров, дедушек и бабушек, как липку, но по сравнению с волками из «Леман Бразерз» выглядели невинными, словно мальчики из церковного хора. Собственно говоря, именно сценарии «Леман Бразерз» послужили образцом для «Стрэттон».

Я снова медленно покачал головой.

– Махинации «Стрэттон» проявлялись лишь в кратковременных всплесках цен, которые были заметны лишь посвященным. В остальном все выглядело совершенно нормально. Впрочем, вернемся на секунду в кабинет Лестера. Во-превых, я быстро понял, что Джордж Грюнфельд совершенно бесполезен. О брокерском бизнесе он знал еще меньше, чем я сам. Все, что он говорил, было полнейшей чепухой. С Лестером дело обстояло совершенно иначе. У него было достаточно знаний, но совершенно отсутствовала харизма. Он говорил тихим скрипучим голосом, мучительно растягивая слова, как если бы вдруг заговорила черепаха. Мне было трудно сосредоточиться на чем-то одном, поэтому я просто сидел, притворяясь, что слушаю, и краем глаза наблюдал за Майком. Лестер представил его как операционного гуру, но пока что он сказал всего несколько слов. С точки зрения внешности он не произвел на меня большого впечатления. На нем был дешевый синий костюм и еще более дешевая вискозная рубашка, волосы были уложены на косой пробор.

Как у тебя, Ублюдок, только у Майка волосы черные с проседью, а у тебя – плебейского грязно-коричневого оттенка.

– Впрочем, – продолжал я, – я должен был бы узнать в нем старого бывалого вояку с Уолл-стрит.

– Что такое «бывалый вояка с Уолл-стрит»? – спросил Ублюдок.

– Это тот, кто очень долго проработал на Уолл-стрит, пережил рост и падение цен, был свидетелем головокружительных успехов и сокрушительных падений. Тот, кто видел бесчисленное множество раз, как бедные становились богатыми и снова бедными, а потом опять богатыми. Он видел шлюх, наркотики, азартные игры; он был свидетелем истории Уолл-стрит – от самых темных времен, когда комиссионные были фиксированными, а ценные бумаги – в самом деле бумажными, и их доставляли клиенту по почте. И вплоть до современной эпохи, когда фирмы дисконтных брокерских услуг конкурируют с «Меррил Линч», а торги ведутся в электронной форме. В этом мире осталось совсем мало настоящих бывалых вояк с Уолл-стрит, потому что большинство из них уже умерли от сердечного приступа или цирроза печени. Но если вам повезет найти одного из оставшихся в живых, его стоимость измеряется столькими килограммами золота, сколько весит он сам. И Майк Валенти был одним из этой вымирающей породы.

Наверное, я должен был понять это, как только увидел его. Я должен был заметить утомленный битвами взгляд его глаз, пока он сидел и слушал пустые речи Джорджа и Лестера. Его плечи были слегка наклонены вперед, подбородок опущен, словно он вот-вот заснет. Невероятное удивление вызывал нос Майка, величиной с большую картофелину и покрытый паутиной красных сосудов. Тем поразительнее были умнейшие карие глаза, такие проницательные, что сразу было понятно – его не обведешь вокруг пальца. Ну да ладно, чтобы не тратить время на очевидное, скажу, что в тот день мы с Майком невероятно легко нашли общий язык – язык, на котором говорят на Уолл-стрит. Если он начинал предложение, я без труда заканчивал его, и наоборот. Фактически к тому времени, как наша встреча подошла к концу, я успел выдать Майку полноразмерную рекламную речь, словно он был моим клиентом. Как в свое время на Лестера, она и на него произвела сильное впечатление. Но еще важнее в тот день было то впечатление, которое Майк произвел на меня. Неожиданно я снова почувствовал себя прежним Джорданом.

Я пожал плечами.

– Так или иначе, я знал, что говорил в тот день как никогда умно, поэтому меня нисколько не удивило, когда в тот же вечер Лестер позвонил мне домой и сказал, что мне стоит подумать о том, чтобы открыть собственный брокерский бизнес. По его словам, Майк отвел его в сторону после нашей встречи и сказал, что готов работать на меня бесплатно, то есть без фиксированного жалованья. Он хотел лишь небольшой процент от прибыли. Взамен он создаст для меня первоклассный операционный отдел, способный конкурировать с любой фирмой на Уолл-стрит. Сам Лестер тоже был готов работать со мной бесплатно. Он предложил подготовить все необходимые документы для Национальной ассоциации дилеров по ценным бумагам и, кроме того, пойти вместе со мной на собеседование по поводу членства в этой ассоциации. Взамен он хотел только одного – чтобы я рекомендовал его услуги тем компаниям, которые я буду превращать в акционерные общества. Станут ли они пользоваться его услугами или нет, меня не касалось. Я должен был только рекомендовать его, все остальное он сделает сам.

– А как же Грюнфельд? – спросил Одержимый.

– Джордж остался за бортом, – покачал я головой. – Собственно, именно об этом заговорил со мной Лестер первым делом, когда позвонил. «Джордж совершенно бесполезен, – проскрипел Лестер. – Он, конечно, замечательный парень, но мертвый балласт. Мы с Майком и без него имеем все, чтобы учредить и возглавить фирму. И все же я сказал Лестеру, что мне нужно подумать, хотя в глубине души у меня действительно не было никаких намерений браться за это дело. Я все еще находился под сильным отрицательным впечатлением от своего фиаско в мясном бизнесе, поэтому решил обождать и посмотреть, что будет дальше».

– О каком времени сейчас идет речь? – уточнил Ублюдок.

– Начало сентября, – ответил я. – Именно в это время события начали быстро развиваться. Во-превых, Дэнни сдал экзамен на брокера, и я позвал его к себе домой на обучающий семинар. Сидя в гостиной на кушетке, я начал: «Итак, вот тебе задание. Чтобы успешно торговать, первым делом ты должен уметь читать сценарий разговора так, чтобы никто не мог догадаться, что ты читаешь по шпаргалке. Ты должен звучать совершенно естественно. Понимаешь?» – «Да, – уверенно ответил он. – Для меня это не проблема». – «Вот и хорошо, – продолжил я, – представь себе, что ты актер на сцене. Ты должен говорить то громче, то тише, то быстрее, то медленнее. Твоим клиентам должно быть все время интересно слушать тебя, они должны ловить каждое твое слово. Даже не думай снимать трубку телефона, если не знаешь ответов на все возможные вопросы. Ты никогда не должен звучать неуверенно. Ты всегда должен знать, что ответить. Понимаешь, Дэнни?» Он уверенно кивнул: «Я все понял, дружище. Можешь не волноваться за Дэнни Поруша. Он сможет продать лед эскимосам и нефть арабам!» – «Не сомневаюсь! – согласился я. – Но помни, ты должен знать сценарий как свои пять пальцев. Нельзя заикаться, это первейший признак новобранца, и клиент учует это даже по телефону». Я улыбнулся Дэнни, а Дениз выжидательно посмотрела на него. Я рассказал ей, какой он умелый продавец, хотя на самом деле никогда не слышал, как он это делает. Однако он вел себя очень самоуверенно, поэтому я нисколько в нем не сомневался. Держа в руках кофейник, Дениз тоже улыбнулась Дэнни и сказала: «Хочешь, я уйду на кухню, чтобы ты не нервничал?» Но он лишь отмахнулся: «Брось, Дениз, для меня это все равно что ловить рыбу в бочке! Ничего сложного!» Пожав плечами, Дениз сказала: «Ну ладно, тогда я постою здесь и послушаю тебя». Дэнни кивнул, и я вручил ему шпаргалку разговора об «Арнклифф Нэшнл». «Ну вот, – сказал я, – представь себе, что ты пытаешься продать мне акции по телефону, и мы с тобой разыграем возможный диалог». Он кивнул и взял шпаргалку, потом откашлялся и наконец с большой уверенностью в голосе сказал: «Здравствуйте, это Джордан?» – «Да, – с готовностью откликнулся я, – это я и есть. Чем могу быть полезен?» Дэнни покрутил шеей, словно боец, выходящий на ринг. «Привет, Джордан, это Дэнни Поруш из… из… м-м-м… из этого… из Инвестиционного центра. Как… как поживаете?» Тут он остановился и заметно вспотел. «Пожалуй, я все-таки уйду на кухню и оставлю вас вдвоем, мальчики», – сказала Дениз, и Дэнни, с которого разом слетел весь гонор, неожиданно согласился: «Да, пожалуй, это хорошая идея, Дениз. Это не так легко, как показалось на первый взгляд». И вытер со лба крупные капли пота.

– Да ладно! – воскликнул Одержимый. – Вы преувеличиваете. Не может быть, чтобы все было так плохо!

– Именно так и было! – расхохотался я. – На самом деле, Дэнни был так плох, что, когда он ушел от нас в тот вечер, Дениз сказала: «Милый, у него это никогда не получится. Он говорит как умственно отсталый. Почему он так мямлит? Почему не может разговаривать как обычный нормальный человек?» – «Сам не понимаю, – ответил я. – Может, у него какая-то редкая форма синдрома Туретта [17], которая проявляется только когда ему нужно что-то продать». И Дениз кивнула в знак согласия со мной.

Как бы то ни было, я твердо решил на следующее утро отправиться на работу, чтобы своими глазами увидеть окончательный провал Дэнни, и тут случилось что-то странное, что-то очень неожиданное. Я сидел в нескольких футах от Дэнни, пытаясь сдержать смех. Он, как и прежде, мямлил: «Привет… м-м-м, это… Д-э-э-нни По-о-о-руш. Как… м-м-м… дела?» И вдруг через пять секунд неожиданно – щелк! – он совершенно перестал заикаться и стал говорить почти так же хорошо, как я сам.

Я подмигнул своим мучителям.

– Он стал закрывать сделки направо и налево, и две недели спустя в качестве дружеского жеста я пригласил его съездить вместе к моему бухгалтеру в город. Пятнадцатое октября было уже не за горами [18], и у меня заканчивалась отсрочка по уплате налогов за 1987 год. Разумеется, Дэнни с радостью согласился, и мы поехали. В среду после обеда мы прыгнули в мой жемчужно-белый «ягуар» и направились на Манхэттен. Хочу напомнить, вплоть до этого дня я искренне считал Дэнни нормальным. Его поведение и одежда были весьма консервативными, он был из очень хорошей семьи. Он вырос на южном берегу Лонг-Айленда в зажиточном районе. Его отец был известным нефрологом, Дэнни называл его Почечным Королем больницы Брукдейл. Однако до ушей Дениз доходили весьма странные слухи о нем. Дескать, Дэнни женат на своей двоюродной сестре. Я, конечно, сказал Дениз, что она просто сошла с ума, потому что Дэнни не стал бы скрывать от меня этот факт своей жизни. Когда мы проводили время вместе, он по большей части клял свою жену на все лады, говоря, что ее единственная цель – сделать его жизнь как можно более несчастной. Так почему бы ему не сказать мне, что она его двоюродная сестра? Если бы это было правдой, то, разумеется, сыграло бы определенную роль. Я даже не представлял, как задать ему этот вопрос, поэтому просто отмахнулся от него, как от злой сплетни.

Ну вот, когда я закончил дела с моим бухгалтером, мы снова сели в «ягуар» и направились домой. Где-то в районе Девяносто пятой улицы, на краю Гарлема, началось умопомешательство. Помню, Дэнни сказал: «Господи Исусе! Тормози! Ты должен здесь затормозить!» Я так и сделал. Дэнни выпрыгнул из машины и побежал в какой-то ветхий подвальчик с дешевой желтой вывеской «Бакалейная лавка». Спустя всего минуту он выбежал оттуда, держа в руках коричневый бумажный пакет. Запрыгнув в машину с безумной улыбкой на лице, он сказал: «Поехали! И побыстрее! Едем на север, на Сто двадцать пятую улицу». – «С какой стати? – возразил я. – Это же Гарлем, Дэнни!» – «Все нормально! – уверил он меня и, сунув руку в пакет, вынул оттуда стеклянную трубку для курения крэка и дюжину пузырьков с этим самым крэком. – Это сделает тебя суперменом. Это мой подарок тебе за все, что ты для меня сделал». Я недовольно покачал головой и тронул машину с места. «Ты совсем спятил! – прорычал я. – Не курю я эту дрянь! Это же чистое зло!» – «Ты преувеличиваешь, – возразил он с усмешкой. – Это зло, если ты постоянно этим занимаешься, но в Бэйсайде этого не продают, так что будь спокоен». – «Ну, ты совсем дебил! – прошипел я. – Чтоб я прямо сейчас закурил крэк? Черта с два! Понял, приятель?» – «Да, – невозмутимо ответил он. – Понял. Вон там сверни налево и езжай в сторону Центрального парка». – «Черт тебя подери!» – с отвращением пробормотал я себе под нос и свернул налево. Через пятнадцать минут я уже сидел в подвале полуразрушенного гарлемского кокаинового притона в окружении беззубых шлюх и гаитянских бомжей. Пока Дэнни зажигал крэк, я держал в губах стеклянную трубку, и когда крэк зашипел, словно жареный бекон, я быстро сделал глубокий вдох и задержал дыхание насколько смог долго. Неописуемая волна эйфории накатила на меня. Зародившись где-то возле аорты, она прострелила позвоночник и закипела вокруг центра удовольствия в мозгу миллиардами синаптических пузырьков. «О господи! – пробормотал я. – Ты… лучший… друг… на… свете, Дэнни!» – и передал ему трубку. «Спасибо, – отозвался он. – Ты тоже мой лучший друг, теперь мы братья до самой смерти», – и заложил в трубку еще крэка.

Одержимый недоуменно покачал головой.

– За каким чертом вы это сделали? Да что с вами такое было?

– Они же наркоманы, Грег, – сказала Ведьма, – у них нет никакого стыда.

– И как долго вы там пробыли? – поинтересовался Ублюдок с омерзением и любопытством одновременно.

– Очень долго, – кивнул я. – Понимаете, крэк – это такая штука… Если уж вы начали, то есть только два способа остановиться. Первый – закончились деньги. Второй – смерть от сердечного приступа. К счастью, наш кутеж закончился первым способом, а не вторым. У меня с собой было всего семьсот долларов, у Дэнни – пятьсот. Мы скинулись, как настоящие социалисты, и кутили на них далеко за полночь. Если посмотреть на это с другой стороны, во время этого загула мне удалось узнать кое-что важное. Видите ли, у кайфа от всех наркотиков есть разные стадии, но в случае с крэком они особенно отчетливые и острые. Если хотите, я могу рассказать о них.

Одержимый мрачно покачал головой.

– Для меня самого тайна, почему мне интересно об этом послушать, но раз уж вы выпустили джинна из бутылки, продолжайте свой рассказ.

Я понимающе улыбнулся Одержимому.

– С удовольствием, Грег. Первая фаза кайфа от крэка – это эйфория. Это когда вам так невыразимо хорошо, что хочется закричать на весь мир: «Я люблю крэк! Я люблю крэк! Все вы, кто не курит эту дрянь, даже не представляете себе, чего лишаетесь!» И если вы думаете, что я шучу, попробуйте хоть чуточку сами покурить, и вы поймете, что я имею в виду.

– Сколько времени длится эта фаза? – спросил Ублюдок.

– Не так долго, как хотелось бы, – печально покачал я головой. – Минут пятнадцать-двадцать. Потом начинается вторая фаза, почти такая же приятная, но не совсем. Она называется «словесный понос». Название говорит само за себя, только этот словесный понос отличается от того, что извергают совершенно трезвые лживые трепачи.

– И в чем же разница? – спросила Ведьма, которой, очевидно, было интересно узнать, как отличить одно от другого.

– Ну, очень трудно описать бессмысленную наркотическую болтовню, – глубокомысленно прищурился я, – тем, кто никогда не бывал под кайфом. Могу сказать одно – она состоит из бесконечного потока сбивчивой бессмысленной речи, которая другим торчкам кажется блестящей, в то время как нормальные люди воспринимают ее как полнейшую чепуху.

Похоже, Одержимый понял меня правильно.

– Значит, именно в этой фазе вы узнали важную для вас информацию?

– Да, это очень логичное предположение с вашей стороны, Грег. Мы с Дэнни сидели на бетонном полу под асбестовым потолком, прислонившись спиной к дешевой гипсокартонной стене, с которой слезали два слоя краски на свинцовой основе. Рядом сидели три беззубые кокаинистки-шлюхи и с обожанием глядели на нас. Я сказал: «Не могу представить себе лучшего места, чтобы насладиться крэком, дружище». – «Вот именно, – пробормотал он. – Думал, я привезу тебя в плохое место?» Он снова поднес к губам трубку и сделал глубокий вдох. «Позволь мне задать тебе один вопрос, – сказал я. – Знаешь, по дому ходят странные слухи о том, что вы с Нэнси – двоюродные брат и сестра. Конечно, я понимаю, что это вранье и все такое, но я подумал, тебе стоит знать о том, какие сплетни люди распространяют за твоей спиной». Неожиданно он сильно закашлялся, потом помотал головой, словно пытаясь обрести контроль над нахлынувшими ощущениями.

Прошло еще несколько секунд, прежде чем он сказал: «Это не сплетни, дружище, это правда. Мы с Нэнси действительно двоюродные брат и сестра. Ее отец и моя мать – родные брат и сестра». Он повел плечами. «А ты не боишься близкородственной связи? – спросил я. – Джонатан, похоже, нормальный малыш, а каким будет второй ребенок? Вдруг он появится на свет уродом?» Дэнни покачал головой. «Нет, риск очень мал, – уверенно сказал он. – Мой отец врач, и он все тщательно проверил. Но если мне судьба сдаст плохую карту, я оставлю мутанта в роддоме. Или закрою его в подвале и буду раз в месяц опускать ему ведро с рубленым мясом». Обратите внимание! Это сказал не я – Дэнни! Мы были как раз в фазе словесного поноса, в которой самые абсурдные вещи казались имеющими смысл.

Одержимый и Ублюдок тихо засмеялись.

– Какие еще важные сведения вам удалось узнать? – спросил Ублюдок.

Я с готовностью кивнул, искренне желая сменить тему разговора.

– Выяснилось также, что Дэнни профукал (в буквальном смысле – прокурил и пронюхал) два своих последних бизнеса. До санитарных перевозок у него была курьерская служба на Манхэттене. Именно тогда он начал курить крэк с одним из своих курьеров-велосипедистов, и это было начало его финансовой гибели. До того он всегда был успешным. Теперь же от него осталась только внешняя оболочка. Его уверенность в своих силах была подорвана, банковский счет истощен, а жена, которая с самого начала была совсем не подарок, решила превратить его жизнь в сущий ад. Как бы то ни было, в тот вечер мы не вернулись домой. И только далеко за полночь я вспомнил, что забыл позвонить Дениз. И в тот момент, когда мы уже выезжали в Бэйсайд, началась новая фаза кайфа. Стремительно скатившись с высот эйфории, я плюхнулся прямиком в фазу параноидальной тревоги.

Я остановился, потому что мне стало тревожно уже только от того, что я подумал о фазе тревоги. Потом сделал глубокий вдох и сказал:

– Третья фаза – это ужасная атака негативных мыслей, налетающих, подобно цунами. Начинаешь тревожиться обо всем: об ошибках прошлого, настоящего, о том, что плохого может случиться в будущем. У Дэнни все тревоги были связаны с деньгами. Я это понял, потому что когда мы выезжали на шоссе в сторону Бэйсайда, он сказал: «Ситибанк собирается отнять у меня квартиру в кондоминиуме и вышвырнуть мою семью на улицу. Ты можешь одолжить мне десять тысяч долларов? Мне больше не к кому обратиться». Я сделал глубокий вдох, пытаясь извлечь какую-то пользу из слов Дэнни, чтобы унять собственную тревогу. Раз его жизнь еще хуже моей, то о чем мне беспокоиться? «Да, – ответил я. – А тебя есть ксанакс или валиум, чтобы хоть немного успокоиться? Что-то мне нехорошо». Он отрицательно покачал головой. «Нет, у меня такого нет. Почему бы тебе не раскурить трубочку еще раз? Там должно было остаться немного смолы от крэка. Тебе станет лучше». Я кивнул и схватил трубку. «Спасибо, подержи руль, пока я прикурю. Не хочу обжечься». Дэнни взял руль. Так мы и доехали до Бэйсайда – я курил, Дэнни вел машину. Поднимаясь на лифте, мы не сказали друг другу ни слова. Мы даже не смотрели друг на друга. Мы оба были слишком сконфужены произошедшим.

Помню, я мысленно поклялся, что никогда больше не стану с ним разговаривать. Я хорошо понимал, что такой человек, как Дэнни, не принесет мне ничего хорошего. Тот, кто говорит о своей семье в таком тоне, как Дэнни, кто употребляет наркотики, как Дэнни, у кого хватает наглости затащить меня в самый отвратительный кокаиновый притон Гарлема, – тот разбудит во мне самое худшее. Я твердо это знал. И вот, как только я вставил ключ в замок, дверь распахнулась. На пороге стояла плачущая Дениз. Я со страхом смотрел на нее, мое сердце бешено колотилось. Вскинув руки ладонями вверх, я открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог вымолвить ни слова. Наступила четвертая фаза. Фаза самокопания, раскаяния, чувства вины, депрессии – вплоть до желания свести счеты с жизнью. Против нее существует только два известных противоядия. Первое – употребление больших доз транквилизаторов типа валиума, ксанакса и клонопина. Второе – долгий сон, порядка двух-трех суток. В противном случае риск самоубийства только возрастает. Я стоял перед Дениз, от меня воняло мочой, шлюхами, крэком и черт знает чем еще, и она сжалилась надо мной. Напоив меня ксанаксом в количестве, способном вырубить кита-полосатика, она раздела меня, уложила в постель, и я провалился в сон.

– Боже мой, – пробормотал Одержимый.

– Вот именно, – согласился я. – На то, чтобы оклематься, у меня ушло три дня. В воскресенье утром наступила фаза воскрешения и возрождения, самая продуктивная из всех фаз кайфа. Запасы допамина в мозгу полностью восстановлены, и ты клятвенно обещаешь себе, что на этот раз усвоишь урок. Ты понимаешь, что совершил страшную глупость, что только безумец может повторить такую ошибку и что ты, конечно же, не тот безумец! Эту фазу делает продуктивной то, что теперь ты можешь взглянуть на свои тревоги с холодной беспристрастностью, забыв про выдуманные проблемы и разрабатывая стратегические решения реально существующих. Это время невероятной ясности ума, когда человек словно переосмысливает свою жизнь, и если он не конченый кокаинист, мечтающий только о том, чтобы снова вернуться в притон, то выходит из этого состояния гораздо лучшим, более целеустремленным и…

– Вот только не надо этого! – прошипел Ублюдок. – Приберегите ваши рационалистические обоснования для менее информированных! Крэк не делает человека лучше или целеустремленнее, это чистое зло и ничего больше.

Одержимый хмыкнул, Ведьма приподняла одну бровь.

– Вы совершенно правы, Джоэл, – сказал я, – но в данном конкретном случае фаза возрождения оказалась необычайно продуктивной, потому что я мгновенно понял, что у меня есть только одна настоящая проблема – Инвестиционный центр. Если Джордж прав, мне необходимо принимать быстрые меры, прежде чем запахнет жареным. Сидеть и ждать – это все равно что прятать голову в песок, подобно страусу. Итак, на следующий день я отозвал Кенни в сторону и сказал, что готов действовать. Я объяснил ему, что Инвестиционный центр на грани закрытия и мы должны заранее предпринять необходимые меры.

– А как же Дэнни, ваш будущий подельник? – спросила Ведьма. – Вы одолжили ему денег?

Господи! Как мне хотелось дать ей по маленькой мышиной башке! Вместо этого я тепло улыбнулся ей и сказал:

– Разумеется, одолжил, Мишель, и если вы хотите знать, почему, то я отвечу, что сам не знаю. Когда я ехал в офис, я был твердо намерен уволить его. Это правда. Но когда я увидел его сидящим за рабочим столом, у меня не хватило духу сделать это. Он был крайне сконфужен и сильно нервничал. Когда наши взгляды встретились, он печально улыбнулся и, опустив голову, принялся накручивать диск телефона. Я смотрел на него и внутренне чувствовал себя не менее сконфуженным. Да, я действительно хотел выгнать его, но не мог заставить себя это сделать. У него были жена и ребенок, которых я лично знал и которые были мне небезразличны. К тому же я знал, насколько Дэнни талантлив, поэтому тут примешивались и корыстные соображения. И я решил одолжить ему денег и оставить в команде. Просто буду держать его под неусыпным контролем. Спустя несколько дней, когда я возвращался домой, меня остановил швейцар и передал мне заказное письмо. Взглянув на конверт, я замер на месте: это было письмо из Комиссии по ценным бумагам. Еще не вскрыв конверт, я уже знал – это была повестка.

– Зачем вас просили явиться? – спросил Ублюдок.

– Для регистрации, а также личной беседы, – ответил я. – Хотя в ней не было конкретной даты, на следующее же утро позвонил бодрый и веселый Лестер Мороз и сказал: «Думаю, Инвестиционный центр закроется уже на этой неделе. Будет настоящим чудом, если он продержится дольше среды». – «О чем ты говоришь, черт возьми? – взвился я. – Как может Комиссия прикрыть его, если расследование даже не начато?» – «Его закрывает не Комиссия, – ответил он, – он сам закрывается из-за отсутствия денег». Нет денег? Как же это может быть? – подумал я. «Как это у них нет денег, Лестер? Они же нажили целое состояние!» – «Ничего подобного, – проскрипел Лестер. – Они в лучшем случае делали пару миллионов в год, и то регулярно их высасывали из фирмы. Вся Уолл-стрит шортит акции со среды, когда пронюхали про грядущее расследование. Так что теперь закрытие Инвестиционного центра – это лишь вопрос времени».

Я взглянул на своих мучителей и повел плечами.

– Да, Лестер Мороз так и сказал. Брокерские фирмы по всей Уолл-стрит шортят акции, полагая, что расследование выбьет их из бизнеса. Так что накликали беду. «Сколько времени займет учреждение моей собственной фирмы?» – спросил я у Лестера. «От шести до девяти месяцев». – «От шести до девяти месяцев! Но у меня нет столько времени! Я все потеряю, если процедура продлится так долго». И тут мне в голову пришла другая мысль. «О господи! А как же наши зарплатные чеки, Лестер? Их обычно выдают в понедельник!» На это он лишь пробормотал: «Да, ну… понимаешь… скажем так, я бы на твоем месте не стал особо надеяться. Когда происходит то, что происходит с Инвестиционным центром, брокеры никогда не получают последнюю зарплату. Я бы на твоем месте просто забыл об этом». От этих слов Лестера я принялся хохотать, как безумный, потому что именно в понедельник Дэнни должен был получить свой первый зарплатный чек – приблизительно на сорок штук баксов. Это станет для него последним сокрушительным ударом. Тогда я понял, что, если хочу удержать его рядом с собой, мне придется тащить его до тех пор, пока все не устроится.

И все же Дэнни был только одной моей проблемой. В моей команде было еще семь человек, и они, как бы ни были мне верны, не станут ждать от шести до девяти месяцев. «Лестер, должен же быть какой-то другой, более быстрый способ! Шесть-девять месяцев – это смертный приговор. Нужно поговорить с Майком Валенти, может быть, он что-то придумает». – «Я уже говорил с ним, – ответил Лестер. – Он думает то же, что и ты. Он сказал, что сегодня днем придет ко мне в офис, чтобы поговорить с тобой, если ты этого хочешь. Можем встретиться в двенадцать». – «Отлично, – сказал я, – буду у тебя в двенадцать». – «Знаешь, если подумать, ты мог бы начать как филиал другой брокерской фирмы. Она называется СНЮ, то есть Служба надзорной юрисдикции, и…» – «Я знаю, что это такое, – оборвал я его. – Это полный кошмар! Владелец постоянно пытается надуть руководителя филиала. Я не хочу впутываться в то, что рухнет через полгода». – «Твои слова – чистая правда, – ответил Лестер, – и в другой ситуации я не стал бы ее рекомендовать тебе. Знаешь, по случайности мне известна одна маленькая фирма – так сказать, необработанный алмаз, бриллиант без оправы. Крошечный офис на Мейден-лейн, в одном квартале от Уолл-стрит, никаких серьезных операций. Ты мог бы открыть маленький филиал на Лонг-Айленде и платить им небольшой процент. Владелец – человек честный и к тому же весьма приятный в общении. Он потерял все деньги в „черный понедельник“ и теперь на грани банкротства». – «Как его зовут?» – «Джим Таормина, а его фирма называется „Стрэттон Секьюритиз“».

– Ну, вот мы и добрались до цели, – улыбнулся Одержимый.

– Вот именно, – ехидно сказал Ублюдок. – Не прошло и полутора дней нашего сотрудничества, как мы добрались до самого начала.

– Ну да, – согласился я, – зато никто не обвинит меня в том, что я плохой рассказчик, правда?

И я дружески улыбнулся моим мучителям. Только теперь начиналась самая главная история. Добравшись до этого рубежа, мы все четверо оказались соединенными какими-то странными и все же приятными узами. Я не мог не восхититься мудростью и дальновидностью Магнума. В его отсутствие стены формальности рухнули, и вместо них возникло что-то вроде дружеского общения, намек на командный дух… Фактически я уже чувствовал себя членом олимпийской сборной США!

Увы, Ведьма быстро развеяла мои иллюзии.

– Вот, значит, когда вы начали свою преступную деятельность, – мрачно сказала она. – Все, что было до того, – всего лишь простая разминка.

– Что же произошло дальше? – спросил Ублюдок.

Вздохнув, я пожал плечами.

– Остаток дня прошел в безумной суете. Прежде чем отправиться к Лестеру, я позвонил Джорджу Грюнфельду домой, но его жена сказала, что он сейчас у себя в офисе работает с документами. По ее голосу я сразу понял, как он это делает. Мне даже показалось, что я слышу звук шредера, безостановочно работающего в углу кабинета. Потом я позвонил Дуболому и рассказал о происходящем, попросив отправиться немедленно в офис и позаботиться о наших документах, пока туда не явились федералы. Потом я позвонил Дэнни и сообщил ему плохую новость: в понедельник он не получит свой первый зарплатный чек. Ну, Дэнни есть Дэнни. К этой новости он отнесся совершенно спокойно. «У меня есть проблемы похуже этой», – прорычал он. «Да? Правда? И какие же, например?» – «Ну, я до сих пор женат на Нэнси, разве этого мало?» Как всегда, меня так и подмывало спросить его, зачем же он вообще женился на двоюродной сестре. Но вместо этого я сказал, чтобы он не волновался, что я заплачу по его закладной и стану покрывать все его расходы и прочее, что ему понадобится, до тех пор, пока все не устаканится. Он снисходительно поблагодарил меня и сказал, что будет со мной до самого конца. Потом я повесил трубку и отправился к Лестеру.

– Интересно, – прервал мой рассказ Ублюдок, – а какие документы вы хотели уничтожить?

– По большей части сценарии разговоров с клиентами, ну и, может, кое-какие квитанции, списки. Честно говоря, почти все документы хранились в нескольких экземплярах в разных местах, поэтому я мало что мог по-настоящему уничтожить. Тем не менее по пути к Лестеру у меня в голове родился план. Мне вдруг все стало ясно. Это было начало того периода, который я позже стану называть моим Великим Просветлением. Он начался прямо в машине по пути к Лестеру и продолжался до начала 1993 года, когда я пошел на сделку с Комиссией по ценным бумагам и продал фирму Дэнни за 180 миллионов долларов. Эти четыре с половиной года были замечательным периодом в моей жизни, когда не было ни одной проблемы, решение которой было бы мне не под силу. Казалось, мой мозг резко активизировался и постоянно работал с ускорением. Я мог заниматься двумя десятками дел одновременно и каждое из них выполнял безупречно.

Я сделал паузу, размышляя над собственными словами.

– Я не пытаюсь выглядеть наглым и самоуверенным. Поверьте мне, это последнее, чего я мог бы желать сейчас. Сама жизнь заставила меня присмиреть: пристрастие к наркотикам, привлечение к суду, уход жены… как нож в спину. Я просто пытаюсь нарисовать для вас подробную картину того, каким я был в то время, чтобы вы поняли, почему все слепо шли за мной. Такие люди, как Майк Валенти и мой отец, Дэнни, Кенни и Джим Таормина, и тысячи других, которые потом придут работать в «Стрэттон». Это было время, когда у меня находились ответы на все вопросы, когда я был способен овладеть брокерским бизнесом в считаные дни – и операционной, и торговой составляющей. Майк стал называть меня самым способным учеником в мире, и многие другие постепенно станут говорить обо мне то же самое. Увы, многие из них значились в списках недобросовестных дилеров.

Я печально покачал головой.

– В любом случае, я вспоминаю то время со смешанными чувствами и здоровой долей удивления. Мне кажется, в каком-то смысле именно та самая ясность ума и привела меня к наркотикам, проституткам и прочему в том же духе. Я всегда страдал от бессонницы, но неожиданно выяснилось, что я просто не могу спать больше двух часов ночью. Мне никак не удавалось унять гудящий рой мыслей в голове. В начале девяностых я управлял торговыми счетами трех разных брокерских фирм – «Стрэттон», «Монро Паркер», «Билтмор» и плюс еще секретный счет в компании «Эм Экс Мейерсон», которым я пользовался, чтобы сбалансировать все остальные, – и знал с точностью до одной акции, сколько каждая фирма имеет на своем счету.

Я сделал паузу, чтобы мои слушатели успели осмыслить сказанное.

– Когда эта ясность ума в конце концов угасла, я отчаянно пытался вернуть ее. Я пробовал свои силы в дюжине разных бизнесов: я снимал фильмы, организовал компанию по производству витаминов, работал в обувной фирме Стива Мэддена. Я даже пытался заниматься продажами без покрытия. Думал, смогу делать деньги, атакуя созданную мной же индустрию. Но в итоге я так и не смог вернуть себе нужную ясность ума. Я так и не вернулся в ту точку, когда мой мозг, казалось, работал на всех парах.

Я печально покачал головой.

– Порой я думаю, смогу ли вообще когда-нибудь вернуть Великое Просветление. Я хочу сказать, я знаю, что впереди у меня долгая дорога и, возможно, мне придется провести немало лет в тюрьме, но когда все закончится, когда я отсижу свой срок и отдам долги обществу, так сказать, смогу ли я когда-нибудь снова достичь чего-нибудь экстраординарного. Будет ли когда-нибудь у меня второе Великое Просветление.

Я сокрушенно вздохнул.

Спустя несколько секунд молчания Одержимый, наконец, сказал:

– У меня есть смутное подозрение, что это обязательно случится, и я надеюсь, ради вашего же благополучия и ради общества в целом, что в следующее свое Просветление вы совершите что-нибудь более позитивное.

– Совершенно с вами согласна, – сказала Ведьма, с прищуром глядя на меня, наклонив голову набок, словно перед ней было маленькое подопытное животное. – Пожалуй, меня больше всего тревожит то, что вы употребили ваш божий дар во зло. Какой-нибудь вор или даже убийца, раз уж на то пошло, вызывает у меня меньше отвращения. Вами правила алчность и ничего больше, алчность во всех ее формах ко всему плотскому, а еще своекорыстие и необузданная жажда власти.

Наступила тишина. Слова Ведьмы повисли в воздухе, подобно нервно-паралитическому газу. Наконец Ублюдок сказал примирительным тоном:

– Полагаю, мы все согласны, что финальная глава вашей жизни еще не написана, но сейчас нам необходимо сосредоточиться на вашем настоящем или прошлом, а если точнее – на вашей встрече в офисе Лестера.

«Да, – подумал я, – ты мой спаситель и защитник, Ублюдок, и одно это много говорит о том ужасном положении, в котором я сейчас нахожусь. Ведь тебе ничего так не хочется, как заставить меня гнить в тюремной камере, и все же в этой комнате есть другое человеческое существо, которое ненавидит меня еще больше, чем ты».

Кивнув, я продолжил:

– Да… когда я добрался до офиса Лестера, Великое Просветление уже вовсю работало. Мне нужно было сделать три вещи. Первое и самое главное – заключить сделку с Майком, второе – договориться с Джимом Таорминой, третье – мне нужен был временный офис для проведения собеседований с продавцами, пока не появится постоянное место. Поэтому, войдя в офис Лестера, я не стал терять ни минуты. В этот раз нас было только трое – я, Лестер и Майк. Я сразу приступил к делу. «Назови свою цену, и я ее заплачу, – обратился я к Майку. – Прошу тебя только об одном – возьми основную часть оплаты твоей работы процентами от прибылей, а еще лучше – от дохода. Так тебе не придется думать о том, что я могу обмануть тебя, проводя личные расходы через счета компании». Я улыбнулся ему, изо всех сил стараясь не обращать внимания на его невероятный шнобель. «Майк, я знаю, насколько ты ценный знаток своего дела, и мне не обойтись без тебя. Я никогда не смогу научиться всему тому, что знаешь ты. Майк, ты моя опора, ты мое секретное оружие».

Майку, конечно же, это понравилось, и я знал, что так и будет. Понимаете, на Уолл-стрит люди из операционного отдела – невоспетые герои, те самые, которые обеспечивают функционирование всей брокерской машины, в то время как сами брокеры и банкиры сколачивают себе состояния. На мой взгляд, им сильно недоплачивают, их чудовищно недооценивают. Поэтому я совсем не удивился, когда Майк сказал: «Мне не нужна зарплата. Заплати мне столько, сколько считаешь справедливым, с меня будет довольно». Я уже обсуждал этот вопрос с Лестером, и он сказал, что первоклассный операционист стоит 150 000 долларов в год. Поэтому я сказал Майку: «Как насчет десяти процентов от дохода с потолком в полмиллиона в год?» И дело было сделано. Майк был моим. Тогда я повернулся к Лестеру и сказал: «Позвони Джиму Таормине и сделай так, чтобы он пришел сюда. Я хочу сегодня же заключить с ним сделку. Каков стандартный процент для СНЮ?»

«Ну… гм-м-м…» – замялся Лестер. «Десять процентов от дохода, – отрывисто сказал Майк, – плюс десять долларов за каждый дилерский тикет, но только в покупках. С продаж – ничего. Но самое важное заключается в том, что я не хочу, чтобы наши деньги оставались у него. Раз в неделю мы должны очищать торговый счет. Пусть у него остается небольшой депозит. Скажем, тысяч двадцать пять, и хватит». – «Хорошо, – сказал я и повернулся к Лестеру. – Позвони Джиму, скажи, я буду платить пятнадцать процентов от дохода, но не больше тридцати тысяч долларов в месяц. Больше он от меня ничего не получит. Все остальное мое. Как ты думаешь, он согласится на эти условия?» – «Ну конечно, согласится, – пробормотал Лестер. – Он же на краю банкротства. Но он, как бы это сказать, не из числа энергичных людей. Боюсь, ты отпугнешь его своим напором». – «А ты не бойся, я хорошо знаю, как разговаривать с такими людьми, как Джим, – ответил я. – Ты только позови его сюда, а уж я сделаю все остальное». Само собой, я оказался прав.

Так и родился «Стрэттон». Лестер, извинившись, покинул переговорную комнату, и следующие несколько часов Майк проводил со мной интенсивный курс брокерского бизнеса. Когда, наконец, появился Джим, мне не составило ни малейшего труда договориться с ним меньше чем за минуту.

– А как же вызов в Комиссию по ценным бумагам? – спросил Ублюдок.

Я усмехнулся.

– Ну да, это оказалось самым большим курьезом. Фактически, когда очередь на регистрацию, наконец, дошла до меня, «Стрэттон» работал уже целый год! А когда Комиссия, в конце концов, все же решила подать иск против него, они почему-то не использовали события в Инвестиционном центре, чтобы добить меня.

Я пожал плечами.

– Вот вам и Комиссия по ценным бумагам – правая рука не знает, что творит левая.

Наступило короткое молчание.

– Как долго Инвестиционный центр оставался в бизнесе после этого? – поинтересовался Ублюдок.

– Пять или шесть минут, – небрежно ответил я. – Собственно говоря, выйдя из офиса Лестера, я заглянул в Инвестиционный центр. Именно так я представлял себе штаб-квартиру Третьего рейха в тот момент, когда русские уже входили в Берлин. Повсюду валялись бумаги, брокеры с коробками в руках сновали взад и вперед. Но это было ничто в сравнении с тем, что случилось на следующей неделе, когда не были выданы зарплатные чеки. Тогда брокеры принялись откровенно грабить контору. Неудивительно, что Дуболом оказался весьма полезен в таких делах. Сначала он выкатил из конторы промышленную копировальную машину «Кэнон» для нашей будущей брокерской фирмы, потом ломиком вскрыл сейф и спер все квитанции новых сделок. Их оказались буквально тысячи, настоящий золотой запас – готовый список клиентов, высказавших склонность к инвестированию в грошовые акции. Именно эти учетные документы по недавним сделкам послужили нам первой базой данных клиентов, которых мы начали обзванивать спустя две недели. Именно столько времени потребовалось, чтобы организовать собственное рабочее пространство.

– А каким помещением вы пользовались до этого? – спросил Одержимый.

– Автомобильным салоном, которым владел один мой друг. Этот салон располагался неподалеку от Инвестиционного центра, и я проработал там около двух недель, пока не нашел более подходящее место в городке Лейк-Саксесс на Лонг-Айленде, это пригород Квинса. Несмотря на небольшие размеры, здание было чистеньким и достаточно респектабельным. Если потесниться, в клиентском зале можно было разместить двадцать брокеров. Такое количество работников казалось мне совершенно замечательным. С двадцатью брокерами я мог сделать целое состояние.

– Двадцать брокеров? – с усмешкой переспросил Одержимый.

– Да, – медленно кивнул я. – Похоже, тогда я задал для себя довольно низкую планку.

– Как поделили собственность? – спросил Ублюдок.

– Семьдесят на тридцать, – ответил я. – Семьдесят процентов мне, тридцать – Кенни.

– А как же Дэнни? Он не стал партнером? – спросила Ведьма.

– Нет, собственниками фирмы стали мы с Кенни. Дэнни купил ее позднее, через несколько лет.

– Каков был ваш стартовый капитал? – не унималась Ведьма.

– Около восьмидесяти тысяч долларов, – не колеблясь ответил я. – Несмотря на то, что моя доля собственности вдвое превышала долю Кенни, деньги мы вложили поровну – каждый по сорок тысяч, потому что ведущей лошадкой был я, и такое распределение капитала показалось нам справедливым. Единственной жертвой этих пертурбаций оказался Элиот Левенстерн, он же Пингвин. То, что произошло с Инвестиционным центром, напугало его, и он устроился в «Беар Стерн» на Манхэттене. Разумеется, потом он вернулся, как раз вскоре после того, как меня осенила идея продавать пятидолларовые акции богатым людям.

– И когда же это случилось? – спросил Ублюдок.

– Приблизительно через месяц, – небрежно ответил я, – в начале ноября.

– И что же навело вас на эту мысль? – спросил Одержимый.

Я склонил голову набок и улыбнулся.

– Вы хотите спросить, был ли момент, когда я воскликнул: «Эврика!»?

– Да, – тут же ответил Одержимый. – Когда вы воскликнули, к примеру, так: «Эврика! Я придумал способ украсть четверть миллиарда долларов и при этом обмануть Комиссию по ценным бумагам!»?

«Х-м-м, – подумал я. – Очень умно и очень цинично! Увы, Одержимый был совершенно прав, хотя насчет количества украденных денег можно было бы поспорить. То есть не может того быть, чтобы я украл четверть миллиарда долларов. Или может?» С упавшим сердцем я сказал:

– Ну да, каково бы ни было количество денег, говорю вам чистую правду, как перед богом, я создавал «Стрэттон» без каких-либо дурных намерений. Но не зря говорят, что дорога в ад вымощена благими намерениями.

– Вполне справедливо говорят, – сухо подтвердил Ублюдок. – Можете сказать это судье в подходящий момент, – и он улыбнулся мне зловещей улыбкой надзирателя, – а теперь давайте будем придерживаться фактов.

Я смиренно кивнул.

– Все началось с Джорджа Грюнфельда и с того, что он сказал мне в первый же день в Инвестиционном центре. Его убежденность в том, что богатые не станут покупать грошовые акции, представлялась мне безосновательной, поэтому я попросил Дэнни провести для меня небольшой эксперимент и попробовать предложить дешевые акции богачам. Однако те и впрямь не проявили к ним никакого интереса. Я подумал, что, возможно, их отталкивает цена – меньше доллара за акцию, – и тогда я нашел акции по шесть долларов за штуку и попросил Дэнни повторить попытку. Этот вариант тоже не сработал, и это, надо признаться, немало удивило меня. Я-то действительно был уверен, что богатые клюнут на мое предложение, но когда позвал Дэнни к себе в офис, он полностью опроверг мое мнение. «Вот если бы я звонил из „Меррил Линч“, – сказал он, – а не из какой-то „Стрэттон Секьюритиз“! Слишком много факторов работает против меня, когда я звоню из „Стрэттон Секьюритиз“: никто не слышал ни обо мне, ни о фирме, ни об акциях, которые я предлагаю. Понимаешь, о чем я говорю?» – «Да, – ответил я, – отлично понимаю».

И тут – бац! – меня словно током ударило. Эврика! «Слушай, зайди ко мне через пятнадцать минут», – торопливо сказал я ему, и не успел Дэнни выйти за дверь, как я уже схватил ручку и принялся писать новый сценарий для обзвона. Спустя пятнадцать минут Дэнни вернулся в мой кабинет, и я объяснил ему мою новую систему. «Смотри, – сказал я, – когда мы звоним клиенту в первый раз, мы не хотим продать ему что-то, мы хотим просто представить свою фирму и спросить, не хотел бы он в дальнейшем быть в курсе наших событий, – я протянул ему свой новый сценарий. – Вот, прочти и скажи, что об этом думаешь». Несколько секунд он смотрел на сценарий, потом стал читать вслух: «Привет, это Дэнни Поруш из „Стрэттон Секьюритиз“. Я знаю, вы сейчас заняты, поэтому сразу перейду к делу. Возможно, раньше вы о нас ничего не слышали, поскольку последние десять лет мы были строго институциональной компанией, торгующей крупными пакетами акций. Мы сотрудничали с банками, страховыми компаниями, пенсионными фондами, – тут Дэнни начал хохотать. – Это просто классическая…» – «Заткнись и продолжай читать», – велел я ему. Он кивнул и послушно продолжал: «Однако недавно мы открыли свои двери для более состоятельных частных инвесторов, и мне бы хотелось, сэр, с вашего разрешения, выслать вам некоторую информацию о нашей фирме, „Стрэттон Секьюритиз“, с тем, чтобы в дальнейшем снова связаться с вами, когда мы будем выносить рекомендации одному из наших институциональных клиентов. Вы согласны?» Дэнни перестал читать и одарил меня своей знаменитой ослепительной улыбкой.

– Как ни парадоксально, но «Стрэттон» действительно была в этом бизнесе уже десять лет, – продолжал я, – и единственное, чем они занимались, это торговля с другими брокерскими фирмами, а поскольку брокерские фирмы считаются инвестиционными институтами, я не погрешил против истины, заявляя, что бизнес «Стрэттона» строго институциональный, – я улыбнулся собственной извращенной логике. – Не стану отрицать, этот сценарий слегка вводил в заблуждение, но это уже за рамками вопроса.

Вскоре Дэнни регистрировал около десятка новых клиентов в день, и через неделю пришло время приступить к осуществлению второго этапа моего плана, а именно – начать продавать дорогие акции, уважаемые на Нью-Йоркской фондовой бирже. В качестве таковых я выбрал «Истмэн Кодак» – отчасти из-за узнаваемого имени, а отчасти из-за интересного юридического фона: в то время между компаниями «Кодак» и «Полароид» шел громкий судебный процесс о нарушении патентного права, и в основе моего сценария была твердая уверенность в том, что по окончании этой тяжбы акции «Кодак» будут торговаться значительно выше.

И все же, как ни был хорош мой сценарий, на Дэнни он не произвел большого впечатления. Он сказал: «Даже если кто-то купит акций „Кодак“ на десять тысяч долларов, моя комиссия составит всего сотню баксов. Так в чем тут фишка?» – «Считай это средством для достижения другой цели, – ответил я. – На следующей неделе, когда они проплатят свои сделки, мы начнем осуществлять вторую часть плана». Пожав плечами, Дэнни ушел, чтобы за следующие десять дней открыть двенадцать позиций на акции «Кодак», каждая приблизительно на пять тысяч долларов, то есть на сотню акций. Потом я снова вызвал Дэнни к себе в кабинет и объяснил вторую часть плана, которая оказалась не совсем такой, как он ожидал. «Ты хочешь сказать, что я не должен уговорить их избавиться от акций „Кодак“ и купить те, которые торгуются нашей фирмой?» – недоверчиво переспросил он. «Нет, – ответил я, – ты должен сказать им, что акции „Кодак“ чувствуют себя отлично и что их следует придержать на длительный срок». И вручил Дэнни сценарий, который я написал для компании под названием «Вентура Энтертейнмент».

Я сделал паузу, криво улыбаясь своим мучителям.

– Я уверен, вам знакомо это название. Это были первые акции, которые мы предложили своим клиентам.

– Да, знакомо, – циничным тоном отозвался Одержимый. – Это были самые завышенные по стоимости акции развлекательной компании в истории индустрии развлечений.

Я застенчиво кивнул.

– Да, но так вышло не нарочно. Я просто не мог угнаться за спросом. Вначале акции «Вентура Энтертейнмент» стоили всего шесть долларов за штуку. Это был крошечный стартап, еще даже не зарегистрированный на бирже NASDAQ. Эти акции все еще торговались на розовых листках. Честно говоря, они вполне могли быть грошовыми, но по чистой случайности президент этой компании, человек по имени Харви Бибикофф, думал так же, как я: «акция за шесть долларов» звучит гораздо солиднее, чем «акция за двадцать центов». Поэтому когда мы сделали «Вентура Энтертейнмент» открытым акционерным обществом, он выставил на продажу всего миллион акций, а не двадцать миллионов, как это могло бы быть, если бы акции были грошовыми.

Я взглянул на Одержимого.

– Полагаю, вы понимаете, куда я клоню.

– Да, – кивнул он. – Миллион акций по шесть долларов – это все равно что двадцать миллионов акций по тридцать центов.

– Точно, – сказал я. – На математическом уровне это одно и то же, но на эмоциональном уровне это совершенно разные вещи. Пока Дэнни изучал мой сценарий, я думал о том, что этот сценарий идеален, особенно его начало, где я перехожу от крупных акций к мелким. «Прочти вслух», – попросил я его. Дэнни кивнул и стал читать: «Мистер Джоунз, сегодня у меня две причины, чтобы позвонить вам. Первая – я бы хотел дать вам краткий отчет по состоянию дел с акциями „Кодак“. Все идет отлично. Цена акций не падает и вскоре, похоже, будет подниматься. В последние несколько дней наблюдается активный институциональный интерес, поэтому мы пока не станем предпринимать никаких серьезных действий. И вторая причина моего звонка заключается в том, что сегодня утром на моем столе оказалось кое-что интересное. Возможно, это лучшее, что я видел за последние полгода. Это одна из наших сделок с инвестиционным банком – компания, которую мы близко и хорошо знаем, потенциал роста бумаг которой гораздо выше, чем у акций „Кодак“. Если у вас есть свободная минута, я бы хотел поделиться с вами моей идеей». Дэнни поднял глаза и сказал: «Это чертовски здорово! Давай попробуем!» Я кивнул в знак согласия: «Хорошо, но помни: это люди богатые и искушенные, они не клюнут на обычный рекламный треп и прочую ерунду. Ты должен пользоваться логикой, здравомыслием и сильным психологическим давлением. И всегда помни, Дэнни, – мы не работаем повторными звонками. С этими клиентами у тебя есть только один выстрел, поэтому ни на шаг не отходи от сценария». Тут Дэнни еще раз напомнил мне, что он не кто-нибудь, а Дэнни, черт возьми, Поруш, и что он может продать нефть арабам и лед эскимосам. Потом кивнул и вышел из кабинета.

Я повел плечами.

– Оглядываясь назад, мне кажется абсурдным, что я надеялся всего лишь на небольшой рост продаж в результате применения моей новой системы. Скажем, тысяча акций «Вентура» против обычных двух сотен. Но именно так я и думал в то время. Спустя пять минут в офис влетел, задыхаясь, Дэнни. «Господи Исусе! – завопил он. – Первый же клиент купил у меня двадцать тысяч акций! Двадцать тысяч чертовых акций! Да еще извинялся, что не может купить больше! Сказал, что сейчас у него больше нет свободных средств, но как только они появятся, он купит больше. Представляешь?» Вот так все и случилось. В то самое мгновение я понял, что клиент Дэнни, заплатив сто двадцать тысяч долларов за акции, не сделал разницы между «Стрэттон Секьюритиз» и «Меррил Линч». И все это потому, что сначала мы рекомендовали ему акции, имевшие высокий курс. Между тем Дэнни был счастливее, чем свинья в грязи, потому что он только что сделал двадцать тысяч комиссионных. Он и не догадывался, что я сделал на этом еще шестьдесят тысяч долларов снизу. Вот где был настоящий навар!

– Поясните, пожалуйста, – сказал Ублюдок.

– Хорошо, слушайте внимательно. Акции «Вентура» продавались по пять, а покупались по шесть долларов. То есть если клиент хотел купить эти акции, они стоили шесть долларов за штуку, а продать он их мог только по пять. Вот почему комиссионные Дэнни составили один доллар за акцию, то есть двадцать тысяч за всю сделку. Но Харви дал на акции варранты [19] с ценой исполнения в два доллара. Иными словами, акции «Вентура» стоили мне всего два доллара за штуку. В общей сложности на двадцатитысячной сделке Дэнни я наварил шестьдесят тысяч снизу плюс десять тысяч сверху – половина комиссионных Дэнни тоже была моя. И все это в результате одного-единственного звонка, и это было только начало. Я сразу понял, что если акции «Вентура» пойдут вверх, то тысячи клиентов заплатят нам миллионы долларов.

Я остановился на секунду, взвешивая слова.

– Разумеется, потом цифры выросли до сотен миллионов, но в то время я так далеко не загадывал. Передо мной все еще были серьезные препятствия, и не самым последним из них был сам Харви и его варранты – ведь их был всего миллион. С моей новой системой я продал бы их за неделю-другую, не больше. А потом мне пришлось бы покупать акции на открытом рынке. Впрочем, прежде всего надо было сделать главное. Нужно было закрыть «старый» «Стрэттон» и переучить всех сотрудников. Но сначала я пошел к Майку и рассказал ему о своих планах. Он сказал, что это неплохая задумка, но было видно, что на него она не произвела большого впечатления. «Можно попробовать, – небрежно сказал он. – Я справлюсь с любым объемом работы, сколько бы сделок ты ни заключил». На том и порешили.

Спустя минуту я стоял перед дверями клиентского зала, готовый к важнейшему разговору с сотрудниками, которого никогда не забуду. Этот день до сих пор остается в моей памяти, словно это было вчера. «Прошу всех положить телефонные трубки! – громко сказал я брокерам. – Сейчас же! Я должен вам кое-что сообщить». Большинство из них в этот момент вели телефонные переговоры с клиентами, поэтому не сразу положили трубки своих телефонов. Я подмигнул Липски, он встал со своего места и принялся разъединять телефонные звонки. Потом ему на помощь пришел Дэнни, и уже через несколько секунд в зале наступила тишина. «Прошу вашего внимания! – сказал я. – Я хочу, чтобы вы собрали все свои сценарии, наводки, списки клиентов, деловые контакты, контрдоводы – все, что только есть на ваших столах, – и выкинули все это гребаное барахло в гребаные мусорные корзины!» Разумеется, поначалу никто этого не сделал. Они были слишком ошарашены и не могли двинуться с места. И тогда Липски стал орать на каждого: «Шевелись! Давай-давай! Пора сделать уборку в доме! Так сказал босс!» Не успел я и глазом моргнуть, как Дэнни с Дуболомом пошли по рядам столов с пакетами для мусора в руках, в которых на моих глазах исчезали последние остатки старой системы. В считаные минуты в зале остались лишь двенадцать деревянных рабочих столов, двенадцать старых телефонов и двенадцать неприлично молодых брокеров, одетых в дешевые костюмы из магазина готовой одежды. Все смотрели на меня широко раскрытыми глазами, ожидая, что я скажу дальше.

«Я хочу, чтобы все внимательно выслушали меня, – начал я, – потому что то, что я сейчас скажу, навсегда изменит вашу жизнь. Дело в том, что вы все станете такими богатыми, что вам и не снилось». И я стал объяснять им мою новую систему, указывая на Дэнни как на живое доказательство того, что она действительно работает. «Сколько комиссионных ты заработал за одну только сделку?» – спросил я его. «Двадцать штук! – выпалил он в ответ. – Двадцать гребаных штук!» – «Двадцать гребаных штук», – повторил я и принялся расхаживать взад-вперед, словно проповедник; мои слова повисали в воздухе. Потом я остановился. «Как ты думаешь, Дэнни, сколько денег хотя бы примерно ты сможешь заработать в месяц, пользуясь моей новой системой?» Несколько секунд он притворялся, что думает, и это у него отлично получалось. «Четверть миллиона по крайней мере, – уверенно произнес он наконец. – Если будет меньше, я брошусь на собственный меч!» После этих слов в зале началось что-то невообразимое.

Я пожал плечами.

– Остальное было просто. Я переучил всех стрэттонцев, используя линейную теорию. Именно это я когда-то пытался предложить в Инвестиционном центре, но тогда мне это не казалось ключевым фактором, потому что когда разговариваешь с бедными, вопрос лишь в том, есть у них деньги или нет. Уговорить бедняка купить акции не составляет труда, были бы деньги. Но в разговоре с богатыми правила поведения совершенно иные. У них есть деньги для инвестирования, остается лишь убедить их в том, что именно ты и есть тот человек, который поможет им это сделать с выгодой. Ты умен? Ты проницателен? Ты знаешь то, чего не знает их местный брокер? Ты кудесник с Уолл-стрит, которому можно доверить управление деньгами богатого человека? Именно тут и работала моя линейная теория. Она позволяла двадцатилетнему пацану с аттестатом об окончании средней школы и коэффициентом умственного развития чуть выше, чем у Форреста Гампа, производить по телефону впечатление, будто он настоящий профессионал Уолл-стрит.

Я сделал паузу, размышляя над тем, как лучше объяснить свою теорию.

– По сути, это была система сценариев и контрдоводов, которая позволяла даже самому тупому брокеру контролировать продажу. С ее помощью сделка двигалась вперед от пункта А до пункта В, от одного к другому и обратно, до тех пор, пока клиент, наконец, не говорил: «Ладно, бога ради! Покупаю десять тысяч акций, только оставьте меня в покое!» Знаю, это звучит примитивно, но никто до меня этого не делал. На Уолл-стрит бытовали сотни разных сценариев, но никто и никогда не складывал из них связную систему. Итак, целых десять дней я обучал моих сотрудников этому искусству – разыгрывая с ними возможные диалоги, заучивая тексты и рассказывая их вдоль и поперек, с начала и конца. В общем, я проделывал с ними все то же самое, что и в свое время с Дэнни, до тех пор, пока они не выучили эти чертовы тексты настолько, что могли повторить их наизусть даже во сне. Собственно говоря, на их обучение я тратил только полдня. Другую же половину дня они проводили, дозваниваясь до клиентов, готовя будущее грандиозное поле битвы за прибыль и накапливая потенциальных покупателей.

В конце концов, на десятый день, когда клиенты окончательно созрели, брокеры начали с такой легкостью продавать акции «Кодак», что просто голова шла кругом. Было такое впечатление, что линейная теория могла превратить даже самого слабого продавца в матерого спеца. И это дало мне еще больше смелости и уверенности в успехе. Я стал еще больше требовать от них, обещая богатство, превышающее пределы их самых смелых мечтаний. «Я хочу, чтобы вы немедленно начали тратить свои деньги, – проповедовал я. – Я хочу, чтобы вы вкладывали эти деньги в себя, чтобы вы загнали себя в угол, чтобы вы сожгли за собой корабли, чтобы у вас просто не было иного выхода, кроме как преуспеть! Пусть последствия возможной неудачи будут такими страшными и немыслимыми, что вам будет невыносима сама мысль о ней. Поймите следующее. Когда конкистадор Писарро прибыл в Новый Свет, первым делом он приказал сжечь все чертовы корабли, чтобы у его команды не было иного выбора, кроме как строить свою новую жизнь в этом Новом Свете. Именно этого хочу и я от вас! Я хочу, чтобы вы отсекли себе все пути к отступлению! В конце концов, вы обязаны успешно работать ради того, кто сидит рядом с вами, ради каждого стрэттонца! Вот в чем наша сила – друг в друге, в коллективных усилиях, в единой энергии всего операционного зала, заполненного самыми мотивированными людьми на свете, зала, заполненного победителями!»

Я остановился, чтобы перевести дух.

– Ну, все вы знаете, что произошло дальше. Неделю спустя они стали продавать акции «Вентуры», и тут началось настоящее светопреставление! Пакеты по десять, а то и двадцать тысяч акций продавались, словно горячие пирожки, деньги сыпались дождем с неба.

Я медленно покачал головой.

– Я даже не знаю, как описать вам последовавший вслед за этим бурный рост нашей фирмы. Было такое впечатление, словно открылось новое месторождение золота и молодые старатели стали стекаться в Лейк-Саксесс, чтобы застолбить себе участок. Сначала это были ручейки, потом целые потоки. Сначала это были ребята из Квинса и с Лонг-Айленда, потом со всей страны. Вот так родился «Стрэттон». Спустя несколько недель после этого, когда однажды утром я вошел в офис, меня ждал там Джим Таормина. «Привет, – сказал он. – „Стрэттон“ твой, – и он протянул мне связку ключей. – Я продам тебе эту фирму за один доллар и стану твоим старшим трейдером. Только, прошу тебя, убери мое имя из лицензии». Потом пришел Майк, старый боец с Уолл-стрит, который думал, что повидал в этой жизни все. «Ты должен остановить их! – взмолился он. – Мы не успеваем обрабатывать все сделки. Наш клиринговый агент вот-вот лопнет по швам! – он с удивлением покачал головой. – Никогда такого не видел, Джордан. Это что-то немыслимое…»

Самое смешное заключалось в том, что наш клиринговый агент – то есть компания, которая осуществляла расчеты между участниками наших сделок, – уже не справлялся с потоком наших документов и грозил перекрыть нам кислород, если мы не снизим темпы. Потом явился Дуболом. «Я утонул в комиссионных, – паническим голосом сказал он. – Я даже не успеваю отслеживать их. На наши счета текут миллионы, и банк все время названивает мне». Я поставил его руководить нашими финансами – и вот он, видите ли, уже утонул в комиссионных, утонул в море денег и бумажной работы.

В любом случае это были, если можно так сказать, хорошие проблемы, которые можно было с легкостью решить. Что касается Джима Таормины, я поступил так, как он просил, – купил у него фирму за один доллар и сделал его своим старшим трейдером. Просьбу Майка я тоже выполнил. Собрав всех сотрудников в клиентском зале, я выступил перед ними с речью, в которой с агрессивным напором сказал: «То, что мы делаем в нашей фирме, настолько эффективно, что вся остальная Уолл-стрит не может угнаться за нами!» При этих словах мои стрэттонцы зааплодировали, засвистели, закричали, заулюлюкали. И следующие две недели мы провели за обзвоном новых клиентов, что, кстати, только подлило масла в огонь нашего будущего роста и развития. Но на эти две недели мы дали передышку нашему клиринговому агенту, как того хотел Майк. Чтобы помочь Дуболому, я обратился к своему все еще безработному отцу, умнейшему человеку, лицензированному дипломированному бухгалтеру, большую часть своей жизни проработавшему финансовым директором разных частных компаний. Теперь ему было хорошо за пятьдесят, он был староват и обладал слишком высокой квалификацией для того, чтобы рассчитывать на хорошую работу. Поэтому я позвал его к себе, хоть поначалу без большой охоты. Он въехал в кабинет Дуболома, и у обоих появилась приятная возможность изводить друг друга.

Безумный Макс быстро обнажил свои клыки – он называл Дуболома чертовым идиотом, гребаным болваном и прочими обидными словами, включая, разумеется, и проклятое слово «дуболом». У несчастного Дуболома была аллергия на табачный дым, и Безумный Макс с особым удовольствием выкуривал свои четыре пачки в день, выдыхая густые клубы дыма прямо в лицо Дуболому, словно пушка времен гражданской войны. Но если оставить все это в стороне, теперь вы можете понять, как я наладил все аспекты своего бизнеса. Майк и мой отец прикрывали меня с тыла, Дэнни и Кенни были моими бойцами, способными конкурировать даже с Моссадом.

А я сам… ну, скажем так: у меня было достаточно времени, чтобы бездельничать, устраивать семинары по мотивации, размышлять о картине в целом, вставлять недостающие кусочки мозаики в нужные места – например, искать варранты, которые обеспечили бы меня дешевыми акциями, как это было с варрантами «Вентуры».

Взглянув на Одержимого, я улыбнулся.

– И угадайте, к кому я обратился за советом?

Тот скривился и пробормотал:

– К Элу Абрахамсу.

– Правильно, – подтвердил я, – к мистеру Элу Абрахамсу, самому безумному из всех обитателей Уолл-стрит.

Склонив голову набок, я уставился на Одержимого.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, Грег, но однажды мне довелось услышать, что Эл Абрахамс писал про вас президенту Биллу Клинтону, заявляя, что вы негодяй, вышедший из-под контроля.

Одержимый устало покачал головой.

– Он просто псих ненормальный, старый дурак. Когда я арестовал его, при нем нашли сотню документов, некоторые из них почти тридцатилетней давности.

– Да, это похоже на него, – небрежным тоном подтвердил я. – Никогда ничего не выбрасывал. Вы называете таких, как он, осмотрительными преступниками.

– Он оказался недостаточно осмотрительным, – сказала Ведьма. – Насколько мне известно, он до сих пор за решеткой.

И она одарила меня дьявольской улыбкой.

«Да, – подумал я, – но не благодаря твоим усилиям, лапочка, это Одержимый поймал его». Однако вслух я сказал:

– Полагаю, он уже вышел на свободу. Возможно, вернулся в свой Коннектикут и снова изводит свою бедную жену. – Я снова взглянул на Одержимого. – Хочу спросить, просто из любопытства, когда вы его арестовали, у него была еда в карманах? Какие-нибудь недоеденные куски линцского торта? Он его очень любил.

– Только крошки, – буркнул Одержимый.

Я понимающе кивнул.

– Да, наверное, хранил их на случай внезапного приступа голода…

Следующие несколько часов я посвятил объяснению того, как Эл Абрахамс учил меня черному искусству манипулирования акциями. Трижды в неделю мы встречались за завтраком в местном греческом фастфуде, где я имел удовольствие созерцать, как Эл Абрахамс поглощал бесчисленное количество порций линцского торта, причем в рот попадала только половина лакомства, другая оставалась на щеках и даже на лбу. При этом он жадно пил одну чашку крепчайшего кофе за другой до тех пор, пока у него не начинали трястись руки.

И при всей этой неряшливости, трясущихся руках, скрипучем голосе и бесконечном нытье он дарил мне уникальные знания. Увы, в отличие от знаний Майка, эти знания касались темной стороны вещей, грязной изнанки Уолл-стрит, где цена на акции устанавливалась в ходе предварительного сговора, своекорыстного произвола таких махинаторов, как Эл Абрахамс… и я.

Надо признать, самое интересное заключалось в том, что очень скоро и я смог научить Эла кое-чему. Спустя несколько недель я занялся модернизацией его весьма устаревших мошеннических схем, привнеся в них свой особый стиль и дерзость, которые станут характерными чертами Волка с Уолл-стрит.

Был уже шестой час, когда закончился очередной день сотрудничества со следствием. День, который мои мучители сочли очень успешным. Теперь они точно знали, как возникла фирма «Стрэттон-Окмонт» и как – в результате череды крошечных совпадений и удач – она развивалась дальше, да не где-нибудь, а на Лонг-Айленде.

Прежде чем покинуть комнату для опросов, я задал последний вопрос Ублюдку: когда, по его мнению, мне вынесут приговор? Через три года? Через четыре? Может, даже через пять? Для меня-то чем позднее, тем лучше.

– Возможно, на это уйдет четыре-пять лет, – ответил он. – Подобные дела иногда имеют тенденцию затягиваться.

– Это правда, – добавила Ведьма, – и эти годы не будут для вас легкими. В следующем году о вашем сотрудничестве со следствием станет известно широкой общественности, а ваше имущество будет арестовано для вероятной последующей конфискации.

Тут в разговор вступил Одержимый, подарив мне слабую надежду.

– Зато у вас будет возможность начать новую жизнь. Вы еще молоды и в следующий раз, будем надеяться, сделаете все правильно.

Я кивнул в знак согласия, стараясь сосредоточиться на том, что сказали Ублюдок с Одержимым, и забыть о словах Ведьмы.

К несчастью, все они окажутся неправы и я попаду за решетку гораздо быстрее.

И потеряю все, что имел.

Глава 13

Бег по кругу

Два месяца спустя

Саутхэмптон-Бич! Хорошо это или плохо, но нельзя отрицать, что улица Мидоу-Лейн была просто сказочным местом, где природа окружала меня со всех сторон. Голубые воды Атлантики плескались за моей спиной, серые воды залива Шиннекок простирались передо мной, а по обе стороны от меня высились словно выросшие из песчаных дюн величественные и роскошные особняки, похожие на греческие храмы, молчаливо свидетельствуя о том, как хорошо быть зажиточным васпом или евреем-нуворишем.

Мой большой особняк, в котором скоро будут хозяйничать Ублюдок с Одержимым, был тоже построен размашисто, в стиле старых домов Новой Англии, в серо-белых тонах. На огромной задней веранде располагались бассейн и джакузи, на лужайке перед домом раскинулся всепогодный теннисный корт, а еще дальше высились двенадцатифутовые живые изгороди из безупречно ровно подстриженного самшита, скрывая постройки от чужих глаз.

В описываемый момент я сидел на кушетке в модном стиле шэбби-шик [20] в главной гостиной, обставленной в том же стиле, и смотрел в большие, как у лани, миндалевидные глаза Сары Вайсман, самопровозглашенной еврейской Королевы Минета, сидевшей меньше чем в двух футах от меня. На ней была черная водолазка и черные трикотажные леггинсы, подчеркивавшие былую красоту (и нынешнюю булимию) маленького компактного тела.

И все же Королева Минета и теперь была красоткой. Ей было всего двадцать два года. Приятное узкое лицо, блестящие черные волосы, угольно-черные глаза, удачно оперированный нос, зубы – превосходная работа ортодонта и пухлые сексапильные губы, причем нижняя в два раза больше верхней. Уже через пятнадцать минут знакомства я решил, что она очень мила. Мы познакомились тем же вечером на очередной встрече местного общества анонимных алкоголиков и почти сразу сбежали оттуда. Она была трезва уже целую неделю (на самом деле меньше) и мужественно боролась с тройным пристрастием к крэку, спиртному и принудительной рвоте. Последнее казалось мне омерзительным, но сейчас она была в фазе ремиссии, только что пройдя курс лечения и вернувшись в Хэмптонс для того, чтобы начать новую жизнь.

До этого момента мы болтали ни о чем, обмениваясь рассказами о нашей борьбе с наркотической зависимостью, но она, судя по всему, была готова приступить к делу, потому что в этот момент говорила:

– …Именно еврейки делают лучший минет в мире. Ты это знал?

– М-м-м… нет, – ответил я. – Я никогда прежде не встречался с еврейкой.

– Тогда поверь мне на слово, это именно так, – гордо произнесла она. – Если хочешь, я могу это доказать.

– Это было бы отлично! – согласился я, и еврейская Королева Минета тут же приступила к делу. Опустившись передо мной на колени, она похотливо улыбнулась. Я инстинктивно откинулся назад и положил голову на мягкую круглую декоративную подушку, пока маленькие ловкие ручки Королевы Минета расстегивали ширинку на моих джинсах. Потом она с неожиданной силой стянула их вниз, до самых щиколоток, устроилась у меня между ног и завязала волосы в хвост.

Неожиданно она остановилась.

– Что-то не так? – спросил я.

– Все так, глупенький, – ответила она, снимая с шеи золотую цепочку, на которой висела усыпанная бриллиантами шестиконечная звезда Давида, и пряча ее в карман. – Не хочу, чтобы она мешала.

Я понимающе кивнул, закрыл глаза, задрал ноги и приготовился к уникальному минету. Это было как раз то, что доктор прописал. Один минет от Королевы, и я навсегда забуду Герцогиню!

– Ай-яй-яй! – вскрикнула Королева. – Что-то царапает мне попу!

Я открыл глаза – о боже! Этим «что-то» был мой ножной браслет арестанта. Это он царапал тощую задницу Королевы.

Мгновенно опустив ноги, я сказал:

– Это всего лишь… это пейджер, если меня вдруг вызовут на работу… Все в порядке, продолжай.

Она подозрительно прищурилась.

– Пейджер? Для работы?

– Ну да, пейджер для работы.

Несколько секунд она недоверчиво смотрела на браслет, потом сказала:

– Ну ладно, поверю тебе на слово.

И, медленно нагнувшись, стала ласкать меня ртом… это был долгий чувственный минет, какой бывает только у пары в периоде добрачного ухаживания.

– О боже, Сара! Как хорошо! – благодарно простонал я. – Ты была права. Еврейки и впрямь мастерицы.

– Угу, – промычала она, не имея возможности говорить.

– А-а-а-а… – застонал я, закрыв глаза и отпуская все чувства на свободу… мои проблемы и заботы уплывали все дальше… пока все на свете не потеряло значение… для меня существовала только Королева Минета и ее мастерство… и мои мысли неожиданно переключились на Герцогиню. Что она сейчас делает? Сидит дома с детьми или гуляет с другим? Будним вечером она, скорее всего, дома с детьми… хотя до меня доходили слухи, что она крутит роман со своим персональным тренером, каким-то засранцем румыном по имени Алекс… впрочем, теперь это не имеет никакого значения… Дети – вот что имеет значение… Они для меня все на свете…

И тут я почувствовал неожиданный холод между ног. Открыв глаза, я увидел поднятую голову Королевы, на ее лице было озабоченное выражение.

– Что с тобой? – спросила она. – Тебе не нравится?

Я посмотрел ниже. О боже! Мой член болтался, как переваренная макаронина. Меня охватило неприятное смущение.

– О… гм-м-м… все нормально, – пробормотал я. – Это лучший минет в моей жизни… Просто… – я в отчаянии подыскивал нужные слова, – просто ты… ты первая девушка, с которой я… за десять лет… если не считать жену, конечно… то есть мою бывшую жену… вернее, мою жену, которая очень скоро станет бывшей…

Я остановился, неожиданно вспомнив, что переспал с тысячей шлюх, будучи в браке с Герцогиней. Значит, сейчас я вру Королеве, что она первая за десять лет? Или это не считается?

Я выпрямился, сделал глубокий вдох и медленный выдох.

– Извини, – тихо сказал я, – может, это слишком рано для меня… Не знаю.

И я печально покачал головой.

Королева Минета нисколько не обиделась. Напротив, ласково улыбнулась мне, и в ее улыбке мелькнуло даже что-то материнское.

– Ничего страшного, – сказала она. – Это так мило, что ты нервничаешь. Это заводит меня еще больше.

Она снова улыбнулась, и я заметил, что у нее очень белые зубы. Это хорошо, подумал я. У Королевы Минета белоснежные зубы.

– Ну-ка, ляг и расслабься, – ласково сказала она. – И прекрати нервничать. Все будет хорошо.

С этими словами Королева положила маленькую ручку мне на плечо и мягко толкнула меня на подушки.

– Перестань думать, расслабься всем телом, – проговорила она голосом гипнотизера, – все тело расслаблено, мозг расслаблен… все будет хорошо…

Я покорно кивнул и закрыл глаза. Господи Иисусе! Королева Минета отлично знает свое дело. Всего три дня трезвая, кокаинистка, алкоголичка, страдает булимией, наверняка глотает таблетки, да еще, может, анорексичка, и все равно держит контроль над ситуацией. Мне с ней просто повезло.

Так оно и было. В мгновение ока Королева снова принялась за дело с необузданной похотью, какую можно увидеть разве что в порнографических фильмах. Спустя несколько минут я вскрикнул:

– О боже! Я…

И едва не сказал «люблю тебя», что действительно отражало мое состояние в тот момент. Вместо этого я сказал:

– …я больше не могу!

И в следующую секунду кончил.

Верная своему слову, Королева заткнула за пояс всех женщин, с которыми я когда-либо спал, и теперь я был совершенно обессилен.

Подняв голову, она вытерла подбородок тыльной стороной ладони.

– Ну, как ты теперь себя чувствуешь? – с провокационной улыбкой поинтересовалась она.

– Замечательно, Сара. Полное блаженство.

Она широко и добродушно улыбнулась.

– Я рада, – довольно сказала она. – По-настоящему рада.

Потом она стала разглядывать гостиную, высокий камин из песчаника позади себя, мебель в стиле шэбби-шик вокруг себя – кушетки, кресла, оттоманки, кофейные и журнальные столики, декоративные подушки, цветы, вазы, картины на стенах, огромный обеденный стол в форме подковы. Потом она перевела взгляд на тридцатифутовый потолок и стену из зеркального стекла, за которой видны были воды Атлантики.

– Знаешь, – сказала она, – здесь так красиво! Я бывала в богатых домах, но здесь все пропитано духом потомственного богатства. Наследия. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Потомственное богатство? Наследие? Боже мой! Более новый дом в поселке надо было еще поискать. Может, она имела в виду последние, испаряющиеся деньги? Это было бы гораздо точнее.

– Спасибо, – сказал я, – но это вовсе не потомственное богатство, Сара. Оно совсем новое, прямо с колес, – я улыбнулся и поспешил сменить тему разговора. – Хочешь, погуляем по пляжу? Сегодня такой чудесный вечер.

– Не могу, – печально ответила она, – мне надо домой. Меня ждет мой парень.

– Парень? – чуть не подпрыгнул я. – У тебя есть парень?

– Ну да, – пожала она плечами, – надо ведь с кем-то жить. Наверное, не надо было мне сюда приходить. Ты меня понимаешь?

Подумав с минуту, я решил, что она права. Не надо было ей приходить сюда. Впрочем, в это время года в поселке было не так уж много девушек, и если бы я отпустил Королеву Минета, то снова остался бы в одиночестве. Улучив удобный момент, я стал рассматривать ее. Достаточно ли она хороша? Может ли она сравниться с Герцогиней? У Королевы Минета был красивый нос. Может, я обрету с ней покой. Может, чем черт не шутит, я даже сделаю из нее новую Герцогиню! Я мог бы поехать с ней по магазинам, купить ей одежду и драгоценности, водить ее на званые обеды и даже познакомить ее со своими детьми. В конце концов, она ведь уже целых три дня трезвая как стеклышко и рецидива явно не ожидается. И я пришел к выводу, что, в общем и целом, она вполне выгодное приобретение!

Дней через пять я убедил Королеву Минета расстаться со своим парнем и переехать в мой дом на Медоу-Лейн, где дважды в день она оттачивала на мне свое мастерство и иногда занималась со мной любовью. И это было чудесно. На седьмой день мы сказали друг другу «я люблю тебя», на десятый заговорили о свадьбе. Она не обращала внимания на мой браслет арестанта, словно он для нее ничего не значил. Ублюдок во время редких приступов человечности ослаблял ограничения, заменяя круглосуточное домашнее заточение режимом свободного передвижения с обязательным возвращением к полуночи. А я, в свою очередь, с той же добротой и сочувствием не обращал внимания на то, что она периодически уходила от обеденного стола, чтобы вызвать рвоту.

Между тем мое сотрудничество со следствием шло как в сказке. Уже несколько недель от Одержимого не было ни слуху ни духу, что, по словам Магнума, было вполне в порядке вещей. В конце концов, я целый месяц ублажал их слух на Корт-стрит, рассказывая обо всех сделках «Стрэттон» и попутно обогащая их уникальными знаниями. Теперь, после урока, им нужно было сделать домашнее задание – затребовать нужные документы, опросить других свидетелей, отследить связи.

Увы, моя встреча с Голубоглазым Дьяволом оказалась полной потерей времени. Он оказался слишком уклончив и осторожен, чтобы попасться на крючок скрытой записи, особенно зная, что разговаривает с человеком, находящимся под судом. Тем не менее мои мучители восприняли эту неудачу спокойно, заверив меня в том, что это вовсе не моя вина. Одержимый сказал, что, поскольку сам я старался как мог, я получу ходатайство о смягчении наказания. Он напомнил мне, что тут дело в моей честности, и если я буду помнить об этом, то выйду из тюрьмы еще молодым.

Это и был наш последний разговор, если не считать одного короткого предупредительного звонка, когда он сообщил мне, что Дэнни выпущен под залог, а Виктору Вонгу наконец предъявлено обвинение. Смысл его слов был ясен – Дэнни согласился на сотрудничество со следствием, а Виктор стал пленником Ведьмы, ее личным трофеем, который выставляется на всеобщее обозрение.

Как бы там ни было, незадолго до Дня благодарения я, наконец, познакомил детей с Королевой Минета. Она была с ними очень мила, если не считать короткой икоты – у нее случился приступ паники, сопровождавшийся сильной дрожью во всем теле, когда мы вчетвером сидели за ланчем в Ист-Хэмптоне. Я стал думать о ней как о подходящей мачехе для своих детей. Конкретной даты свадьбы мы еще не назначали, но это было всего лишь вопросом времени. Нам было очень хорошо вдвоем – наши две ущербные души каким-то образом ухитрялись взаимно поддерживать друг друга.

И тут случилась катастрофа. Это было в субботу днем, за неделю до Рождества. Мы вместе лежали в постели, счастливые и довольные, я смотрел телевизор, она читала книжку. Краем глаза я заметил, что на ней бабушкины очки. А еще я заметил крошечный шрам под подбородком. Несколько секунд я смотрел на шрам. «Не очень симпатично», – подумал я. Потом перевел взгляд на бабушкины очки. «Совсем не симпатично», – подумал я. Потом опустил взгляд на ее маленькую грудь и тростинки-руки. «Настоящее уродство», – подумал я.

Мы лежали под белым шелковым стеганым одеялом, поэтому я не мог посмотреть на ее тело, но и без этого было понятно, что я взглянул на нее с очень неудачной точки зрения. И вот результат: я больше не любил Королеву Минета.

Сделав глубокий вдох, я попытался успокоиться, но у меня это не получилось. Я больше не хотел видеть ее в своем доме. Я хотел остаться один или с Герцогиней. Может, мне удастся уговорить ее вернуться ради наших детей? Увы, я уже пытался это сделать, но безуспешно. Ходили слухи, что она крутит роман с Майклом Болтоном, этим засранцем с волосами, стянутыми в хвостик!

На следующий день я выкинул из дома Королеву Минета – во всяком случае, попытался сделать это. В гостиной у нее случилась истерика, она стала грозить самоубийством. Тогда я сказал, что это шутка, что на самом деле я не хочу разрыва отношений. Просто от всех этих бурных событий в моей жизни мне стало страшно.

В ответ на это она печально улыбнулась и спросила, не хочу ли я, чтобы она сделала мне минет. Я на мгновение задумался, понимая, что это будет очень хороший минет, потому что Королева хочет сохранить свое положение в доме на Мидоу-Лейн. И в конце концов я отказался. Может, как-нибудь потом, сказал я ей. Казалось, она даже испытала облегчение, услышав мой отказ, поэтому я быстро удалился, сказав, что мне нужно повидаться с моим другом Джорджем, который жил неподалеку.

– Разве ты не можешь приехать со смирительной рубашкой и увезти ее? – попросил я Джорджа. – Я не вижу другого решения проблемы.

Это были не первые мои слова, сказанные Джорджу. Первыми были: «Я в глубокой заднице, Джордж. Королева Минета угрожает самоубийством, у меня уже весь член стерт, того и гляди отвалится».

Мы с Джорджем сидели у него на кухне, оформленной во французском сельском стиле, по обе стороны стола из отбеленного дерева, пока его жена Аннет варила нам кофе. Это была невысокая красивая бруклинская «зажигалка», рыжеватая блондинка с идеальной белой кожей и чудовищным бруклинским акцентом. На самом деле она не только варила кофе, но и выкладывала на тарелки небольшие круглые кексы-маффины, сладкие пончики с начинкой и свежие фрукты, потому что Аннет никогда ничего не делала наспех, особенно если речь шла о ее главном предназначении – сделать жизнь Джорджа как можно более комфортной и приятной. И честно говоря, Джордж этого заслуживал.

В свои шестьдесят два он был старше Аннет на двенадцать лет и служил живым опровержением известной поговорки о том, что, сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит. Те, кто не общался с ним последние двадцать два года, непременно предостерегли бы вас: «Если увидишь этого парня на улице, перейди на другую сторону и не смотри ему в глаза. Он злой и опасный, особенно когда выпьет, а пьян он всегда. И если он все-таки побьет тебя или просто возьмет за ноги и, перевернув вниз головой, тряханет тебя пару раз, не зови полицию, если только не предупредишь их о том, что на тебя напал высоченный громила по имени Джордж. Тогда они обязательно прихватят с собой специальное ружье с транквилизатором!»

Так или иначе, Джордж в конце концов перестал пить, остепенился и провел целых двадцать два года своей жизни, исправляя себя и свои ошибки. Первое свое состояние он сколотил на недвижимости, второе – на реабилитационных центрах для наркоманов и, по ходу дела, помог большему количеству хэмптонских алкоголиков, чем десять человек вместе взятые.

Как ни парадоксально, впервые я увидел Джорджа по телевизору. Его зловеще-привлекательное лицо возникло на экране моего телевизора в три часа ночи, когда я был в кокаиновом угаре. Джордж рекламировал свой реабилитационный центр «Сифилд», говоря что-то вроде: «Вы пьяны… под кайфом… обкурены? Где сейчас ваша семья? Вам нужна помощь. „Сифилд“ – вот ответ на все ваши вопросы…» Моя реакция на эти слова была незамедлительной. Я швырнул бронзовую статуэтку прямо в экран телевизора, положив тем самым преждевременный конец рекламному ролику Джорджа.

Помню, я тогда еще подумал, что такое лицо я никогда не забуду – грубовато-красивые черты, пронзительные карие глаза, тщательно уложенные черные волосы с проседью. Именно поэтому я почти сразу узнал его, когда полгода спустя случайно встретился с ним в Саутхэмптоне, в обществе анонимных алкоголиков. Теперь, спустя полтора года, он стал для меня не только другом. Фактически он был мне как отец.

– Я не могу просто так приехать к тебе со смирительной рубашкой, – сказал Джордж, покачав своей большой головой. – Кстати, я предупреждал тебя об этом. Роман двух алкоголиков – это все равно что лобовое столкновение двух мусоровозов, – он пожал широкими плечами. – В любом случае, ты еще не оправился после ухода жены, я уже говорил тебе об этом. Слишком рано ты завел новый роман.

Тут в разговор вступила Аннет, сказав со своим замечательным бруклинским акцентом:

– Ну что тут такого, Джордж? Несколько минетов еще никому не приносили вреда! Бедняжка Джордан, ему так одиноко! Нужно же ему хоть немного развлечься!

С этими словами она подошла к столу и поставила на него кофе и закуски.

– Аннет, – сказал Джордж, внимательно глядя на супругу, – в плане развлечений его не нужно стимулировать.

Потом он снова перевел взгляд на меня и сказал:

– Я попробую уговорить Сару приехать в «Сифилд», но только ради ее же блага. А пока советую тебе не встречаться с ней некоторое время. Тебе надо хотя бы год пожить в одиночестве и научиться быть собой. Продолжай ездить по средним школам, продолжай рассказывать ребятам о вреде наркотиков. Сейчас это лучший способ занять свое свободное время – продуктивно и безвредно.

Я пообещал Джорджу, что так и сделаю, и следующие четыре недели почти неукоснительно следовал его совету. Почти – потому что время от времени встречался с молодой русской золотоискательницей, или, как их называли в газетах, «наташей», которую нашел благодаря случайному знакомому, местному плейбою, который мог прислать тебе целый отряд шаловливых «наташ» в любой конец мира, стоило только заикнуться об этом.

Впрочем, очень скоро и это ушло в прошлое. Надо сказать, к началу апреля я решил навсегда – или хотя бы на некоторое время – разорвать этот порочный круг и погрузился в скучную и неинтересную повседневность, ненадолго прерываемую встречами с детьми по выходным и вечерними трапезами с Джорджем и Аннет.

Да, это было скучно и неинтересно, зато давало мне шанс обрести себя, задуматься о том, кто такой Джордан Белфорт. Последние десять лет моей жизни были неописуемо сложными. Тот ребенок, которого произвели на свет мои родители, мало чем напоминал теперешнего Джордана Белфорта. Так кто же я теперь? Хороший человек или плохой? Закаленный в боях профессиональный преступник или честный гражданин, который просто заблудился? Способен ли я быть верным и любящим мужем или я закоренелый развратник, трахающий все живое, пока не отвалится член? А мое пристрастие к наркотикам? Сумел ли я избавиться от него навсегда, или этот зверь просто дремлет во мне, дожидаясь удобного момента?

Все эти вопросы и многие другие из того же разряда не выходили у меня из головы, пока я проводил остаток зимы в одиночестве под домашним арестом. Умопомешательство, как я привык это называть, проникло во все стороны моей жизни, разрушая все на своем пути. Теперь у меня появился шанс все, наконец, обдумать, дойти до самой сути вещей. Единственный вопрос состоял в том, сколько у меня есть времени.

Как выяснилось, немного.

В понедельник утром позвонил Одержимый, нарушив привычную рутину. Это был тревожный звонок, если не сказать больше. Я сидел в гостиной в кресле, когда зазвонил беспроводной телефон. Отложив в сторону справочник общества анонимных алкоголиков, я взял трубку:

– Алло?

– Это я, – ответил Одержимый. – Вы один?

Поскольку звонил агент ФБР, я на всякий случай огляделся, чтобы убедиться, что рядом никого нет.

– Да, один.

Встав с кресла, я принялся нервно расхаживать взад и вперед.

– Как идут дела? Вы давно мне не звонили.

– Я был занят, – ответил он. – Надо было кое в чем разобраться. Как вы там держитесь? Кажется, в вашей постели побывали русские?

– Очень смешно, – буркнул я, нервно посмеиваясь. – На данный момент с «наташами» покончено. Терпеть не могу их акцент. Знаете, как они говорят: да, да, да… бла, бла, бла… Очень быстро начинает раздражать.

По совету Магнума я рассказал Одержимому о шаловливых «наташах», чтобы это не всплыло во время дачи показаний под перекрестным допросом. Одержимый провел свое собственное расследование и, что было вполне ожидаемо, пришел к выводу, что в совокуплении с русскими золотоискательницами по сути нет ничего противозаконного.

– И все-таки как идут дела? Я давно вас не слышал, – сказал я.

Он ответил не сразу. После нескольких секунд пугающего молчания, похожего на тишину, в которой тикает часовой механизм бомбы и кажется, что время до взрыва тянется бесконечно долго. Наконец он сказал:

– Вообще-то, ничего особенного не происходит, но мне нужно, чтобы вы встретились с Дэйвом Биллом для разговора под скрытую запись.

Он еще немного помолчал и добавил:

– Знаю, вам это неприятно, но это нужно сделать.

– Зачем? – выпалил я. – Он вообще никто!

Не успели эти слова слететь с моих губ, как я понял, насколько нелепо они прозвучали. Дело было не в том, совершал я или не совершал преступления вместе с Дэйвом Биллом (разумеется, совершал, потому что я делал это со всеми своими друзьями), а в том, на кого Дэйв Билл мог их вывести.

Одержимый спокойно ответил:

– Неважно, кто он. Важно то, что мне известно, что он один из ваших ближайших друзей.

Он сделал паузу, словно подыскивая нужные слова.

– Послушайте, я тоже не нахожу в этом большого удовольствия, и, хотите верьте, хотите нет, Джоэл тоже. Но это нужно сделать. Я хочу, чтобы вы пригласили его пообедать вместе, согласны?

У меня упало сердце.

– Да… разве у меня есть выбор, черт побери? – вздохнул я. – Когда это нужно сделать?

– Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? Давайте я прямо сейчас вас соединю, – ответил Одержимый.

– Хорошо, – я печально покачал головой, – какая, собственно, мне разница… Где я должен назначить встречу?

– В каком-нибудь тихом ресторане где-нибудь на Лонг-Айленде, но не в Хэмптонс, это слишком далеко для меня.

На мгновение я задумался.

– Сайоссет, ресторан «Каракалла», пойдет? Хорошая итальянская кухня, небольшой, тихий… Не все ли равно, где предавать своего лучшего друга?

– Не надо быть к себе таким жестоким, – сказал Одержимый. – Поверьте мне, если бы он оказался на вашем месте, он поступил бы по отношению к вам точно так же.

– Верю, – выдохнул я, зная наверняка, что Дэйв никогда бы меня не предал. – Ладно, звоните ему и давайте с этим покончим.

– Хорошо, не кладите трубку…

Тишина… два щелчка…

– Говорит специальный агент ФБР Грегори Коулмэн. Сегодня третье апреля 1999 года, время восемь часов вечера. Это согласованная запись телефонного разговора между сотрудничающим с федеральным правительством свидетелем Джорданом Белфортом и Дэвидом Биллом, – произнес Одержимый.

Снова тишина, потом я услышал глухие сигналы домашнего телефона Дэйва. С каждым гудком мое настроение падало, и когда Дэйв взял трубку, до меня вдруг дошло, что теперь я уже не то что хуже любого ничтожества, я хуже дерьма этого ничтожества.

Глава 14

Кризис совести

Некоторым образом Дэвид Майкл Билл олицетворял все, что могло быть правильного и хорошего в «Стрэттон-Окмонт». Родившись в захолустнейшем городишке Бертонсвилл, штат Мэриленд, где гнуть подковы и валить наземь коров было излюбленной местной забавой, он рос без отца в страшной нищете. У него было такое «самодельное» детство, когда глубокий порез приходилось зашивать его собственной матери с помощью прокаленной швейной иглы и нитки.

В интеллектуальном отношении Дэйв не был ни чрезвычайно умен, ни чрезвычайно глуп. Он был чем-то средним. И продавец из него был не ахти какой, поскольку он был слишком честен и открыт, да еще и говорил с таким напевным южным акцентом, что не мог никого заставить сделать то, чего тому не хотелось.

Как большинство детей из Бертонсвилла, он рос, не зная жгучего желания разбогатеть – это придет к нему позднее, – зато с ясным пониманием того, что в мире мало начальников, но много подчиненных, и что сам он тоже один из подчиненных, и в этом нет ничего плохого.

Обычно такой высоченный деревенский парень-силач, как Дэйв Билл, никогда не идет учиться в колледж. Вместо этого он устраивается в какую-нибудь местную автомастерскую и занимается там заменой масла, регулировкой двигателей и прочее. А в выходные пытается влезть в узкие джинсы какого-нибудь местного дизайнера. Но судьбе было угодно, чтобы Дэйв мог похвастаться двумя замечательными вещами – скоростью и силой, которые дали ему возможность получить стипендию за успехи в вольной борьбе и отправиться учиться в Университет Мэриленда.

Там он встретил красивую еврейку-блондинку по имени Лори Елович, которая была вдвое меньше его по размерам и полной противоположностью во всех остальных отношениях. Лори родилась на Лонг-Айленде в очень зажиточной семье с большими политическими связями, поэтому когда они с Дэйвом окончили университет, то переехали на Лонг-Айленд, чтобы быть поближе к ее родным. Понятное дело, такой парень, как Дэйв, которого скорее ожидаешь увидеть на стоге сена в джинсовом комбинезоне без рубашки, оказался белой вороной на Лонг-Айленде с его жестокой конкуренцией. Все думали, что Ларри, отец Лори, поможет Дэйву найти свое место в жизни и воспользуется своими немалыми связями, чтобы устроить его на приличную работу (скажем, в какой-нибудь департамент озеленения или санитарии).

И снова судьба вмешалась в жизнь Дэйва Билла, когда в ноябре 1988 года Лори наткнулась в «Нью-Йорк таймс» на объявление о найме на работу, и Дэйв стал одним из первых молодых американцев, откликнувшихся на призыв работать в фирме «Стрэттон». Подобно многим другим молодым жеребцам, которые явились в «Стрэттон» позже него, он приехал на собеседование на старом драндулете, в дешевом костюме, потрепанном до такой степени, что он буквально расползался по швам.

Тем не менее он успешно прошел тест на подражание и затем программу обучения, научившись продавать – или, говоря языком стрэттонцев, стал неотразимым в своем деле. Дважды в день я произносил речь-проповедь перед моими сотрудниками, и Дэйв тоже стал верить, что алчность – это хорошо, и что клиенты должны либо купить, либо умереть, и что богатство и выставление его напоказ и есть единственная верная дорога к счастью.

И вуаля! Спустя всего полгода Дэйв Билл ездил на «порше» с откидным верхом, носил костюмы за две тысячи долларов и разговаривал с безграничной самоуверенностью первоклассного брокера.

Однако окончательно его судьбу решила женитьба на Лори. Она завела тесную дружбу с Герцогиней, заставив тем самым сблизиться и нас с Дэйвом. Разумеется, мы с ним были странной парой, но по мере того, как разгоралось мое пристрастие к наркотикам, Дэйв стал идеальным компаньоном для меня. Прежде всего, он никогда не был слишком разговорчив, а я теперь почти всегда был настолько обдолбанным, что все равно не способен был бы его понять. Поэтому, спрятавшись в цокольном этаже моего дома, мы закрывали все окна, приглушали свет и вместе смотрели фильмы, одни и те же по много раз. По большей части это были фильмы о Джеймсе Бонде, иногда сериал «Звездный путь». При этом я потреблял столько дури, что ею можно было бы вырубить целое семейство медведей гризли.

Разумеется, Дэйву тоже нравились наркотики, но не так чтобы очень. Он всегда был достаточно трезв, чтобы присматривать за мной по просьбе Герцогини. К тому времени ее терпение уже лопнуло, и она сделала Дэйва ответственным за то, чтобы я не убил себя раньше, чем она успеет довезти меня до больницы.

Так оно и случилось однажды.

Два года назад я стоял на кухне у Дэйва и в полном безумии и отчаянии методично запихивал в рот одну за другой таблетки морфина. Он повалил меня на пол, засунул пальцы мне в рот и выковырял оттуда почти все таблетки. Потом он вызвал скорую помощь и таким образом спас мне жизнь.

Спустя четыре недели после этого, когда я вернулся из центра реабилитации домой, в Саутхэмптон, к разбитому семейному очагу, меня встретили Дэйв и Лори, чтобы помочь хоть как-то склеить осколки былой жизни. Хотя я отлично понимал, что это под силу только нам с Герцогиней, я никогда не забуду этот дружеский жест.

Еще более красноречиво говорило в пользу Дэйва и Лори их поведение после того, как мне было предъявлено обвинение. В то время как большинство моих друзей мгновенно и навсегда исчезли из моей жизни, Дэйв остался рядом, и в то время как большинство подружек Герцогини немедленно стали советовать ей бросить никчемного мужа, Лори пыталась уговорить ее сохранить брак и остаться со мной.

Именно по всем этим причинам я, сидя с Дэйвом в ресторане «Каракалла», чувствовал себя последней сволочью. На мне были темно-синие джинсы, в которых пряталось дьявольское записывающее устройство Одержимого. Под черным хлопковым свитером скрывался сверхчувствительный микрофон, закрепленный чуть правее моего разрывающегося на части сердца.

Хотя нас было только двое в тот вечер, мы сидели за столиком на четверых, который был накрыт тоже на четверых – крахмально-белая скатерть, белоснежный фарфор, сияющее столовое серебро. Дэйв сидел слева от меня, меньше чем в двух футах – так близко, что микрофон Одержимого, должно быть, улавливал звук его дыхания. На нем была синяя спортивная куртка поверх белой футболки – типичная одежда для Дэйва, – а на крупном симпатичном лице было написано самое невинное выражение – так смотрит ягненок на бойне.

После нескольких минут обычной светской болтовни он протянул мне пачку бумаг.

– Не посмотришь? – попросил он. – Я думаю заняться валютно-обменными операциями. Люди делают на этом целые состояния.

– Посмотрю, – кивнул я, а про себя подумал: Господи Исусе! Как все просто! Эти так называемые валютно-обменные операции были новейшей пеной финансовых махинаций, и я нисколько не сомневался в том, что мне удастся в считаные минуты заставить Дэйва сказать что-нибудь, что его скомпрометирует. Впрочем, не это интересовало Одержимого и Ублюдка. Они хотели знать о брокерской фирме, где работал Дэйв после закрытия «Стрэттон». Как бы там ни было, Дэйва легко удастся расколоть.

Несколько минут я притворялся, что внимательно рассматриваю бумаги, которые дал мне Дэйв, украдкой поглядывая вокруг краем глаза. Бумаги пестрели словами иена, немецкая марка и прочее в том же духе.

«Каракалла» был небольшим рестораном столиков на пятнадцать-двадцать. В среду в восемь вечера заняты были всего несколько из них. Посетителями были семейные пары средних лет, не имевшие понятия, какой чудовищный обман творился всего в нескольких ярдах от них Одержимый с Мормоном ждали меня на парковке местного кинотеатра, так что в ресторане были только мы с Дэйвом… человеком, который спас мне жизнь… единственным другом, не бросившим меня… наши дети дружили… наши жены дружили… мы с ним дружили… как же я могу так поступить с ним?

И я не смог.

Недолго думая, я отложил в сторону бумаги, извинился и направился в мужской туалет. По пути я остановился возле стойки официантов и позаимствовал ручку. Зайдя в туалетную кабинку, я оторвал кусок туалетной бумаги, прислонил ее к стене и большими печатными буквами написал: НЕ ГОВОРИ НИЧЕГО КОМПРОМЕТИРУЮЩЕГО ПРОТИВ СЕБЯ! НА МНЕ ЗАПИСЫВАЮЩЕЕ УСТРОЙСТВО!

Я посмотрел на свою записку. Мое сердце бешено колотилось. Если Одержимый с Ублюдком узнают об этом, мне конец. Они сразу отменят мою сделку со следствием, и я получу по полной, без всяких скидок. Тридцать гребаных лет! Когда я выйду из тюрьмы, мне будет шестьдесят шесть! Сделав глубокий вдох, я попытался успокоиться. Нет, Одержимый ни за что не узнает об этом. Я был в этом уверен.

Ободренный этой мыслью, я вышел из туалета и направился обратно к столику, бросая быстрые зоркие взгляды по сторонам. Никто не выглядел подозрительно. Горизонт был чист – никаких федеральных агентов.

Дойдя до столика, я положил левую руку на плечо Дэйву и приложил к своим губам правый указательный палец, жестом приказывая ему молчать. В левой руке я держал сложенную вдвое записку. Сдвинув руку с его плеча, я пальцами развернул ее и положил перед ним на стол.

Усаживаясь на свое место, я наблюдал, как его голубые глаза буквально выскочили из орбит, когда он прочел записку. Потом он совершенно ошалело посмотрел на меня. Сохраняя на лице невозмутимое выражение, я чуть заметно кивнул. Он тоже кивнул в ответ.

– Ну, что касается валютно-обменных операций, – вслух сказал я, – это вещь неплохая, как мне кажется, но тут нужно быть осторожным. Тут многое связано с наличными, насколько мне известно, и все норовят взять на лапу. Понимаешь, одно дело, когда этим занимаемся мы с тобой, и совсем иное, когда вовлечены чужаки, – я понизил голос для пущего эффекта. – Я хочу задать тебе один вопрос, – прошептал я. – Ты ведь никуда не вкладывал те наличные, что я тебе дал?

Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами и прошептал:

– Не знаю, о чем ты говоришь. Сейчас у меня ни гроша за душой.

– Это я понимаю, – продолжал шептать я. – Речь идет не о сейчас. Я говорю о том, что было два года назад. Я беспокоюсь за ту четверть миллиона, которую я тебе дал. Что ты сделал с наличными?

На его лбу выступили крупные капли пота.

– Похоже, ты совсем обкурился, братан. Говорю тебе, у меня нет ни гроша за душой…

В таком духе мы и продолжали разговаривать.

Час спустя, когда я вручил Одержимому запись, у меня было легкое чувство вины, но совсем легкое. В конце концов, если даже Одержимый узнает об этом, он меня поймет. Впрочем, все равно у него не будет иного выбора, кроме как бросить меня за решетку на тридцать лет. Но он не воспримет это как личную обиду, потому что понимает, что есть предел подлости, за которым человек перестает быть человеком. В тот вечер я достиг этого рубежа и поступил как человек.

Возвращаясь в Саутхэмптон, я вдруг осознал, что тем вечером вновь обрел что-то важное, что потерял много лет назад, в тот самый день, когда впервые вошел в Инвестиционный центр и увидел разницу между ценой покупки и продажи.

Чувство собственного достоинства.

Глава 15

Чудесный мир кармы

«Это карма», – подумал я.

Иначе как объяснить тот факт, что не прошло и трех дней с того момента, когда я показал Дэйву Биллу записку, как позвонила Герцогиня с предложением помириться? Вообще-то это не было полным примирением, но все же большим шагом в правильном направлении.

– Итак, – сказала моя роскошная Герцогиня, шагая по краю прибоя рука об руку со мной, – если ты купишь мне дом в Хэмптонс, это будет хорошо для нас обоих. Мы избавимся от дома в Олд-Бруквилле и снова будем часто видеться. Кто знает, что там может случиться, верно?

Я кивал и улыбался, пока мы шли некоторое время в молчании на запад, в сторону заката. Несмотря на то, что был еще апрель, в пять часов дня было уже достаточно тепло, чтобы для защиты от океанского бриза нам понадобились только синие ветровки.

– Да, – продолжила Герцогиня, – какое-то время я была ужасно зла на тебя. Ведь я так и не смогла забыть то, что случилось на лестнице. То есть я думала, что забыла, но на самом деле просто задвинула подальше, как и многое другое, – она на мгновение остановилась и крепко сжала мою руку. – Но ведь и я тоже виновата в этом. Понимаешь, все эти годы я думала, что помогаю тебе, а на самом деле я тебя убивала, – она сокрушенно покачала головой. – Но откуда мне было знать? Я тоже была созависимой в то время и уже не знала, где выход из всего этого.

– Да, – тихо сказал я, – ты права, но только в последней части. То, что случилось с наркотиками, это не твоя вина. В этом вообще никто не виноват, просто так случилось. Просто оно медленно и коварно вползло в нашу жизнь.

Она кивнула, но ничего не сказала. Я настойчиво продолжал оптимистическим тоном:

– Да, я был наркоманом, и ты была… кхм… созависима, и вместе мы наломали дров, но ведь выжили, так?

– Ну да, едва-едва, – нехотя подтвердила она. – Мне пришлось немало поработать над собой за эти полгода. Ты знаешь, созависимость – это ужасная болезнь, Джордан, – она грустно покачала головой и повторила: – Ужасная, ужасная болезнь. У меня была самая что ни на есть классическая, абсолютная созависимость.

– Да, – согласился я.

Что за бред? Созависимость, шмозависимость… бла, бла, бла! Мне хотелось расхохотаться во все горло. Ну хорошо, она была созависима, но начать искать группу поддержки, имевшую наглость назваться Анонимные созависимые?… Когда Герцогиня в первый раз заговорила со мной об этом, мне захотелось разобраться в этом вопросе. Я спросил у Джорджа, слышал ли он когда-нибудь о такой группе. К моему удивлению, он ответил утвердительно. Да, такая группа существует, но никто не воспринимает ее всерьез. Скорее, это клуб мужененавистниц, где робких забитых жен превращали в женщин-питбулей. Короче говоря, эта группа опасна.

Но такова была Герцогиня: всегда и во всем она стремилась к совершенству, и это была ее последняя фишка – ее созависимость могла быть только самой серьезной в мире. У меня не оставалось иного выбора, кроме как смириться с этим и притвориться, что созависимость – это серьезно. С другой стороны, все, что могло заставить ее зачехлить топор войны, было мне на руку.

И тут я почувствовал игривый толчок локтем в бок.

– Что это ты задумал? – спросила она. – Я прямо вижу, как в твоей голове крутятся винтики.

– Ничего, – ответил я. – Просто думаю о том, как сильно тебя люблю.

– Я тоже люблю тебя и всегда буду любить.

Блин! Вторая часть ее реплики мне совсем не понравилась. Говоря, что всегда будет любить меня, она подразумевала, что любит меня не как жена, то есть плотски, в сексуальном смысле, а как отца своих детей, человека, с которым прожила вместе не один год, и это совершенно меня не устраивало. Я хотел плотской супружеской любви. Той любви, которая когда-то была между нами, до того, как я облажался и попался на удочку закона. И все же это годилось для начала, отправной точки, от которой я мог бы направить ее в нужную сторону.

– Ну вот, – уверенно сказал я, – если мы любим друг друга, все остальное можно уладить, правда?

– Да, со временем, – медленно кивнула она. – Но сначала мы должны стать друзьями. Ведь мы с тобой никогда не были настоящими друзьями, Джордан. Поначалу мы только и делали, что занимались сексом. Я хочу сказать, других совместных дел у нас не было, понимаешь?

– Да, – серьезно ответил я.

И что в том плохого? Это было лучшее время моей жизни, бог тому свидетель! Чудесные дни, когда мы занимались любовью в любое время суток – при свете дня в спальне, ночью на пляже, по-собачьи на заднем сиденье лимузина, в кинотеатре во время фильма «Интервью с вампиром», когда сидевшая в следующем ряду семейная пожилая пара смотрела на нас, выпучив глаза. Что может быть лучше?

– Вот именно, – продолжала Герцогиня, – мы были словно два сексуальных маньяка!

Неожиданно она остановилась и повернулась ко мне. Она стояла спиной к океану, ее светлые волосы сияли в лучах заходящего солнца. Она была, словно ангел, мой ангел!

– Ну так как, милый? Ты купишь мне дом? – она неотразимо надула губки.

– Я не против, – быстро ответил я, размышляя о том, можно ее сейчас поцеловать или нет, – но, учитывая все, что сейчас с нами происходит, может, тебе будет лучше переехать сюда? – я махнул рукой в сторону дюн. – Давай снова попробуем жить вместе, Надин! Если не получится, я тут же куплю тебе дом.

– Я пока не могу этого сделать, – печально покачала она головой. – Я еще не готова. – И встревоженно добавила: – У тебя проблемы с деньгами? Правительство запрещает тебе тратить деньги?

– Нет, я могу тратить сколько захочу, но в разумных пределах.

– А что говорит Грег?

– Какой Грег? – улыбнулся я. – Адвокат или другой Грег?

– Адвокат!

– Он мало что говорит, Надин, – снова улыбнулся я. – Он пытается добиться максимально выгодной для меня сделки, вот и все. Но хорошая новость состоит в том, что, по его мнению (подумать только, у него есть мнение!), мы сможем на какое-то время сохранить право собственности на наши дома; по крайней мере до того, как мне вынесут приговор, а до этого еще года четыре или что-то около того. Так что у нас есть время.

– А что будет со мной? – не перестала волноваться Герцогиня. – Ты купишь мне дом или нет? Он стоит всего миллион долларов, Джордан. Это гораздо меньше, чем дом в Олд-Бруквилле, это совершенно точно в разумных пределах, и я уверена, что власти останутся довольны. Разве нет?

– Думаю, да, – пожал я плечами. – Но мне все равно придется получить на это разрешение. – И тут меня словно током ударило. – Ты уже нашла дом, Надин?

Она невинно повела плечами.

– Нет… не совсем. Я хотела сказать, я видела кое-что достойное твоих детей и меня… – и через паузу: – И тебя… когда-нибудь… тоже. – Она радостно улыбнулась. – Ну, и что ты думаешь об этом, милый? Ты купишь мне его?

Я тоже улыбнулся, думая о том, как было бы замечательно снова жить с Герцогиней и детьми! Больше никаких еврейских Королев Минета и русских «наташ». Как бы это было хорошо!

– Давай прямо сейчас пойдем посмотрим на этот дом, – сказал я с улыбкой, но про себя подумал: «Прежде чем купить тебе этот дом, Герцогиня, я хочу убедиться в том, что ты не водишь меня за нос!»

– Она водит тебя за нос! – выпалил мой давний частный детектив Ричард Бо Дитль, сидя напротив меня за столиком на двоих в ресторане «Каракалла». – В этом нет никаких сомнений, дружище!

– Может, и так, – ответил я, – но мне нужно знать это наверняка. Я уже начал отвыкать от нее, когда она вдруг мне позвонила, и теперь я снова у нее на крючке. – Я сделал паузу и сердито помотал головой. – Вот так-то, Бо. Если на этот раз она меня обведет вокруг пальца, с ней будет покончено навсегда.

– Что же, вполне справедливо, – скептически произнес Бо, – но я все же думаю, это плохая карма, твой планчик. Да и не очень-то это законно.

Я неопределенно пожал плечами, удивляясь тому, как хорошо я понимаю речь Бо. Для этого требовалось не только игнорировать его привычку всем говорить «дружище» (несмотря на то, что это было его собственное прозвище), но и не обращать внимания на его манеру добавлять уменьшительные суффиксы к любому понравившемуся существительному. Так, план у него становился планчиком, ланч – ланчиком и так далее. Несмотря на это, Бо был чертовски умен и слыл лучшим частным детективом.

– Меня не слишком волнует плохая карма, – невозмутимо ответил я, – потому что недавно я сделал кое-что чертовски хорошее. – Я многозначительно улыбнулся, едва сдерживаясь, чтобы не рассказать Бо, что я выбрал для нашей встречи ресторан «Каракалла» потому, что в прошлый мой визит я сотворил здесь так много хорошего для моей кармы, что – и я был в этом уверен – это компенсирует любой вред, который я мог бы нанести своей карме в этот раз. А задумал я послать Бо подслушать, что говорят на собраниях общества анонимных созависимых.

– В общем, я просто лопаюсь от хорошей кармы, Бо.

– Что ж, это радует, – сказал он и добавил, что он не может установить «жучка» в зальчик. Если мы попадемся, то оба сядем за решетку.

Я снова пожал плечами и несколько секунд молча смотрел на Бо.

Как всегда, он был безукоризненно одет. Его фигура в двести фунтов весом и пять футов и десять дюймов ростом была облачена в серый костюм в тонкую светлую полоску стоимостью 2000 долларов, крахмальную белую рубашку и серый крепдешиновый галстук, завязанный безупречным виндзорским узлом.На левой руке он носил перстень с розовым бриллиантом, который выглядел таким массивным, что с его помощью, казалось, можно качать мышцы. Все это в сочетании с остальной внешностью – мощной, как у гориллы, шеей, крупными привлекательными чертами лица, ухоженной седоватой бородой, едва заметно редеющей шевелюрой – придавало ему царственный вид бандита высшей пробы.

Разумеется, бандитом Бо не был, просто он вырос среди бандитов в той части Озон-парка в Квинсе, где у такого ирландско-итальянского парнишки, как Бо, имелось по жизни лишь два пути – стать полицейским или бандитом. Бо выбрал стезю полицейского, быстро сделал блестящую карьеру в нью-йоркском департаменте, заработав золотую бляху в удивительно молодом возрасте. В отставку он тоже ушел молодым и, пользуясь связями по обе стороны закона, создал свою компанию «Бо Дитль и партнеры», которая превратилась в самую уважаемую частную охранную фирму в США.

Все эти годы Бо оказывал мне громадную помощь, делая все – от защиты моей собственной семьи и изучения подноготной компаний, которые я собирался превратить в акционерные общества, до отпугивания случайных мелких гангстеров, по легкомыслию пытавшихся влезть в бизнес «Стрэттон». Бо не знал, что я сотрудничаю со следствием. Возможно, он подозревал это, но был слишком профессиональным, чтобы спрашивать меня прямо. Кроме того, раз уж на то пошло, Бо был моим другом и, как друг, не хотел ставить меня в положение, когда мне придется лгать ему.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, но ведь я не прошу тебя ставить прослушивающие устройства в само помещение, – сказал я Бо.

– Тогда что же ты просишь меня сделать? – недоуменно пожал тот плечами. – Самому спрятаться там в каком-нибудь гребаном шкафу?

– Нет, что ты, – улыбнулся я, – я бы никогда не попросил тебя сделать что-нибудь столь подлое и коварное. Я хочу, чтобы ты надел на одну из своих оперативных сотрудниц скрытое записывающее устройство и внедрил ее в группу, чтобы она присутствовала на их собраниях. – Я подмигнул ему. – Поскольку подслушивающее устройство будет на ее теле, закон штата не будет нарушен, так ведь?

Бо в изумлении смотрел на меня.

– Как бы то ни было, я совершенно уверен, – продолжал я, – что записанный с согласия одной из сторон разговор абсолютно законен. – Я не стал говорить ему, почему я так в этом уверен. – Пока записывающее устройство на ней, нам ничего не грозит! – Я дважды приподнял и опустил брови. – Отличный план. Ты так не думаешь, Бо?

– Господи Исусе, – пробормотал он. – Да ты больной на всю голову, дружище!

– От такого парня, как ты, эти слова звучат комплиментом. Так или иначе, я могу только догадываться, о чем эти женщины говорят на своих заседаниях. Ты только подумай – мы будем словно две мухи на стене. В крайнем случае повеселимся на славу, если ничего другого не получится.

Дикарь Бо поинтересовался:

– Да что это такое значит, мать твою, эта созависимость? Звучит как полная чушь!

Он недоверчиво покрутил головой.

– Готов поспорить, некоторым из этих баб не помешало бы провести некоторое время в психушке. Понимаешь, о чем я, дружище?

Я кивнул в знак согласия.

– Да, я отлично тебя понимаю, но это последнее увлечение Герцогини. Она страстно желает быть созависимой, и я ничего не могу с этим поделать. Ну, так ты сделаешь это для меня, Бо? Ты со мной до последней капли крови?

– Да, – безо всякого энтузиазма протянул он. – Я с тобой, дружище. Но если твоя женушка когда-нибудь узнает об этом, она тебя четвертует!

Тут к нам подошел высокий худощавый официант. Он принес заказанные напитки. На нем была форменная красная короткая курточка «болеро» и черный галстук-бабочка. Лицо хранило невозмутимое выражение. Он подал Бо суженный кверху бокал бурбона «Джек Дэниелс», а мне кока-колу. Взглянув на официанта, Бо сказал:

– Принеси-ка мне еще этого напиточка, дружище.

Смущенный официант молча уставился на Бо.

– Что-то не так, дружище? – спросил тот.

– Он просит принести еще одну порцию виски, – вмешался я.

Официант кивнул и удалился.

Бо недовольно покачал головой.

– Чертов официант, – пробормотал он, – да он не петрит в английском ни шиша. И такого поставили подавать нам ланчик! Да это гребаная пародия на официанта!

С этими словами Бо поднял свой стакан.

– Ну, будем надеяться, ты получишь ответ, которого ищешь, дружище, потому что мой опыт в таких вещах говорит, что тайные помыслы женщины никогда не бывают хорошими.

– Да это же сборище сумасшедших теток! – воскликнула Дебби Старлинг, одна из любимых сотрудниц Бо.

Это было две недели спустя, и Дебби стояла в кабине таксофона на Лонг-Айленде в нескольких кварталах от места, где проходили собрания анонимных созависимых. Мы с Бо слушали ее по многосторонней конференц-связи.

– Никогда такого не слышала, – говорила Дебби. – То есть я даже не знаю, как все это описать вам, парни. Это было как… м-м-м…

Наступила пауза. Я сидел как на иголках, и Бо, как я полагал, тоже. В тот вечер среды он засиделся допоздна в своем офисе, ожидая звонка Дебби.

Я никогда ее не видел, но, по словам Бо, она идеально подходила для такой работы. В свои сорок с небольшим она проводила бóльшую часть своего рабочего времени на скамейке в глухом углу какого-нибудь парка, сидя там с сексапильным и одновременно уязвимым видом в ожидании потенциального грабителя или насильника. Когда тот, наконец, появлялся, она заманивала его поближе, а потом защелкивала на нем наручники. Затем свистела в свисток, и полдюжины отборных нью-йоркских копов вылетали из кустов, нещадно избивали злодея и зачитывали ему права.

И все же не это произвело на Бо впечатление, особенно в отношении нынешней операции. Гораздо больше его заинтересовал тот факт, что в студенческие годы Дебби занималась в театральном кружке и ее выступления на театральных подмостках снискали ей восторженные отзывы критиков. Бо сказал, что она великолепна, просто прирожденная актриса, которая может проникнуть в клуб мужененавистниц быстрее, чем Герцогиня произнесет слово созависимость! Поэтому он навесил на Дебби необходимую аппаратуру и послал в тыл врага.

Наконец многообещающая актриса снова заговорила.

– Может, мне удастся объяснить вам это так, парни. Вы смотрели фильм «Джерри Магуайер»?

– Да! – ответили мы с Бо в унисон.

– Отлично. Помните ту сцену в гостиной Рене Зеллвегер, где сидят разведенные женщины, которые брюзжат и скулят, называя мужчин врагами?

– Да, – снова хором сказали мы.

– Так вот это было то же самое, только в стократном увеличении!

Мы все заржали, но уже через несколько секунд мной овладело нервное напряжение. Бо тоже перестал хохотать и сказал:

– Ладно, Дебби, так что там сегодня происходило, в этой стране сказок?

– Похоже, – сказала Дебби, – там верховодит жена Джордана. Тебя это не удивляет, Джордан?

– Нисколько, – ответил я. – Это в ее характере. Она всегда с головой погружается в то, что ее увлекает. Сегодня она хочет быть созависимой, завтра захочет полететь в космос… В ее желаниях нет ни логики, ни последовательности. Но я все равно люблю ее.

– Она очень красивая, – заметила Дебби.

«А то! – подумал я. – За что же я, по-твоему, люблю ее? За ее, черт возьми, личность, что ли? Да она способна свести с ума пятерых мужиков сразу!»

– Спасибо, – сказал я вслух. – Но я люблю ее не за это, Дебби. Красота ведь только на поверхности (а если уродство, то везде!), я люблю ее личность, ее быстрый ум, ее вздорный характер, люблю за то, что она стоит потраченных на нее денег (за то, как она, бывало, делала мне минет, когда я вел «феррари» по скоростному шоссе в час пик, и водители грузовиков сигналили в знак восхищения). При чем тут внешность? Она не играет здесь никакой роли.

Наступила пауза, в которой сказанная мной чепуха висела в воздухе, подобно лос-анджелесскому смогу. Наконец Бо сказал:

– Ладно, каков вердикт, Дебби? Она любит его или нет?

– Да, она любит его, – ответила Дебби (и мое сердце возрадовалось!), – но и ненавидит тоже, – Дебби сделала паузу (и мое сердце упало). – Мне кажется, она сама запуталась.

– Запуталась? В чем? – не выдержал я.

– Вот именно, – поддержал меня Бо. – В чем это она могла запутаться? Ведь это не ей предъявили обвинение! Уж эти мне бабы!

– Ты все сказал, Бо? – терпеливо поинтересовалась Дебби.

– Да, – буркнул тот. – А что насчет дома? Она говорила что-нибудь про Ист-Хэмптон?

– Напрямую нет, – сказала Дебби (черт!), – хотя она говорила, что хочет уехать из Олд-Бруквилла.

– Да? – снова насторожился я. – А она сказала, почему?

– Да, сказала, что твое имя все время мелькает в газетах и это осложняет ей жизнь (у меня снова упало сердце). Она говорит, люди косятся на нее, особенно в школе, где учится дочка. Она просто хочет уехать от всего этого и забрать с собой детей.

– Да, звучит не слишком многообещающе, – тихо сказал я.

– Да уж, – согласился Бо. – Я думаю, тебе пора положить конец разговорам о новом домике. Понимаешь меня, дружище?

– Ну, я не стала бы торопиться с выводами, – продолжила Дебби. – Сразу после этого она сказала, что все еще любит тебя и даже тоскует по тебе.

– Это хорошо! – сказал я.

– Опять же я не стала бы торопиться с выводами, – снова возразила Дебби. – Спустя секунду она сказала, что надеется на то, что ты будешь гореть в аду, или что-то в этом роде. И тогда она, мол, навсегда избавится от тебя.

– Представляешь? – взвился Бо. – Этим бабам нельзя доверять ни на секунду. Стоит только повернуться к ним спиной, и они непременно ткнут тебе в спину ножом!

– Бо, ты не конструктивен, – явно теряя терпение, сказала Дебби и через короткую паузу добавила: – Послушай, Джордан. Как я уже сказала, она сейчас очень растеряна. Может, тебе стоит дать ей какое-то время, чтобы разобраться в себе. Тогда, возможно, она вернется к тебе. В любом случае есть одна вещь, которая может тебя обрадовать.

– Какая?

– Своего отца она ненавидит еще больше, чем тебя.

– Да, весьма утешительно, – сказал я. – Он бросил ее, когда ей было всего три года.

– Ну и что нам все это дает? – спросил Бо у Дебби. – Можешь высказать нам свое мнение?

– Мне не совсем удобно делать это сейчас, – ответила Дебби. – Может, если я схожу еще на одно собрание на следующей неделе, смогу узнать больше. Я уверена, что они ничего не подозревают. Меня приняли с распростертыми объятиями. Думаю, они были рады затащить еще кого-нибудь в свое ужасное общество.

– Это может занять много времени, – заметил Бо.

– У меня нет много времени, – выпалил я. – Моя жена не отстанет от меня с покупкой дома для нее, уж я-то ее знаю.

У меня было мало времени и по другим причинам, о которых я не мог рассказать Бо и Дебби. В следующем месяце мне предстояло явиться в суд и признать себя виновным, а к этому признанию приложить подробнейший финансовый отчет. Разумеется, все это будет сделано тайно. Ничто не будет предано огласке вплоть до следующего года, когда мое сотрудничество со следствием станет публичным фактом. Именно теперь, еще до подачи финансового отчета, лучше всего было бы продать дом в Олд-Бруквилле.

– Должен быть какой-то способ заставить ее расколоться, – сказал Бо.

– Может, мне подружиться с ней? – откликнулась бывшая актриса. – Что, если я появлюсь на следующем заседании, истерически рыдая, потому что мой муж избил меня или что-нибудь в этом роде? – Она сделала паузу. – Из того немногого, что я знаю о твоей жене, Джордан, можно сделать вывод, что она тут же бросится утешать меня.

«О господи!» – подумал я. Это прямая дорога в ад, и этого нельзя допустить. Ни за что!

– Отличная идея, Дебби. Ты даже могла бы пригласить ее куда-нибудь пропустить пару глотков и незаметно подпоить. Спиртное – это все равно что сыворотка правды. Послушай, что она скажет в подпитии. (Боже, что я говорю!) Кстати, я знаю отличное местечко, куда ты могла бы привести ее, называется «Бакрам Стейблз». Это старое логово васпов в Локаст-Вэлли. Там спокойно и довольно мило, можно сделать чистую запись без шумов.

– Это ужасно, – сказал Бо. – Нет, я не могу пойти на это, – пауза, – не выплатив Дебби премиальные. Если она, конечно, справится с этим заданием.

– Вот спасибо, – хмыкнула она. – Не волнуйтесь, я справлюсь. Возьму с собой луковицу и очищу ее в машине, прежде чем пойти на заседание. И войду к ним с потоками слез, струящимися по щекам.

Снова наступила короткая пауза.

– Боже! Это ужасно, – сказал Бо. – Так давайте же сделаем это!

– Я не могу это позволить, – убедительным тоном произнес я и добавил: – Но я не могу этому помешать, ведь это уже решено, правда? Что же я могу теперь сделать?

– Ничего, – ответил Бо. – Мы прошли точку невозврата.

– Отлично! – воскликнула Дебби. – Пошла за луком.

Члены клуба мужененавистниц встречались раз в неделю по средам. Каждая такая встреча длилась час, и все заканчивалось в восемь вечера. Было уже почти одиннадцать, а Бо все еще не звонил. Я расхаживал взад и вперед по гостиной, стараясь сохранять спокойствие, и подсчитывал в уме, сколько хорошей кармы я положил в свою копилку жизни.

Собственно говоря, Герцогиня сама напросилась на это, разве нет? Я хочу сказать, какой мужчина не хотел бы знать тайные мысли своей проживающей отдельно жены? Чем я хуже любого другого ревнивого мужа? Разница состояла лишь в том, что у меня были средства и возможности предпринять более серьезные шаги, чем большинство мужчин. Кроме того, если она была готова поделиться сокровенными мыслями с первой попавшейся… Тогда ее сокровенные мысли легко станут достоянием общественности.

Честно говоря, я был почти уверен в том, что получу хорошие новости. В конце концов, я поразмыслил над тем, что неделю назад сказала Дебби, и, отсеяв шелуху, увидел две простые истины. Первая – она все еще любит меня, но пребывает в растерянности. Вторая – со временем она так истоскуется по сексу со мной, что у нее не будет иного выбора, кроме как вернуться ко мне. Даже в тот день, когда мы вместе шли по берегу океана, она дважды намеренно поднимала тему секса: один раз назвала нас сексуальными маньяками (что, на мой взгляд, было очень даже хорошо), в другой – сказала, что мы только и делали, что кувыркались в постели (что может быть лучше?). Разумеется, до меня доходили тревожные слухи о Майкле Болтоне и ее персональном тренере, засранце Румыне Долбоклюве, но, в конце концов, это были только слухи.

Приободренный этими мыслями, я позвонил Магнуму и рассказал, что у меня происходит с Герцогиней.

– Будет ли Ублюдок возражать против того, чтобы я продал мой дом в Олд-Бруквилле и купил гораздо более дешевый в Хэмптонс? – спросил я его.

Магнум ответил утвердительно с осторожным оптимизмом. Сказал, что по уши занят переговорами с Ублюдком, с которым, как всегда, очень трудно иметь дело. Тем не менее он полагал, что Ублюдок отнесется благосклонно к моим попыткам сократить расходы. В любом случае он надеялся обо всем договориться к началу мая, когда мне предстояло явиться к судье Глисону и подать заявление о признании себя виновным.

И тут я услышал звонок телефона. Это Бо! Я бросился на кухню, но когда подскочил к телефону, замер на месте. Это звонил не телефон, а интерком, соединенный с телефоном. Кто-то стоял у ворот. Кого еще, черт побери, принесло? Я осторожно снял трубку.

– Кто там?

– Привет, дружище! Это я, Бо!

– Бо? Что ты тут делаешь?

– Впусти меня, это доставка на дом, дружище.

Я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и еще раз прокрутил сказанные Бо слова. Принесенные им новости могут быть только хорошими, решил я. Иначе зачем ему лично ехать так далеко, в Саутхэмптон? Если бы новости были плохими, он бы просто позвонил мне по телефону, если он, конечно, не из тех людей, которым нравится лично смотреть на горе и страдания других. Нет, конечно, Бо был не из таких! Как я мог даже подумать о нем такое? Бо был моим настоящим другом и тысячи раз доказал это. Просто он хотел лично передать мне хорошие новости.

– Эй, дружище! – рявкнул интерком. – Ты собираешься открыть мне калиточку или как?

– Да-да, извини, Бо!

Я набрал нужный код и направился к входной двери.

Спустя несколько минут мы сидели за обеденным столом под люстрой из кованого железа, которая стоила целое состояние. На деревянной поверхности стола лежал маленький магнитофон, который мы еще не включали. Бо рассказывал, как бывшая актриса Дебби Старлинг потрясающе сыграла свою роль и, без сомнения, заслужила «Оскара» – так ловко она втерлась в доверие к Герцогине.

– И фокус с луковкой сработал как нельзя лучше, – говорил мне Бо. – И вот Дебби адски рыдает и всхлипывает, по ее личику градом катятся слезы, пока она рассказывает твоей жене, как муж всячески оскорблял и обзывал ее. И, конечно же, м-м-м… Герцогиня искренне посочувствовала ей, потому что такова ее натура. Вот так эти двое и подружились еще до начала собрания.

Я кивнул и задумчиво почесал подбородок.

– Пока звучит неплохо, – пробормотал я. – Так что она говорила во время заседания?

Бо медленно покачал головой.

– Важно не то, что она говорила на заседании, а что она сказала после него.

– Да? – встрепенулся я. – Они пошли ужинать?

– Они пошли выпить, – ответил Бо, почесывая бороду. – Сам знаешь, in vino veritas. Истина в вине.

– Это интересно. И какие же истины нашлись в вине на этот раз?

Бо скривил губы и неодобрительно покачал головой.

– Думаю, можно перестать думать о покупке нового дома, дружище. Не рекомендую, учитывая сложившиеся обстоятельства.

Мое сердце сразу упало. Мною овладела безнадежность. Герцогиня меня обманывала! Какая низость! Неужели нет предела ее падению? Попытка манипулировать мной ради нового дома показывала полное отсутствие нравственности с ее стороны.

Тем временем Бо продолжал:

– Знаешь, я приехал к тебе сегодня, потому что отношусь к тебе как к другу, а не как к клиенту.

С этими словами он посмотрел на маленький, не больше колоды карт, магнитофон, потом снова поднял глаза на меня.

– Предлагаю сделку, дружище. Вся эта затея с магнитофончиком стоила мне пять кусков на круг. Но если ты скажешь, чтобы я уничтожил пленку до того, как ты ее прослушаешь, мы с тобой в расчете. За работу я заплачу Дебби из своего кармана. Но если ты скажешь, чтобы я все-таки нажал клавишу воспроизведения, то заплатишь мне сполна.

С замирающим сердцем я смотрел на магнитофон. Боже, какое ужасное маленькое устройство! Такое крошечное, незаметное… такое, черт его дери, обманчиво невинное! Это был вестник плохих новостей, генератор плохой кармы.

– Неужели все так плохо, Бо?

Тот пожал плечами.

– Я же сказал: истина в вине.

Медленно покачав головой, я улыбнулся, и это была самая печальная улыбка на свете. Потом усмехнулся, словно говоря: «Так мне и надо! Конец браку, конец ложным надеждам». Я был готов забить последний гвоздь в гроб моей семейной жизни с Герцогиней. Посмотрев другу в лицо, я твердо сказал:

– Жми на чертову клавишу. Будем слушать.

Бо кивнул и выполнил мою просьбу.

Поначалу был слышен только гул голосов и неясный шум, потом невнятный обмен репликами с официантом.

– Я прогоню запись до нужного места… – сказал Бо. – Вот, это они в «Бакрам Стейблз», сейчас будет тост. Слушай…

Я кивнул, уперся локтями в стол и сложил перед собой руки, потом уткнулся в них лбом, искоса глядя на зловредный магнитофон. Все это было так ужасно! Я шпионил за собственной женой, матерью моих детей! Как там сказал Бо? Тайные помыслы женщины…

И тут я услышал радостный голос Герцогини:

– За то, чтобы разорвать порочный круг!

И вслед за этим удивительно естественный ответ актрисы:

– Да! За то, чтобы разорвать узы созависимости!

Потом раздался звон бокалов.

– Как тебе это нравится? – прошипел Бо. – Раньше я и слыхом не слыхивал этой ерунды про какую-то там созависимость. Просто уму непостижимо!

Я кивнул, не поднимая головы. Снова заговорила Герцогиня. Она кляла меня на чем свет стоит, говорила, что я спал с проститутками, когда мы с ней уже были женаты. А чего же она хотела? Она же сама была сначала моей любовницей и отлично знала, на что я способен, задолго до того, как стала моей женой. А теперь еще и обвиняла меня в этом!

Следующая фраза заставила меня насторожить уши:

– Знаешь, недавно у меня был потрясающий секс, скажу я тебе. Последние несколько лет мне было так скучно с мужем в постели – все время в одной и той же позе…

Да как она посмела сказать такое? Она просто кастрировала меня перед Дебби, совершенно чужой ей женщиной. Да еще и нанятой мной! Как она могла сказать, что в постели я полный отстой? Такого никогда не было! Я всегда доводил ее до неистового оргазма, она называла меня маленьким принцем…

Тут я невольно бросил искоса взгляд на Бо, чтобы увидеть его реакцию. Смотрит ли он в мою сторону? Может, улыбается? Нет. Он не смотрел на меня и не улыбался. Он сосредоточенно и хмуро смотрел на магнитофон и машинально покачивал головой, как делает человек, пытающийся в чем-то разобраться. Неожиданно он поднял глаза. Я открыл рот, чтобы сказать что-то в свое оправдание, сказать, что обвинения Герцогини не имеют под собой оснований, но не смог вымолвить ни слова. Я просто не знал, что сказать. Герцогиня опозорила меня и перед Бо тоже. Любые оправдания с моей стороны сделают только хуже.

И тут Бо улыбнулся и покачал головой:

– Все это чушь собачья, дружище. Всякая баба говорит, что ей скучно в постели с мужем. Это в порядке вещей. Но если тебе подвернется случай снова оказаться с ней в постели, советую принять виагрочку, прежде чем трахать ее. Тогда ты проучишь ее как следует!

С этими словами он подмигнул мне и снова уставился на магнитофон. Я снова опустил голову на руки и приготовился дальше страдать.

– Знаешь, – продолжал голос на пленке, – было у меня что-то вроде маленького романа с личным тренером, и он оказался очень даже ничего (я так и знал!), но потом он мне надоел, и я стала встречаться с Майклом Болтоном. Знаешь такого? Он певец.

– Конечно, знаю! – раздался удивленно-восторженный голос Дебби. – Ну и как он тебе?

Голос Герцогини:

– Очень милый, такой романтичный! Мы провели уикенд вместе в отеле «Плаза», жили в президентском люксе. Он завалил весь номер свежими цветами.

Голос на пленке хихикнул.

– Ну я же говорю, он очень романтичный.

Я взглянул на Бо.

– Неблагодарная стерва! – прорычал я. – Знаешь, сколько раз я заваливал президентские люксы свежими цветами? Она забыла об этом?!

Бо понимающе кивнул и жестом показал на магнитофон.

– Ты послушай дальше, дружище. Вот где становится по-настоящему интересно.

Я с сомнением покачал головой и посмотрел на маленькое вредное устройство. «Ну, давай, делай мне больно!» – подумал я.

Голос Герцогини, пронзающий сердце кинжалом:

– Вообще-то были у меня и другие романы. Когда я была в Пенсильвании и узнавала там про созависимость, я встречалась там какое-то время с моим старым бойфрендом, просто так, хотелось вспомнить прошлое.

Пауза, потом голос стал гораздо оживленнее:

– А сейчас у меня роман с парнем, который владеет большой компанией по производству одежды. Мне он нравится, хотя немного скован эмоционально. Ладно, посмотрим, что будет дальше.

Голос актрисы:

– Значит, ты думаешь, муж купит тебе дом?

Голос Герцогини сразу потерял живость и прозвучал неожиданно утомленно:

– Над этим еще придется поработать. Он очень изворотлив, с ним надо уметь правильно обращаться. Я знаю, к примеру, что он до сих пор хочет вернуть меня, поэтому использую это в своих интересах. Знаешь, все время намекаю ему, что не все потеряно, что есть еще вероятность того, что мы снова будем вместе.

Пауза. Затем:

– Я знаю, что поступаю не совсем хорошо, но у меня больше нет выбора. Впрочем, я не буду слишком долго водить его за нос. Как только он купит мне дом, я тут же подам на развод. И буду жить дальше своей жизнью. Может, влюблюсь в кого-нибудь из местных подрядчиков или в какого-нибудь электрика. Вот было бы…

Бо нажал на клавишу «стоп».

– Ты услышал достаточно, дружище?

Я смотрел на Бо, не в силах вымолвить ни слова. На этой записи Герцогиня просто хоронила меня. Но из всего ею сказанного меня больнее всего ранили слова о том, что я снова и снова занимался с ней сексом в одной и той же позиции. Я лихорадочно пытался найти нужные слова, чтобы опровергнуть ее ядовитое высказывание и как-то оправдаться в глазах Бо. Но нужных слов не было. Я был окончательно и страшно опозорен. Теперь нужно было непременно заставить Дебби держать язык за зубами. Что она, должно быть, думает обо мне!

– С тобой все в порядке, дружище? – осторожно спросил Бо.

Я медленно кивнул.

– Да, со мной все хорошо, просто прекрасно.

Сделав глубокий вдох, я сумел выдавить улыбку.

– Все-таки, похоже, она все еще не приняла окончательное решение, да, Бо? Может, еще есть надежда?

Я начал тихо смеяться.

– Вот и молодец, – понимающе улыбнулся Бо. – Это лучше превратить в шутку, дружище.

Я кивнул и печально улыбнулся. Потом медленно оглядел свой прекрасный дом, любуясь его великолепием… Как же мало теперь все это значило для меня! Самым счастливым я был с Дениз, когда у нас ничего не было.

Бо протянул через стол свою массивную руку и положил ее мне на предплечье, слегка сжимая его, и совершенно серьезным тоном сказал:

– Послушай меня, дружище, потому что я не собираюсь говорить тебе всякую ерунду. Того, что произошло с тобой за последние полгода, не пожелаешь и врагу. Я понимаю. Это все ужасно. – Он медленно покачал головой. – Но ты должен сейчас сделать глубокий вдох и взять себя в руки. Пора быть мужчиной, понимаешь, дружище? Быть мужчиной, понимаешь?

– Да, понимаю, – кивнул я.

Он крепче сжал мою руку.

– Ни одна женщина не может взять над тобой верх, дружище. Ни жена, ни любовница, ни подруга, никто. За исключением одной. Ты знаешь, о ком я говорю, дружище?

Я снова кивнул, стараясь не заплакать.

– Это Чэндлер, – тихо сказал я.

– Вот именно, дружище, – Чэндлер. Теперь только она имеет для тебя значение, потому что все остальные женщины будут приходить в твою жизнь и уходить из нее. И только Чэндлер останется в ней навсегда. Ради нее ты должен сжать зубы и высоко поднять голову. И еще ради твоего маленького сынишки. – Бо задумчиво улыбнулся. – Я помню, как он родился и тут же чуть не умер от менингита. Никогда не забуду, как замерло мое сердце, когда Рокко позвонил мне в ту ночь из госпиталя и рассказал, что произошло. В ту ночь я пошел в церковь и молился за твоего сына.

Я кивнул, вытирая выступившую в углу глаза слезу.

– И это помогло. Он замечательный малыш, растет таким сильным…

– Да, замечательный ребенок, – улыбнулся Бо. – Он будет расти дальше, и наступит день, когда он будет смотреть на тебя, чтобы понять, что такое быть мужчиной и как он должен уметь выходить из любой ситуации, как бы жизнь его ни била. Такова жизнь, Джордан, – он повел широкими плечами. – Постоянные величины в твоей жизни – это только твои дети. Только ради них ты должен преодолеть все трудности, даже такие, как сейчас. Так или иначе, тебе предстоит выяснить, кто твои настоящие друзья, а кто только присосался к твоим деньгам. Помни, дружба, купленная за деньги…

– …длится недолго, – договорил я.

Бо кивнул.

– А верность за деньги…

– …и вовсе не существует, – снова договорил я.

– Точно, дружище.

С этими словами он достал из магнитофона кассету с записью и поднял ее в вытянутой руке. Потом сказал:

– Что касается меня, этого никогда не было. – Он сунул кассету во внутренний карман пиджака. – Ты ничего не должен мне за это, дружище. Мне нужна лишь твоя дружба, потому что я твой настоящий друг и всегда им буду.

Я знал, что так оно и есть.

Глава 16

Когда мужчина любит женщину

На следующее утро меня разбудил настойчивый телефонный звонок.

Трррр – тррр – тррр!.. Трррр – тррр – тррр!..

Я разлепил правый глаз и, ни на дюйм не отрывая головы от белой шелковой подушки, повернул ее направо и посмотрел на телефон будущего – технологическое чудо с двумя дюжинами красных мигающих индикаторов и самым противным на свете звуком звонка, похожим на чириканье крошечного воробья, запутавшегося в проводах. Телефон стоял на сказочно дорогом журнальном столике, который был частью гарнитура, разумеется.

Трррр – тррр – тррр! Трррр – тррр – тррр!

Боже! Кто это в такую рань? Нет, какая наглость! Я приподнялся на локте и сделал глубокий вдох. Белое шелковое стеганое одеяло валялось в ногах, прикрывая, впрочем, причинное место. Несмотря на то, что я был один, тщеславие заставило меня взглянуть на собственный обнаженный торс и прикоснуться пальцами к мышцам брюшного пресса. На ощупь они были твердыми, я был в отличной форме. Теперь это было для меня важно, поскольку я хотел привлечь внимание еще одной Герцогини. Однако еще важнее было остаться богатым.

Ну, по крайней мере, в моем распоряжении пока еще оставался мой особняк в стиле шэбби-шик, который сам по себе мог послужить мощным афродизиаком. Я оглядел спальню. От желто-коричневого напольного ковра за 150 000 долларов до потолка было футов тридцать. Кровать была вполне королевской. Толстые деревянные опоры, покрытые резьбой, которая делала их похожими на сосновые шишки, поднимались по четырем углам кровати, поддерживая балдахин из желто-коричневого индонезийского шелка в тон напольному ковру. Герцогиня любила эти чертовы балдахины. Шелк она тоже любила. В особняке было семь спален, и в каждой имелся шелковый, черт его дери, балдахин!

Трррр – тррр – тррр! Трррр – тррр – тррр!

Дьявол! Я протянул руку и взял хромированную трубку.

– Алло? – пробормотал я сонным голосом, ясно давая понять звонящему, что он выбрал не самое подходящее время.

Увы, в ответ я услышал звонкий и бодрый голос моей Созависимой.

– Проснись и пой, соня! – воскликнула Герцогиня. – Уже половина девятого! Через два часа у нас назначена встреча с агентом по недвижимости!

Весело, бодро, звонко!

Нет, какова наглость! Я просто онемел от возмущения. Интересно, что она скажет дальше? Что, специально для меня она сегодня побрызгается моими любимыми духами? Боже! Если бы я не дал обещание не раскрывать Дебби, я бы прямо сейчас сказал этой грязной Герцогине все, что о ней думаю.

Тем временем она все так же радостно щебетала:

– Просыпайся, соня-засоня! Сегодня первый день твоей новой жизни! Почему бы тебе не попросить Гвинни сварить чашку кофе?

– Гвинни приходит не раньше девяти, – безо всякого выражения пробормотал я. – К тому же мне совсем не хочется кофе.

Герцогиня тут же подхватила мою интонацию:

– Сегодня утром кто-то, кажется, очень недоволен. Почему бы тебе не открыть шторы и не впустить в комнату немного солнечного света? На улице чудесная погода.

В ярости сжав зубы, я медленно повернул голову налево и посмотрел на шелковые желто-коричневые шторы высотой футов двадцать. Чертовы шторы! Должно быть, они стоили целое состояние! Господи, как бы мне сейчас пригодились эти деньги наличными!

Неожиданно меня осенило!

– Знаешь что? – радостно воскликнул я. – Ты права! Надо открыть шторы. Подожди секунду, милая.

Протянув руку к журнальному столику, я взял пульт дистанционного управления, с помощью которого можно было управлять всем, что находилось в спальне, – от оконных штор до утопленных в стены светильников и развлекательного центра. В этот центр, стоявший прямо напротив кровати, входил телевизор с сорокадюймовым экраном высокого разрешения и стереосистема «Фишер» стоимостью 75 000 долларов, в которой, помимо всего прочего, имелся проигрыватель-автомат на триста компакт-дисков.

Но сначала шторы. Держа пульт в руке, я нажал квадратную кнопку «Шторы», и шторы плавно разъехались в стороны, открыв двустворчатые двери высотой двенадцать футов, которые выходили на веранду красного дерева. С нее открывался вид на Атлантику.

– Ах, какой свет! – сказал я подлой предательнице. – Подожди еще секунду, милая.

И нажал кнопку «Искать диск». На дисплее появилось новое меню. Я ввел слово «Болтон», и на экране появилась надпись «Лучшие хиты Майкла Болтона» вместе с его раздражающей фотографией (большой нос, узкое лицо и смехотворный хвостик на затылке) и списком семнадцати из его приторных любовных песен, бóльшую часть которых он украл у других, более талантливых музыкантов. Все эти песни предназначались для манипулирования умами и сердцами ничего не подозревающих женщин.

Мои зубы были все еще сжаты от ярости, когда я выбрал песню «Когда мужчина любит женщину» и нажал на соответствующую кнопку. Потом прибавил звука.

– Что ты там делаешь? – спросила все еще веселая Герцогиня.

– Ничего, – ответил я, уставившись на развлекательный центр в стиле шебби-шик. Раздались несколько щелчков, и проигрыватель-автомат сделал свое дело. – Просто ставлю музыку, чтобы начать день.

– Да? – несколько озадаченно спросила она. – Ну хорошо. Я скоро выезжаю. Я думала, мы проведем этот день вместе.

– Прежде чем ты сядешь в машину, Надин, думаю, тебе стоит знать, что у меня появились серьезные сомнения насчет покупки дома. Собственно говоря, я думаю, тебе нужно пожить пока в Олд-Бруквилле.

Ее тон сразу изменился.

– О чем ты говоришь? Я думала, мы с тобой все решили, – уже не так весело сказала она.

Тут, наконец, раздались первые ноты песни. Я сделал глубокий вдох, полный решимости не выдать себя.

– Да, но там тебе жить привычнее, – холодно проговорил я. – Там все твои затеи, типа курсов «Мамочка и я», кулинарных курсов и прочее. И я знаю, как тебе нравится твой персональный тренер Алекс… – я сделал короткую паузу, чтобы она получше расслышала имя засранца румына. – Вряд ли Алекс станет тратить на дорогу лишних полтора часа, если ты переедешь в Хэмптонс. Понимаешь, что я имею в виду?

– Он больше не тренирует меня, – нервно ответила она.

– Правда? А что случилось?

– Ничего особенного. Мы просто поссорились, вот и все.

Вот что происходит, когда трахаешься с собственным тренером! Но вслух сказать этого я не мог, потому что это скомпрометировало бы Дебби и Бо. Поэтому я сказал:

– Вот что происходит, когда трахаешься с собственным тренером! Начинаются ссоры!

Прости, Бо!

– О чем это ты? – возмутилась она.

– Неужели ты станешь отрицать, что ты трахалась с этим засранцем румыном? – ядовито прошипел я.

– Я… я не…

– Брось, Надин! Я знаю, что этот вонючий румынский Долбоклюв спал в моей постели! Я все знаю.

И тут я услышал отвратительный голос длинноволосого фигляра. Он пел: Когда мужчина любит женщину, он не может думать ни о чем другом…

Я на секунду поднес телефон к мощным динамикам и снова приложил к уху.

– …бы ты приглушить музыку? – услышал я обрывок фразы Герцогини.

– Разве это громко? – возразил я и снова поднес телефон к динамикам. Потом приложил телефон к уху и услышал крик Надин:

– …с тобой, Джордан? Прекрати! Зачем ты это делаешь?

– Зачем делаю что именно? – невинно переспросил я. – Слушаю Майкла Болтона или говорю о румынских долбоклювах?

– Кто тебе все это сливает? – в ее голосе послышалась паника.

– Брось, Надин, – прошипел я. – Ты забыла, с кем имеешь дело? Я уже давно знаю об этом.

– Чья бы корова мычала! – взорвалась Герцогиня. – Кто ты такой, черт побери, чтобы бросать камни в мой огород? Ты, что ли, ангел? А эта мерзкая еврейка, которая с утра до вечера сосала твой член? – Короткая пауза, потом Герцогиня заговорила снова: – Я знаю и о твоих русских девках. Потаскун! И навсегда им останешься. Горбатого могила исправит.

– Да, ты права, – прорычал я. – А ты гребаная созависимая, которая трахается с другими созависимыми. Такими, как тот вышедший в тираж гольфист из Пенсильвании. Что он тебе предложил? Бесплатные уроки гольфа в разных позах?

– Я… я не понимаю, о чем ты говоришь, – с неожиданным удивлением сказала Герцогиня.

– Я никогда не прощу тебя за то, что ты сделала, Надин, – процедил я сквозь зубы. – Ты бросила меня накануне суда, гребаная стерва!

– А ты столкнул меня с лестницы! – выпалила она в ответ. – Наркоман проклятый! Чтоб ты сдох в тюрьме!

– Ах, вот как? Ну, так и ты сдохни от своей созависимости!

И я бросил трубку.

– Чертова шлюха! – пробормотал я, глядя на телефон будущего.

Сделав глубокий вдох, я попытался успокоиться. Но тут телефон снова зазвонил.

Трррр – тррр – тррр! Трррр – тррр – тррр!

В ту же секунду я схватил трубку и заорал:

– Какого черта тебе нужно? Да пошла ты…

– Сам иди к черту, – раздался в трубке невозмутимый голос моего адвоката. – Что там у тебя? День с утра не задался?

– Привет, Грег, – обрадовался я. – Ну, как идут наши дела?

– Да пока никак, – ответил он. – А у тебя что стряслось?

Несколько секунд я размышлял, что сказать, потом произнес:

– Да ничего особенного. Небольшая перебранка с моей будущей бывшей женой.

– Понятно, – сказал Магнум. – Можно спросить, зачем у тебя там так громко орет Майкл Болтон, да еще и в половине девятого утра? Ведь этот парень просто отстой!

– Черт! Подожди секунду. – Я нажал кнопку «Стоп» на пульте управления. – Извини, я не поклонник Майкла Болтона, можешь мне поверить. Собственно, я собираюсь засунуть его диски в микроволновку, как только закончу говорить с тобой по телефону.

– Что так жестоко?

– Наш разговор конфиденциальный?

– Все наши разговоры имеют конфиденциальный характер.

– Ну да, конечно, – согласился я. – Дело в том, что я только что узнал, что Герцогиня спала с этим гребаным Майклом Болтоном. Представляешь?

– Правда? – слегка удивился Магнум. – Этот парень откровенный неудачник. Могла бы найти себе получше.

– Ну спасибо, Грег. Может, ты не совсем меня понял? Майкл Болтон, черт его дери, трахал мою жену!

– Когда вы были в браке?

– Нет! Уже после этого!

– Тогда почему ты так сердишься? Ты ведь тоже без дела не сидел. Ладно, я хотел спросить, можешь ты сегодня приехать в город?

– Зачем? Случилось что-то плохое?

– Я бы не сказал, что прямо уж плохое, – ответил он, – но не самое лучшее в мире. Я договорился с Джоэлом о твоей сделке.

– Как долго мои дома останутся в моем распоряжении? – быстро спросил я.

– Разные сроки для тебя и для Надин, – осторожно ответил он. – Но это лучше обсудить при личной встрече. Приезжай в город, мы закажем сэндвичей и поработаем за ланчем. Мне бы хотелось, чтобы на этой встрече присутствовал и Ник.

Несколько секунд я раздумывал, стоит ли настаивать на подробностях, но потом он сказал:

– Для тебя у меня есть и хорошие новости, и это касается твоего друга Джоэла. Так что выше голову! Жду тебя через несколько часов, договорились?

– Договорились, – улыбнулся я в трубку. – Буду к полудню.

И я повесил трубку телефона будущего, понимая, что слова Магнума могли означать только одно – Ублюдок собрался уходить из федеральной прокуратуры.

Мой высоченный адвокат сидел за своим столом. Чопорный выпускник Йельского университета сидел справа от меня, а я – напротив Магнума и фотографии, на которой он был запечатлен вместе с судьей Глисоном, когда они вместе работали в федеральной прокуратуре. Пока мы втроем лениво обсуждали свои недостатки в свинге [21], я периодически то выключался из общей беседы, то снова включался. И все время поглядывал на фотографию судьи Глисона, молясь о том, чтобы он в нужное время вспомнил о своей дружбе с Магнумом.

– …И я ударяю клюшкой по мячу, – продолжал говорить Магнум. – Поэтому я прижимаю правый локоть к бедру. Это и есть ключ к хорошему свингу!

«Да кому это интересно сейчас!» – подумал я, но вслух сказал:

– Да, это правда.

Господи, когда же мы, наконец, начнем обсуждать мое дело?

– Согласен, – вступил в разговор парень из Йеля, – но не в этом твоя проблема, Грег. У тебя слабый захват, и поэтому ты все время ударяешь по мячу не той частью клюшки. – Он пожал плечами. – Это же простая геометрия. Когда ты…

Господи Исусе! Спаси и сохрани!

Я снова выключился из разговора. Я сидел в офисе вот уже четверть часа, и пока все шло нормально. Как я и подозревал, Ублюдок собирался уходить из федеральной прокуратуры. Когда? Магнум не знал этого наверняка, но слышал от надежного источника, что он уйдет еще до конца года. Хорошая новость состояла в том, что уход Джоэла означал, что ходатайство о смягчении мне наказания будет писать кто-то другой. Значит, появлялся шанс, что этот другой окажется более благосклонным ко мне, чем Ублюдок.

Однако была и плохая новость. Ублюдок захочет сделать заявление о том, что я сотрудничаю со следствием, до того, как уйти из прокуратуры. Как сказал Магнум, для этого у него была тысяча причин, и не последняя из них та, что мое заявление о признании себя виновным (и последующее сотрудничество со следствием) он считал собственным большим успехом, который поможет ему стать партнером в одной крупной юридической фирме. Кроме того, здесь примешивался и эмоциональный фактор, поскольку Ублюдку хотелось получить свои пятнадцать минут славы во время пресс-конференции, на которой он скажет: «Я не только привлек Волка с Уолл-стрит к ответственности, но и превратил его в первоклассного осведомителя, тем самым значительно продвинувшись в деле искоренения мошенничества на американском рынке компаний малой капитализации».

Чего Ублюдок не скажет, так это того, что подобное мошенничество сейчас куда более распространено, чем во времена расцвета «Стрэттон». Фактически с проникновением Интернета во все сферы жизни махинации с ценными бумагами поднялись на совершенно новый уровень, и одному богу известно, сколько миллионов исчезает каждый день в результате мошеннических электронных писем, подставных форумов и фишинговых сайтов.

Впрочем, нельзя было отрицать, что уход Ублюдка был все же хорошей новостью для меня, поэтому мы все втроем чувствовали себя вправе поздравить друг друга с этим. Мои адвокаты, похоже, приписывали это успеху своей умной стратегии, я же был уверен, что тут большую роль сыграла моя неторопливость в качестве осведомителя, превзошедшая всякое терпение Ублюдка, которому надоело пахать на федеральное правительство за гроши. Так или иначе, все это было строго между нами и не подлежало огласке.

– …Правильная плоскость замаха, вот что важнее всего, – говорил тем временем парень из Йеля. – Это и есть мой секрет успешной игры на короткой траве.

Он многозначительно кивнул мне и Магнуму, который тоже кивнул в ответ.

Я улыбнулся и сказал:

– Проблема в том, что все мы полные профаны в гольфе, – я повел подбородком в сторону Магнума, – особенно ты, Грег. Так что, если не возражаете, было бы просто замечательно, если бы вы, парни, перестали мучить меня своими замахами и сказали, наконец, когда будут конфискованы мои дома?

Магнум улыбнулся.

– Разумеется. Твой дом будет конфискован первого января. Дом Надин – в июне следующего года.

– Хреново, – сказал я. – А как же четыре года, о которых ты трепался?

Магнум пожал плечами.

– Я же всегда говорил тебе, что с Джоэлом трудно договориться. Особенно теперь, когда он собирается уходить из федеральной прокуратуры и хочет до этого высосать из всех как можно больше крови.

– На самом деле, – добавил выпускник Йеля, – вчера дела обстояли еще хуже.

– Да, – подтвердил Магнум, – еще вчера Джоэл хотел, чтобы дом Надин в Олд-Бруквилле был конфискован одновременно с твоим, но мы уговорили его не торопиться с этим ради ваших детей. Так что в некотором смысле это можно считать нашей победой.

– Ага, победой, – саркастически сказал я. – Хреновая какая-то победа…

Я сделал глубокий и прерывистый вдох, потом медленно выдохнул.

– И сколько денег у меня останется?

– Восемьсот тысяч долларов, – ответил Магнум, – плюс каждому из вас остается по машине, плюс вся мебель и личные вещи. Тебе оставляют также все перечисленные в финансовом отчете долговые расписки. Сможешь получить по ним деньги?

Я задумался. Расписок было три, самая значительная из них – от Элиота Лавиня, на два миллиона долларов. Когда-то Элиот был моим главным подставным, отстегивавшим мне миллионы долларов наличными. В свое время он был легендой в индустрии одежды, его даже прочили в президенты «Перри Эллис» [22], а ему тогда не было еще и сорока. Но он, кроме того, был заядлым наркоманом и бабником (именно поэтому мы с ним так хорошо ладили) и в конце концов потерял все, включая работу. Я ни разу не разговаривал с ним с тех пор, как завязал, но и без этого знал, что вряд ли он сможет отдать мне долг. Он был совершенно разорен.

Вторая долговая расписка была от Вигвама на четверть миллиона долларов. Увы, Вигвам тоже сидел на бобах, и шансы получить от него деньги были еще меньше.

Оставался доктор Шлезингер, офтальмолог из Лонг-Айленда, женатый на Донне, подруге детства Герцогини. Дэвид был хорошим парнем, а вот Донна была, увы, настоящей шлюхой. Тем не менее он-то как раз мог расплатиться со мной, и я был уверен, что так он и сделает. Когда-то я одолжил ему 120 000 долларов на открытие собственной клиники, и теперь он хорошо зарабатывал.

Для меня хуже всего была неплатежеспособность Элиота Лавиня. Если бы у него были деньги, он непременно вернул бы мне долг! Мы с ним всегда были как кровные братья. Однажды я даже спас ему жизнь, когда он чуть не утонул в моем бассейне. Как ни парадоксально, ни Одержимый, ни Ублюдок никогда не выказывали большого интереса к Элиоту, несмотря на то что он сливал мне деньги наличными. Но меня это очень даже устраивало. Если они не хотели поднимать этот вопрос, то я тем более не хотел этого.

– Думаю, по одной из них я смогу получить долг, – сказал я. – Но это всего лишь 120 штук. По двум другим распискам деньги получить не удастся. Впрочем, это не имеет значения, потому что с моими расходами я останусь без гроша уже через полгода.

– Ну, придется затянуть пояс, – резонно заметил Магнум. – И скажи Надин, чтобы она тоже не разбрасывалась деньгами. Я не шучу, Джордан. Пора притормозить.

Я отрицательно покачал головой.

– Я не скажу Надин ни слова об этом. Какую бы ненависть я к ней ни питал, я не хочу волновать ее. Ведь у меня есть еще год, чтобы придумать, где и как она с детьми будет жить. И поверьте мне, я всеми правдами и неправдами сделаю так, чтобы это было очень хорошее место.

Магнум поджал губы и кивнул, словно онколог, готовый рассказать пациенту о смертельном диагнозе.

– К несчастью, мы должны сообщить ей об этом несколько раньше, чем тебе бы хотелось. Понимаешь, Джоэл хочет, чтобы она подписала уведомление о конфискации.

– Было хреново, а стало еще хреновее! – вырвалось у меня. – Что за день сегодня такой хреновый! – Я раздраженно покачал головой. – И когда я должен ей об этом сказать?

На лице Магнума мелькнуло нечто похожее на тень улыбки.

– Сегодня.

Когда я позвонил Герцогине и сказал, что мне нужно заехать к ней поговорить кое о чем, то был несказанно удивлен тем, что она не послала меня на три буквы. В конце концов, она была из Бруклина и, принимая в расчет наш последний разговор, должна была бы это сделать. А на языке Бруклина это означало бы: «Думаю, будет лучше, если мы с тобой какое-то время будем общаться через адвокатов». И потом, несколько часов спустя, когда я без чего-то пять вошел в дом и дети бросились ко мне в объятия с криками «Папочка приехал! Папочка приехал!», я был еще более удивлен тем, как искренне радовалась Герцогиня этому проявлению любви детей ко мне.

Она была непростой женщиной, и несмотря на всю мою злость и обиды, часть меня продолжала восхищаться ею. Она занималась самообразованием, самосовершенствованием; плохо это или хорошо, но она всегда стремилась к совершенству во всех аспектах жизни. Во многих отношениях она была тем, кем я никогда не мог быть: идеально красивая, в высшей степени уверенная в себе, окруженная психологической броней, защищавшей ее от ран и страданий. Иными словами, я был всем тем, кем она никогда не могла быть: знающий жизнь во всех проявлениях, финансово самостоятельный и слишком уязвимый в эмоциональном плане.

Будь это в другое время и в другом месте, мы могли бы, наверное, заняться любовью, потому что в конечном итоге нас сгубило не отсутствие любви, а то, что разрушало любовь, – деньги, наркотики, образ жизни «богатых и никчемных», ложные друзья… И, конечно же, «Стрэттон», это ядовитое дерево с ядовитыми плодами. Уцелели только наши дети, и за это я всегда буду благодарить бога.

Мы сидели на кухне за столом, я только что закончил рассказывать ей о предстоящей конфискации имущества во всех ужасных подробностях – даты, цифры и прочее.

Ее реакция потрясла меня.

– Мне очень жаль, – спокойно сказала она. – Я знаю, как много для тебя значит пляжный дом. Где же ты теперь будешь жить?

Я в изумлении уставился на нее. Неужели она это серьезно? После всего, что я только что ей сказал, она беспокоится о том, где я буду жить? А где будет жить она? А дети?

Я уже хотел наброситься на нее, но тут до меня неожиданно дошло – это не ирония. Просто она так долго жила без особых проблем, что полагала: так будет всегда. Для нее все всегда будет заканчиваться хорошо. Как ни странно, я знал, что она права.

Заставив себя улыбнуться, я сказал:

– Не волнуйся за меня, Надин. Со мной все будет хорошо. И не волнуйся за себя и детей. – Я посмотрел ей прямо в глаза. – О вас всегда позаботятся, что бы ни случилось.

Она понимающе кивнула, хотя, наверное, ни один из нас все-таки не понимал, что я имел в виду, говоря это. С величайшей искренностью она сказала:

– Я знаю, ты сделаешь для нас все, что в твоих силах. Ты знаешь, сколько тебе дадут?

– Пока неизвестно, – сказал я. – Джоэл уходит из федеральной прокуратуры, что хорошо для меня. Но все же мне придется отсидеть несколько лет. – Я пожал плечами, стараясь придать моим словам легкомысленный оттенок. – Это печальный финал, Надин. Ты будешь жить дальше своей жизнью, а я отправлюсь за решетку. – Я улыбнулся и подмигнул ей. – Хочешь поменяться со мной местами?

– Ни за что! – категорически замотала головой она. – Но обещаю тебе, дети будут всегда знать, что их отец хороший человек. – Она взяла меня за руку, как это сделал бы добрый друг. – Джордан, твои дети всегда будут любить тебя и ждать, когда ты освободишься.

Я тоже пожал ей руку, потом встал и подошел к высокому, от пола до потолка, окну. Опершись плечом о косяк, я стал не торопясь любоваться красотой своего дома и прилегающего к нему сада. Все было так чудесно! Газон был зеленым, словно тропический лес. Пруд с водопадом выглядели как на картине. Все могло бы быть совсем по-другому, не будь я таким идиотом.

Через несколько секунд ко мне присоединилась Герцогиня. Подойдя к окну, она задумчиво сказала:

– Красиво, правда?

– Да, трудно поверить, что когда-нибудь здесь будет жить другая семья. Ты меня понимаешь?

Она молча кивнула.

Неожиданно в моем мозгу мелькнуло приятное воспоминание.

– Послушай, помнишь, что мы делали в тот день, когда приехали заключать договор на покупку этого дома?

– Да, – хихикнула она. – Мы пробрались на территорию и занялись любовью на заднем дворе.

– Точно! – засмеялся я. – Хорошие были деньки, правда?

– Да, но мне больше нравятся другие.

Я с удивлением взглянул на нее.

– Да? И какие же?

– Самые первые наши дни, в той крошечной городской квартирке, – не задумываясь, ответила она. – Я тебя тогда так любила. Если бы ты только знал, Джордан… Но ты никогда не позволял себе полностью довериться мне, потому что был очень богат, когда мы познакомились. – Она сделала паузу, словно подыскивая нужные слова. – Я хочу, чтобы ты знал, я всегда была верна тебе, пока мы были вместе. Я ни разу не изменила тебе. А то, что произошло между нами сегодня утром по телефону… – она снова замолчала и с отвращением покачала головой, словно недовольная сама собой, – с моей стороны это было ужасно, и я очень сожалею об этом.

– Я тоже, – подхватил я. – Я тоже вел себя отвратительно.

Она кивнула.

– И еще я хочу, чтобы ты знал: я не пыталась манипулировать тобой, прося купить дом в Хэмптонс.

Ну да! Конечно!

– Я хочу сказать, может, в конце так оно и было, но не с самого начала. Когда я в первый раз заговорила с тобой об этом, я думала, у нас с тобой есть второй шанс. – Она замолчала на мгновение. – Но потом, в последние несколько недель, я поняла, что этого шанса нет. Слишком много плохого произошло между нами – слишком много обид, боли, дурных воспоминаний. Не хочу говорить дешевыми штампами, но мне кажется, мы определенно побили все рекорды по безумным связям. Ты меня понимаешь?

Я грустно улыбнулся, зная, что она права.

– Да, похоже, это так, – сказал я, – но какое-то время это было даже забавно, по крайней мере сначала. – Я заговорил бодрее. – Как бы то ни было, у нас двое прекрасных детей, и я буду всегда любить тебя за это. – Я протянул ей руку ладонью вверх, словно она была настоящей герцогиней. – Пойдем, Герцогиня. Давай поднимемся к детям и поцелуем их. А потом я уеду.

Она улыбнулась, приняла мою руку, и мы вышли из кухни, потом прошли через гостиную, мраморный вестибюль, поднялись по величественной, богато убранной лестнице на второй этаж.

Там я повернул направо, к детским спальням, а она налево – к хозяйской спальне. Поскольку мы все еще держались за руки, мы стали похожи на паруса, надуваемые разными ветрами. Я озорно улыбнулся:

– Что ты делаешь?

Она смотрела на меня, поджав губы, словно задумавший шалость ребенок. Потом едва заметно кивнула головой в сторону спальни.

– Пойдем со мной, – лукаво улыбнулась она.

У меня глаза чуть не выскочили из орбит.

– Что? Ты хочешь заняться со мной любовью сейчас, когда я сказал тебе, что дома будут конфискованы?

Она с готовностью кивнула.

– Да, сейчас самое подходящее время. Я никогда не была охотницей за твоими деньгами…

Я подозрительно прищурился, и она слегка смутилась.

– Ну хорошо, хорошо: деньги тоже имели значение, но ведь я могла выйти замуж за любого богатого мужчину! Но я выбрала тебя, потому что ты был интересным. Ты и сейчас остаешься таким. – Она подмигнула мне. – Ну, пойдем! Давай сделаем это в последний раз, пока не развелись.

– Иди, я за тобой, – радостно сказал я.

В следующую секунду дверь спальни захлопнулась за нами, и мы повалились на белое шелковое стеганое одеяло, расшитое тысячей крошечных жемчужин.

Мы стали страстно целоваться. Какая первобытная страсть! Какая безудержная сексуальность! Такого никогда еще не было! От Герцогини так хорошо пахло, что я почти терял сознание. Я хотел эту женщину, хотел обладать ею в буквальном смысле целую вечность.

– Я люблю тебя, – простонал я.

– Я тоже буду всегда тебя любить, – простонала она в ответ.

«Сука!» – подумал я.

– И я, – сказал я, и мы стали сбрасывать с себя одежду.

Да! Герцогиня была без лифчика! И я прижался голой грудью к ее обнаженным соскам, животом к ее животу – как мягко, как горячо! Герцогиня вся пылала от страсти. Я уже не мог трезво соображать!

Неожиданно она прервала поцелуй и взволнованно посмотрела на меня. Прерывисто дыша, она пробормотала:

– Надеюсь – пых, пых! – ты не собираешься – пых, пых! – остаться здесь на ночь. – пых, пых! – Мне невыносима – пых, пых! – мысль о том, что – пых, пых! – завтра утром я проснусь с тобой в постели. Пых, пых!

«Сука!» – подумал я.

– Разумеется, не собираюсь. – пых, пых! – Завтра утром – пых, пых! – у меня назначена встреча – пых, пых! – в Саутхэмптоне. Пых, пых!

– Вот и хорошо! – пробормотала она. – Давай займемся любовью! Пых, пых!

Мы сбросили с себя остатки одежды. Ноги Герцогини – само совершенство! Такие гладкие, такие гибкие! Роскошные бедра, узкие щиколотки, круглые ягодицы! Моя нервная система была перегружена тактильными ощущениями, и мне это очень нравилось.

– Поцелуй меня нежно-нежно, – простонала Герцогиня, – как ты всегда это делал…

Да, я буду целовать ее нежно и долго, как всегда это делал, а потом займусь с ней любовью так, как всегда это делал, – я сверху, роскошные ноги Герцогини обнимают меня за талию, чтобы усилить трение… Ей всегда нравилась эта поза.

С огромной нежностью я обнял ладонями ее щеки, прикоснулся губами к ее рту и стал целовать ее медленно, нежно, впитывая каждую молекулу ее естества. Ее губы превосходно пахли и с готовностью отвечали на мои ласки, как это всегда было.

Так мы лежали и целовались целую вечность.

Наконец, я оторвался от ее губ, посмотрел в ее сказочно голубые глаза и решил предпринять последнюю совместную с ней попытку.

– Я все еще люблю тебя, – тихо сказал я, мысленно молясь, чтобы она повторила мои слова.

– Я тоже тебя люблю, – сразу откликнулась она. – Давай займемся любовью, милый!

Она любит меня!

Вдруг она сказала:

– Подожди секундочку, я повернусь, чтобы можно было сделать это сзади.

Ее слова стали для меня шоком.

Невероятно быстро она выбралась из-под меня и встала передо мной на четвереньки спиной ко мне. Потом она сложила руки на груди и по-кошачьи выгнула спину, выставив пухлый зад.

– Давай, возьми меня за руки и обними сзади, – торопливо сказала она.

«Сука! – подумал я. – Пока меня не было, она научилась новому трюку! Какое оскорбление! Кто ее научил этому… этой собачьей позе со скрещенными руками? Этот мерзавец с хвостиком на затылке? Или тот гольфист? Или – что еще хуже – румынский долбоклюв?»

Тут она повернула ко мне свою светловолосую головку и вопросительно уставилась на меня.

– Чего ты ждешь? – пых, пых! – Давай же! Такого больше не будет.

Я молча смотрел на нее.

Она кокетливо улыбнулась.

– Давай же, дурачок! Тебе понравится!

«Сука!» – подумал я. И улыбнулся в ответ.

В тот вечер четверга мы долго и страстно занимались любовью. Вспоминая прошлое, я думаю, мы оба знали, что это было в последний раз. Я до сих пор не знаю, почему так вышло, но подозреваю, что это было как-то связано со своеобразным подведением итогов. Нам обоим хотелось поставить жирную точку. Вместе мы пережили много горя и радости, теперь настало время разойтись в разные стороны. В глубине души я понимал, что мы всегда будем любить друг друга.

Часть III

Глава 17

Искусство саморазрушения

Три месяца спустя

Мы как раз были над Стэтен-Айлендом и уже почти у границы штата Нью-Джерси, когда мне вдруг пришло в голову, что я ни за что не успею вернуться вечером в Саутхэмптон к моему «комендантскому часу». Машинально я потянулся к левой ноге и, засучив штанину, смущенно проблеял что-то невразумительное:

– Эээ… я не был до конца честен с тобой, Кайли. Эта штуковина у меня на щиколотке… ну, в общем, это не пейджер… – И тут внезапно раздался этот жуткий пронзительный вой, и пилоты в кабине впереди засуетились, нервно поглядывая на оранжевые огоньки на приборной панели нашего вертолета. «Сикорский S-76» продолжал нестись на запад в сторону Атлантик-Сити со скоростью ста сорока узлов и вдобавок при попутном ветре.

А потом вдруг вой внезапно стих. Кайли, сидевшая слева от меня, вжалась в сиденье, обитое роскошной рыжевато-коричневой кожей, вцепившись в ремень безопасности. Казалось, она вот-вот разразится слезами.

– Я… я никогда раньше не летала на вертолете, – пролепетала Кайли. На ней было шикарное мини из алого шелка, за которое мне только что пришлось выложить две тысячи баксов в одном из самых роскошных магазинов Саутхэмптона. – Они всегда издают такие кошмарные звуки?

– Ну да, – непринужденно кивнул я. – Постоянно.

Кайли я подцепил всего каких-то пару часов назад, так что не знал о ней практически ничего – только то, что ей недавно стукнуло двадцать два, что выросла она в Ванкувере, провинция Британская Колумбия, Канада, а в Нью-Йорк приехала, чтобы сделать карьеру в модельном бизнесе. Впрочем, как я вскоре узнал, карьера Кайли закончилась, так и не начавшись, а все благодаря ее привычке питаться чем попало, из-за чего она то поправлялась, то худела сразу фунтов на тридцать. На сегодняшний день в ней было добрых сто тридцать фунтов, что для модели ростом всего пять футов восемь дюймов, согласитесь, многовато, так что Кайли пока сидела без работы. Тем не менее выглядела она роскошно – правильные черты лица, кожа цвета свежего меда, пухлые губы, высокие скулы и карие глаза миндалевидной формы.

В этот самый момент наш вертолет вдруг заложил крутой вираж и резко пошел на снижение. Глаза у Кайли просто полезли на лоб.

– О господи! – взвизгнула она. – Что теперь-то не так?! Мы падаем, да?!

Я успокаивающе сжал ее руку:

– Не думаю, – и мысленно добавил: «Да просто потому, что со мной всегда так. Почему-то со мной вечно происходит то, что другие счастливчики видят только в кино, – самолеты падают, машины разбиваются, яхты тонут, кухни взрываются, вертолеты пикируют в океан исключительно затем, чтобы спасателям было чем заняться. Но, Кайли, выше нос – потому что я, как кошка, всегда приземляюсь на четыре лапы!»

Впрочем, все эти мысли я благоразумно предпочел оставить при себе.

В этот момент второй пилот, обернувшись, слегка сдвинул плексигласовую перегородку, отделявшую кабину пилотов от пассажирских кресел. Просунув нос в образовавшуюся щель и нацепив на лицо уверенную улыбку, он объявил:

– У нас тут кое-какие технические проблемы, поэтому придется совершить аварий… в общем, промежуточную посадку в Тетерборо. – Он подмигнул Кайли: – Не волнуйтесь, юная леди. До Тетерборо всего пара миль лету. Все будет хорошо, – с этими словами он задвинул перегородку, наклонился к первому пилоту и принялся что-то оживленно ему говорить.

Я покосился на Кайли, на лице которой до этого момента сияла счастливая улыбка – теперь в нем не было ни кровинки, да и кожа цвета меда как-то разом поблекла, – и успокаивающим жестом обнял ее за плечи.

– Расслабься, крошка. Знаешь, мне случалось бывать и не в таких передрягах, и я всегда выходил сухим из воды. Я везучий, – я крепко сжал ее руку. – И вообще, тебе же всего двадцать два – рановато умирать, тебе не кажется?

Кайли печально покачала головой и залилась слезами:

– Да, но я же соврала! Это неправда! На самом деле мне всего семнадцать! – И тут до меня дошло, что я капитально влип.

Совращение несовершеннолетней – чертовски скверная штука. Нет, конечно, я знал, что порог совершеннолетия в разных штатах разный, но штука в том, что мы сейчас готовились сесть в аэропорту Тетерборо, и я вдруг стал гадать, по законам какого штата, Нью-Йорк или Нью-Джерси, меня станут судить, если вдруг застукают в постели с Кайли? Вылетели мы из Саутхэмптона, штат Нью-Йорк, а в этом штате совершеннолетие наступает в семнадцать лет… но летим-то мы в Атлантик-Сити, штат Нью-Джерси, а там как считается этот возраст? Этого я не знал. И в этом-то и была вся загвоздка, поскольку именно там, в гостеприимном люксе казино «Трамп Касл», я и планировал заняться совращением Кайли. «Так с какого же возраста девушка считается совершеннолетней в штате Нью-Джерси», – лихорадочно соображал я.

Естественно, спрашивать об этом у пилотов я не собирался, поскольку Кайли сидела рядом – тем более что при внимательном рассмотрении она вполне могла бы сойти за тинейджера. Да и аппетитный жирок, который я вначале списал на неразборчивость в еде, вообще говоря, больше смахивал на детскую пухлость подростка, который все еще растет.

И все-таки я не чувствовал за собой особой вины, поскольку хорошо помнил тот момент, когда впервые положил глаз на Кайли. Я увидел ее обнаженной в душе на первом этаже моего дома – соблазнительная растительность на ее теле имелась именно в тех местах, где и положено, а упругие грудки выглядели достаточно пышными, чтобы принадлежать взрослой женщине. И к тому же она была не одна! Рядом с ней отиралась еще одна совершенно голая девица – голубоглазая блондинка по имени Лайза, выглядевшая не менее взрослой, чем Кайли, – и вдобавок они слились в страстном поцелуе, при этом явно находясь на вершине экстаза.

В общем-то, ничего странного в этом не было. Подумаешь, две юные модельки, которых я видел впервые в жизни, пробрались в мой дом, чтобы принять вместе душ! Да к середине июля каждая собака в Хэмптонс уже знала, что на Мидоу-Лейн есть шикарный особняк, куда любая смазливая девчонка, нацепив на мордашку улыбку, может явиться в любое время и тусить там, сколько ей заблагорассудится. Правда, я первый готов был признать, что это отвратительно. Но раз уж моя жизнь и так могла в любой момент пойти прахом, так почему бы не проделать это с шумом и треском?

Именно это и навело меня на мысль провести последнее лето на Мидоу-Лейн в обществе юных старлеток, тем более что детей мы с Герцогиней договорились забирать к себе по очереди.

Чэндлер, которая росла настоящей папиной дочкой, такой порядок вещей вполне устраивал, может, потому, что излюбленным ее развлечением в то лето было изводить девиц, крутившихся вокруг ее отца. Она никогда не упускала случая заявить во всеуслышание, что роскошный ресторан, куда он их водил, или бутик, где он покупает им тряпки, мол, те же самые, где он бывал с дюжиной их предшественниц. Ты обычная шлюха, недвусмысленно говорила Чэндлер. Не пройдет и недели, как твое место займет другая, только покрасивее и помоложе.

Зато Картеру, похоже, было все равно. Он был совершенно счастлив, часами не вылезая из стоявшего на открытом воздухе джакузи – слово, которое он и выговорить толком не мог, говорил: акудди. А если он не плескался в джакузи, то его следовало искать в телевизионной комнате – закрывшись там, он часами смотрел «Могучих рейнджеров», а полураздетые модельки усаживались вокруг него в кружок, гладили его по голому животику, обещая сделать что угодно, если Картер одолжит им свои ресницы на время очередной фотосессии. А я, украдкой наблюдая подобную сцену, сильно подозревал, что когда-нибудь мой сын будет горько жалеть, что в свое время шуганул всех этих юных красоток, чтобы не мешали ему смотреть его обожаемых «Могучих рейнджеров».

К слову сказать, именно тогда, в последних числах июня, я впервые услышал о существовании некоего Джона. Первой упомянула о нем Чэндлер, небрежно пояснив, что это, мол, «новый мамин приятель, откуда-то из Калифорнии». Джон. Поначалу я даже не обратил особого внимания на ее слова, хотя негромкий голосок в моей голове настойчиво твердил: «Это может стать проблемой!» Нет, дело не в том, что у Герцогини наконец появился постоянный дружок, – это меня как раз не волновало. Не устраивало меня другое – что этот ее «приятель» жил на другом конце страны. Влюбись она в него, еще, чего доброго, вздумает переехать в Калифорнию, чтобы быть поближе к любимому.

Я почти ничего не знал об этом парне, только то, что он чуть старше меня, при этом весьма богат (кто бы мог подумать?) и вдобавок ему в Лос-Анджелесе принадлежит крупная фирма, занимающаяся производством детской одежды. Меня так и подмывало отправить Бо, чтобы он разнюхал детали, но я все-таки подавил в себе это желание, решив: пусть все идет своим чередом. В конце концов, Герцогиня имела полное право поразвлечься, а шанс, что она влюбится в этого Джона, был не слишком вероятен.

Единственное, что меня волновало в то время – помимо того факта, что наличные у меня таяли с угрожающей быстротой, – это с каким маниакальным упорством ФБР охотится на Шефа. Собственно говоря, за последний месяц я пару раз смотался в Нью-Джерси, пытаясь вовлечь Шефа в разговор о наших прежних делишках, который я смог бы записать на диктофон. Однако Шеф был тертый калач и не спешил заглатывать крючок. Тем не менее в Бюро были уверены, что у меня получится. Будучи мошенником до мозга костей, считали они, Шеф рано или поздно не устоит перед искушением.

По странной иронии судьбы именно эти две поездки в Нью-Джерси и стали причиной, почему я с такой легкостью поддался на уговоры Кайли слетать в Атлантик-Сити. Было часов одиннадцать утра, я как раз готовил завтрак для них с Лайзой, когда Кайли вдруг предприняла нечто вроде мозгового штурма.

– Послушай, обещай, что как-нибудь свозишь меня в Атлантик-Сити и научишь играть в рулетку!

Сложность в том, что перед Кайли невозможно было устоять. И дело было даже не в хорошенькой мордашке, просто мне импонировал ее характер. Кайли была живой и по-детски непосредственной, что я тогда отнес за счет ее полученного в Канаде канадского воспитания, совершенно упустив из виду, что она, в сущности, еще совсем ребенок.

– А ты что, никогда не была в Атлантик-Сити? – спросил я.

– Не-а, – с невинным видом протянула она. – Так свозишь меня туда?

Теперь-то я, конечно, припомнил, что тон, которым это было сказано, больше пристал маленькой девочке, которая просит дедушку сводить ее в зоопарк. Когда я машинально спросил, сколько ей лет, Кайли беспечно ответила: «Двадцать два. А тебе?»

А я-то, дурак, поверил ей на слово. И принялся прикидывать, сильно ли мне влетит, если я возьму вертолет и слетаю в Атлантик-Сити, – ведь я в это время находился под домашним арестом.

В конце концов я решил, что здесь есть по меньшей мере два неприятных для меня момента. Первый – я выезжаю за пределы штата Нью-Йорк, не поставив в известность моего офицера по досудебному надзору. И второй – вероятность того, что я застряну в Атлантик-Сити, нарушив условия «комендантского часа» (срока возвращения домой). Что до азартных игр, меня это несильно волновало, поскольку азартные игры в Атлантик-Сити совершенно легальны. Не волновала меня и необходимость прихватить с собой пятьдесят штук наличными – поскольку именно такая сумма должна была убедить Дональда Трампа одолжить мне вертолет. В конце концов, в сейфе у меня в спальне лежало вдвое больше, что, в свою очередь – по чистой случайности, – составляло как раз ту сумму, которую я задолжал правительству в счет конфискации моего имущества (в действительности у правительства просто так и не дошли руки его конфисковать). И кто меня осудит, подумал я, если я одолжу у правительства США жалких несколько баксов?

Никто, решил я. Поэтому я позвонил в казино, потом заказал вертолет, прошвырнулся с Кайли по магазинам, после чего, сделав, так сказать, небольшой заем у федерального правительства, отправился в гелипорт.

И вот спустя шесть часов я застрял в Тетерборо – торчу в каком-то ветхом ангаре, с малолеткой-скороспелкой, а комендантский час, между прочим, вот-вот наступит. А то, что я удрал в Джерси, на фоне всего этого просто детские шалости.

– Получается, мы никуда не летим? – прощебетала Кайли.

Бросив взгляд на часы, я угрюмо покачал головой.

– Не знаю, Кайли. Уже девять, а к полуночи я должен быть дома.

Кайли мгновенно надулась.

– Печально.

– Да, знаю, – сочувственно кивнул я. И вдруг задумался – мне впервые пришло в голову, что мой «комендантский час» все-таки не настоящий комендантский час. Или все же настоящий? Ну, в общем-то, формально, конечно, да, но если отбросить формальности… иначе говоря, столь безобидное нарушение режима, да еще воскресным вечером, скорее всего, останется незамеченным. Да, возможно, компания, которая мониторит мой браслет, позвонит Патрику Манчини, моему надзирающему офицеру, но Пат с его порядочностью наверняка решит, что браслет просто барахлит. Я хочу сказать, все эти штуковины то и дело ломаются, разве нет? Ну да, конечно, это наиболее вероятный вариант, убеждал я себя… и потом, Пат уверен, что мне и в голову не придет куда-то лететь, разве нет? Ну конечно, уверен, вдобавок он знает, что я с самого начала сотрудничал с федеральными властями, даже согласился выступить свидетелем обвинения…

В этот момент на пороге появился один из пилотов.

– Всего лишь указатель уровня топлива барахлит, – с улыбкой объявил он. – Есть хорошая новость – минут через двадцать его починят.

Кайли принялась дергать меня за рукав, словно говоря: «Ура! Теперь мы сможем лететь в Атлантик-Сити!»

– А плохая новость? – с понимающим видом осведомился я.

Пилот пожал плечами.

– Ну, мы взлетели с опозданием, поэтому слегка выбились из графика. Так что вам придется подождать, пока пришлют двух новых пилотов. Думаю, они появятся где-то через час.

Совсем сбитая с толку Кайли уставилась на меня.

– И что это значит? – упавшим голосом поинтересовалась она.

Это значит, так всегда бывает, если летишь за компанию с Волком с Уолл-стрит. Все, что может пойти не так, обязательно пойдет не так, – едва не брякнул я сгоряча. Но, к счастью, вовремя прикусил язык.

– Это значит, что мы тут застряли.

Ответом мне был еще один мученический взгляд.

– То есть мы все же никуда не летим?

Покосившись на Кайли, я пожал плечами.

– Дай мне немного подумать, – я снова прокрутил в голове ситуацию. Итак, о том, чтобы переспать с Кайли, можно смело забыть; она еще малолетка. Но, с другой стороны, играть я пока не разучился, чем черт не шутит, возможно, мне и удастся зашибить пару баксов. Я повернулся к пилоту:

– В этой дыре откуда-нибудь можно позвонить?

Он ткнул пальцем в висевший на стене телефон.

– Спасибо, – кивнул я.

Пару секунд спустя на автоответчике Пата Манчини появилось мое сообщение. В нем я лаконично сообщил, что случайно застрял «в городе» – благоразумно не упомянув, о каком именно городе идет речь, – поэтому вернусь позже, возможно, завтра утром. Повесив трубку, я какое-то время тупо разглядывал телефон, гадая, не совершил ли я только что большую ошибку. «Нет!» – решил я. В конце концов, у бедняги Пата и без меня хлопот полон рот с насильниками и убийцами, а я к тому же твердо решил, что даже пальцем не трону Кайли. Мысленно похвалив себя за это, я по-отечески улыбнулся ей.

– Все в порядке, милая. Мы летим.

– Йе-с-с-с! – восторженно завопила она.

Решение было принято.

Каждому известно, что у Дональда Трампа самая отвратительная стрижка по эту сторону «железного занавеса», но деньги этот ублюдок умеет делать, с этим не поспоришь! В Атлантик-Сити ему принадлежали целых три казино: «Трамп Плаза», «Тадж Махал» и «Трамп Касл». Я отдал предпочтение «Каслу», поскольку на крыше у него имелась вертолетная площадка, так что при необходимости можно было быстро войти и еще быстрее свалить оттуда. А это немаловажно в таком городе, как Атлантик-Сити, поскольку царящая тут атмосфера всеобщего падения нравов способна отправить проигравшегося вчистую игрока в такой нокаут, что в порыве отчаяния он выбросится из окна.

Но тут я заметил нечто такое, что меня слегка озадачило.

Отстегнув ремень безопасности, я отодвинул перегородку.

– Прошу прощения, – обратился я ко второму пилоту вечерней смены, кивком головы указав на крышу казино «Касл», которая быстро таяла вдалеке. – Разве мы сегодня садимся не на крышу?

– Понятия не имею, – пожал плечами второй пилот. – Нам велено садиться на пирсе. Больше я ничего не знаю.

– Хм-м-м, – промычал я. – Может, на крыше какой-то ремонт?

– Я не в курсе, – бросил пилот. Не прошло и нескольких минут, как мы с Кайли уже оказались на заднем сиденье гольфмобиля, за рулем которого сидел водитель казино «Трамп Плаза». Рядом с ним на сиденье устроился распорядитель в форме того же казино. Его седая шевелюра и безукоризненные манеры производили потрясающее впечатление. Я нагнулся к нему.

– Простите, ничего не понимаю. Когда я сегодня звонил договориться обо всем, то специально просил оставить за мной номер в «Трамп Касл».

Распорядитель ослепительно улыбнулся, продемонстрировав безупречные зубы.

– Вероятно, какая-то ошибка, такое случается сплошь и рядом. С другой стороны, все мы, как-никак, члены одной большой семьи Трамп.

– Все в порядке? – всполошилась Кайли. – У тебя расстроенный вид.

Я взял ее за руку.

– Нет, нет, все прекрасно, милая. Небольшая путаница. Но когда путешествуешь со мной, это, так сказать, входит в программу.

Кайли захихикала, как школьница.

– Кстати, – с тонкой усмешкой вмешался распорядитель, – только сегодня видел у нас вашего старого приятеля Элиота Лавиня. Видели бы вы, как он всех там поимел!

– Вы хотите сказать – он снова играет?! – с недоверием переспросил я.

– Ну да… а почему вас так это удивляет? Он ведь игрок, разве нет?

– Да, конечно, игрок, – задумчиво кивнул я. – Но последнее, что я о нем слышал, это что он человек конченый.

Распорядитель с улыбкой покачал головой.

– Вовсе нет, – знающим тоном завил он. – Насколько я знаю, он снова гребет миллионы. Основал свою линию хип-хоп-одежды, название точно не помню, то ли «Фэт-Фарм», то ли «Фубу»…

Кайли, это дитя мира моды, моментально встрепенулась.

– Ой, я слышала о «Фэт-Фарм»!

– Клиника для похудения? [23] – не удержался я. – Ты-то что там забыла?

Отпустив мою руку, Кайли шутливо шлепнула меня по плечу.

– Да не клиника, умник! Просто FAT и P-H-A-T произносится одинаково! Такой сленг, сечешь? Ну, в смысле, крутой, суперский, отпадный. Типа «крутое казино»! Или «отпадная девчонка».

– В самую точку, – поддакнул распорядитель.

– Вероятно, – согласился я, улыбнувшись Кайли. Та в ответ просияла.

– А кто такой этот Элиот Лавинь? – поинтересовалась она.

Мы с распорядителем молча переглянулись.

– О, просто один из моих старых приятелей, – беззаботно бросил я. Тот самый, что зажал мои кровные два миллиона баксов, которые я теперь могу стребовать назад, мысленно добавил я. – Весьма колоритная личность.

– Наверное, симпатичный парень, – бросила ничего не подозревающая Кайли.

Мы с распорядителем снова обменялись понимающими взглядами. Еще через пять минут мы с Кайли, держась за руки, словно парочка юных влюбленных, уже входили в казино. Кайли с интересом крутила головой по сторонам, разглядывая игорные столы, автоматы, зеркала и пульсирующие светильники, и на лице ее был написан благоговейный восторг – точь-в-точь пятилетняя девочка из какого-нибудь богом забытого городишка в штате Айова, впервые попавшая на Таймс-сквер.

Я уверенной походкой прошествовал к игорному столу, увлекая ее за собой.

Вокруг него сидели шестеро мужчин, все, как один, с отчаянным видом игроков-неудачников.

– Теперь смотри, – понимающе подмигнув, шепнул я Кайли, с дьявольской ухмылкой открыл синюю спортивную сумку, выгреб из нее пятьдесят штук наличными и швырнул на игорный стол. После чего, вскинув глаза на возвышающегося над столом портье, громилу добрых шести с половиной футов ростом и с усищами, смахивающими на велосипедный руль и, видимо, совершенно не подверженными силе тяжести, небрежно бросил: – Фишки, пожалуйста!

На мгновение в зале повисла тишина – сидевшие за столом ошеломленно переваривали мои слова. О да! Волк вернулся! Погодите, вы еще увидите его в игре! О-о-о… Я чувствовал себя просто отлично. Ну просто как какой-нибудь Джеймс, мать его, Бонд!

Громила-портье улыбнулся.

– Выдайте мистеру Белфорту фишек на двадцать тысяч, чтобы он мог начать игру, пока мы рассчитаем его. – И мне тут же отсыпали фишек на двадцать штук.

Кайли была потрясена.

– Откуда они тебя знают? – прошептала она.

«О, я вас умоляю! – подумал я. – Да меня тут каждая собака знает. Бог мой, я ведь был Волком с Уолл-стрит!»

– Это все фигня, – уверенно заявил я. – Смотри, как я сейчас оставлю этих ублюдков без штанов! – И я без промедления вступил в игру.

Не прошло и пяти минут, как гора фишек передо мной растаяла.

– Почему они то и дело отбирают твои фишки? – возмущалась Кайли.

Я уныло покачал головой, наблюдая за тем, как восемнадцать тысяч одолженных мною у правительства баксов перекочевали на другую сторону стола.

– Неудачное начало, – пробормотал я. – Что ж, будем надеяться, что с остальными тридцатью штуками повезет больше.

В этот момент надо мной навис человек-гора.

– Подпишите здесь, мистер Би, – велел он, протягивая мне планшет и ручку.

С тяжелым сердцем я подписал коротенькую расписку на 50 тысяч, на первый взгляд ничем не отличающуюся от обычного банковского чека. Потом тяжело вздохнул и нехотя вернул планшет портье. Тот коротко кивнул.

– А теперь ваше водительское удостоверение, – добавил он, – и мы закончили.

– Без проблем, – я сунул руку в карман и… – Вот дерьмо! – вырвалось у меня. – Похоже, я оставил эту чертову штуку дома. – Я поднял глаза на портье. – Держу пари, вы, парни, давным-давно сделали для себя копию, – ухмыльнулся я.

– Вообще-то нет, мистер Би, – покачал головой портье. – Если я не ошибаюсь, вы ведь раньше не играли у нас.

– Хм-м-м, – промычал я. – Вы правы. Дайте-ка мне подумать… А что, если позвонить в «Касл» и попросить их скинуть вам копию моего удостоверения по факсу? И никаких проблем, верно? – Я подмигнул Кайли. Пусть знает, что для Волка с Уолл-стрит не существует проблем!

Увы, громила-портье был неумолим.

– Не пойдет, – он покачал головой. – Если вы ставите больше десяти тысяч наличными, то должны показать водительское удостоверение. Таков закон.

– Позвольте уточнить, – я вскинул на него глаза. – Вы, парни, взяли пятьдесят моих кровных тысяч наличными, пересчитали их, выдали мне фишки, позволили проиграть целых двадцать штук, а теперь не хотите дать мне шанс вернуть свои денежки?

Громила-портье невозмутимо пожал плечами.

– Ну, можно сказать и так, мистер Би, – ухмыльнулся он.

Мистер Би? Мистер Би?! Какая насмешка! Не будь этот тип вдвое тяжелее меня, я бы не задумываясь врезал ему по носу, уж больно меня бесили эти его вызывающе торчащие усы! Я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Ладно, могу я поговорить с вашим начальником? Думаю, мы с ним найдем способ решить эту небольшую проблему.

– Разумеется, – человек-гора просиял, видимо, страшно довольный тем, что спихнул меня на кого-то еще.

Через пять минут рядом был не только его босс, но еще пятеро каких-то неизвестных мне типов в костюмах и при галстуках. Выглядели они в точности как члены семейки Корлеоне. Впрочем, парни были очень терпеливы, очень доброжелательны и буквально из кожи вон лезли, пытаясь помочь, однако дело так и не сдвинулось с мертвой точки. Мозговой штурм длился добрых четверть часа – наконец главный из них, очевидно, начальник смены, сокрушенно покачал головой.

– Извините, мистер Би, но я ничем не могу вам помочь, разве что послать пару бутылок шампанского в ваш номер в качестве подарка вам и этой очаровательной юной леди, – подмигнул он.

– Отлично. Тогда я забираю оставшиеся фишки и наличные, – я оглянулся на Кайли. – Пошли, милая, нам пора.

– Ладно, – рассеянно кивнула она. – Куда идем?

– Сначала пойдем заберем наличные, – с какой-то безумной ухмылкой заявил я, – а потом летим домой. – Я повернулся к начальнику смены: – Не могли бы вы вызвать для нас вертолет?

– Боюсь, уже слишком поздно, – ответил он, с трудом пытаясь согнать с лица усмешку. – Вертолет только что взлетел и сейчас, вероятно, уже на пути в Лонг-Айленд. Не расстраивайтесь. Мы забронировали для вас великолепный номер – там вас уже ждет бутылочка «Дом Периньон» и белужья икра.

– Вот здорово! – возликовала Кайли. – Обожаю белужью икру!

Я уставился на нее, на мгновение потеряв дар речи.

– Ну и хорошо, – видимо поняв, что я чувствую, заявил начальник смены. – Тогда давайте пройдем в кассу, и вы получите наличность.

«Да, промелькнуло у меня в голове, – похоже, пришло время положить конец этому кошмару».

– О чем, черт побери, вы толкуете? – рявкнул я, обращаясь к какой-то престарелой кошелке, восседавшей за пуленепробиваемой перегородкой кассы. – Как это вы не можете вернуть мне мои же собственные деньги?!

– Мне очень жаль, – бесцветным голосом прошелестела она. – По закону я не имею права выдать вам наличные, пока вы не покажете удостоверение личности.

Это был удар ниже пояса. Я был раздавлен. Ощущение было такое, будто я схожу с ума.

И было от чего! Я стоял в «клетке», как тут принято называть кассу – по размеру она была не больше ванной в доме Дэнни, – в компании какой-то девицы без возраста, начальника смены, один вид которого мог обратить в бегство банду уличных отморозков, и горы разноцветных фишек на тридцать две тысячи баксов, которую я мог со спокойной совестью спустить в унитаз только потому, что старая кошелка за пуленепробиваемой перегородкой оказалась до зубовного скрежета законопослушной. Спятить можно!

– Вы обязаны что-то сделать, – повернувшись к начальнику смены, прорычал я. – Это… это неправильно! – Стиснув зубы от злости, я покачал головой, давая понять, что когда все закончится, кто-то об этом пожалеет… сильно пожалеет.

Начальник смены, примирительно воздев свои ручищи в воздух, пожал широченными плечами.

– Ничего не могу поделать, – с невинным видом объявил он. – Закон есть закон.

С трудом подавив раздражение, я повернулся к Кайли.

– Может, кто-нибудь объяснит мне, почему такая хрень происходит только со мной?!

Кайли, ничего не понимая, помотала головой.

– Да потому, что я, черт возьми, постоянно притягиваю к себе неприятности! Вот почему! Словно какой-то гребаный громоотвод. – С этими словами я снова повернулся к пуленепробиваемой перегородке и какое-то время подозрительно разглядывал сидевшую за ней старую кошелку. Потом вывернул шею, словно человек, дошедший до ручки, и попытался искательно заглянуть ей в глаза. – Послушайте, – рассудительно сказал я, облокотившись на черную мраморную стойку по эту сторону стекла. – Я вообще-то нормальный парень. Поэтому давайте договоримся – я расскажу вам обо всем, что произошло со мной сегодня вечером, а вы решите, можно выдать мне наличные или нет. Идет?

Старая кошелка равнодушно пожала плечами.

– Вот и хорошо, – кивнул я. – Молчание – знак согласия. – И я взялся подробно описывать наше хождение по мукам, начиная с неисправного вертолета и кончая забытыми дома правами. Естественно, я благоразумно обошел молчанием браслет у себя на лодыжке, звонок Пату Манчини, намерение совратить малолетку, тот факт, что я одолжил некоторую сумму денег у федерального правительства – без его ведома, разумеется, – и, наконец (самое прискорбное), то, что я нахожусь под следствием, а стало быть, вообще не имею права появляться в Атлантик-Сити.

– Как вы можете убедиться, – продолжал я, – я и есть тот самый человек, за которого себя выдаю. Так что давайте вы просто вернете мне мои деньги, и разойдемся по-хорошему. – Я постарался улыбнуться как можно убедительнее. – Неужели я слишком многого прошу?

Старая кошелка таращилась на меня куда дольше, чем допускали правила хорошего тона. А потом я вновь услышал тот же бесцветный голос.

– Мне очень жаль, – проскрипела она. – Но я не имею права выдать наличные, пока вы не покажете удостоверение личности. Таков закон.

– Ну да, – протянул я, – почему-то я так и подумал, что вы это скажете…

Больше я не удостоил старую перечницу ни слова… собственно, как и всех остальных. За исключением бедняжки Кайли, разумеется, – к моему удивлению, она оказалась просто идеальной спутницей, учитывая идиотскую ситуацию, в которой мы оказались. Разумеется, я и пальцем ее не тронул – вспоминая этот вечер, я все больше склоняюсь к мысли, что боязнь оказаться за решеткой по статье «изнасилование несовершеннолетней» тут ни при чем. Просто я считал, что это было бы неправильно. В конце концов, в это мое последнее лето в Мидоу-Лейн все и так шло кувырком. Я понимал это лучше, чем кто бы то ни было, – просто я был бессилен что-либо поделать. Я утратил контроль над ситуацией. Ощущение было такое, словно мною внезапно овладело стремление к саморазрушению… вернее сказать, это было даже не стремление, а настоятельная необходимость.

Возможно, я считал, что если, фигурально выражаясь, втопчу себя в грязь – уничтожу все, чем я обладаю, как физически, так и духовно, – то смогу повернуть время вспять, смогу вернуться в прошлое, в тот день, когда в мою жизнь еще не вошел «Стрэттон», вновь стать таким, каким я был до того, как эта зараза пустила корни в моей душе. Возможно, так оно и было. А может, я окончательно сошел с ума.

Как бы там ни было, существовали определенные границы, преступить которые не мог себе позволить даже я. Одной из них был Дэйв Билл, а второй – Кайли. И хотя эти двое даже не знали друг друга, каждый из них по-своему помог мне сохранить какие-то крупицы самоуважения.

На следующее утро, вернувшись в Саутхэмптон, я вызвал для Кайли такси, целомудренно поцеловал ее в щечку и отправил домой. Конечно, я понимал, что в один прекрасный день, снова увидев Кайли, буду кусать локти, проклиная себя за то, что упустил представившуюся мне возможность. В конце концов, такие девушки, как Кайли, встречаются не каждый день, особенно в реальном мире – и особенно если речь идет о таком парне, как я, который одной ногой стоит в тюряге, а другой – в богадельне.

В тот момент, когда эти мысли крутились у меня в голове, я сидел в клубном кресле в собственной гостиной, тупо разглядывая Атлантический океан и пытаясь разобраться в том, что происходит со мной. Время близилось к полудню, а Патрик Манчини до сих пор так и не позвонил – что могло означать только одно: что он и не собирается мне звонить. Говоря иными словами, это означало, что на этот раз я зашел слишком далеко.

И тут телефон вдруг зазвонил.

«О господи! – подумал я. – Мне конец». Я лихорадочно пытался придумать какую-нибудь историю, чтобы прикрыть свою задницу. Должно же быть какое-то правдоподобное объяснение… например, меня похитили… или… или мне пришлось сломя голову мчаться к брату в Монклэр, штат Монтана, и я нечаянно заблудился… или понадобилось срочно подыскать место для следующей встречи с Шефом… Точно!

Телефон продолжал звонить.

Я схватил трубку.

– Да? – обреченным тоном пробормотал я.

– Это твой адвокат, – услышал я голос своего адвоката. – Ты один?

– Богом клянусь, Грег, я пальцем не тронул эту девушку! – тоном оскорбленной невинности заявил я. – Если хочешь, можешь сам позвонить ей и спросить! – Только тут до меня вдруг дошло, что я даже не знаю номера телефона Кайли. Собственно говоря, я даже фамилии ее не знал. Только имя – Кайли. Милая девочка, совсем еще ребенок.

– О чем это ты? – удивился Магнум. – Ничего не понимаю… Какая еще девушка?

– Забудь об этом, – буркнул я. – Я просто пошутил. В чем дело?

– Нынешним утром у меня был крайне неприятный разговор с Джоэлом Коэном.

У меня мгновенно пересохло во рту.

– О чем?

В трубке раздался вздох.

– Говорит, что ты, возможно, нарушил условия вашей сделки. Поэтому он настаивает на встрече. Лучше всего прямо завтра с утра.

Меня волной захлестнула паника, сменившаяся полным отчаянием. Не сиди я в кресле в этот момент, я вполне мог бы пасть трупом на месте. «Спокойствие, только спокойствие! – одернул я себя. – В конце концов, ты ведь ничего не сделал… Ничего, как же!»

– Это невозможно! – уверенно отрезал я. – Он хотя бы объяснил, о чем речь?

– Довольно туманно. Но у меня сложилось впечатление, что он намекает, будто ты спугнул кого-то, предупредил кого-то, что ты пошел на сделку и готов сотрудничать со следствием. Ты-то хоть имеешь представление, о чем речь?

Спугнул. Довольно странное слово… особенно в подобном контексте. Напугать кого-то, дав понять, что готов сотрудничать? Ну да – то, что я «пою», должно было оставаться в секрете, однако были несколько человек, кто не мог об этом не знать, к примеру моя теперь почти уже бывшая жена, родители и Джордж… а больше вроде и никто. Я не обмолвился ни словом даже с Бо, чтобы не спугнуть – не спугнуть – его! Может быть, я говорил об этом кому-то из друзей? Нет. А Королеве Минета? Тоже нет. Может, какой-нибудь очередной Наташе? Нет, ни единому человеку. Я готов был поклясться, что был нем как рыба.

– Нет, я никому ничего не говорил, Грег, – сразу успокоившись, уверенно заявил я. – Так что я не мог никого спугнуть. Клянусь, это правда. Джоэл взял ложный след.

– Вот и хорошо, – невозмутимо сказал он. – Стало быть, и волноваться не о чем. Думаю, это просто недоразумение. Завтра утром все выяснится, я уверен.

– Конечно, – поспешно пробормотал я. – Где он хочет встретиться?

– В центре. В офисе ФБР. Хотел заранее предупредить, что меня там не будет. Вынужден ненадолго уехать из города. Но не волнуйся, с тобой будет Ник.

– Отлично, – кивнул я. – Он славный парень. И к тому же, если вам нечего скрывать, то и бояться нечего, мысленно добавил я.

И слава богу.

Глава 18

Немыслимое

Расправив плечи и вызывающе вскинув голову, сопровождаемый накрахмаленным выпускником Йельского университета, не отходившим от меня ни на шаг, я вошел в комнату для допросов и мысленно приготовился к худшему. Меня почему-то сразу поразили три вещи. А именно тот факт, что ради этого торжественного события собрались все четверо моих мучителей: Ублюдок, Мормон, Одержимый и – о горе мне! – Злобная Ведьма с Востока, которую я не видел почти год. Все четверо сидели по одну сторону стола, дожидаясь, пока мы с выпускником Йеля устроимся напротив.

Второй странностью было то, что все были в костюмах, включая и Ублюдка, которого я до сих пор ни разу не видел в официальном прикиде. В общем, все они сидели в пиджаках и туго затянутых галстуках. Просто дворцовый прием какой-то, мать его. Или судебное заседание. Мы с выпускником Йеля тоже явились в костюмах, впрочем, как и Ведьма – костюмчик из полиэстера, который она напялила ради такого случая, явно не мешало освежить.

И, наконец, третья странность – наиболее неприятная из всех: когда пришло время обменяться любезностями, я обратил внимание, что никто не горит желанием это сделать. Ублюдок вяло пожал мне руку, но предпочел промолчать. Одержимый энергично тряхнул мою руку.

– Как дела, приятель? – осведомился он с похоронным видом, с которым обычно тренер университетской команды сообщает какому-нибудь бедолаге, что его вышвырнули из состава, а стало быть, о стипендии можно забыть.

Рукопожатие специального агента Коулмэна было крепким – слишком крепким, на мой взгляд, в точности как у римского полководца, посылающего одного из своих солдат на арену цирка, где полным-полно голодных львов. А Злобная Ведьма вообще предпочла проигнорировать протянутую мной руку.

После этого мы уселись за стол.

– Ладно, – рявкнул Ублюдок, – думаю, пора перейти к делу, – и уже спокойнее добавил: – Мишель?… – он протянул руку в ее сторону ладонью вверх.

Ведьма, коротко кивнув, передала ему толстую папку, которую уже держала наготове. После чего сложила ручонки на столе и принялась с безумной скоростью крутить пальцами.

На мгновение у меня остановилось сердце.

Ублюдок с величайшей осторожностью положил папку перед собой. После чего уставился на нее с таким видом, словно видел в первый раз. Папка была закрыта и перевязана светло-коричневым шнурком, который был обернут петлей вокруг картонного кружка размером с десятицентовик. А Ублюдок продолжал молча таращиться на нее.

Не понимая, что происходит, я покосился на моего йельца, но тот в ответ округлил глаза и молча пожал плечами, словно давая понять, что это, дескать, просто спектакль, рассчитанный на нас, игра на нервах. Я понимающе кивнул и бросил взгляд на Ублюдка, который продолжал сверлить взглядом папку. Ну точно, спектакль.

Наконец, видимо, убедившись, что роль правительственного агента Смита из «Матрицы», жутковатого типа с каменным лицом, ему удалась, Ублюдок неторопливо потянул за светло-коричневый шнурок и принялся нарочито медленно разматывать его. Покончив с этим, он не спеша открыл папку и уставился на лежавший поверх стопки документ.

Не поднимая глаз, он заговорил все тем же жутковатым тоном агента Смита.

– Мистер Белфорт… вы были признаны виновным чуть ли не по всем статьям, которые имеются в нашем законодательстве, – Это точно, мысленно согласился я. – Махинации с недвижимостью. Нарушения в сфере торговой практики. Использование инсайдерской информации. Укрывательство части эмитированных бумаг. Нарушения, караемые по статье 10В-5. Махинации с валютой… – он неторопливо вскинул на меня глаза, – и, конечно, отмывание денег. – Он отложил бумагу в сторону. – Вам, разумеется, знаком этот документ, мистер Белфорт?

Какое-то время я молча смотрел на него – наконец агент Смит не выдержал.

– Почему бы вам не попросить вашего адвоката просмотреть его – дабы убедиться, что тут нет никакой ошибки?

Выпускник Йеля, услужливо вытянув шею, бросил взгляд на документ.

– Это твое досудебное соглашение, – шепнул он мне на ухо.

Браво, Шерлок! Козе понятно – особенно учитывая, что эти самые слова написаны крупными буквами в самом верху!

Видя, что я молчу, йелец кинулся мне на помощь.

– Это досудебное соглашение, Джоэл. Мистер Белфорт согласился на сделку.

– Мне бы хотелось услышать это от самого мистера Белфорта, – прорычал агент Смит.

– Это мое досудебное соглашение, – бесстрастно повторил я.

Агент Смит коротко кивнул, потом снова уставился на папку и замер. Мы терпеливо ждали. Наконец, после томительно долгой паузы, он выудил из стопки еще одну бумажку и протянул ее мне.

– А вам известно, мистер Белфорт, что это за документ?

Я пробежал его глазами.

– Разумеется. Это соглашение о сотрудничестве.

– Совершенно верно, – кивнул он. – В самом низу страницы фраза подчеркнута желтым. Сделайте одолжение, прочитайте ее вслух.

– «Обвиняемый обязуется ничего не скрывать от следствия».

Йелец начал потихоньку терять терпение.

– В чем проблема, Джоэл? Хотите сказать, что мой подзащитный что-то скрывает?

Ублюдок вальяжно откинулся на спинку стула, по губам его скользнула тонкая усмешка.

– Возможно, Ник. – Он перевел глаза на меня. – Почему бы вас самому не рассказать нам все, Джордан? Вы ничего от нас не скрываете?

– Разумеется, нет! – поспешно отрезал я. – С какой стати вы так думаете? – Я обвел взглядом комнату – четверо моих тюремщиков бесстрастно взирали на меня.

– То есть вы утверждаете, – вмешалась Злобная Ведьма, – что никогда – ни разу – не пытались ничего утаить от следствия?

Я отрицательно покачал головой, уверенный, что о моей вылазке в Атлантик-Сити им вряд ли известно. В конце концов, это было только вчера. Ладно, позавчера, поправился я. В любом случае я никогда ничего не скрывал… разве что… Господи! Дэйв Билл! Та записка! О нет! Этого не может быть! Невозможно! Я попытался выкинуть это из головы. Стоп… не нужно делать поспешных выводов. Дэйв никогда бы меня не сдал. Ни за что. И к тому же я ведь защищал его. Я его спас. Предупредил его. Предупредил!

– Хотите что-нибудь сказать? – скрестив руки на груди, спросил фэбээровец.

– Нет! – возмущенно выдохнул я. Потом, взяв себя в руки, уже спокойнее добавил: – То есть… конечно, нет. Просто не сразу понял, что вы имеете в виду, когда вы спросили, был ли я с вами… хм… честен. – Я обвел своих мучителей взглядом, после чего прямо посмотрел в глаза Ублюдку. – И я не пытался что-либо утаить, – добавил я, сам не знаю зачем.

Ублюдок явно почуял кровь.

– Позвольте, я уточню, – терпеливо начал он. – Вы говорили кому-нибудь, что собираетесь сотрудничать со следствием?

Ощущение было такое, словно он всадил мне в сердце отравленный клинок. Нужно срочно что-то придумать… заморочить им голову.

– Да, конечно, – уверенно заявил я.

– Кому именно?

– Во-превых, родителям. Обоим. Это преступление? – Я тонко улыбнулся, давая понять, что шучу.

Ублюдок даже не пытался сделать вид, что оценил юмор.

– Нет, конечно. Кому еще?

– Хм-м-м… – во рту у меня внезапно пересохло. – Ну, моей жене, естественно, – губы у меня внезапно задрожали, – потому что считал, что должен ей сказать. То есть на это было много причин. Хотя бы потому, что ей ведь пришлось подписывать документы о конфискации…

– Внезапно мне в голову пришла спасительная мысль:

– Кстати, не исключено, что она могла проговориться об этом кому-то из знакомых – чисто случайно. Той же Лори Билл, – мысленно добавил я, – которая рассказала об этом Дэйву Биллу, из-за чего и возникло данное недоразумение. То есть я, конечно, точно не знаю; мне и в голову не пришло попросить ее хранить это в тайне. Наверное, надо было, да? В этом все дело?

Ублюдок покачал головой.

– Нет. Надеюсь, вашей жене хватило ума понять, что поставлено на карту. Еще кому-то?

Спокойно!

– Джорджу, – уверенно объявил я.

Ублюдок вопросительно глянул на Коулмэна.

– Это его поручитель из Общества анонимных алкоголиков, – пояснил тот. Потом отрицательно покачал головой, давая понять, что Джордж чист.

Наконец мой адвокат решил, что пора вмешаться.

– Может, закончим на этом, Джоэл? Всем уже ясно, что вы подозреваете, будто Джордан рассказал кому-то о своем решении пойти на сделку. Так почему бы вам сразу не сказать, о ком речь, чтобы мы могли во всем разобраться?

Ублюдок пожал плечами с таким пренебрежительным видом, словно удивлялся, как это подобного вертопраха могли вообще взять в Йельский университет. После чего перевел немигающий взгляд на меня.

– Вам случалось передавать кому-нибудь записки, Джордан? – с мерзкой ухмылкой поинтересовался он.

Господи… подтвердились худшие из моих страхов! В голове разом стало пусто и гулко. Мне нужно было время, чтобы немного прийти в себя. И главное – все отрицать!

– Случалось ли мне передавать кому-то записки? В каком смысле? Вообще записки? Например, в школе? Или в колледже? Можно поконкретнее?

– С того времени, как вы дали согласие сотрудничать, – уточнил фэбээровец.

– Нет! – выпалил я. – Или… ну… хм… возможно. То есть мне нужно подумать, раз уж это так… хм… серьезно.

Я умолк, с трудом подавив желание совершить попытку к бегству. Интересно, сколько в этом здании агентов ФБР? Наверняка полным-полно. Но, возможно, это мой единственный шанс. На моих запястьях вот-вот защелкнутся наручники. Стоит только Ублюдку мигнуть, как агент ФБР вытащит из кармана браслеты – я и глазом не успею моргнуть! Но разве такое возможно без ордера?! Может, и возможно. Откуда мне знать? Все может быть. Нужно срочно поговорить со своим адвокатом! Нет, нет – чуть только я скажу, что мне нужно посоветоваться с адвокатом, как они тут же решат, что я виновен. Неудачная мысль. К черту адвоката! Нужно все отрицать. Все… все отрицать!

Я помялся.

– Ну, было как-то раз, когда я был в Нью-Джерси с Гаито и Бреннаном, если вы об этом. Мы сыграли партию в гольф, а потом я написал название акций на карточке участника и отдал ее Деннису. Но это наверняка есть на пленке. То есть в моих показаниях. Можете сами проверить.

– Пустая трата времени, – вмешалась Злобная Ведьма. – Мы знаем, что вы лжете. Мы не сможем использовать вас как свидетеля.

– А это значит, никакого письма 5-К, – заявил Ублюдок.

А Ведьма ехидно добавила:

– Так что, по моим расчетам, вам светит лет примерно тридцать пять.

Слово снова взял Ублюдок:

– Но если вы прямо сейчас очистите себя от подозрений, может, у вас все еще останется шанс. Может быть, – лицо его стало каменным. – Так что спрашиваю в последний раз. Вы… когда-нибудь… передавали… кому-нибудь… записки?

Но тут мне на помощь ринулся выпускник Йеля.

– Прежде чем вы продолжите, я бы хотел поговорить со своим клиентом. Наедине, – он потянул меня за руку. – Пойдем, Джордан. Давай выйдем отсюда и все обсудим.

И тут я свалял дурака.

– Не нужно. Все нормально, Ник, – бросил я, отбросив его руку. – Мне нечего скрывать. Тем более что я не сделал ничего плохого. Богом клянусь, это так. Я не писал никаких записок – можете проверить меня на детекторе лжи!

Я не боялся проверки. В конце концов, если Шэрон Стоун проделала такую штуку в «Основном инстинкте»… правда, она, в отличие от меня, не лгала. Но остается шанс, что они ничего не знают. Просто блефуют. Возможно, у них нет доказательств… или… у кого, черт возьми, осталась эта проклятая записка – у меня или у Дэйва? Убей бог, не помню. Ни в чем не признаваться. Ни в чем! Признаюсь – мне конец. К тому же, возможно, им даже неизвестно, что речь идет о Дэйве. Если бы они знали наверняка, так бы и сказали. Точно. Они блефуют. Хотят выдавить из меня признание. Да, так оно и есть!

– Ладно, не писали – значит, не писали, – повернувшись к моему адвокату, Ублюдок пожал широченными плечами и захлопнул папку. – Извини, Ник. Мы не можем вызвать твоего клиента как свидетеля. Он ненадежен. Если он врет нам прямо в глаза, то будет врать и в суде.

Вслед за ним встала и Ведьма. Но тут, видимо, фэбээровец решил, что с него хватит.

– Хватит нести эту лабуду! – рявкнул он, метнув сердитый взгляд на Ведьму. – Сядьте, Мишель!

После чего повернулся ко мне и наградил меня не менее сердитым взглядом:

– А теперь слушайте, – прорычал он тоном, которым до сих пор никогда не позволял себе говорить со мной. – Я точно знаю, как все было. Вы пригласили Дэйва Билла пообедать и незаметно сунули ему записку, в которой говорилось: «Ни в чем не признавайся! Я пошел на сделку». Потом вы вышли из ресторана и нагло соврали мне, поклявшись, что сделали, что могли.

Замолчав, он покачал головой, но не презрительно… просто я его разочаровал. Как-никак, я был его главной надеждой – а я подвел его, возможно, даже поставил в неловкое положение.

Какое-то время все молчали. Потом Одержимый перевел дыхание и снова заговорил.

– Я никогда не обманывал вас. И сейчас не собираюсь. Поэтому говорю вам откровенно – как на духу, – что если вы прямо сейчас не расскажете, как все было, то никакой сделки не будет и ближайшие тридцать лет вы проведете за решеткой. Поверьте, Джоэл это сделает. Более того, он может отозвать свое предложение, даже если вы все объясните, и тогда вы пойдете под суд. – Одержимый перевел дыхание. – Я никогда не лгал вам и не собираюсь делать это сейчас. Вы должны все нам объяснить – тогда у вас, возможно, еще останется шанс.

Мой адвокат вскочил как ужаленный.

– Хорошо! – пронзительно завопил он, едва не срываясь на визг. – Мне нужно пять минут – прямо сейчас, – чтобы обсудить это со своим клиентом! – Опомнившись, он уже спокойнее добавил: – Может, вы пока подождете в коридоре?

– Конечно, – кивнул Ублюдок. – Можете не торопиться, Ник.

Уже взявшись за ручку двери, Одержимый обернулся. Наши взгляды на мгновение встретились. И он чуть заметно кивнул. «Не соверши ошибку!» – прочел я в его глазах. А потом за ним захлопнулась дверь.

– Итак, полагаю, ты это все же сделал, – пробормотал мой адвокат.

Я обвел взглядом комнату для допросов – голые стены без окон, дешевенький стол и такие же дешевые черные пластиковые стулья, которыми правительство снабжает своих служащих, пустой графин для воды – и принялся гадать, нет ли тут «жучков».

Потом перевел взгляд на адвоката и одними губами спросил:

– Тут… не опасно разговаривать?

Выпускник Йеля уставился на меня во все глаза, явно не веря собственным ушам.

– Нет, Джордан, не опасно. Все, что ты скажешь, останется между нами.

– Угу, – пробормотал я. – Держу пари, ты не часто ходишь в кино. Это же старый трюк – копы выходят из камеры для допросов и ждут, когда подозреваемый признается своему адвокату. После чего все вместе вваливаются туда и хором радостно орут: «Все, чувак, тебе конец!»

Выпускник Йеля разглядывал меня с таким видом, будто спрашивал себя, уж не съехала ли у меня, часом, крыша.

– Нет тут никаких «жучков», – наконец со вздохом сказал он. – Я много лет проработал в офисе генерального прокурора, то есть занимался тем же, что и Джоэл, так что можешь поверить мне на слово. А теперь скажи, наконец, передавал ты Дэйву Биллу ту записку или нет?

Отрицать! Все отрицать!

– А что, если и так? – вызывающе бросил я. – То есть я не хочу сказать, что я это сделал. Но ведь они уверены в этом, поэтому я и спрашиваю – что будет, если передавал?

– Тогда у нас серьезная проблема, – со вздохом ответил он. – В этом случае Джоэл может отказаться от сделки. А это значит, что тебя осудят и никакое письмо 5-К тебя не спасет.

Спокойнее! Только бы не выдать себя! Твое слово против его.

– Все это чушь, Ник! Как они докажут, что я сунул Дэйву ту записку? То есть я хочу сказать, никакой записки не было, а они утверждают – была! И даже если Дэйв тоже согласился сотрудничать, кто докажет, что лгу я, а не он? – Я с праведным возмущением покачал головой. – Нет, ну в самом деле! Не могут же они отказаться от сделки, если у них нет доказательств?

Адвокат пожал плечами.

– Все не так просто, Джордан. Если они подозревают, что ты лжешь, то могут отозвать свое предложение. Хотя мне кажется, дело в данном случае обстоит совсем по-другому.

– Что ты имеешь в виду? – всполошился я.

– Сильно подозреваю, что у них есть доказательства – или, по крайней мере, они считают, что есть; в противном случае они бы не вели себя так уверенно, – он немного помолчал, словно обдумывая какую-то мысль. Затем встряхнулся и продолжил:

– Ладно. Давай предположим на минуту, что ты все-таки это сделал. Итак, где ты был, когда передал записку?

Невероятно! – промелькнуло у меня в голове. Даже сейчас, загнанный в угол, словно крыса, я не мог не поражаться двуличию судебной системы США. Предположим, я буду честен со своим адвокатом и признаюсь ему, что действительно написал Дэйву Биллу записку. В этом случае он не сможет и далее представлять мои интересы, поскольку своей ложью я сделал попытку ввести следствие в заблуждение. Поэтому мы обсуждаем эту возможность «гипотетически» – чтобы мой адвокат постарался выяснить, где я наиболее уязвим. После чего он поможет мне состряпать из этого дерьма более-менее правдоподобную историю, которая послужит объяснением тому, что у них есть против меня.

– Гипотетически я тогда был в ресторане, – ответил я.

– Зачем ты пошел туда?

– Потому что там должна была состояться встреча, о которой идет речь.

Адвокат одобрительно кивнул.

– Отлично. Как называется ресторан?

– «Каракалла». Это на Лонг-Айленде, в Сайоссете.

– Посетителей было много?

Я наконец сообразил, куда он клонит.

– Нет. Всего несколько человек, и никто из них не мог быть переодетым агентом ФБР. Можешь поверить мне на слово.

Адвокат снова кивнул.

– Возможно, ты прав. Ты уже довольно давно сотрудничаешь со следствием, и мне кажется, Коулмэн тебе доверяет, – он снова сделал паузу.

Его последняя фраза подействовала на меня, словно слезоточивый газ. Да, я подло обманул доверие спецагента ФБР. Он всегда был честен со мной, а я в благодарность подложил ему свинью. И все же я вел себя как мужчина. Я сохранил лицо. И это главное!

Между тем адвокат продолжал.

– Ладно, тогда ради твоего же блага предположим, что ты все-таки передал ему записку, но никто этого не видел. Может на записи оказаться что-то такое, что можно вменить тебе в вину, – я хочу сказать, Дэйв Билл как-то отреагировал на эту записку? Понимаешь, что я имею в виду?

– Да, конечно… – Думаешь, я слабоумный идиот? Взял и просто сунул ему записку, не предупредив ни о чем?! – Но я думаю, дело не в этом. То есть если бы я пошел на такой риск, то постарался бы проделать все очень осторожно. Я бы сначала огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что за нами не наблюдают, потом подал бы ему какой-то сигнал – к примеру, приложил бы палец к губам. Как бы там ни было, уверен, на записи нет ничего необычного… разве что во время нашего разговора Дэйв чем-нибудь себя выдал. Но в этом же нет ничего странного, верно? Я хочу сказать, я раза четыре-пять встречался с Гаито, и он тоже ни словом, ни жестом не выдал себя. Получается, мое слово против слова Дэйва.

– Я тебя понял, – перебил меня адвокат, – но мне следует кое-что добавить. – Он опять немного помолчал. – Ответь мне на один вопрос. Если бы ты действительно передал ему записку, что бы ты сделал дальше – забрал ее назад или позволил ему сохранить ее в качестве сувенира?

Я тяжело вздохнул.

– Точно не скажу, Ник. То есть мне кажется, он просто выкинул записку, но не уверен…

Помолчав, я саркастически покрутил головой. Нет, просто невероятно! Я пытался защитить друга, а он в знак благодарности сдал меня властям! Вот крыса! Магнум был с самого начала прав… и Одержимый тоже… Я идиот и вел себя как идиот – сам сунул голову в петлю.

– Можно вопрос, Ник? Что будет, если сделка не состоится? Мне действительно впаяют тридцать лет?

– Да, – виновато кивнул мой адвокат. – А может, и больше. Уж Джоэл постарается повесить на тебя все статьи, по которым тебя уже до этого признали виновным. Да еще добавит неуважение к суду, ведь ты, как-никак, пытался обмануть федерального агента – а вместе с ним и остальных, кстати. Мы просто не можем позволить, чтобы это случилось! Нужно сделать все, что в наших силах, чтобы вся эта история не выплыла наружу, – Ник дружеским жестом положил мне руку на плечо: – Поэтому я и хочу услышать как твой адвокат: ты передал Дэйву Биллу ту записку?

Я уныло кивнул.

– Да, Ник, передал. И в ней было написано именно то, о чем говорил Коулмэн. – Я безрадостно хохотнул. – Трудно поверить, правда? Я всем рискнул ради друга – и вот что я получил вместо благодарности.

Адвокат кивнул.

– Можно еще вопрос? Почему ты это сделал?

– Разве это имеет значение? – пожал я плечами.

– Конечно! – с жаром воскликнул он. – Если ты пытался предупредить Дэйва Билла просто потому, что он припрятал твои бабки или вы собирались вместе нарушить закон, тогда тебе конец. Но если твой поступок говорил лишь об угрызениях совести, если ты не хотел ничего дурного, а просто пытался таким образом сохранить самоуважение, тогда у тебя еще остается шанс! Ну, так как? Зачем ты это сделал? Пытался что-то скрыть от следствия или просто хотел защитить друга?

– Естественно, второе, – уверенно заявил я, чувствуя себя мальчиком, который кричит: «Волк!» – Богом клянусь, это так, Ник! – Дерьмо! Кажется, я сегодня уже клялся… а потом снова соврал. – То есть я хочу сказать, в этот раз как на духу! Я действительно хотел только прикрыть Дэйва. Ведь он же мой друг. Понимаешь, я ведь пошел на эту встречу, твердо намереваясь разговорить его, а потом, когда я уселся за стол, вдруг что-то произошло. Не знаю, что – я вроде как посмотрел на Дэйва и увидел, во что мог бы со временем превратиться «Стрэттон». Что-то как будто перевернулось во мне – внезапно я осознал, что сам виноват во всем.

Ведь это я сбил его с пути истинного. Я пробудил в нем алчность этими разнузданными вечеринками, которые я закатывал, и прочим дерьмом. А ведь Дэйв в отличие от всех, с кем я имел дело, был моим другом – вернее, я так думал тогда. Теперь-то я знаю, что ни дружбы, ни верности не существует – каждый сам за себя!

Я помолчал, пытаясь обуздать захлестнувшую меня ярость.

– И вот теперь я должен отправиться в тюрьму, мне суждено гнить там до конца своих дней – и все из-за своей глупости!

Я снова замолчал, пытаясь справиться с душившей меня злобой:

– А что будет с моими детьми? – Я помотал головой. – Чэндлер… Картер… О боже, что я наделал?!

Мой адвокат похлопал меня по плечу.

– Ладно, – буркнул он. – Попытаемся вытащить тебя из этой передряги.

– Но как?

– Ну, для начала тебе придется рассказать все начистоту прямо сейчас. Откладывать больше нельзя.

– Да ну? Вот так взять и рассказать? Господи, Ник, да ведь я у Джоэла уже в печенках сижу! Стоит мне только признаться, как о сделке можно будет забыть. Голову даю на отсечение, что так и будет, – я немного помолчал, прокручивая в голове ближайшие возможные последствия. – Я хочу увидеть своих детей. Всего лишь раз перед тем, как все пойдет прахом. Просто поцеловать их на прощание и сказать, как сильно я их люблю.

– Понимаю, – сочувственно кивнул он. – Уверен, скажи я Джоэлу, что ты хочешь что-то ему рассказать, и он согласится ничего не предпринимать против тебя – во всяком случае, немедленно. Так что у него будет время хорошенько подумать об этом – до утра, по крайней мере.

– А что потом? Как бы поступил ты в такой ситуации?

С губ Ника сорвался смешок.

– Как бы поступил я?!

– Да, – я взглядом дал понять, что не шучу. – Так как бы ты поступил на его месте? Разорвал бы сделку немедленно? Или просто дал бы мне по рукам?

– Разорвать сделку? Ни за что! – быстро ответил он. – Слишком серьезные были бы последствия. Держу пари, девяносто процентов помощников федерального прокурора согласятся со мной, – Ник пожал плечами. – К несчастью, Джоэл не входит в их число, но это не значит, что он тут же откажется от сделки. Просто из всех помощников федерального прокурора, которых я знаю, Джоэл самый твердолобый.

– Но раз ты спросил, как бы поступил я… вероятно, сделал бы тебе суровое предупреждение – возможно, даже добавил бы обвинение по какой-нибудь еще статье, например, за попытку обмануть офицера или за неуважение к суду, в качестве дополнительной меры. Моей целью при этом было бы преподать тебе урок, а заодно дать понять присяжным, что ты уже понес наказание за содеянное.

– Каким присяжным?! Меня и так уже признали виновным.

Адвокат покачал головой.

– Речь не о тех. Я о присяжных, перед которыми тебе предстоит давать присягу как свидетелю обвинения. Пойми: на суде в конечном итоге все упирается в перекрестный допрос. Вот почему все они перепугались до такой степени! Держу пари, они и сами знают, что ты ничего дурного не хотел – просто пытался защитить друга.

Как бы там ни было, позволь мне действовать – я выйду к ним и скажу, что ты согласен поговорить начистоту. После этого мы с Грегом засучим рукава и хорошенько поработаем на тебя. И, поверь, вытащим тебя из этой передряги. Как только Грег узнает, что произошло, он тут же примчится сюда; а завтра с самого утра мы отправимся в офис федерального прокурора с соответствующим заявлением по твоему делу. И дойдем до самого верха, если понадобится. У нас неплохие отношения с шефом криминального отдела – а именно его подпись в конечном итоге понадобится Джоэлу, чтобы официально разорвать сделку. Ну, а пока что мой тебе совет – поговори с Коулмэном по душам, попроси его замолвить за тебя словечко. У вас ведь неплохие отношения – я много раз слышал, и не от одного человека, что ты ему не просто нравишься – насколько я понял, он относится к тебе с огромным уважением.

– Ну да, – мрачно протянул я, – в общем-то так оно и было, да только теперь-то все иначе. Я ведь, можно сказать, подложил парню свинью. – Я сокрушенно покрутил головой. – Даже не представляю, как после всего этого смотреть ему в глаза. Держу пари, теперь он и слышать обо мне не захочет.

– Нет, – пряча улыбку, покачал головой Мормон. – Ты ошибаешься, если думаешь, что он тебя возненавидел. Больше того, готов поспорить, что Коулмэн единственный, кто прекрасно понимает, что именно там произошло. Вообще говоря, ты не первый и не последний, кто пошел на сделку со следствием, а после сделал то же, что и ты; такое происходит куда чаще, чем ты думаешь. Что ж, по крайней мере, теперь всем ясно, что ты не такой бессердечный ублюдок, каким тебя считают. Коулмэн, конечно, скорее откусит себе язык, чем признается в этом, но я готов поспорить, что после всего этого он стал уважать тебя еще больше. Кстати, я тоже, – подмигнул адвокат. – Итак, остается Джоэл. Нужно сделать все возможное, чтобы он не разорвал сделку. Об остальном подумаем после.

Я кивнул, мысленно поздравив себя с тем, что доверил свою защиту адвокатской фирме «Де Фей, О'Коннелл и Роуз». Эти ребята оказались не только первоклассными юристами, но и надежными друзьями – а ведь я уже потихоньку начал забывать, что такое дружба. Конечно, существовала большая вероятность, что Ублюдок взбрыкнет и откажется от сделки или хотя бы попытается отказаться, но Ник с Грегом были на моей стороне. А если мне чуть-чуть повезет и Коулмэн не пошлет меня куда подальше, то шансы у меня неплохие.

Минут через пять мои мучители вернулись в комнату для опросов, и у меня душа ушла в пятки. Еще через полчаса пытка закончилась. Я рассказал им все.

Ублюдок воспринял услышанное на удивление спокойно – во всяком случае, так мне показалось. Собственно говоря, он вообще никак не прореагировал – просто буркнул Нику, что свяжется с ним в ближайшие дни. Злобная Ведьма, к моему удивлению, вообще промолчала – как, впрочем, и Мормон.

Зато Коулмэн выглядел каким-то пришибленным. Что, в общем-то, было на него не похоже.

Поначалу меня это встревожило – вернее, расстроило. Я уже не сомневался, что если он и питал ко мне какие-то добрые чувства, то теперь об этом можно забыть. И неудивительно, я ведь оказался недостойным его доверия. Я нагло врал, глядя ему в глаза, – и не только в тот день, когда отдал ему пленку, но даже и сегодня в комнате для опросов. Так что он имел полное право вообще забыть о моем существовании.

Однако я ошибся; оказывается, он просто дожидался, когда мы останемся одни. Случилось это минут через десять, после того, как он проводил нас с моим адвокатом к служебному лифту, – мы молча прошли через холл и вышли на улицу. Распрощавшись, мой адвокат зашагал к подземке, а мы с Коулмэном – в сторону парковки.

Мы уже были неподалеку от Бродвея, когда Одержимый вдруг резко притормозил, повернулся и довольно сильно ткнул меня в плечо.

– Какого дьявола ты творишь?! Совсем спятил, что ли?

Я тоже остановился.

– Да, – смиренно кивнул я. – Похоже на то.

– Это точно! – набросился он на меня. – Оказался в дерьме по самые уши! Ты хоть представляешь себе, как взбесился Джоэл? Господи, помилуй! Да нет, похоже, не понимаешь! Или до тебя все еще не дошло, что речь идет о твоей жизни? – Стиснув зубы, он покачал головой. – Уму непостижимо… просто не верится! И после всего, что ты натворил, я еще хлопочу за тебя, унижаюсь, выгораживаю тебя перед Джоэлом, перед моим начальством и начальством Джоэла, и еще бог знает перед кем мне предстоит прыгать на задних лапках, чтобы спасти твою задницу!

Да ты хоть имеешь представление, какую чертову пропасть бумаг мне предстоит написать из-за всего того дерьма, в которое ты вляпался?! – Он в бешенстве покрутил головой. – Невероятно! – снова пробормотал он. – Помнишь, что я сказал тебе тем вечером, когда ты так убивался из-за того, что тебе придется записать на пленку свой разговор с Биллом? Да ладно, ты же всегда хвастался своей феноменальной памятью! Ну же, давай, гений, повтори, что я тогда сказал?

Я моментально поджал хвост.

– Ты сказал, что сложись все иначе, он, не колеблясь, поступил бы со мной так же. И оказался прав, – я помялся, стараясь найти подходящие слова. – Хочешь знать, почему я пошел на это?

– Нет, – отрезал он. – Не трудись объяснять. Я и без того это знаю. Именно поэтому я трачу время на разговоры с тобой вместо того, чтобы отправить тебя за решетку. – Он снова покачал головой. – Как бы там ни было, приятель, ты здорово вляпался, и теперь мне предстоит вытаскивать тебя из этого дерьма. Так что спасибо тебе огромное!

Честно говоря, я даже не знал, что сказать.

– Ну… – так ничего и не придумав, промямлил я, – значит, мы снова друзья?

– Да уж, – уныло пробормотал он, – друзья, мать твою! С такими друзьями, как ты, и врагов не нужно! – Он снова потряс головой. – Ладно, а теперь слушай. Не могу обещать, что все рассосется, но я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти твою никчемную жизнь. А взамен я хочу, чтобы ты продолжал сотрудничать – только теперь уже на совсем другом уровне. Имей в виду, я тебя знаю как облупленного – кстати, держу пари, и Джоэл тоже, – так что это твой последний шанс. Ну а теперь… ты ведь знаешь, что нам нужно, верно, друг мой? Поэтому отправляйся домой и думай – думай, как нам добиться своего. Тогда, по крайней мере, пока я буду уламывать Джоэла и пытаться спасти твою жизнь, смогу с чистой совестью сказать ему, что ты продолжаешь сотрудничать с нами, но уже на совсем другом уровне. Тебе ясно?

– Да. Яснее не бывает, – пробормотал я. – Ты с самого начала был прав. В мире не осталось ни дружбы, ни верности. Все люди – крысы, – с этими словами я пожал протянутую руку, и мы распрощались.

Стоит ли удивляться, что вечером, когда мы остались с Джорджем, я попросил его позвонить Элиоту Лавиню – спросить, нет ли у него желания вернуть мне хотя бы часть денег из тех, что он мне задолжал, поскольку я, дескать, как раз сейчас на бобах. Разговор оказался коротким. Когда Джордж повесил трубку, лицо у него было удивленное.

– По мнению твоего друга Элиота, – невыразительным тоном проговорил он, – в тюрьме тебе деньги вряд ли понадобятся. Ах да, он велел передать, что желает тебе всего доброго, и послал сам знаешь куда. После чего бросил трубку.

«Ладно», – подумал я. Было несколько человек, с которыми мы вместе в свое время обстряпывали грязные делишки – все они вздохнули свободно, уверенные, что теперь им сойдет все с рук. Что ж, вскоре им предстоит узнать, как жестоко они ошиблись.

Глава 19

Суперкрыса

Стоял один из тех жарких, солнечных дней, которые порой случаются в начале августа. Дело было во вторник, и Манхэттен изнемогал от зноя, задыхаясь в душном и влажном облаке смога, настолько плотном, что его можно было резать ножом. Но в офисе адвокатской конторы «Де Фей, О'Коннелл и Роуз» царила блаженная прохлада. Когда мы втроем приступили к обсуждению событий предыдущей недели, я машинально отметил, что кондиционеры внутри работают на полную мощность.

В отличие от моих адвокатов, я предусмотрительно оделся по погоде – в белую рубашку-поло, рыжевато-коричневые брюки для гольфа и легкие кожаные мокасины. Ну и, конечно, носки, надежно прикрывавшие надетый на щиколотку браслет, поскольку я вовсе не стремился привлекать к себе любопытные взгляды окружающих. В данный момент в центре внимания оказался Магнум, который взялся рассказать о своих переговорах с моим добрым другом Ублюдком и как раз приступил к самому важному моменту.

– Неуважение к суду, – важно объявил он, откинувшись на спинку кожаного кресла. – Ты признаешь себя виновным по одному пункту и приговариваешься к дополнительным тридцати месяцам в тюрьме. Но, – он выразительно поднял вверх палец, – при этом условия сделки остаются в силе, что означает, что конца света удалось избежать. – Последовал выразительный кивок. – Я бы сказал, потрясающая удача, Джордан, особенно учитывая, с кем мы имели дело.

– Да уж, – с кислым видом согласился я, – и учитывая степень моего собственного идиотизма. – Я покрутил головой. – Богом клянусь, ничего глупее я в жизни своей не делал, – я сокрушенно вздохнул. – Уж вы мне поверьте. – Повернувшись к йельцу, я благодарно улыбнулся ему. – Если бы не ты, Ник, – проговорил я, – не знаю, как бы я пережил весь этот день. Ты держался потрясающе – от начала и до конца.

Брови выпускника Йеля поползли вверх.

– Спасибо, конечно, но ты действительно готов был призвать Бога в свидетели, что все так и было? – С его губ сорвался смешок. – Или пройти проверку на детекторе лжи?

– Поди ты к черту, Ник! Именно это говорят люди, у которых рыльце в пушку, когда их припрут к стенке. Это просто рефлекс, как у медузы, когда она кидается жалить любого, кто просто проплывает мимо, – я пожал плечами. – Нельзя же осуждать медузу просто за то, что она следует рефлексу!

– Кого осуждать? – удивленно переспросил Магнум. – Медузу?

– Ну да, медузу… впрочем, как в данном случае и меня. Я поступил, как поступил бы на моем месте любой умный человек: врал и изворачивался до тех пор, пока меня не приперли к стенке. Оставалось сознаться – ну, я и сознался. После чего попросил прощения.

– Возможно, – согласился йелец. – Только Джоэл тоже это знает.

– Знает что?

– Что каждый, у кого рыльце в пушку, призывает Бога в свидетели, утверждая, что говорит правду.

– А-а-а… и все виновные готовы пройти проверку на детекторе лжи? – Я выразительно подмигнул. – То-то же, Ник. Говорю тебе, я не такой, как все!

Адвокаты, переглянувшись, предпочли промолчать.

– Ладно, что тут говорить? Вы, парни, просто супер! А ты, Ник… я в таком долгу перед тобой, что готов даже проглотить это последнее оскорбление. На нашу с тобой дружбу это не повлияет. – Потом я повернулся к Магнуму: – Кстати, Грег, а когда мне следует признать себя виновным по этому последнему обвинению?

– Ближе к осени, – ответил он, – хотя мы, конечно, попытаемся оттянуть это насколько возможно. Имей в виду, обвинение в неуважении к суду не подпадает под условия сделки, так что Глисон постарается добиться максимального срока.

Наплевать! Зато я поступил как мужчина!

– Черт с ним. В конце концов, два с половиной года не такая уж высокая цена за возможность сохранить самоуважение. В один прекрасный день я, возможно, смогу объяснить все это Картеру, и он еще будет гордиться мной… – Адвокаты удивленно уставились на меня. – …а может, и нет, – поправился я. – Как бы там ни было, я бы предпочел не тянуть с этим. Ну, вы меня понимаете?

Магнум, неодобрительно поджав губы, молча уставился на меня. Я повернулся к Нику – и увидел на его лице то же самое выражение.

– Ладно, парни, – вздохнул я, – похоже, я чего-то не догоняю, да? Так о чем речь?

– Ну-у-у… – протянул наш «солист», – позвольте для начала объяснить, как прошла наша вчерашняя встреча в офисе федерального прокурора. Мы там были впятером. Ник, я, Джоэл, естественно, Коулмэн и еще один тип по имени Рон Уайт, которого только что назначили главой криминального отдела.

– Да, я знаком с Роном Уайтом, – встрепенулся я. – Он допрашивал меня по другому делу. Приятный парень. Жаль, что не он помощник федерального прокурора, а Джоэл.

Магнум согласно кивнул.

– Да, так было бы лучше, но, к несчастью, нам придется иметь дело с Джоэлом. Точнее, с Джоэлом придется иметь дело тебе, Джордан. Поэтому каким бы славным парнем ни был Рон Уайт, он все-таки подчиняется Джоэлу.

– А я думал, что Джоэла переводят.

– Так и есть, – подтвердил Магнум, – именно поэтому мы не намерены форсировать события. Лучше пока придержать твое заявление о признании вины. Видишь ли, если мы сможем дотянуть до его ухода, то нам придется иметь дело уже с новым помощником федерального прокурора, который, надеюсь, – подмигнул Магнум, – будет склонен проявить больше сочувствия в твоем случае.

– Гениально! – восхитился я.

«Нет, все-таки до чего же двулична наша судебная система, – промелькнуло у меня в голове. – Просто уму непостижимо! Ведь будь я беден или просто принадлежи я к среднему классу, то давно бы уже парился на нарах, предвкушая тридцать лет, которые мне предстоит провести за решеткой».

– Поэтому нашей главной задачей, – вмешался Ник, – было свести обвинение в неуважении к суду к попытке обмануть федерального агента, что, разумеется, куда менее серьезное обвинение.

– Во всяком случае, за это не сажают в тюрьму, – подмигнул Магнум.

– Верно, – подтвердил йелец, чопорно пожав плечами. – Конечно, было бы намного лучше, если бы нам удалось убедить их вообще снять обвинение, однако я бы не стал на это рассчитывать. Джоэл уже выпустил джинна из бутылки, поэтому, если прокуратура вдруг совершит поворот на 180 градусов, это будет выглядеть, мягко говоря, странно.

– Звучит логично, – я решил сыграть роль адвоката дьявола. – Но что, если преемник Джоэла окажется еще хуже? Возможно, чтобы они решили пересмотреть условия сделки?

– Хороший вопрос. Точнее, сразу два, – кивнул Магнум. – В любом случае хуже уже не будет. Неуважение к суду – само по себе уже серьезное обвинение. Думаю, Рон Уайт в данном случае меня поддержит. Вряд ли кто-то отнесется к тебе суровее, чем Джоэл, – за исключением Мишель Эдельман, конечно. Но она не возьмется за это дело, ей попросту не до тебя – сейчас она занята по уши, запугивает Виктора Вонга. Большинство помощников федерального прокурора просто ограничились бы суровым предупреждением, но Джоэл по какой-то причине тебя невзлюбил и не хочет замять это дело.

Йелец решил вмешаться.

– Мне кажется, – пробормотал он, – Джоэл просто слишком близко к сердцу принял твое дело.

«Ну да, а еще он сволочь, каких поискать», – пронеслось у меня в голове.

– Другими словами, – продолжал Ник, – он так долго охотился за тобой, что уже не в состоянии видеть в тебе не «мерзавца, которым ты некогда был», скажем так, а «законопослушного гражданина, которым ты сейчас являешься», что ближе к истине.

Тут в разговор опять вклинился Магнум.

– В самую точку, – кивнул он. – Поэтому для нас так важно выждать какое-то время. В глазах следующего помощника генерального прокурора ты будешь просто Джорданом Белфортом, членом команды, человеком, помогающим правосудию.

– А как насчет Коулмэна? – поинтересовался я. – Он-то охотился за мной куда дольше.

Йелец покачал головой.

– В глазах агента ФБР все выглядит несколько иначе, – объяснил Ник, – тем более если речь не идет о насилии. У тебя репутация человека чрезвычайно умного, так что Коулмэн тебя уважает. Ты для него не просто очередной подонок, нарушивший закон.

– К твоему сведению, – добавил Магнум, – то, что Джоэл согласился оставить сделку в силе, по большей части заслуга именно Коулмэна. Он вчера грудью встал на твою защиту. Сказал, что если не считать попытки предупредить Дэйва Билла, то в остальном ты ведешь себя безупречно. А еще он сказал, что вы сейчас работаете по одному очень крупному делу. Не знаешь, что он имел в виду?

– Знаю, конечно, – Гаито и Бреннан, – кивнул я. – Пока нам не слишком везло, но скоро все изменится. Вообще-то после вас я встречаюсь с Коулмэном – у меня для него небольшой подарок.

– Что за подарок? – полюбопытствовал Магнум.

Я стиснул зубы – достаточно было вспомнить о том, сколько близких друзей за последние дни поспешили меня предать, чтобы в глазах потемнело от злобы.

– Так, один простенький рецепт, как правильно поджарить Шефа, – ледяным тоном отрезал я. Потому что на моем месте он бы, не задумываясь, поступил со мной точно так же.

Казалось совершенно естественным, что именно в Бруклин Хайтс я вдруг решился рассказать спецагенту ФБР о нашей первой встрече с Герцогиней и о том, как она заставила меня забыть о Дениз. Да и что удивительного – ведь это случилось как раз здесь, в этом заметно изменившемся после того, как его «облагородили», районе, – если пройти еще пару кварталов, окажешься возле офиса федерального прокурора, а чуть дальше будет здание федерального суда, возле которого я ждал Герцогиню во время нашего первого свидания.

В те дни она снимала крошечную однокомнатную квартирку в жилом доме на Джоралемон-стрит, всего в квартале от китайского ресторанчика, в котором мы с ним встретились, чтобы пообедать. Вообще говоря, целью нашей сегодняшней встречи было не обсуждение моей личной жизни во всем ее убожестве, просто после всего, что этот человек для меня сделал, я считал себя его должником. В конце концов, ни один настоящий американец, в жилах которого течет горячая кровь – даже суровый агент ФБР, – не смог бы остаться равнодушным, услышав во всех подробностях историю моей жизни, круто замешанную на сексе, алчности и похоти, в которой было все – блондинки и скандальный развод, предательство лучших друзей и наркотики. Я как раз добрался до того дня, когда наши дорожки пересеклись в самый первый раз.

– Закатывал сумасшедшие вечеринки в своем доме на побережье, на которые мог попасть кто угодно! Достаточно было только войти, улыбнуться и – чувствуйте себя как дома! Самый лучший способ завести друзей. – Я откусил кусочек свернутого трубочкой блинчика му-шу со свининой, а фэбээровец вплотную занялся своими любимыми цыплятами чоу-мейн.

Какое-то время мы молча жевали.

– Ты был прав, – через пару секунд согласился я. – Еда тут что надо.

– И чертовски недорого, – кивнул фэбээровец. – Если честно, не представляю, как они при таких ценах умудряются держаться на плаву. Не сказать, чтобы в таком районе была низкая арендная плата.

Я пожал плечами. Пора было его просветить.

– Вероятно, потому, что платят официантам шесть центов в час, угрожая прикончить их родственников в Китае, если кто-то вздумает возмутиться.

– Возможно, – кивнул агент ФБР. – Но если в итоге тарелка чоу-мейн обходится меньше шести баксов, то кто мы такие, чтобы жаловаться, верно? – Он снова энергично заработал палочками. – Так о чем ты говорил?

Кивнув, я отложил блинчик в сторону.

– Вначале мои вечеринки были не слишком многолюдными – пара сотен гостей, не больше. Но со временем сотни превратились в тысячи. И – как и все, что имело отношение к «Стрэттон», – каждая вечеринка была еще более неприлично роскошной и разнузданной, чем предыдущая.

Мой собеседник отложил палочки.

– Это еще почему?

– Пресыщение, – я пожал плечами. – Видишь ли, то, что в 1989-м казалось безумием, в 1991-м уже никого не удивляет. В этом все дело, а также в том, что «Стрэттон» представляла собой автономное общество. В каком-то отношении мы смахивали на Древний Рим – все мы жаждали крови, это и связывало нас, и одновременно развращало. В Древнем Риме аристократы скармливали рабов львам, в «Стрэттон» мы развлекались тем, что кидались в карликов липучкой. – Пожав плечами, я откусил еще кусок блинчика.

Первые вечеринки были относительно невинными: нанимали диджеев, они приходили со своими записями, люди танцевали, в доме был открытый бар с изысканными закусками. Конечно, были и наркотики, но немного. И это все.

Но прошло всего несколько лет, и все изменилось. Началось какое-то безумие: в моем доме толклись тысячи совершенно незнакомых людей – просто какое-то море, которое постоянно выплескивалось то на улицы, то на пляж, а в «родстер» их иной раз набивалось столько, что он едва не разваливался на части. По Дюн-род было просто не проехать, до такой степени она была забита пьяными в дым или обкуренными служащими «Стрэттон» – и все это, заметь, на глазах копов из Вестхэмптона! Так что шоу благополучно продолжалось, несмотря на многочисленные жалобы соседей.

Теперь уже на моих вечеринках играл оркестр, толкачи толкали свой товар, танцоры танцевали, шлюхи снимали клиентов, стриптизерши раздевались, акробаты делали сальто, а лилипуты расхаживали в комбинезонах – просто шутки ради. А чтобы никто из гостей не умер от жажды, тут же бродили два десятка полуголых официанток, таская за собой серебряные ведерки со льдом, из которых торчали бутылки «Дом Периньон».

– Господи Иисусе! – выдохнул фэбээровец, набив рот курицей чоу-мейн.

– Как бы там ни было, я познакомился с Надин 4 июля 1990 года, когда до полного разгула было еще далеко. Может, поэтому она была не очень шокирована, придя туда в первый раз. Я как раз сидел в гостиной, играл с Элиотом Лавинем в пул. – О, идея! – промелькнуло у меня в голове. – А он, кстати, похоже, снова купается в деньгах.

– Неужели? – отложив палочки, встрепенулся мой собеседник. – А я слышал, что он человек конченый.

Я покачал головой.

– Судя по всему, уже нет. Слышал, он снова приподнялся, – где, когда и от кого слышал, я благоразумно предпочел опустить. – Говорят, у него фабрика одежды – деталей не знаю, но ходят слухи, что он зашибает миллионы.

– Удивительно, – покачал головой мой собеседник, – учитывая, что парень полный придурок.

– Угу, – согласился я. – Впрочем, насколько я знаю Элиота, он наверняка до сих пор вывозит наличку из Гонконга. – Я с невинным видом пожал плечами. – До сих пор удивляюсь, почему вы с Джоэлом никогда не обращали на него внимание. Особенно учитывая, что в качестве отката я получил от него больше нала, чем от всех остальных вместе взятых.

Мой собеседник пожал плечами.

– Непростое дело. Мы получили постановление суда, чтобы поднять все банковские записи по его счетам за последнее время, однако он клал и снимал со счета слишком много наличных, чтобы можно было выявить какую-то закономерность. В этом смысле парень просто идеальный вариант на роль «подставного».

– Вот как? – хмыкнул я. – Что ж, я помню, как-то раз его секретарша сунула в спортивную сумку семьсот штук, отдала ее Джорджу, моему водителю, и велела отдать мне. А я точно знал, что вся эта наличка была снята со счетов Банка Нью-Йорка, причем в течение одного дня – из банка они прямиком попали к его секретарше, от нее – к Джорджу, а от Джорджа – ко мне.

Мой собеседник пожевал губами.

– А ты-то как об этом узнал?

– Просто его секретарша позвонила мне и сказала, что только что привезла деньги из банка, и попросила прислать за ними Джорджа, чтобы он забрал их от греха подальше, пока Элиот не проиграл все до последнего цента. А после того как Джордж увез деньги, Элиот жутко нервничал и как-то странно косился в мою сторону. Прямо он мне ничего не говорил, однако сказал кое-что Джанет, а она, естественно, передала мне. А Джордж из чистого любопытства сунул нос в сумку и чуть не помер, когда увидел, что в ней. – Я пожал плечами. – Все, что от вас требуется, это допросить секретаршу Элиота, а также Джорджа и Джанет, проверить банковские счета, и дело в шляпе.

Какое-то время Одержимый задумчиво смотрел мне в глаза. Потом положил в рот еще кусочек цыпленка и принялся молча жевать. «Я проверю» – прочел я в его глазах.

– Продолжай.

Я глубоко вздохнул.

– Итак, мы с Элиотом играли, и тут вдруг влетает запыхавшийся Дуболом. «Видели девчонку, которая только что прикатила на „феррари“?! – верещит он. – Высший класс!» Конечно, Дуболом – он дуболом и есть, что с него взять. Так что я просто отмахнулся. Но он буквально вцепился в меня и поволок к выходу.

И вот тогда-то я впервые увидел Надин, – я улыбнулся, мысленно вернувшись в прошлое.

Знаешь, наверное, то же самое почувствовал Майкл Корлеоне в «Крестном отце», когда впервые встретил на Сицилии Аполлонию; она шла через оливковую рощу, и при виде ее Майкла точно громом поразило. Вот примерно то же в тот день почувствовал и я: веришь, у меня просто ноги подкосились? – Я уставился на свой блинчик, прикидывая, стоит ли его доедать. Аппетит вдруг куда-то пропал. – Почему-то мне сразу бросились в глаза ее ноги. У Герцогини были классные ноги – впрочем, и задница тоже. Она у нее круглее, чем у любой пуэрториканки, впрочем, ты наверняка и сам уже заметил, – игриво подмигнул я.

Одержимый захохотал.

– Как бы там ни было, мы обменялись всего несколькими словами, поскольку она пришла с парнем, а потом к ней подкатили парни из «Стрэттон» и принялись доставать ее.

– Как это?

Я пожал плечами.

– Эти ублюдки демонстративно не замечали, что она не одна, и клеились к ней, не обращая внимания на ее парня. Я убедился в этом, когда нас представили друг другу. Мы стояли возле столика для игры в пул. Она принялась восторгаться – дескать, какой у вас красивый дом. Я поблагодарил. И тут заметил, как у нее вдруг резко вытянулось лицо. Я обернулся и увидел Марка Ханну – в то время он был одним из моих брокеров. Он стоял у меня за спиной, не сводя с нее глаз, и дрочил.

Мой собеседник смущенно заерзал на стуле.

– О чем это ты?

Я пожал плечами.

– Пардон, а как бы ты назвал, когда парень спускает штаны до колен и вытаскивает оттуда член?! Слава богу, тут влетела Фрэн, его жена, с криком: «Какого хрена! Да что с тобой такое, Марк?! Спятил ты, что ли? Немедленно надень штаны!» – В общем, Марк натянул брюки, и Фрэн его уволокла. Повернувшись к Надин, я ожидал, что она в шоке или, еще хуже, перепугана до смерти, но прочел на ее лице одно лишь холодное бешенство. Прищурившись, она подалась вперед – готов поклясться, если бы не Фрэн, она бы налетела на Марка с кулаками.

Естественно, я не знал, что в свое время она была обычной девчонкой из Бруклина – выглядела она так, словно родилась в Австралии или в Скандинавии, ну, словом, ты понимаешь. Короче, потом в комнате неожиданно появилась Дениз и моментально учуяла опасность – у женщин в этом плане сверхъестественное чутье, а тут и парень Надин вдруг заторопился, принялся твердить, что им, мол, пора. Мы с Надин одновременно запротестовали, но Дениз уже деликатно подталкивала их к двери. Представляешь картину: музыка гремит, везде толчется народ, шампанское льется рекой и все такое. Надин уже взялась за ручку двери, потом вдруг обернулась и послала мне лукавую улыбку – но тут ее парень опомнился, схватил ее за руку и вытащил за дверь. Мелькнули светлые волосы, и она исчезла. Прямо как в кино.

Замолчав, я покосился на Одержимого – казалось, он так увлекся рассказом, что позабыл обо всем. Нет, он не забыл про цыпленка, но на лице у него было написано нетерпение, как у ребенка, которому читают сказку. Я мысленно хмыкнул – несмотря на значок и пистолет, мой собеседник явно ничем не отличался от других мужчин.

– Ну?… – нетерпеливо протянул он, вертя в руках палочки.

Я понимающе кивнул.

– Короче говоря, не успела Надин скрыться за дверью, как я кинулся расспрашивать всех, кто эта девушка. Остаток лета я провел, разыскивая ее по городу в надежде, что однажды мне повезет и я встречу ее. Пару раз так и случалось, но, как на грех, рядом со мной всякий раз была Дениз. Заметив Надин, она непременно восклицала: «Ой, смотри, та самая блондиночка с вечеринки. Помнишь ее?» На что я обычно мямлил что-то вроде: «Ну да, вроде она…» – давая понять, что она мне на фиг не нужна. Но на самом деле… – я выразительно округлил глаза, – я с маниакальным упорством рыскал по городу аж до самого Дня благодарения, только тогда сдался и нанял одного человека, чтобы тот устроил нам встречу.

– Шутишь? – Одержимый вытаращил глаза.

Я с невинным видом пожал плечами.

– Да, знаю, звучит банально, но тут уж ничего не попишешь. Просто у нас не было общих знакомых, если не считать одной девицы по имени Джинджер, которая за деньги готова была на что угодно. Поначалу она, конечно, несла какую-то пургу вроде: «Брось, Джордан, я не могу! Мне совесть не позволяет. Ты ведь женат!» Ну, а когда мне это надоело, я просто сказал: «Ладно, Джинджер, как насчет десяти кусков? Тогда твоя совесть успокоится?» Естественно, она моментально заткнулась, а на следующий день я получил телефон Надин, а Джинджер вдобавок еще замолвила за меня словечко.

– Иисусе, – пробормотал мой собеседник, – твоей Джинджер палец в рот не клади! – Он ошеломленно потряс головой. – А как отнеслась Надин к тому, что ты был женат?

– Ну, это было первое, о чем она спросила, когда я позвонил, – я опять с невинным видом пожал плечами. – Поэтому я сделал то единственное, что может сделать женатый мужчина, – сказал, что как раз сейчас развожусь.

У Одержимого отвалилась челюсть.

– А ты не боялся, что она поймает тебя на вранье?

Я поспешно покачал головой.

– Нет! Вообще-то прямо я ничего такого не сказал – просто туманно намекнул, что у нас с женой не все гладко. Типа мы с ней устали от всего этого и подумываем о разводе.

Коулмэн подавил смешок.

– Нет, я серьезно! Примерно так и сказал, ей-богу. Обычную хрень, которую говорят все женатые мужики, когда собираются трахнуть кого-то на стороне. – Я выразительно поднял брови. – Это как раз то, что вы привыкли именовать стандартной методикой. Как бы там ни было, крупица правды в этом все же была; я, правда, еще не задумывался о разводе, однако благодаря «Стрэттон» мой брак с Дениз уже дал трещину. Мы никогда не оставались одни – в нашем доме постоянно толклись служащие «Стрэттон»; около нас постоянно крутился Элиот с Эллен; и если ты думаешь, что у Элиота винтика в голове не хватает, то видел бы ты его жену Эллен! Впрочем, не стоит считать, что во всем виноваты только они, просто когда мы четверо стали партнерами, та магия, что связывала нас с Дениз, внезапно исчезла. До этого мы редко баловались наркотой, и Дениз оставалась свежей, словно юная девочка. Но потом Эллен запустила в нее свои когти. Я и глазом не успел моргнуть, как Дениз уже носила тряпки исключительно от «Шанель», обвесилась брюликами от «Булгари» и начинала день с кваалюда.

Только пойми меня правильно; я ничего не имел против того, что Дениз швыряет деньги на тряпки. У нас с ней все было общее, и деньги тоже, к тому же я делал их с такой скоростью, что она при всем желании не смогла бы меня разорить. Просто она уже перестала быть той, прежней Дениз. Видишь ли, главной ее прелестью было то, что она всегда оставалась собой – могла выйти к обеду в футболке и все равно выглядеть потрясающе. А роскошные тряпки и сверкающие бриллианты – это все хрень собачья. Она была слишком хороша для всей этой чепухи.

Как бы там ни было, к тому времени, как я встретил Надин, мы с Дениз все меньше времени проводили вместе, а я опустился до того, что частенько снимал дешевую шлюху в «Блю Чипс». – Пожав плечами, я сокрушенно покачал головой. – А потом у нас с Надин было настоящее свидание. И я вдруг понял, что нашел больше, чем мог надеяться. Я ожидал увидеть обычную глуповатую блондинку, которую я коварно собирался растлить в обмен на разрешение пришвартоваться.

– Пришвартоваться? – удивился Одержимый.

– Ну да, – кивнул я. – Разрешил ей пришвартоваться – типа мой член – это судно, а ее «киска» – ммм… причал. – Я с невинным видом пожал плечами. – Как бы там ни было, Надин была кем угодно, только не пустоголовой блондинкой, так что к концу вечера я уже крепко сидел на крючке. Пока я вез ее домой, я чуть голову не сломал, гадая, как бы половчее затащить ее в постель, но это не понадобилось. Выйдя из машины, Надин спросила, не хочу ли я подняться – выпить чашечку кофе. Уговаривать меня не пришлось. Потом я принялся восхищаться ее домом, а про себя прикидывал, много ли у меня шансов переспать с ней.

– А потом она предложила мне зажечь камин – ей, мол, нужно на минутку в ванную. Я сказал – конечно, нет проблем… хотя, помню, меня тогда это слегка покоробило. Я хочу сказать, казалось диким, что такая красивая девушка может ходить в туалет. Ну, ты меня понимаешь?

– Нет, ты точно чокнутый, – хохотнул Одержимый. – Ты сам-то это знаешь?

– Естественно, – гордо кивнул, – но это неважно. И вот сижу я, значит, на корточках, перекладываю полешки, а в голове у меня все та же безумная мысль – как бы затащить ее в постель, и вдруг слышу: «Эй! Я уже!» – Оборачиваюсь и вижу ее – совершенно голую, в чем мать родила!

– Шутишь?! – у моего собеседника с хрустом отвалилась челюсть.

– Нет! – возразил я. – Я остался у Надин до утра – позвонил Дениз, сказал, что, дескать, застрял в Атлантик-Сити, – и после этого события стали стремительно выходить из-под контроля. Вначале мы договорились встречаться раз в неделю, в вечер вторника, а в остальное время избегали даже разговаривать. Выдержали дня полтора – потом плюнули и стали каждый день названивать друг другу по телефону. Сначала просто для того, чтобы спросить, как дела, но постепенно разговоры наши становились все длиннее – мы могли проболтать несколько часов подряд – как так, сам не понимаю. В конце концов я понял, что просто с ума сойду, если не смогу провести с ней наедине несколько дней – только для того, чтобы избавиться от этого наваждения. Дениз я сказал, что мне срочно нужно в Калифорнию по делам. И все, конец – мы с Надин влюбились по уши. После этого пошло-поехало – бесконечные разговоры по телефону, ежедневные свидания по вечерам, словом, гормоны совсем взбесились! Уже к концу января, сказав Дениз, что хочу пожить один, я перебрался в город, в Олимпик Тауэрс.

Забавно, но до этого времени Дениз даже не подозревала, что у меня роман на стороне. Правда, я был очень осторожен – во всяком случае, вначале, – но, переехав, плюнул и перестал шифроваться. К середине февраля мы с Надин уже ходили потанцевать в ночные клубы, а сидя в «Канастель», который в те дни считался самым шикарным рестораном Манхэттена, открыто держались за руки. Там меня все знали, и кто-то, думаю, настучал Дениз – решил просветить ее насчет наших отношений с Надин. Как бы там ни было, помню, подъезжает мой лимузин к дому, двери распахиваются, а вместо швейцара меня на пороге встречает Дениз. Но, что хуже всего, я как раз в этот момент завалил Надин – мы с ней целовались, как сумасшедшие, и я клялся, что люблю ее, жить без нее не могу. И все это на глазах у Дениз.

– Ты, мать твою, сиди, где сидишь! – завопила она, обращаясь к Надин. – А ты, – она повернулась ко мне, – вылезай из машины, слышишь? – Потом она снова обернулась к Надин, и лицо у нее мгновенно вытянулось. – Ты?! Та самая девушка с вечеринки… – беззвучно выдохнула она. И вдруг они обе разом зарыдали. – Я уныло покачал головой. – Короче, я повернулся к Надин, сидевшей с белым, как простыня, лицом, и похлопал ее по руке.

– Я все улажу, – мягко сказал я. – А ты возвращайся домой и жди моего звонка. Хорошо?

– Прости, – пробормотала она, глотая слезы. – Я не хотела, чтобы все так закончилось. Чувствую себя последней дрянью.

– В общем-то, никто из нас не хотел, чтобы все закончилось именно так. Так что мы оба чувствовали себя ужасно. Однако это случилось, а от того, что нам обоим стыдно, Дениз легче не стало. – Я покачал головой, выбирая подходящие слова. – Понимаешь, мы ведь не выбираем, в кого влюбиться, верно? Это просто случается, вот и все. А когда такое происходит – это безумие, когда двое дышать друг без друга не могут – что тогда?! – Пожав плечами, я сам ответил на этот вопрос: – Тогда уже ничего не поделаешь. Ты не можешь жить без нее – не видишь ее каких-то два часа и начинаешь сходить с ума. Именно так все и было между мной и Надин. Мы просто не могли расстаться – ни на минуту! Даже когда я отправлялся на работу – что случалось нечасто, – она провожала меня до Лонг-Айленда, а потом ходила по магазинам, придумывала себе какие-то дела, в общем, ждала, когда я освобожусь к ленчу. А если она была занята на съемках, я отвозил ее туда, а потом ждал, когда она освободится. Это смахивало на какое-то наваждение.

Как бы там ни было, лимузин уехал, и мы остались наедине, я и Дениз. Швейцар, услышав, как она орет на меня, юркнул в подъезд и затих. А Дениз продолжала вопить как резаная.

– Как ты мог так поступить со мной?! Забыл, что я вышла за тебя, когда у тебя гроша ломаного не было за душой! Забыл, через что нам вместе пришлось пройти? Когда тебя объявили банкротом, я сама готовила для тебя! Я тебя любила! А ты… вот как ты отплатил мне! Как ты мог?!

– Поначалу я принялся оправдываться – наверное, просто машинально, – но что я мог ей сказать?! Дениз была тысячу раз права, и мы оба это знали. Поэтому я просто стоял и бормотал: «Прости, мне очень жаль, я не хотел, чтобы так случилось!» Потом она сказала: «Просто поклянись, что не любишь ее. Это все, о чем я прошу». Схватив меня за плечи, Дениз посмотрела мне в глаза. По ее лицу струились слезы. «Посмотри на меня и скажи, что ты ее не любишь, Джордан! Прошу тебя! Если между вами ничего нет, то мы сможем с этим справиться».

Но у меня язык не повернулся ей солгать. Помолчав, я покачал головой: «Прости, не могу. Я люблю ее. Мне правда жаль, что так случилось». К глазам подступили слезы.

«Я позабочусь о тебе, обещаю, – прошептал я. – Ты никогда ни в чем не будешь нуждаться». Все было напрасно. Дениз как будто сразу сломалась – обхватив ее за плечи, я почувствовал, что ее трясет.

Знаешь, в этот момент я чувствовал себя распоследней скотиной, – покачал головой я. – А Дениз продолжала рыдать – прямо на улице, на глазах у всех. А потом откуда-то вдруг, словно из-под земли, появилась ее подруга Лиза – увидев, что происходит, она подбежала к нам и обняла Дениз. «Все в порядке. Джордан. Я о ней позабочусь», – заговорщически подмигнув, она увела Дениз.

Сказать по правде, я слегка растерялся. В данной ситуации я бы не удивился, если бы Лиза набросилась на меня с кулаками – а вместо этого она вела себя так, словно она на моей стороне. Видишь ли, я тогда просто не знал, что у нее самой рыльце в пушку, поскольку не так давно она сама закрутила роман на стороне – это выяснилось только пару месяцев спустя, когда ее увидели на Лонг-Айленде в компании какого-то плейбоя. Вскоре она тоже развелась. – Покосившись на своего собеседника, я пожал плечами. – Вот так-то, Грег. Вот тебе «Жизнь богатых и никчемных с Лонг-Айленда» во всей своей красе. Вот только красивого тут мало.

Мы еще поговорили о том, что произошло потом – о моей свадьбе с Надин, о рождении наших детей, о моем все возраставшем пристрастии к наркотикам. И наконец – как и следовало ожидать – разговор плавно перешел на Шефа.

– Проблема в том, – сказал я, – что люди вроде Денниса и меня до такой степени привыкли жить, стараясь соответствовать тому имиджу, который сами же и создали, что теперь, вспоминая о прошлом, мы уже просто не в состоянии говорить правду и продолжаем рассказывать небылицы о своей жизни. Если ты думаешь, будто он подозревал, что наш разговор слушают, то ты ошибаешься. Будь это так, он ни за что бы не перезвонил.

Это уже вошло в привычку – говоря о прошлом, такие люди, как мы, стараемся обезопасить себя, рассказывая заранее подготовленную «легенду». Поэтому, слушая записи наших разговоров, не удивляйтесь, когда он говорит: «Сам ведь знаешь, есть две версии событий, одна – их, другая – наша», – после чего принимается обсуждать жюри присяжных и этот их пунктик насчет «разумных оснований для сомнения».

– Да, естественно, знаю, – кивнул Одержимый. – Просто иногда даже самый осторожный человек допускает ошибку. Вот этого мы и дожидаемся.

– Напрасно. Во всяком случае, когда имеешь дело с таким тертым калачом, как Шеф. С годами он настолько сжился с легендой, что в его глазах она давно заменила правду. Поэтому в этом случае нужна другая тактика.

– То есть?

– Ну, – уверенно заявил я, – думаю, самое время оставить прошлое в прошлом и подумать о будущем. – После чего посвятил своего собеседника в придуманный мной хитроумный план.

Глава 20

Все вокруг предатели

На этот раз все было иначе.

Щитом моим стал крошечный магнитофон «Награ», а мечом – микрофон, что же до разговоров, то слова слетали с моего языка с такой легкостью и непринужденностью, что мне бы без труда удалось заставить Джона Готти [24] рассказать во всех подробностях, как он со своими парнями избил Пола Кастеллано прямо перед стейк-хаусом «Спаркс».

«Да, – подумал я, – чистая совесть – штука замечательная. Особенно для того, кто решил сотрудничать со следствием».

Скажете, я крыса? Ничего подобного. Крыса предает друзей – а у меня их попросту не осталось. Все меня предали: Дэйв Билл, Элиот Лавинь, даже моя собственная жена, Господи, прости ее душу. Предал бы и Шеф из Джерси – при первой же удобной возможности.

Так что теперь моя очередь.

Дело было в пятницу днем, около двух – мы с Шефом только вошли в мой небольшой, но хорошо оборудованный офис на Лонг-Айленде, в Плейнвью, где-то посредине между Манхэттеном и Хэмптонсом. Трудно было вообразить себе городишко более скучный, чем Плейнвью, – за всю историю Лонг-Айленда ни разу не было случая, чтобы хоть один разговор начался словами: «Ты не поверишь, что вчера произошло в Плейнвью…»

Но сегодня все должно было измениться.

Потому что если мой коварный план сработает, то сегодня вечером состоится и будет записан на пленку знаменательный разговор, способный повлечь за собой самые катастрофические для теневого бизнеса последствия, какие только можно себе представить в истории не только Плейнвью, но также Манхэттена, Нью-Джерси, восточного побережья Штатов и даже, не побоюсь этого слова, всего мира в целом.

Но это потом. Начали мы с приятного – после традиционных приветствий и не менее традиционных объятий я провел Шефа в «зону отдыха», где красовался стеклянный кофейный столик в окружении удобного дивана, обитого кожей цвета бычьей крови, и двух клубных кресел в тон ему. Мы устроились на диване, и Шеф с некоторым удивлением заметил:

– Надо же, я и не знал, что ты все еще владелец этого офиса!

– Да, – будничным тоном бросил я. – Наверное, просто не хватило духу с ним расстаться. – Я чарующе улыбнулся. Однако Шеф, явившийся в светло-сером костюме с красным галстуком-бабочкой, оставался холоден и невозмутим, как всегда. Я предпочел одеться менее официально – в джинсовые шорты и белую рубашку-поло, прекрасно скрывающую от посторонних глаз мой щит и меч.

Шеф наконец соизволил улыбнуться.

– Чудесное место. Мне всегда тут нравилось.

С какой-то холодной отстраненностью я наблюдал за тем, как Шеф оглядел комнату. В прошлом общество Шефа действовало на меня умиротворяюще – величавый вид, который придавала ему сверкающая лысина, квадратная челюсть, орлиный нос и эта его заразительная улыбка внушали спокойствие, – но когда-то ведь я чувствовал то же самое в обществе Герцогини, разве нет? А сейчас? Как они поступили со мной: моя жена, Дэйв Билл, Элиот Лавинь? «Каждый мужчина способен предать, – напомнил я себе. – И женщина тоже. Так с какой стати я должен испытывать угрызения совести? Правильно – не должен, потому как долг платежом красен».

– Ну, еще бы! – улыбнулся я. – Как дела? Как жена, дети? Все еще играешь в гольф? – Где-то полчаса мы болтали о разных пустяках.

Это не было пустой тратой времени, поскольку, действуя незаметно и тонко, я постарался вложить в его голову две весьма важные мысли. Во-превых, что с каждым днем я чувствую себя все лучше и лучше, а посему пребываю в радужном настроении. И, во-вторых, уверен, что как только проблемы с законом останутся в прошлом, передо мной откроется прекрасное будущее, которого я с нетерпением жду. И неотъемлемой частью этого будущего должен был стать Шеф, которому я предназначил роль друга, доверенного лица и советчика. И то спокойствие и уверенность в себе, с которыми я держался, доказывали, что я способен с честью и достоинством выйти из любых испытаний, как и положено мужчине.

Поболтав о том о сем, я непринужденно перевел разговор на состояние своих дел:

– Очевидно, что самым лучшим для меня в данной ситуации будет признать себя виновным, поскольку если дело дойдет до суда и меня осудят, то мне впаяют такой срок – мама не горюй, а это было бы чертовски глупо. – Я пожал плечами. – Одно отмывание денег тянет уже лет на десять, а в моем деле минимум пять таких эпизодов. С другой стороны, если я признаю себя виновным до суда, то мне инкриминируют лишь мошенничество с ценными бумагами, а это уже другая статья.

Шеф кивнул.

– И сколько тебе светит?

– По словам Грега, лет шесть. Я считаю по-другому – если спустя какое-то время попасть в программу по избавлению от наркозависимости, а потом провести полгода в реабилитационном центре, то в общем получится около трех. А три года я уж как-нибудь продержусь.

– Это мне больше нравится, – хмыкнул Шеф. – Гораздо больше. А как насчет Дэнни?

– С ним будет примерно так же, как со мной. Наши адвокаты работают над совместным планом защиты, но это так, для проформы. Если в офисе федерального прокурора по-прежнему думают, что мы намерены довести дело до суда, будет гораздо проще расторгнуть сделку, когда настанет подходящий момент.

– Ясно, – кивнул Шеф. – Прямо, как я – сражаешься до последнего, а потом вдруг – бац! И прямо на пороге суда делаешь ручкой – мол, извините, сделка расторгнута. – Он одобрительно покивал головой. – Это хорошо, очень хорошо. А штраф большой?

– Пока точно не знаю, – слегка неуверенно протянул я. Потом, подозрительно покосившись по сторонам, понизил голос до едва слышного шепота (для моего диктофона это не имело особого значения) и заговорщически подмигнул: – Откровенно говоря, мне плевать. Потому как я успел припрятать достаточно, чтобы до конца своих дней поплевывать в потолок. Причем не только тут, но и там, – я покосился на дверь, – по обе стороны Атлантики.

Шеф понимающе кивнул.

– Очень неглупо, – прошептал он, хотя и далеко не так беззвучно, как это сделал я. – Своего рода подушка безопасности. Верно?

– Твоя школа, Деннис. Знаешь, обратись я в первую очередь к твоим людям, может, не пришлось бы сейчас расхлебывать это дерьмо.

– Это верно, – покусав губу, согласился Шеф. – Но что толку теперь кусать локти?

– Да, да, знаю. Мужчина учится на собственных ошибках, – я подмигнул. – Что ж, я учился, и тяжко учился. Проблема в одном… – Я опять понизил голос: – …видишь ли, у меня за океаном куча бабла, причем налом. Больше десяти миллионов, а я не слишком верю тому типу, у кого эти деньги сейчас. Уж слишком он близок к Сорелю. Кстати, этот ублюдок первым меня и сдал!

Шеф предостерегающим жестом поднял руки.

– Ш-ш-ш, хватит об этом! В чем дело?

– Да ни в чем! – Господи Иисусе, подумал я. Дело сделано! Этими словами Шеф только что вырыл себе могилу – и все это записано на пленку. – Вернее, в том, что ты – единственный, кому я могу доверять. Прошло время, когда я всех считал друзьями. Но больше я рисковать не намерен.

– Да уж, – он выразительно поднял брови. – И где эти деньги сейчас? Я хочу сказать, в какой стране?

– Вообще-то в двух: в Швейцарии и в Лихтенштейне. – Мысли лихорадочно закружились у меня в голове. Мое сознание, как это уже бывало и раньше, заработало, словно магнитофон с двумя дорожками. Слова слетали с моего языка с такой легкостью, словно были предварительно записаны на пленку: – Я рассовал их по разным счетам, пять швейцарских, остальные два – в Лихтенштейне… – я продолжал говорить, а в моем мозгу словно включилась вторая дорожка записи, и там уже начали выстраиваться в определенном порядке все темы, которые мне следовало обсудить, чтобы получить доказательства участия Шефа в отмывании грязных денег. Он должен был недвусмысленно подтвердить, что знает – деньги, о которых идет речь, получены незаконным путем и я решительно намерен скрыть это от федерального правительства; сумма непременно должна была превышать миллион (чтобы Шеф мог получить максимальный срок). И – в данном конкретном случае – я обязан был найти способ доказать, что занимаюсь отмыванием денег не один, а вместе с Синеглазым Дьяволом. – Разные счета – не проблема, – услышал я себя. Слова эти были адресованы Шефу, стало быть, включилась первая дорожка. – Эти деньги – откат, который я получил от Лавиня по новым делам, так что большая часть их – из Гонконга. Думаю, проследить их вряд ли удастся.

– Ну, значит, вот что нам нужно сделать, – перебил меня Шеф. – Первое – открыть новый счет, и как можно скорее. У меня есть для этого подходящие люди; те же самые, услугами которых я воспользовался, когда речь шла о Бобе. – Есть! – возликовал я. – Только, думаю, нам пока не стоит светиться в Швейцарии – подождем, пока пыль немного уляжется.

– Согласен, – поспешно закивал я. – Не хочу, чтобы мои денежки уплыли к федералам. Чтобы собрать эти десять миллионов наличкой, пришлось найти чертову пропасть подставных.

– Не волнуйся, – уверенно сказал Шеф. – Мои ребята – спецы, так что никто не найдет твои деньги.

Я кивнул, лихорадочно между тем соображая: итак, Шеф, можно сказать, признался в отмывании денег, но разговор шел без свидетелей. Может, стоит заставить его заглотить наживку поглубже? Что ж, попытка – не пытка.

– Один вопрос, – понизив голос, прошептал я, словно меня до сих пор снедали сомнения. – А если бы мне, скажем, понадобилось переправить за океан больше денег? Как раз сейчас у меня на руках еще пять лимонов отката, которые я получил от Лавиня. И мне страшно не хочется, чтобы правительство наложило свою лапу на мои кровные.

– Не проблема, – хмыкнул Шеф. – У меня как раз есть на примете подходящий парень.

Неужели?! – мысленно ахнул я. – Господи, помилуй! Ну, дела!

– Правда? И кто же это? – спросил я, впрочем, не слишком рассчитывая на ответ.

– Его зовут Джеймс Лу, – небрежно бросил Шеф, словно речь шла о хорошем садовнике. – Возможно, ты даже его знаешь. Боб как-то приводил его. По-моему, ему можно доверять.

Я согласно кивнул, гадая про себя, какая муха укусила Шефа. Он ведь тертый калач – с чего это он вдруг сейчас разболтался?

– Выходит, у Джеймса Лу есть необходимые связи в Швейцарии? – спросил я.

– Мать твою растак! – фыркнул Шеф. – Еще бы! Конечно, есть! У этого парня связи по всему миру! Бога ради, Джордан, добрая половина его семейки расползлась по всей Азии, словно тараканы! Он переправит твои денежки в Гонконг быстрее, чем ты успел бы положить их на счет в местном банке. Да что Гонконг! У него свои люди в Сингапуре, в Малайзии… словом, везде.

Я понимающе кивнул. Пора было задать следующий вопрос, но я никак не мог прийти в себя от услышанного. Наконец я опомнился.

– Хочешь сказать, я могу передать полученные от Лавиня деньги Джеймсу Лу и он переправит их за океан? И ни одна живая душа об этом не пронюхает?

По лицу Шефа скользнула легкая улыбка.

– Да, – выдержав паузу, кивнул он. – Для него это не проблема.

– Он уже делал это для Боба? – Была не была, решил я. А вдруг?…

– Да, – кивнул Шеф, – и все прошло без сучка без задоринки. Боб передал ему деньги и… фью-ю-ю! – Шеф щелкнул пальцами и махнул рукой куда-то в сторону – вероятно, там, по его представлениям, была Азия.

«Играть – так по-крупному», – решил я.

– А могу я встретиться с ним?

Шеф смущенно поерзал в кресле, словно даже заикнуться об этом было полным идиотизмом. Чего-то в этом роде я ожидал; в конце концов, это была наглость. Или нет? Судя по всему, нет, потому что он согласно кивнул.

– Почему бы и нет? На следующей неделе тебе удобно?

– Вполне, – пробормотал я.

После этого Шеф уже по собственной инициативе принялся объяснять, какими путями вернуть мои деньги назад в Штаты после того, как они, попутешествовав со счета на счет в Азии и Швейцарии, окажутся отмытыми дочиста. Мне даже не пришлось тянуть его за язык. Казалось, ему доставляет огромное удовольствие посвящать меня в эту увлекательную игру в кошки-мышки, где мышке ничего не угрожало, даже если она проиграет.

Немного позже, встретившись с Коулмэном, я передал ему пленку.

– Сначала сам послушай, Грег, иначе ни за что не поверишь, – я обескураженно покачал головой – мне до сих пор не верилось, что Шеф мог быть так беспечен. – Просто уму непостижимо.

– Почему? Что на пленке?

– Все, – буркнул я. – Включая и голову самого Бреннана на блюде. – Я пожал плечами – внезапно мне стало стыдно. Набрав полную грудь воздуха, я медленно выдохнул. Все мужики – предатели, напомнил я себе. Дэйв Билл… Элиот Лавинь… Да что там мужики… а моя собственная жена?! – Ладно, я все сделал, что ты просил. Мне пора. В эти выходные я сижу с детьми, а до Хэмптонс еще ехать и ехать.

– Ладно, я позвоню в понедельник. Обсудим.

– Звучит неплохо, – кивнул я, хотя что-то мне подсказывало, что до понедельника он не вытерпит. И я оказался прав – он позвонил в тот же вечер, когда я лежал в постели, слушая сонное посапывание прижавшихся ко мне детей.

– Господи… Мать твою за ногу! – были его первые слова. Потом я услышал в трубке его шумное дыхание. – Неужто Гаито совсем спятил?! Офигеть!

– Я тебя предупреждал, – буркнул я. – Прямо как исповедь на смертном одре, верно? Сам удивляюсь – просто уму непостижимо. Ну, что теперь? Я встречаюсь с Джеймсом Лу?

– Конечно! Хорошо бы еще записать вашу встречу на видео! Ладно. Обсудим это в понедельник. Знаю, тебе привезли детей, так что не буду тебя дергать. Отдыхай, ты это заслужил.

«Да уж, – уныло подумал я, – еще одни идиотские выходные – сисястая подружка на одну ночь и мысли… мысли… Да, я это заслужил. Грустно – и очень, очень одиноко. Что мне действительно было нужно – это встретить милую девушку и влюбиться.»

Увы, из этих двух моих желаний суждено было исполниться только одному.

Глава 21

Красавица и чудовище

– Это же смешно, черт возьми! – буркнул я, обращаясь к Гвинн, когда она следом за мной ворвалась в гостиную, едва не наступая мне на пятки. – Что значит «она просто испарилась»?!

– А возле теннисного корта искали?

– Угу, – кивнул я. – Обшарил все – но она как сквозь землю провалилась!

Стоял прекрасный воскресный вечер – вечеринка была в полном разгаре. Снаружи, по другую сторону стеклянной стены, на заднем дворе моего дома веселая компания человек в пятьдесят-шестьдесят – из которых я от силы знал двоих-троих и до которых мне не было никакого дела – развлекались, словно рок-звезды, беспечно проедая остатки моей рушившейся империи. По большей части это были молодые женщины – высоченные, худые и шикарные, державшиеся с таким видом, словно им все до лампочки.

И тут вдруг что-то бросилось мне в глаза… сиськи – совсем юные, безупречные, само совершенство… причем две пары сразу. Одна принадлежала гибкой блондинке с умопомрачительными кудряшками на голове, другая – роскошной брюнетке с пышной гривой смоляных волос, спадавшей до самых ягодиц. Они весь вечер отплясывали, ничего не замечая вокруг, – аппетитные ягодицы дразняще подрагивают, ладошки подняты вверх, отчего упругие грудки вызывающе уставились в небо.

Я угрюмо покачал головой.

– Видела это, Гвинн? – я кивнул в сторону обеих девиц, чьи пышные груди, казалось, и не подозревали о такой ерунде, как сила тяжести. – Они не должны отплясывать топлесс, когда в доме дети. Это недопустимо!

– Держу пари, они просто напились, – с унылым вздохом согласилась Гвинн.

– Они не напились, Гвинн; они под кайфом. Возможно, это экстази. Заметила, как они трутся друг о друга? Это первый признак.

Гвинн молча кивнула в знак согласия.

Я ошеломленно разглядывал двор. Господи… кто все эти люди? Они едят мою еду, пьют мое вино, плавают в моем бассейне, валяются в акудди Картера и… внезапно меня захлестнула паника. Боже милостивый… Картер!

Я бросился в телевизионную комнату и… слава богу, Картер оказался там, целый и невредимый, валялся на диване и смотрел видео. Одет он был в точности как я – в одни голубые нейлоновые шорты, без рубашки. Голова его покоилась на коленях какой-то молоденькой девушки – судя по выражению лица, мой сын был абсолютно доволен жизнью. Светловолосой девушке рядом было не больше двадцати. Выглядела она роскошно, чему немало способствовали небесно-голубые бикини размером с почтовую марку. Впрочем, формы у нее тоже были роскошные. Кто-то включил приглушенный свет – скорее всего, сама девица; когда я вошел, она щекотала Картеру спинку, пока мой сын краем глаза следил за мельтешившими на экране «Могучими рейнджерами».

– Картер Джеймс! – рявкнул я. – Где твоя сестра? Ты ее видел?

Картер словно оглох. Сидевшая рядом девица подняла глаза, одарив меня ослепительной «голливудской» улыбкой.

– О-о-ох! – промурлыкала она, накручивая на палец один из светлых локонов Картера. – Он та-а-а-кой милашка, ваш сын! Так бы его и съела!

– Знаю, – я не мог не улыбнуться в ответ. – Он действительно симпатичный, но сейчас я ищу свою дочь. Вы случайно ее не видели?

Блондинка с беспокойством покачала головой.

– Простите… боюсь, что нет. – И тут же с готовностью сорвалась с дивана. – Хотите, я помогу вам ее искать? – проговорила она, сложив губки бантиком.

Какое-то время я молча разглядывал ее… искушение было велико, но я справился.

– Нет, спасибо, – отказался я. – Но не могли бы вы пока приглядеть за моим сыном? Мне бы не хотелось потерять сразу обоих.

В ответ – еще одна ослепительная улыбка.

– О, конечно, с удовольствием! Но ему придется поостеречься – иначе я, чего доброго, возьму и украду у него его ресницы! – девушка покосилась на Картера. – Да, Картер? Ты одолжишь мне свои ресницы, сладкий мой?

Мой сын и ухом не повел.

– Картер! – рявкнул я. – Ты видел свою сестру?

Меня тоже не удостоили ответом.

Новая няня Картера осторожно погладила его по щеке.

– Ка-а-ртер! – пропела она. – Ты должен ответить отцу, когда он тебя спрашивает!

– Я же смотрю! – буркнул мой сын, даже не повернув головы в нашу сторону.

Скосив глаза на меня, няня беспомощно пожала плечами.

– Говорит, что смотрит телевизор.

Не веря собственным ушам, я потряс головой, тоже пожал плечами и вернулся в гостиную. Потом беспомощно огляделся по сторонам – повсюду совершенно незнакомые мне лица, сверкающие совершенно одинаковыми белозубыми улыбками. Мне это начинало действовать на нервы. Словно Рим накануне падения. Впрочем, все это скоро исчезнет бесследно, а дом постепенно разрушится и…

А это что такое? Мое внимание привлекла одна из портьер у стеклянной стены… как-то она подозрительно топорщилась. Приглядевшись, я заметил в самом низу довольно внушительную выпуклость. Какое-то время я разглядывал ее, потом с облегчением вздохнул, убедившись, что по размеру она в точности соответствует Чэндлер. Моя шестилетняя хитрюга явно прячется за складками портьеры. Бесшумно подкравшись к ней, я отдернул тяжелую ткань и… вот, оказывается, чем занимается моя ненаглядная дочка – встав на колени, внимательно наблюдает за тем, что происходит на заднем дворе. Я машинально проследил за ее взглядом и увидел… полуголых девиц!

– Чэндлер! – прорычал я. – Что ты тут делаешь?!

Вздрогнув, она вскинула на меня глаза – на лице ее были растерянность и смущение. При виде меня эти голубые, цвета незабудок, глаза, которые она унаследовала от своей матери, разом стали круглыми, словно блюдца. Малышка даже слегка приоткрыла рот – как будто собираясь что-то сказать, – но потом захлопнула его и молча уставилась на танцующих девиц.

– Что ты тут делаешь, глупышка? Мы с Гвинн с ног сбились, разыскивая тебя! – Подхватив дочь под мышки, я ласково расцеловал ее в обе щеки.

– Я потеряла куклу, – с самым невинным видом объяснила она. – И подумала, вдруг она здесь? – Чэндлер опустила глаза, видимо сообразив, что ее объяснение шито белыми нитками. – Но ее тут не было.

– Значит, ты искала куклу, да? – я подозрительно оглядел дочь.

Она в ответ уныло кивнула.

– Вот как? И какую же, интересно знать?

Ответ нашелся на удивление быстро.

– Барби. Самую мою любимую.

– Барби, значит… а может, ты спряталась тут, чтобы подглядывать, а?

Чэндлер ответила не сразу – сначала окинула взглядом комнату, не подслушивает ли кто? После чего с жаром кинулась ябедничать.

– Эти девушки показывают всем голую грудь! Видишь, папа?! – Она выразительно ткнула пальцем в сторону полуголых девиц.

Я мягко отвел ее руку.

– Хорошо, милая. Только не стоит показывать пальцем – это невежливо, – я все еще лихорадочно гадал, как объяснить дочери происходящее, и тут она меня огорошила.

– А для чего они показывают всем голую грудь?

Я был в шоке. Ошеломлен. И зол как черт. Как эти девки смеют так себя вести при моей шестилетней дочери?! (Кстати, я тут совершенно ни при чем.) Есть же какие-то правила приличия, верно?

– Эти девушки – француженки, – невыразительным тоном промямлил я. – А во Франции девушки купаются без лифчиков.

– Правда??? – потрясенно ахнула моя дочь.

– Да, милая, – закивал я. – Такие уж у них обычаи.

Задумчиво поджав губы, Чэндлер снова окинула взглядом девушек, потом обернулась ко мне.

– Но тут же не Франция, папа. Мы ведь живем в Америке.

Я был потрясен. Нет, все-таки до чего же сообразительная у меня дочка! Даже в столь нежном возрасте она понимает, что прилично, а что нет.

– Что ж, ты права, – кивнул я. – Мы и правда в Америке, но что, если бедняжки об этом забыли? – Я снова поцеловал Чэндлер в щеку. – Пойдем вместе на пляж? А на обратном пути напомним им, что тут не Франция.

– Идет! – радостно согласилась она. – Только, чур, напомню я, хорошо?

– Ладно, – Выйдя во двор, я легонько подтолкнул Чэндлер вперед. – Эй! – бросил я легкомысленной парочке, когда мы с Чэндлер поравнялись с ними. – У нас в стране не принято разгуливать топлесс! Потерпите до Сен-Тропе!

Девицы с улыбкой подняли большие пальцы вверх, давая понять, что поняли.

– А грудь у них будь здоров, – пробормотала Чэндлер. – Как у мамы!

– Это точно! – Просто потому, что они побывали у одного и того же пластического хирурга, добавил я про себя. – Но мне кажется, лучше сделать вид, что ты ничего не видела.

Если ты растерянный ребенок, пытающийся разобраться в том, что происходит в доме твоего отца, наслаждающегося последними днями свободы, поскольку его вот-вот упрячут за решетку, будет куда лучше, если ты обсудишь это со своим психотерапевтом, живущим через дорогу.

– Иди ко мне на ручки, глупышка, – повернувшись к своей невинной дочке, предложил я. – Донесу тебя до пляжа! – Она радостно кинулась мне на шею, и вот уже мы идем вдвоем, я и моя дочь, наслаждаясь последними днями, которые можем провести вместе на Мидоу-Лейн.

Пока обитатели Манхэттена изнемогали от зноя и духоты, тут, на берегу океана, было чудесно. В воздухе не чувствовалось ни малейшей влажности, дышалось тут настолько легко, что уже одно это можно было считать подарком небес. Мы с Чэндлер неторопливо брели вдоль кромки воды, ее крохотная ручка лежала в моей руке, и то безумие, в которое превратилась моя жизнь, внезапно отодвинулось на задний план, и она вновь стала нормальной. Одинокие любители бега трусцой или пожилые супружеские пары одобрительно улыбались, поглядывая на нас, и я отвечал им улыбкой.

Мне так много хотелось рассказать Чэндлер… только вот я понимал, что у меня язык не повернется говорить об этом с дочерью. Когда-нибудь я, конечно, расскажу ей все без утайки – обо всех ошибках, которые совершил, даже о том, как едва не позволил алчности и наркотикам уничтожить себя, – но это будет потом, через много-много лет, когда она станет достаточно взрослой, чтобы понять. А сейчас мы болтали о самых простых вещах – разглядывали валявшиеся под ногами ракушки, вспоминали замки из песка, которые годами строили тут, припомнили заодно и подземный ход до самого Китая, который как-то взялись рыть, да тут же бросили, потому что почти сразу наткнулись на воду. И тут вдруг Чэндлер небрежно бросила:

– Кстати, папа, завтра утром приезжают мои сестрички, – и как ни в чем не бывало пошла дальше. А я буквально онемел от изумления.

Поначалу я даже не понял, о чем это она… вернее, пытался убедить себя, что не понял. Потому что в глубине души я это знал: речь шла о Никки и Элли, дочерях Джона. Никки была на пару лет старше Чэндлер, а вот с младшей, Элли, они были ровесницами. «Чем не подружка?» – подумал я.

Джон Макалузо… в последнее время я то и дело слышал это имя. И не только от своих детей, но и от тех немногих общих друзей, которые еще остались у нас с Герцогиней. К счастью, только хорошее – мне говорили, что Джон очень порядочный парень, что дважды был женат и развелся и что он никогда не притрагивался к наркотикам. Гораздо важнее было то, что моим детям он сразу понравился. «Стало быть, понравится и мне, – решил я. – Пока этот парень хорошо относится к моим детям, мы с ним всегда найдем общий язык».

– Ты имеешь в виду дочерей Джона, милая? – пообещав, что сдержу слово, уточнил я.

– Ага! – радостно заявила Чэндлер. – Завтра они прилетают из Калифорнии и собираются пожить здесь!

«Замечательная перспектива, – скривился я, представив себе Герцогиню, фланирующую по Хэмптонсу в обществе другого мужчины. Они знакомы всего пару месяцев, а Чэндлер уже называет его дочерей сестричками! – что, если в один прекрасный день она станет называть Джона папой?» На мгновение мне стало не по себе – но только на одно мгновение.

Для своих детей я навсегда останусь папочкой – другого отца у них не будет. Да и потом, я ведь не единственный, кто способен любить. Так пусть они купаются во всеобщей любви и сами любят всех, кто к ним добр. Территория любви – единственное место, где хватит места всем.

– Что ж, это здорово, – с улыбкой кивнул я. – Действительно здорово. Наверняка у вас по этому поводу состоится грандиозная вечеринка. Может, в один прекрасный день ты и меня познакомишь с ними.

Чэндлер радостно закивала – какое-то время мы еще бродили по берегу, потом повернули к дому. Достаточно было пройти через дюны по пешеходным мосткам красного дерева, где вместо перил были толстые канаты, чтобы оказаться на заднем дворе моего дома. Я снова взял Чэндлер на руки, чувствуя, как на душе у меня делается все тяжелее с каждым шагом.

Там, дома, меня опять ждал Рим времен упадка.

«За каким чертом мне все это? – гадал я. – Что за страсть к самоистязанию заставляет меня день за днем подвергать себя этой пытке? Неужели это все ради того, чтобы затащить кого-то в постель? Нет, это невозможно… я хочу сказать, я ведь вовсе не такой пустой человек, верно?» Я как раз размышлял об этом, когда вдруг заметил ее.

Высокая, светловолосая, она выделялась на фоне всей этой толпы, словно чистейшей воды бриллиант, случайно затесавшийся среди стразов. Она танцевала… нет, она растворялась в музыке, качаясь на ее волнах, – настолько гармонично она двигалась в ритм с ней. И при этом она была так далека от всего, что происходило вокруг, что вы невольно спрашивали себя: что она тут делает?

Первое, что пришло мне в голову, была мысль о том, что, окажись мы в ночном клубе, я бы никогда не отважился пригласить такую девушку потанцевать. Ее светлые волосы переливались на солнце, словно полированное золото. Белая джинсовая юбка, очень короткая, дюймов на шесть выше колен, приоткрывала длинные, загорелые, безупречной формы ноги, а коротенькая светло-розовая майка облегала пышную грудь точно вторая кожа, позволяя при этом полюбоваться узенькой полоской живота с трогательным девичьим пупком. На ногах красовались легкие и совсем простенькие с виду белые сандалии, хотя даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что обошлись они в целое состояние.

И тут вдруг произошло нечто такое, что повергло меня в шок.

Из-за спины светловолосой богини внезапно появилось какое-то ужасающее существо… приземистое, квадратное, да еще вдобавок с бульдожьей физиономией. Казалось, Господь Бог шутки ради поставил один на другой несколько корявых пеньков, кое-как, наспех сколотив их вместе. На голове Существа жесткой щеткой топорщились огненно-рыжие волосы, казавшиеся особенно яркими на фоне бледной, какой-то лягушачьей кожи, на мясистом, оплывшем лице выделялся нос, который сделал бы честь любому боксеру, а довершала картину широкая, мощная, словно медвежий капкан, челюсть. Одето оно было в коротенький фиолетовый сарафан, облегавший неуклюжую фигуру столь же изысканно, как натянутый поверх принтера чехол. Очень низкое декольте обнажало обвисшую грудь почти до сосков. Ухватив белокурое видение за руку, Существо заковыляло к нам. Я почувствовал, как Чэндлер испуганно съежилась у меня на руках.

– Пошли, Юличка, – проскрежетало Существо, обращаясь к блондинке. От этого скрипучего голоса на меня пахнуло Бруклином, Россией, виски, сточной канавой, профсоюзом дальнобойщиков и запущенным раком гортани. – Это хозяин дома. Хочу тебя с ним познакомить.

Я был потрясен… и очарован одновременно. «Красавица и Чудовище», – пронеслось у меня в голове.

– Вы, должно быть, Джордан, – проскрипело Существо. Потом окинуло взглядом Чэндлер и просюсюкало: – Ути-пути, какая сладенькая!

К моему ужасу, Существо схватило лапой руку моей дочери, приговаривая:

– Привет, малышка! Я – Инна, а это Юлия, – после чего пинком вытолкнуло Юлию вперед, словно жертву, предназначенную на заклание.

«Стало быть, одна идет, так сказать, в нагрузку к другой!» – сообразил я.

Юлия улыбнулась, продемонстрировав белые зубы. Тонкие, правильные черты делали ее лицо безупречным. Голубые, чуть раскосые глаза придавали ему что-то кошачье, намекая на то, что лет этак пятьсот назад узкоглазый и свирепый татарский воин изнасиловал одну из ее далеких прабабок.

Юлия нерешительно пожала ручку Чэндлер.

– Привет, – с заметным акцентом проговорила она. – Я Юлия. А тебя как зовут, красавица?

– Чэндлер, – смущенно пробормотала моя дочь. Я со страхом ожидал, что она тут же бросится в атаку – например, брякнет что-то вроде: «Еще одна тупоголовая блондинка!» или «А у моего папы уже есть девушка, и он все время над ней подшучивает!» Однако вместо этого она неловко добавила: – Какие у тебя красивые волосы! – Мы рассмеялись.

– Какая ты милая, Чэндлер! – улыбнулась Юлия. После чего, повернувшись к Инне, затараторила что-то по-русски. Голос у нее был звучный, какой-то напевный, однако единственное слово, которое я разобрал, было krasavitza, что значит красавица.

Мы поболтали еще пару минут, но Чэндлер начала понемногу терять терпение. Оставалось только гадать, какую из своих пакостных штучек она пустит в ход, чтобы испортить настроение Юлии, так что я предпочел откланяться – разумеется, с улыбкой.

– Чувствуйте себя как дома, – прежде чем уйти, с улыбкой бросил я.

Юлия, радостно заулыбавшись, пробормотала «спасибо». Инна предпочла промолчать, просто кивнула, словно считала это само собой разумеющимся. И неудивительно, наверняка ведь решила, что со своей задачей она справилась вполне успешно – приехала в Мидоу-Лейн не с пустыми руками. А раз дары приняты, стало быть, теперь можно с чистой совестью сожрать все, до чего можно дотянуться.

И хотя трудно было отрицать, что Инна нужна была мне как рыбке зонтик, все же – справедливости ради – следовало признать, что дело свое она знала. Тем же вечером, после того, как Герцогиня увезла детей, Инне вдруг пришло в голову съездить в Ист-Хэмптон в кино. Сначала идея мне просто понравилась, но не успел я выйти из дома, как сообразил, насколько она гениальная.

– Пошли, – рыкнула Инна, обращаясь к Юлии. – Джордан нас отвезет. А свою машину заберем потом.

– Замечательная мысль, – подхватил я. В общем-то, так оно и было.

За весь этот безумный вечер нам с Юлией с трудом удалось перекинуться парой слов. А учитывая ее ужасный английский, чтобы суметь объясниться, неплохо было бы хоть на несколько минут остаться наедине. В этом смысле поездка в кино – идеальный вариант. Проблема только в том, что третьей в машине будет Инна.

Но, как оказалось, она все продумала заранее.

Не успела Юлия устроиться рядом со мной на переднем сиденье моего мерседеса, как Существо невозмутимо объявило:

– Пойду возьму себе pischka (пышку?). Вы двое поезжайте, не ждите меня. Встретимся уже в кинотеатре, – и с этими словами она повернулась к нам спиной и грузно заковыляла по лестнице.

Через четверть часа мы с Юлией медленно катили в моем «мерсе» по широкой проселочной дороге по направлению к Ист-Хэмптону. Учитывая воскресный вечер, основная масса машин двигалась в противоположном направлении, так что мы могли ехать с приличной скоростью, а не тащиться, как черепаха. Свежий воздух, пропитанный запахами сосен и сена, врывался в открытые окна машины, смешиваясь со сладким ароматом духов Юлии.

Не отрывая глаз от дороги, я украдкой разглядывал ее – сказать по правде, мне хотелось обнаружить в этой Мисс Безупречность хоть какой-нибудь крохотный изъян. Но безуспешно. Девушка была само совершенство – в особенности эти длинные, стройные ножки, кокетливо закинутые одна на другую. Возможно, заметив мой взгляд, она принялась выделывать этими ногами что-то умопомрачительно сексуальное – позволив правой сандалии соскользнуть, она подцепила ее большим пальцем и принялась задумчиво покачивать ногой вверх-вниз. Сцепив зубы, я уставился на дорогу.

– Ну, и каково это – выиграть конкурс? – стараясь перекричать шум, поинтересовался я. – Наверное, это изменило вашу жизнь навсегда?

– Да, – бросила Юлия. – Тут, за городом, так красиво.

Что?! Я имел в виду тот поразительный факт, что Юлия Суханова оказалась первой, последней и единственной «Мисс Советский Союз». После известных событий «империя зла» оказалась в том же сортире, где уготовано место отстойным государствам, – рядышком с Древним Римом, Третьим рейхом, Оттоманской империей и Египтом фараона Тутанхамона. Так что если кто-то и смог бы выбраться оттуда, так только хорошенькая «русская мисс».

Как бы там ни было, была ли она обладательницей титула «Мисс СССР» или нет, но прелестная Юлия оказалась еще слабее в английском, чем я ожидал. Возможно, дело пойдет на лад, если говорить более простым языком?

– Да, – светским тоном продолжал я, – прекрасный вечер для поездки.

– Да, – кивнула она. – Начало в девять.

Что за?!.

– Вы имеете в виду фильм? Начало сеанса?

– Я люблю идти в кино, – с готовностью закивала Юлия.

– Ходить в кино, – машинально поправил я.

И почему эти русские красотки непременно коверкают язык? Мать твою, ну что в нем такого сложного?! Впрочем, наверное, все. Однако красота многое извиняет, поэтому я решил, что особо придираться не стоит. И попробовал переключиться на другую тему:

– Думаете, Инна приедет попозже?

Слава богу, это она поняла.

– Ни за что, – она покачала головой. – Инна… она, это… Как по-английский будет сва… сва…?

– Сваха? Сводня? – подсказал я.

– Да, да! – обрадовавшись, что очередной лингвистический барьер взят, подтвердила Королева Красоты. Я с улыбкой кивнул, чувствуя, что вымотался так, словно забрался на вершину Эвереста. И, немного осмелев, попытался завладеть рукой «Мисс Советский Союз».

– Не возражаете, если я возьму вас за руку? – смущенно осведомился я.

– Три месяца назад, – конфузливо пряча глаза – точь-в-точь, как я, – пробормотала она в ответ.

Я ошарашенно уставился на нее.

– О чем это ты?

– Когда меня последний раз брали за руку, – пожала плечами Юлия.

– Правда? – поразился я. – Так давно?

– Да, – кивнула она. – В тот день я как раз порвала со своим приятелем.

– О-о-о! – выдохнул я. – С Сайрусом, верно?

– Ты знаком с Сайрусом? – она широко распахнула небесно-голубые глаза.

– По своим каналам, – с улыбкой подмигнул я.

Сайруса, о котором шла речь, звали Сайрус Пехлеви, он был внуком иранского шаха. Часть сегодняшнего вечера я потратил, пытаясь разузнать как можно больше о красотке Юлии. Выяснилось, что они с Сайрусом недавно расстались, хотя их роман длился около трех лет, и что Сайрус в свое время занял возле нее место одного итальянского князя, слывшего ее основным спонсором. «Еще одна охотница за богатыми и знаменитыми», – понимающе хмыкнул я.

По официальной версии Юлия приехала в Штаты в качестве посла доброй воли – происходило все это в 90-е годы под присмотром Михаила Горбачева, Бориса Ельцина и Михаила Ходорковского, тогдашнего главы так называемого комсомола, молодежной коммунистической организации, а ныне одного из богатейших людей в стране. Более того, Юлия превратилась в своего рода средство пропаганды: яркая, образованная, достаточно культурная, шикарная, стильная, очаровательная и, сверх того, убийственно красивая. Она должна была представлять собой все лучшее, что мог предложить Советский Союз, – ну и коммунистический строй, в частности.

Затея, конечно, была совершенно дикая – убойная смесь политической интриги и финансового надувательства, – но в моих глазах вполне логичная. Теперь понятно, почему Юлия вела себя как настоящая королева. Миллионы женщин готовы были убить за право называться «Мисс Советский Союз», а победительницей стала Юлия Суханова. Она была вышколена и выхолена с одной-единственной целью: доказать, что Советский Союз – лучшее место на земле.

Приехав в Штаты, Юлия встретилась с Нэнси Рейган, Джорджем Бушем, «Мисс Америка», и пошло-поехало: вслед за первыми лицами подтянулись тележурналисты и ведущие новостных каналов, известные тусовщицы, рок-звезды и дипломаты. Потом была поездка по стране, разрезание красных ленточек и участие в различных шоу, и везде она играла роль гордой представительницы своей родины.

А потом Советский Союз развалился.

И Юлия вдруг оказалась в совсем иной роли – полномочного посла несуществующей сверхдержавы. Некогда гордый Советский Союз превратился в государство-банкрота, которому предстояло войти в историю в качестве примера провального эксперимента, поставленного с участием липовой экономики и порочной идеологии. В итоге Юлия решила остаться в Штатах и попробовать себя в качестве модели. Инна, в то время бывшая единственным русскоязычным агентом в модельном бизнесе, естественно, взяла ее под свое крыло.

Собственно, из всего, что я выяснил о Юлии, мне не давали покоя только две вещи. Во-превых, туманные намеки на какого-то человека по имени Игорь. По слухам, у них были довольно тесные отношения – он тенью следовал за ней повсюду, но при этом неизменно старался оставаться в тени. А во-вторых, подозрение, что Юлия – агент КГБ, а этот Игорь – ее шеф. Это предположение выглядело слегка притянутым за уши. Но, с другой стороны, изначально они ведь оба приехали сюда по поручению и под покровительством правительства СССР, разве нет?

И вот вам пожалуйста – не прошло и нескольких часов, как я мчусь в Ист-Хэмптон, прихватив с собой очаровательную агентку КГБ, за спиной которой незримо маячит неизвестный мне Игорь. Впрочем, легкомысленно отмахнулся я, в данный момент Игорь – меньшая из моих проблем.

– Знаешь, – заявил я своей спутнице (королеве красоты и агенту КГБ в одном флаконе), – я ничего такого не имел в виду. Каждый использует свои ресурсы, верно? – Я игриво подмигнул кагэбэшнице. – Держу пари, мои ненамного лучше твоих.

Судя по всему, она поняла, потому что одарила меня улыбкой.

– Да, ты хорошо готовишь.

– Что?! О чем это ты? При чем тут готовка?

– Ну, ты же сказал: соусы. «Кто их там, в КГБ, учит английскому? – чертыхнулся я. Либо она двоечница, либо просто спала на уроках».

– Это ведь ты делал томатный соус?

– Да не соусы! – захохотал я. Наконец до меня дошло. – Ресурсы – а не соусы! – Повернувшись к прелестной кагэбэшнице, я произнес как можно разборчивее: – Ре-е-су-ур-сы-ы! Теперь поняла?

Выдернув свою руку, она затрясла головой, с отчаянием в голосе бормоча что-то малопонятное, вроде:

– Bleaha muha, дурацкий инглиш! Ох, черт… бессмыслица какая-то! – после чего вдруг замахала руками над головой, словно отгоняя невидимую муху. – Ри-и-су-ур-сы-ы! Ре-е-су-ур-сы-ы! – словно заклинание завывала она. – Черт, черт, черт!

Впрочем, через пару секунд она опомнилась.

– Этот английский сводит меня с ума, – захихикала она. – Он… он какой-то нелогичный! Не то что русский! – Выпалив это, она опустила стекло, ткнула пальцем куда-то вбок и жестом попросила меня съехать на обочину.

Я припарковался возле огромного клена, растущего в нескольких футах от дороги, заглушил двигатель и выключил фары. Радио бормотало еле слышно, но кагэбэшница прикрутила его до конца. Потом повернулась ко мне и проговорила – очень медленно, почти по слогам:

– Я… говорю… по-английски. Просто иногда не все понимаю из-за… как это? да, из-за шума ветра. Я подумала, ты делаешь соусы… ну, томатные соусы, ведь ты и сегодня тоже его делал – я имею в виду, томатный соус.

– Ладно, – улыбнулся я. – Во всяком случае, ты говоришь по-английски гораздо лучше, чем я по-русски.

– Da, – негромко прошептала она, потом откинулась назад, оперлась спиной о дверцу, скрестила руки на груди и посмотрела мне в глаза. Поверх розовой девчачьей маечки она натянула на себя белый свитер мягкой вязки с низким V-образным вырезом, украшенным двумя полосками, темно-бордовой и травянисто-зеленой. Такие можно увидеть на старых фото, где люди играют в гольф. Рукава она подвернула, обнажив точеные запястья, на одном из которых болтались классные часики на розовом ремешке с жемчужно-белым циферблатом. Светлые волосы, которые она перекинула через плечо, отливали шелком, красиво обрамляя нежное, словно у ангела, личико.

На агента КГБ она явно не тянула. Или я чего-то не понимаю? Глубоко вздохнув, я заглянул в эти голубые, как незабудки, кагэбэшные глаза и улыбнулся. И поймал себя на том, что невольно сравниваю ее с Герцогиней. Кстати, они во многом были похожи: обе голубоглазые блондинки, широкоплечие, но с тонкой костью и великолепными формами, как выше, так и ниже пояса. Что самое удивительное, и держались они совершенно одинаково – словно юные чир-лидерши – горделиво расправив плечи и вызывающе отставив круглую попку, – а от этой позы я всегда заводился с пол-оборота.

– Ты прекрасна, – нежно произнес я, постаравшись загнать эту малоприятную мысль поглубже.

– Da, – задумчиво протянула она, – krasavitza, krasavitza… Я знаю, – Юлия невозмутимо покивала, словно говоря: «Да, я уже слышала нечто подобное сотни раз, так что придумай что-то пооригинальнее, если хочешь произвести на меня впечатление». – Кстати, ты очень ми-и-лый! И, кстати, знаешь, тебя можно принять за русского… за настоящего русского! Ты меня понимаешь?

– Нет, – я с улыбкой покачал головой. – Ты о чем?

Юлия выразительно скосила глаза на браслет у меня на щиколотке.

– Ну-у… ты воруешь деньги, – подмигнула она, – как самый что ни на есть настоящий русский! – Юлия захихикала. – Мне рассказывали, ты украл кучу денег!

«Господи, помилуй!» – пронеслось у меня в голове. – Проклятые russkie! Не самый подходящий момент, чтобы пытаться втолковать прелестной кагэбэшнице, что украл я куда меньше, чем хотелось бы, – и именно по этой причине это будет мое последнее лето в Мидоу-Лейн. Впрочем, с этим можно подождать, – подумал я. – Не стоит бежать впереди паровоза.

– Да, – кивнул я, с трудом выдавив из себя улыбку. – Но я этим не горжусь.

– И когда суд? – осведомилась она.

– Еще не скоро, – мягко объяснил я. – Года через четыре… или около того. Пока еще сам точно не знаю.

– А твоя жена?

Я покачал головой.

– Она подала на развод.

Юлия кивнула. Лицо у нее погрустнело.

– Она красивая.

– Да, красивая, – невозмутимо согласился я. – И она подарила мне двух чудесных детей. Знаешь, уже за одно это я буду всегда любить ее.

– Ты до сих пор ее любишь? – поинтересовалась Юлия.

Я покачал головой.

– Нет, – я покачал головой. – Все сложнее. Я хочу сказать, какое-то время так и было, но, мне кажется, дело просто в том, что… – я замялся, подыскивая подходящие слова – скажем так, попроще, чтобы милая кагэбэшница меня поняла. Вообще-то, если честно, я и сам толком не понимал, какие чувства испытываю к Герцогине. Я любил – и одновременно ненавидел ее… и что-то подсказывало мне, что так будет и дальше. В чем я был абсолютно уверен, так это в том, что избавиться от этого наваждения поможет только новая любовь, – …скорее, я любил само ощущение влюбленности… сознание того, что кого-то люблю. Нет, думаю, сейчас я уже больше не люблю ее. Слишком много ужасного произошло за это время. Слишком много боли мы причинили друг другу. – Я заглянул ей в глаза. – Ты понимаешь, что я хочу сказать?

– Da, – поспешно кивнула она. – Да, понимаю. Обычное дело. – Она отвернулась и какое-то время молчала, как будто погрузившись в собственные мысли. – Знаешь, я ведь тут уже целых девять лет, – Юлия ошеломленно покачала головой, словно сама этому не верила. – Представляешь? Уже намного лучше говорю по-английски, а вот друзей в Америке так и не завела. Все мои друзья остались в России.

Я понимающе кивнул… в сущности, я понимал гораздо больше, чем полагало КГБ. До этого дня мне доводилось встречать всего два типа русских. Одним в Америке нравилось абсолютно все, другие даже не пытались скрывать своего презрения ко всему американскому. Первые из кожи лезли вон, чтобы побыстрее ассимилироваться, – старательно перенимали наш образ жизни, зубрили язык, встречались с американцами, питались исключительно тем, что принято называть американской едой, и в конце концов становились полноправными гражданами Америки.

Вторые, как вы, наверное, догадались, делали все строго наоборот. Категорически не желали ассимилироваться. Зубами и когтями цеплялись за свой советский менталитет, словно голодная собака за свою кость. Они селились исключительно в районах, населенных русскими, они работали исключительно с русскими, общались только с русскими и решительно отказывались учить английский язык. И я сильно подозревал, что все это из-за того, что все они до сих пор испытывают ностальгию по славным временам Советской империи, когда мир восторженно следил за запуском первого русского спутника и полетом Юрия Гагарина… даже по пресловутому «железному занавесу» Хрущева. Для русских это были незабываемые времена – при одном упоминании Варшавского пакта, Берлинской стены или Карибского кризиса Запад кидало в дрожь.

Моя новая знакомая Юлия Суханова была не просто продуктом – она была истинным воплощением этой эпохи. До сих пор надеясь на возрождение Советской империи, она категорически не желала ассимилироваться. Забавно, но это не заставило меня относиться к ней с меньшим уважением – скорее даже наоборот: я понимал терзающую ее боль. Я ведь тоже когда-то сделал головокружительную карьеру, взлетев на самую вершину Уолл-стрит и став своего рода знаменитостью – правда, с весьма сомнительной репутацией, надо сказать. Но потерпел крах. И так же, как и Юлия, до сих пор так и не смог оправиться от этого удара. Единственной разницей было то, что в отличие от меня Юлия оказалась невинной жертвой событий, предотвратить которые было не в ее власти.

Как бы там ни было, нам обоим, похоже, нужно было придумать способ примириться с нашим безумным прошлым и решить, как жить дальше. «Возможно, вместе у нас получится, – подумал я, – может, преодолев, наконец, разделяющий нас языковой барьер, Юлия поможет мне разобраться в том, во что превратилась моя жизнь, а я смогу сделать то же самое для нее. Мысль эта неожиданно мне понравилась. Поколебавшись немного, я глубоко вздохнул и решился».

– Можно тебя поцеловать? – негромко пробормотал я.

На что мисс Юлия Суханова, первая, последняя и единственная «Мисс Советский Союз», ответила мне застенчивой улыбкой. После чего молча кивнула.

Глава 22

Не сбиваясь с курса

И мы занялись любовью. Но не той ночью, а прямо на следующий день.

Это было прекрасно; по правде сказать, дело не только в том, что это было прекрасно, а еще и в том, что, благодаря смекалистым биохимикам из фармацевтической компании «Пфайзер», я выступил как первоклассный жеребец.

На самом деле, как раз перед тем, как снять свою Мисс КГБ, я на пустой желудок проглотил пятьдесят миллиграммов виагры. Поэтому к тому времени, когда мы припарковались у моего дома, эрекция у меня была такая, что ее напором сотрудники управления по борьбе с наркотиками могли бы разнести дверь притона наркоторговцев.

Не подумайте, я не был импотентом или что-то в этом роде (честное слово!), но просто это показалось разумным поступком. В конце концов, прибегнуть к услугам голубого бомбардировщика, как ласково называют виагру (за ее лиловатый оттенок и взрывной эффект), было своего рода получением страхового полиса биохимической страховки от самого кошмарного из всех мужских комплексов: страха перед сексуальным провалом.

И я был биохимическим жеребцом – не только днем, но и весь вечер тоже. О чем «Пфайзер» не сообщает в инструкции (и что каждый мужчина, принявший хоть одну таблетку, знает), так это о том, что голубой бомбардировщик имеет свойство задерживаться на некоторое время в вашем организме. Поэтому и восемь часов спустя, когда ваша эрекция уже вряд применима в качестве тарана, ее твердости еще вполне достаточно, чтобы повесить несколько принесенных из химчистки вещей.

Где-то к четырнадцатому часу метаболизм приводит последние молекулы голубого бомбардировщика в негодность, вновь превращая вас в простого смертного. Вот именно поэтому я принял следующего голубого бомбардировщика ровно через четырнадцать часов, а спустя следующие четырнадцать часов – еще одного.

Я полагал, что КГБ по силам такое выдержать. Однако ближе к концу дня в среду даже она начала выражать недовольство. В костюме советской Евы, который состоял лишь из коммунистически красной ленты в волосах, она ковыляла в сторону ванной, бормоча: «Bleaha muha! Твоя штука стоит и стоит! Это ненормально! Это быть безумие! Это быть безумие», – и захлопнула за собой дверь ванной, продолжая бормотать еще какие-то русские ругательства.

А я тем временем лежал навзничь на кровати, одетый в костюм американского Адама. Костюм этот состоял из выпущенного федеральными властями электронного браслета слежения и спровоцированной виагрой эрекции, которая была крепче стали. Я просто расплывался в лучезарной улыбке. Если подумать, не каждый день еврейскому мальчику ростом пять футов семь дюймов, родившемуся в Квинсе, удается стать причиной того, что первая, последняя и единственная Мисс Советский Союз ковыляет в ванную с пожаром в промежности. Хотя невозможно было отрицать, что тут не обошлось без ребят из «Пфайзера», дело здесь было гораздо серьезнее. И дело было в том, что я опять влюбился. И правда, когда спустя некоторое время Мисс КГБ сказала, что ей нужно возвращаться в свою квартиру на Манхэттене, я почувствовал, как сжалось мое сердце.

А когда через несколько часов она позвонила мне сказать, что скучала, я снова воспрянул духом. А потом, когда она снова позвонила спустя еще два часа, чтобы просто сказать «Привет», я тут же позвонил Мансуру и попросил его заехать за ней и привезти ее обратно в Хэмптонс. Так она и приехала ближе к ночи с очень большим чемоданом, который я с удовольствием помог распаковать. И вот так просто мы стали неразлучны. Следующие несколько дней мы все делали вместе: ели, пили, спали, ходили по магазинам, играли в теннис, занимались в спортзале, катались на велосипедах, на роликовых коньках и на водных лыжах и даже душ принимали вместе!

И, конечно, не упускали ни одной возможности заняться любовью.

Каждый вечер мы разводили на пляже костер и занимались любовью под звездами, на белом хлопковом одеяле. Понятно, что при каждом броске вверх я украдкой кидал взгляд в сторону дюн, высматривая жуткого Игоря.

Она уверяла, что это просто-напросто ее шурин, приехавший в Штаты за ней присматривать. А я решил не педалировать этот вопрос, хотя такое объяснение и казалось мне не слишком убедительным.

Когда наступили выходные, в гости никто не заявился. Об этом позаботилась Существо, распустив слух, что в доме 1496 по Мидоу-Лэйн заняты делами. В понедельник утром я подбросил Мисс КГБ в Мидтаун, она хотела забрать из своей квартиры еще кое-какие вещи. Потом я отправился на Федерал плаза, 26, встретиться с Ублюдком и Одержимым. Неудивительно, что Ублюдок вновь испытывал ко мне симпатию, так что встреча прошла легко.

Мы обсуждали, как устроить ловушку для Гаито, и быстро приняли решение.

Я должен был постараться организовать с Шефом еще одну встречу до того, как Джеймс Лу появится в городе. Цель была простой – заставить Джеймса Лу взять наличные. Я должен был сказать Шефу, что хочу дать Джеймсу Лу понять всю серьезность моих намерений и быть уверенным, что и сам Джеймс тоже настроен серьезно. Я намеревался открыть для Лу небольшой вклад наличными в качестве жеста доброй воли; думаю, тысяч пятьдесят долларов, которые он мог бы использовать для налаживания дел.

Сначала я отнесся к этому плану скептически, мне казалось, что Шеф почует подвох. Но, обдумав все еще раз, я понял, что не почует. По какой-то необъяснимой причине у него в мозгах что-то защелкнуло, что-то, связанное с безотчетной радостью, которую он испытывал, пользуясь случаем обойти закон.

Он был сложным человеком, в иных случаях законопослушным гражданином, который никогда бы и не подумал нарушить «закон», как сам он его понимал, – то есть любой закон, не имеющий отношения к операциям с ценными бумагами, обращению денег и последующим отчетам в налоговое управление. Если бы вам пришло в голову спросить у Шефа совет, как ограбить банк или получить деньги под фиктивный вексель, он бы сам сдал вас властям или, более вероятно, навсегда бы потерял ваш телефонный номер.

Здесь, однако, было другое. Мы говорили о деньгах, которые украли, по его мнению, честно и справедливо: не было насилия, никому не приставляли к голове пистолет, у жертв не было ни имен, ни лиц, и, что самое важное, если бы этого не сделали мы, то же самое непременно сделал бы кто-то другой. Таким образом, мы имели полное право пытаться спрятать эти грязные деньги от тех, кто мог бы иметь намерение их найти.

Поэтому, оглядываясь назад, я не сильно изумляюсь тому, что при нашей с Шефом встрече в моем офисе два дня спустя он счел, что моя идея насчет «жеста доброй воли» просто великолепна.

Он взялся объяснять свою схему отмывания денег в самых интимных подробностях – даже с упоминанием имен родственников Джеймса Лу за границей, которые смогут помочь нам в Азии. Потом он назвал банки и «почтовые ящики», которые мы используем, и закончил стопудовой легендой, которой мы будем придерживаться, если Коулмэну и его ребятам когда-нибудь удастся пронюхать об этом.

Это был вдохновенный план, который включал в себя покупку недвижимости в полудюжине стран на Дальнем Востоке, содержание занятого полную рабочую неделю штата за границей и ведение различного рода законной деятельности – производство одежды во Вьетнаме и Камбодже, производство электроники в Таиланде и Индонезии, где труд дешев, а мастерство – на высоте.

Да, план был великолепен, не поспоришь, но был он к тому же и дико сложен. На самом деле, он был настолько сложным, что я даже засомневался, что присяжные будут в состоянии его понять. С кофейного столика из меди и стекла я схватил блокнот бумаги, вырвал листок, взял ручку и начал рисовать диаграмму.

Таинственно понизив голос, я сказал: «Слушай, давай уточним: я даю Джеймсу Лу пятьдесят тысяч долларов, – и нарисовал маленький прямоугольник, в который вписал имя Джеймса Лу вместе с суммой: 50 000, – а потом кто-то из людей Джеймса контрабандой перевезет деньги за границу Шейле Вонг [25], жене его брата, в Сингапур, – я нарисовал еще один прямоугольник с именем Шейлы внутри на другой стороне листка, а потом – длинную прямую линию, соединяющую два прямоугольника, – а потом Шейла этими деньгами будет финансировать счета в Гонконге, и на Нормандских островах, и на Гернси…»

Я еще не закончил говорить о роли Шейлы в нашей схеме, а Шеф уже выхватил у меня ручку и стал рисовать диаграмму, которая больше походила на чертеж атомной подводной лодки. А пока он, сияя гордостью и удовольствием, излагал свой план, магнитофон «Награ» крутился, записывая каждое его слово.

Закончив, Шеф сказал: «Вот теперь прям гребаный Пикассо… хотя лучше выбросить это в помойку!»

Я скатал листок в маленький шарик и последовал совету. «Лучше перебдеть, чем недобдеть», – небрежно бросил я. Мы обнялись, как это делают мафиози, крепко пожали друг другу руки и подтвердили свои планы встретиться в понедельник с Джеймсом Лу. Я предложил отель «Плаза» на Манхэттене, где, как я объяснил, по чистому совпадению как раз собирался остановиться на несколько дней со своей новой девушкой. Понятно, никакого совпадения тут не было. Задолго до того, как Лу и Шеф туда прибудут, Одержимый и его техническая команда оборудуют номер проводами, чтобы видеть и слышать.

Встретившись позже с Одержимым, я шутил, что снова вернулся к своим старым фокусам – передача исписанных листков и прочее, – хотя этот самый листок я и сохранил для потомства.

С этими словами я передал ему запечатанный конверт с записью и скомканным листком. «Пожалуй, тебе придется заскочить в „Мейсиз“ и прикупить утюг с паром, – смеясь, сказал я. – Он тебе понадобится». После чего я залез в свой мерседес и направился обратно в Хэмптонс.

Но, увы, следующие несколько дней я снова испытывал чувство вины. По правде сказать, в воскресенье к вечеру мысль о том, что я сдаю Шефа, стала невероятно угнетающей. Видимо, влюбленность в мою Мисс КГБ успокоила боль недавних событий, этих ужасных предательств, от которых зажегся огонь мести. В отблесках этого огня я начал принимать друзей за врагов, а врагов – за друзей. И вот теперь я снова был не уверен в своей правоте.

Было около девяти, и мы с КГБ славно проводили время за нашим вечерним ритуалом – сидели на белом хлопковом одеяле у кромки воды. Рядом бодро горел костерок, прогоняя первую осеннюю прохладу. Оранжевая полная луна нависала в ночном небе над самым горизонтом, а под ней темнели воды Атлантики.

– Она, кажется, так близко, что можно дотронуться, правда, солнышко?

– Da, – мило ответила она. – Она выглядят как швейцарский сыр.

– Выглядит, – поправил я. – Она выглядит как швейцарский сыр.

– Что ты говоришь? – спросила она.

Я поймал ее руку и нежно сжал.

– Я говорю, что ты имеешь обыкновение путать окончания слов, особенно глаголов. Вот и сейчас ты сказала: «Она выглядят как швейцарский сыр», а надо было: «Она выглядит как швейцарский сыр». В общем-то это неважно, это всего лишь вопрос единственного или множественного числа. Смотри, когда ты говоришь «она», это ведь про одну вещь, поэтому надо сказать «выглядит», но если говорить о «них», то это множественное число, и тогда надо «Они выглядят, как швейцарский сыр». Да это и вправду неважно, просто звучит как-то смешно. Вроде как режет ухо.

Я пожал плечами, пытаясь смягчить свои слова.

Она выдернула свою руку из моей.

– Что значит: режет в ухо?

– Режет ухо, – спокойно заметил я, хотя и начинал чувствовать нарастающее раздражение, – вот, кстати, прекрасный пример того, о чем я говорю.

Я сделал глубокий вдох и продолжил:

– Ты никогда не используешь предлоги правильно, Юлия, никогда! А ведь это так важно для правильного звучания языка! Важно для ритма, для плавности, а когда ты говоришь «режет в ухо» или «я собираюсь на магазин», это звучит просто глупо. Ну, как будто говорит малообразованный человек, хотя я знаю, что это не про тебя.

И я снова пожал плечами, потому что не хотел создавать из этого проблему, но удержаться уже не мог. Мы все свое время проводили вместе, и ее неловкое обращение с английским языком уже стало меня доставать. Кроме того, я любил ее и чувствовал себя обязанным учить ее, ну или в некотором роде тренировать и заботливо направлять по дороге к маленькой деревушке под названием Ассимиляция.

– Так вот, – продолжал я, – если действительно хочешь улучшить свой английский, то как раз и стоит начать с этих двух пунктов: правильное использование предлогов и глаголов в единственном числе.

Я улыбнулся и снова взял ее руку.

– А к этому началу приложатся и другие хорошие вещи, – я подмигнул ей. – А я даже могу быть твоим учителем, если захочешь! Буду поправлять тебя всякий раз, как сделаешь ошибку, – ой! Что ты?! Ой-ой-ой! Прекрати, больно! Ой! Ой-ой! Ой-ой-ой-ой! – вопил я. – Отпусти мои пальцы! Ты их сломаешь! Прекрати!

– Ты маленькая грязная давалка! – шипела она, сжимая и выкручивая мои пальцы кагэбэшным захватом. – Ты со своим дурацким английским – не смеши! Америка думают, что владеют миром! Bleaha muha! Свиньи капиталистические!

«Думает, что владеет миром», – подумал я, вскрикивая:

– Отпусти! Мои! Пальцы! Пожалуйста! Ты их сломаешь!

Она отпустила и повернулась ко мне спиной, бормоча:

– Stupido Americano… Это быть смешно!

– Черт возьми, – буркнул я. – Что за хрень с тобой происходит? – Я тряс рукой, стараясь унять боль. – Ты могла мне пальцы сломать этим чертовым смертельным кагэбэшным хватом! – Я рассерженно тряхнул головой. – И кто ты вообще, на хрен, такая, чтобы называть меня маленькой давалкой? Ты, что ли, думаешь, я теперь маленькая шлюха? Еще пять минут назад ты говорила, как сильно меня любишь, а теперь грязно обзываешься!

Я печально покачал головой, будто бы она сильно меня разочаровала. А потом приготовился к примирительному сексу.

Спустя несколько секунд она повернулась ко мне, уже готовая мириться.

«Praste minya», – произнесла она мягко, и я решил, что это может значить только «спасибо», а потом начала лопотать что-то, сыпя русскими словами со скоростью пулеметного огня. Голос ее звучал довольно мягко, из чего я заключил, что она рассказывает, как пыталась сломать мне пальцы от большой любви. Потом она сказала: «Иди сюда, мусик-пусик; дай поцелую твои palcheke», схватила мои пальцы и стала очень нежно их целовать, что позволило мне угадать значение слова «palcheke».

Чувствуя себя реабилитированным, я откинулся на одеяло и приготовился получить свою награду (имея в виду, что она поцелует мой вставший член), и вот она уже лежала рядом со мной, и мы целовались.

Это был мягкий, сочный поцелуй, неторопливый поцелуй, russkie поцелуй, который длился, как мне казалось, очень долго. Потом она положила голову мне на плечо, и мы вдвоем, снова любовники, полетели к небу, созерцая удивительное пространство Вселенной – с оранжевой луной, мерцающими звездами, туманной белой лентой Млечного Пути.

– Прости меня за то, что я только что наговорил, – сказал я, нагло соврав. – Я не буду больше тебя поправлять, если ты этого не хочешь. То есть мне плевать, выглядит луна, как швейцарский сыр, или она выглядят, как швейцарский сыр, лишь бы смотреть на нее с тобой вместе.

С этими словами я поцеловал макушку ее хорошенькой белокурой головки и притянул еще ближе к себе. В ответ она положила свою длинную голую ногу поверх моей и прижалась ко мне еще крепче, словно мы пытались стать одним человеком.

– Ya lublu tibea, – нежно произнесла она.

– И я люблю тебя, – так же нежно отозвался я. Потом глубоко вдохнул и уставился на луну, соображая, был ли я когда-нибудь более счастлив, чем в этот самый момент. Эта девушка и в самом деле была какая-то необыкновенная – Мисс Советский Союз, черт меня побери! – находка века, к тому же, что особенно важно, она была чудесным лекарством от вероломства Герцогини.

С изрядной дозой ностальгии в голосе я сказал:

– Знаешь, когда я был ребенком, помню, я смотрел на Луну, и меня просто уносило. Ну, мысли о том, что люди там были и ходили по ней. Тебе в 1969 году был всего год, конечно, ты не помнишь тот день, а я помню, будто это было вчера. У родителей на кухне был маленький черно-белый телевизор, и все мы столпились вокруг него и смотрели, как Нил Армстронг спускается по лесенке. А когда он делал первые шаги по Луне и начал подпрыгивать…

Я благоговейно потряс головой.

– Тогда я хотел быть астронавтом, – смущенно усмехнулся я и добавил, улыбаясь: – Мальчишеские мечты!.. Которые каким-то образом привели меня на Уолл-стрит. В то время мне такое и в голову бы не пришло.

Мисс КГБ усмехнулась в ответ, хотя в ее усмешке слышалось какое-то превосходство.

– Это же большая американская надувалка, – с уверенностью в голосе сказала она. – Ты ведь знает это, правда?

– Надувательство, – машинально поправил я. – И не «знает», а «знаешь». Что именно надувательство – что каждый ребенок хочет быть астронавтом?

– Nyet, – быстро ответила она. – Я про Луну.

– Про Луну, черт возьми! Ну и что за хрень с этой Луной?

– Есть английское слово про эту штуку с Луной, которую вы сделали. Ну, как это будет, как вы говорите… falcefekaceja… а! Фальсификация! Вы устроили за фальсификацию!

– «Мы устроили фальсификацию». Ты хочешь сказать, что высадка на Луну была фальсификацией?

– Da! – радостно воскликнула она, вскочив и глядя на меня сверху вниз. – Фальсификация против советского народа! Все это знает.

– «Знают», – пробормотал я сквозь стиснутые зубы. – «Все это знают», Юлия, и ты ведь не собираешься, глядя мне прямо в глаза, сказать, что думаешь, будто Соединенные Штаты фальсифицировали высадку на Луну для посрамления матушки России! Пожалуйста, только не это! – Я недоверчиво глядел на нее.

Она сжала губы и медленно покачала головой.

– Эту высадку, про которую ты говоришь, снимали на киностудии. Все во всем мире это знает. Только здесь люди верят. Как, ты думаешь, могла Америка полететь на Луну, когда Советский Союз не мог? У нас уже была женщина на космосе, а вы еще запускали обезьянку! И вдруг вы победили нас на Луне? Да брось, это фальсификация! Посмотри в фотографии. Там флаг колышется, а ведь на Луне нет атмосферы. И как может флаг колыхаться?

А еще вместо дня там ночь, а должно быть наоборот; и Земля восходит, а должна заходить. А еще там зона радиации… – она говорила и говорила, объясняя, что высадка на Луну была не чем иным, как большой фальсификацией, снятой в Голливуде с единственной целью – посрамить ее любимый Советский Союз. – Мы поговорим об этом с Игорем, когда вы встретитесь, – продолжала она, – и тогда ты узнаешь правду. Игорь быть известный ученый. Он укрощают огонь.

Я только качал головой, не веря происходящему и не имея представления, как на такое следует отвечать.

– Ну ладно, – сказал я, с трудом сдерживая желание сообщить, что ее бывший Советский Союз вместе со своей скончавшейся космической программой сам превратился всего лишь в шутку, – каждый человек имеет право на собственное мнение, хотя должен заметить: чтобы подобный тайный сговор сработал, нужна тысяча человек, каждый из которых будет хранить один великий секрет. А в этой стране, уверяю тебя, ничто не остается тайной, если об этом знают хоть два человека. Уж не говоря о том, что на самом деле высадок на Луну было три, а не одна.

Давай попробуем предположить, просто как аргумент в споре, что правительство и вправду сфальсифицировало первую высадку на Луну, и, к счастью, это сошло ему с рук. Зачем им снова испытывать судьбу? Это было бы вроде того, как заявить: «Эй, мистер Брежнев, разок я тебя провел! А теперь давай-ка, посмотри, как я снова буду это делать, интересно, сможешь ли ты поймать меня в этот раз!»

Хотя, конечно, что я могу знать? Может статься, и пришельцы приземлялись в Розуэлле, может, и ты была права, когда сказала вчера, что на самом деле Америка не сражалась во Второй мировой войне (это был еще один перл ее мудрости, которым она поделилась со мной у теннисного корта, после того как я разгромил ее шесть-ноль, шесть-ноль за одиннадцать с половиной минут) и что это Америка украла у России разработки первой атомной бомбы, а не наоборот.

Последнее заявление слетело с ее коммунистически красных губок, когда мы смотрели на историческом канале документальный фильм про современное оружие. Моя мисс КГБ сообщила мне, что русский народ, то есть советский народ, был автором всех значительных изобретений – от атомной бомбы до рентгеновского аппарата и от возвышенной литературы до жевательной резинки «Базука».

– А по правде, Юлия, – и я говорю это от любви, как когда говорю ya lublu tibea, – что мне действительно интересно, так это Игорево средство от огня. Расскажи мне, что это такое. Кажется, это невероятно увлекательно!

Она взглянула на меня, не без иронии качая головой:

– Будто бы ты хочешь знает!

– Да, – выпалил я в ответ, – я хочу знает! Так почему бы тебе не расскажет мне!

Прищурившись, она уставилась на меня. Потом повернула свой подбородок с ямочкой в сторону нашего прекрасного прибрежного костерка.

– Видишь на пламя?

Я кивнул.

– Да, и что?

Мисс КГБ щелкнула тонкими длинными пальцами.

– Вот так, – с гордостью сказала она, – вот так Игорь может заставить пламя исчезнуть.

– И как же он это делает? – скептически поинтересовался я.

– Он контролируют атмосферу, – небрежно бросила она, будто бы контролировать атмосферу было не сложнее, чем настроить термостат.

В изумлении я глазел на нее, в то же время прикидывая, сколько денег можно было бы заработать на чокнутом русском ученом, желающем показать, что он может контролировать атмосферу. Это как раз то, что стрэттонцы схавают. Я мог бы поставить Игоря посреди зала заседаний в костюме волшебника наподобие профессора Дамблдора из «Гарри Поттера» и объявить в микрофон: «Перед вами профессор Игорь и его средство, укрощающее огонь…» – и стрэттонцы разразились бы бешеными овациями и приветствиями, а потом подожгли бы Лейк Саксесс, чтоб Игорь смог продемонстрировать свою фигню.

И я сказал ей:

– А, теперь понятно! Кажется, я видел такое в кино. Это было в «Остине Пауэрсе»: Доктор Зло придумал способ контролировать погоду и собирался взять в заложники весь мир. Хотя, если подумать, может, это был Джеймс Бонд… Или Супермен? – я пожал плечами. – Точно не помню.

В ответ она тоже пожала плечами:

– Можешь смеется сколько хочешь, большая шишка, но я не шутить. Игорь может укрощать огонь, и я участник в компании. Когда-нибудь он будет… – и она говорила еще и еще, но я перестал слушать. Думаю, она действительно верила в то, что говорила. И не только в эту чушь о профессоре Игоре, но и во все остальное. Она выросла, читая другие книги по истории, слушая советское телевидение, для которого мы были империей зла, стремящейся к мировому господству.

Я взглянул на часы: было половина десятого. Завтра утром в девять часов я должен быть в «Плазе», значит, из Хэмптонс нужно будет выехать в половине седьмого. Пора было заканчивать этот вечер, но невозможно было сделать это, не занявшись любовью с Мисс КГБ перед нашим костерком. Это был наш ритуал, во всяком случае то, чего мы оба каждый день ждали. Поэтому теперь мне следовало с ней согласиться. Надо было признать, что, несмотря на прежний скептицизм, сейчас я абсолютно убежден, что способность Игоря укрощать огонь изменит мир.

– А теперь, Мисс КГБ, будь хорошей подружкой и займись со мной любовью. Мне плевать, что ты – тайная коммунистка, я все равно тебя люблю!

И мы действительно занялись любовью.

* * *

На следующее утро ровно в одиннадцать Шеф и Джеймс Лу появились в номере 1104 гостиницы «Плаза». Входя в эти апартаменты с одной спальней и двумя ванными, Шеф и Джеймс Лу были как два агнца, идущие на бойню. Я встретил их у входа, обняв сначала Шефа, а потом сердечно пожав руку Джеймсу Лу. Он был невысокого роста, худой, слегка лысеющий. Одет он был в дорогой оксфордский костюм без галстука.

Я провел их с Шефом в главный салон, прямо напротив входной галереи. Спальня находилась с противоположной стороны апартаментов, и дверь в нее была крепко-накрепко закрыта – не без причины: в этой спальне, в наушниках, с револьверами и весьма серьезными выражениями на лицах, сидели четыре сотрудника ФБР, а именно Одержимый, Мормон и еще два «технических» парня, которым было за тридцать и которые выглядели так, будто они зарабатывают ремонтом компьютеров где-нибудь в маленьком провинциальном городке.

Последние два часа мы провели, подробно исследуя гостиную, – проверяли различные углы камер и тому подобные штуки, выбирали места, где можно спрятать жучки. Это было небольшое пространство, где-то четырнадцать на двадцать футов. Три высоких окна смотрели на 64-ю улицу, пропуская много света – как считали технические парни, слишком много, так что мы задернули бордельного вида красные занавески, чтобы меньше слепило.

Я предложил гостям сесть на кушетку, а сам устроился в одном из кресел. Такая диспозиция вполне устраивала ребят в спальне. В этот самый момент они наблюдали за нами на двенадцатидюймовом экране кабельного телевизора, который получал изображение через скрытую камеру, спрятанную в настольных часах. Часы стояли на одном из боковых столиков, там же, где их поставили «технические» парни.

Как ни странно, на мне сегодня не было проводов, только в комнате, в соответствии с судебным предписанием. Единственной вещью, которую я прятал, был пухлый конверт с пятьюдесятью тысячами долларов. Он лежал в левом внутреннем нагрудном кармане моей синей спортивной куртки, и передать его Лу мне нужно было в подходящий момент. После нескольких минут разговора ни о чем я сказал:

– Джеймс, хочу, чтобы вы знали, что Деннис стопроцентно за вас ручается. А для меня это значит больше, чем что бы то ни было.

Джеймс уважительно кивнул.

– Ровно так же, – сказал он, – Деннис поручился и за вас, так что я спокоен.

– Вот и славно, – сказал Шеф, который не очень-то умел целовать задницы. – Ладно, потрындели, а теперь займемся делом!

– Несомненно, – согласился я. – Чем скорее моя наличность попадет за границу, тем лучше. Кстати, Джеймс, хочу заметить, раз вы провернули много дел с Бобом, мне куда как спокойней. – И я тоже уважительно кивнул. – Это как получить документ, подписанный папой, понимаете? (Хотя скорей уж Дартом Вейдером, – думал я).

Джеймс кивнул:

– Да, у нас очень хорошая история совместной работы. А как мы встретились – это вообще очень смешная история.

– Правда? – сказал я. – Хотелось бы послушать.

– Ну, – начал он не без гордости, – я был, что называется, экстренным гендиректором в одном из предприятий Боба по андеррайтингу.

– Ага – заслушаться можно, – рявкнул Шеф. – Боб обтяпывает дельце, получает десять миллионов, а потом генеральный директор дает дуба в тот самый день, как компания превращается в открытое акционерное общество. И нам нужен кто-то – или, лучше сказать, кто угодно, чтоб включиться в игру…

Шеф посмотрел на своего друга.

– Без обид, Джеймс?

– Никаких обид, – ответил тот.

– Короче, – продолжил Шеф, – в то время Джеймс был в компании и согласился выступить генеральным директором. Ну потом-то, конечно, он все сделал правильно, и поэтому сегодня мы все здесь сидим.

Я медленно кивнул, соображая, как бы получше докопаться до того, как именно Джеймс «все сделал правильно», что в терминологии Шефа (и Волка тоже) значило, что Джеймс продолжил выпускать грошовые акции для Голубоглазого Дьявола уже после того, как акции компании стали котироваться на бирже.

– Ну и как в конце концов у компании пошли дела? – небрежно спросил я. – Она как-нибудь развивалась?

– Некоторое время были трудности, – сказал Джеймс, – но мы справились.

Шеф сказал:

– Главное, что Джеймсу можно доверять. У компании бывали взлеты и падения, но Джеймс всегда был тверд, как скала. Он и с тобой в этом деле будет таким же: твердым, как скала.

Почуяв лазейку, я спросил:

– Так вы помогли Бобу так же, как собираетесь помочь мне? Ну, вы понимаете, как, – я подмигнул.

Джеймс пожал плечами:

– Я много разного делаю для Боба, но не люблю это обсуждать. С вами будет так же. Наши дела остаются только между нами, ну и, конечно, Деннисом.

Надо было срочно менять тему, и я улыбнулся Джеймсу, как будто просто проверял, не трепач ли он.

– Именно это я и хотел услышать, Джеймс. Именно это! Понимаете, для меня очень важно, чтобы никто за пределами этой комнаты никогда не узнал о нашем деле. Это ключевой момент.

– Никто не узнает, – с уверенностью сказал Джеймс. – Не забывайте, мне тоже ни к чему, чтобы такое случилось.

– Что верно, то верно, – добавил Шеф, кивнув. – А что теперь нужно, так это чтобы ты с Джеймсом обо всем договорился; потом я сделаю свое дело, а ты сделаешь свое дело, а Джеймс сделает свое, и тадам, тадам, фью-и-и-ить! – деньги будут там, а мы будем здесь, и все смогут спать сладким сном младенца.

– У всех нас здесь общий интерес, – уверенно сказал я, – и если вы не против, Джеймс, я не хотел бы терять время. У меня два миллиона наличными, и мне срочно нужно вывезти эти деньги из Штатов, потому что я, ммм… – я подозрительно окинул взглядом комнату и понизил голос, – получил деньги как откат после нового выпуска ценных бумаг. Понимаете, от клиентов, которым я давал партии ценных бумаг и которые потом все сделали правильно и вернули мне наличные. – Понемногу я снова заговорил в полный голос. – Короче, потом я получил еще десять миллионов долларов уже в Швейцарии, которые хотел бы перевести вашей сестре, как только мы разберемся со счетами.

– Нет проблем, – сказал Джеймс. – Она очень исполнительная и надежная.

Шеф сказал:

– Я могу заняться всеми необходимыми бумагами там или еще чем, что вам нужно. А когда дойдет непосредственно до инвестирования, я поработаю советником, чтоб вам не предпринимать лишних шагов, пока ваши проблемы не улетучатся.

Я понимающе кивнул, думая, есть ли смысл еще задерживаться в этой комнате. И Шеф, и Джеймс Лу уже тысячу раз вырыли себе могилу, к тому же у меня была аудиозапись разговора с Шефом за день до этого, с его диаграммой ядерной лодки. Но Одержимый считал, что ничто так не действует на присяжных, как видеозапись. Поэтому по возможности я должен был постараться заставить Шефа еще раз объяснить всю схему отмывания денег.

Судя по тому, как продвигался разговор, это было бы несложно сделать; но к этой минуте мне так надоела вся эта канитель, что даже думать о том, чтобы самому вновь все выслушивать, было противно. Я был экспертом по отмыванию денег задолго до того, как все это началось, и до смерти устал разыгрывать дурака. Но дело надо было сделать, так что я глубоко вдохнул и сказал:

– Да, звучит все прекрасно, но кое-что меня пока смущает. Не могли бы мы еще раз пройтись по всему плану, ну, чтобы в будущем не было недопонимания?

Шеф недоуменно вскинул голову, будто я высказал не слишком умную мысль. Потом сказал:

– Ага, конечно. Вон там ручка и листок бумаги, давай… – и это было то, что нужно. Спустя десять минут у меня была еще одна атомная подлодка, да еще и более подробно изображенная. Первый вариант оказался всего лишь пилотной моделью; теперь настала очередь модели следующего поколения. Мне оставалось только передать Джеймсу конверт, и дело было бы сделано.

Я слега похлопал себя по груди, как раз там, где находился левый карман куртки.

– Полагаю, Деннис упоминал, что я хотел дать вам немного наличных для раскрутки дела.

Джеймс кивнул.

– Да, это было бы здорово.

– Ладно, – сказал Шеф, – похоже, парни, мне незачем здесь больше ошиваться, дальше вы справитесь, так что я пошел, пожалуй, – и тут же поднялся с кушетки. – Джеймс, ты ведь не против?

Джеймс пожал плечами.

– Ну да, без проблем.

Шеф посмотрел на меня.

– А ты не против?

«Ну нет, – подумал я, – мне бы сначала проконсультироваться с ребятами в спальне».

– Нисколько, – быстро ответил я, – все в порядке.

С этими словами Шеф пожал руку Джеймсу и направился к двери. И тут меня пробрало: я никогда больше не увижу Шефа. Едва заполучив эту видеозапись, Ублюдок, несомненно, быстро предъявит Шефу обвинения, а затем объявит о моем сотрудничестве.

Развязка быстро приближалась. Теперь было самое время в последний раз попрощаться с человеком, которому я когда-то доверял свои самые грязные тайны, с человеком, которого в свое время я называл другом.

Шеф был настоящим мужиком, каких мало. Он был тем самым шефом, который на своей кухне всегда мог приготовить из дерьма конфетку. С ним можно было пойти в разведку. Сколько раз за долгие годы я говорил себе это? Сколько раз я обращался к Шефу за поддержкой, советом, словами мудрости и одобрения? И как все закончилось… Когда Шеф открывал дверь гостиничного номера, я окликнул его:

– Эй, Шеф!

– Ау! – улыбаясь, откликнулся он. – В чем дело?

Я грустно улыбнулся в ответ:

– Просто хотел сказать спасибо за все, что ты для меня сделал. Мы занимаемся паршивым бизнесом, а ты всегда был мне другом. Не думай, что я не знаю об этом.

– Ну да, – отозвался он, – что ж, бывает время, вот как сейчас, когда понимаешь, кто твои настоящие друзья. Теперь ты знаешь.

Это были его последние слова, сказанные мне. Потом он подмигнул, улыбнулся и вышел за дверь.

А Джеймсу Лу не суждено было покинуть эту комнату.

Как инструктировал меня Одержимый, я должен был передать ему конверт и уйти, сказав, что мне нужно забрать кое-что у портье внизу. После чего его должны были арестовать. Конечно, Шеф никогда об этом не узнает, потому что Джеймс Лу тоже вступит в Команду США. Я молил Бога, чтобы и Шеф поступил так же, когда придет его черед. В конце-то концов, ведь не за ним они охотились; их настоящей целью был Голубоглазый Дьявол. Шеф был всего лишь промежуточным звеном.

По пути обратно в Саутхэмптон я, как мог, успокаивал себя мыслью, что Шеф даст показания против Дьявола и я не буду чувствовать вину оттого, что сдал старого друга. А когда я отвлекался от этой мысли, то без конца напоминал себе, что все люди предают… все люди предают… все люди предают.

На этот счет я ошибался.

Не все.

Глава 23

Повороты судьбы

Единственной газетой, которую читала Мисс КГБ, была «Правда». Это была самая уважаемая газета в бывшем Советском Союзе. Pravda по-русски значит «правда», в чем мне слышалась определенная ирония, принимая во внимание тот факт, что за все время существования Советского Союза «Правда» ни разу не напечатала ничего даже отдаленно правдивого. И хотя «Правда» в наши дни гораздо бережнее относится к фактам, чем прежняя «Правда», однако, как я отметил, 21 сентября, в тот день, когда мое сотрудничество было предано огласке, «Правда» не удосужилась посвятить ни единой буквы кириллического алфавита горячей американской новости дня. А новость была следующая: Волк с Уолл-стрит тайно признал себя виновным несколько месяцев назад и больше года сотрудничает с федералами.

Итак, пока девяносто девять процентов американцев читали утренние газеты, приговаривая: «Замечательно! Наконец-то они прижали этого подонка!», а оставшийся один процент, читая утренние газеты, вздыхал: «Скверно! Этот подонок теперь начнет нас сдавать!», Мисс КГБ читала «Правду», материал о чеченских боевиках, которых она считала погаными мусульманскими псами, и мечтала сбросить на них атомную бомбу. И вот это я больше всего в ней любил: не ее горячее желание превратить чеченцев в радиоактивную пыль (с этим я был не согласен), а тот факт, что ей было абсолютно по барабану, что происходит в моей жизни. Я знал, что ее гораздо больше волновали эти чеченские псы, чем то, что она живет с доносчиком.

В этот самый момент она сидела с Картером перед телевизором, уставясь в сорокадюймовый экран высокого разрешения. Вся ее ментальная энергия до последней капли была сфокусирована на отважном мутированном сумчатом по имени Крэш Бандикут, который занимался тем, чем всегда только и занимался: борьбой за свою гребаную жизнь.

– Что вы там делаете? – обратился я к двум видеоголикам.

Мисс КГБ проигнорировала мой вопрос; она слишком была увлечена пультом игровой приставки, по которому ее большие пальцы двигались вверх и вниз с маниакальной скоростью. Картер, хотя и выступал в роли наблюдателя, был настолько заворожен, что тоже пропустил мои слова мимо ушей. Глаза у него округлились, как у совы, и он застыл, уперевшись локтями в колени и спрятав свой маленький подбородок в ладонях. Я подошел к Картеру и спросил:

– Чем занят, приятель?

Мальчик поднял на меня благоговейный взгляд:

– Папа, Юлия… она вообще… она… она… – казалось, слова застревали у него в горле, – она на верхнем уровне. Она сражается с самыми новыми монстрами, которых я никогда раньше не видел. Никто не видел.

– Смотри, – пробормотала Мисс КГБ, помогая Крэшу избежать ловушки. – Если я получу золотую маску, я стану непобедимая!

Картер снова уставился в экран телевизора, охваченный трепетом. Спустя несколько секунд он прошептал:

– Непобедимая!

Я присел рядом с сыном и обнял его за плечи.

– А она ничего себе, да, приятель?

– Атакуй в прыжке! – завопил он вдруг.

– Нет! – рявкнула она в ответ. – Чтоб победить этого монстра, мне нужна атака за вращение!

– Ох… – упоенно выдохнул Картер.

«Атака-вращение, – подумал я. – Господи, просто используй предлоги как надо! И все же приходилось признать, что Мисс КГБ была самой продвинутой мастерицей в видеоиграх на всем чертовом свете – мисс Пэк-Мэн, Супер Марио, астероиды, Донки Конг, Геркулес и, ясное дело, ее последнее пристрастие, Крэш Бандикут, мутированное сумчатое с острова Вумпа на западе Австралии. Она всех их может победить, поднимаясь на такие уровни, о которых простые смертные вроде Картера и мечтать бы не осмелились».

Мисс КГБ повернулась своим великолепным телом в одну сторону, а Картер повернулся своим телом весом в тридцать один фунт в другую – и тут я поймал себя на мысли о том, что, собственно, представляет собой Юлия Суханова? По меньшей мере восемь часов в день она посвящала видеоиграм, а в оставшееся время либо читала русские книжки, либо болтала по-русски по телефону, либо шептала мне на ухо по-русски всякую сладкую чепуху, пока мы занимались любовью. Да, жила она в Америке, но только физически. Душа ее по-прежнему оставалась в России, в геополитическом и временном смысле застряв в 1989 году, в том самом году, когда она получила на конкурсе красоты корону мисс Советский Союз.

Юлия была очень умной. Она прекрасно играла в шахматы, шашки, нарды, кункен и во все азартные игры, играла на грани фола и терпеть не могла проигрывать. Родителей ее уже не было в живых. Отец умер от сердечного приступа, когда ей было всего девять. Юлия рассказывала, что они с отцом были очень близки и его смерть оказалась большим ударом. В Советском Союзе он был известным человеком, ученым в области космических разработок с допуском к секретным материалам. Поэтому и после его смерти семью продолжали поддерживать. У Юлии всегда было все, чего она хотела. Очереди за хлебом, пустые полки в магазинах, убогая одежда – всего этого в детстве Юлия не знала, так же, как и я. Жизнь ее была беззаботной и, по советским стандартам, полной изобилия.

Красоту и грацию Юлия унаследовала от матери. Я видел фотографии; мать ее была умопомрачительной голубоглазой блондинкой с самой очаровательной улыбкой. По словам Юлии, в молодости ее мать была красивей, чем сама Юлия. Она занимала высокую должность в области гуманитарных наук. Поэтому Юлия росла в шикарной московской квартире, где непрекращающейся чередой бывали знаменитые советские деятели искусства – актеры, актрисы, художники, скульпторы, певцы и балетные танцоры. Вечеринки, на которых пили «столичную» и пели русские песни, затягивались далеко за полночь.

Мать ее умерла не своей смертью. Ее убили – зарезали ножом в собственной квартире, мутная история. Убийство произошло вскоре после того, как Юлия победила на конкурсе красоты, и по времени совпало со спорами о правах на «кормушку», которой стала Юлия Суханова. Подозреваемых было много, но обвинения так и не были никому предъявлены. Кто же убил ее? КГБ? Русская мафия? Недовольный бизнесмен, который пытался вымогать у Юлии заработанное модельным бизнесом? Или это был просто немотивированный акт насилия?

Как бы то ни было, вот в эту девушку я влюбился. В девушку, которая любила свою страну, но ни за что не хотела туда возвращаться, даже в качестве гостя. Она даже не полетела на похороны матери. Я знал, что это из-за страха, хотя она никогда не говорила об этом. Игорь, которого она по-прежнему представляла своим шурином, мужем старшей сестры Ларисы, тоже не полетел обратно. Правда, она допускала, что у него особый случай и он не может вернуться, даже если бы хотел. На родине его искали, но не представители закона. Были «другие», как она говорила, те, кому Игорь наступил на мозоли, и все это каким-то образом касалось ее. Вот и все. Как я ни старался, Юлия отказывалась сообщать дальнейшие подробности.

Что касается моих обстоятельств, я был уверен, что она знала больше, чем показывала. В тот день, когда мое сотрудничество стало достоянием гласности, я вкратце ей объяснил, в чем, собственно, дело – рассказал о случае с Дэйвом Биллом и что, хотя эта история неотступно преследует меня, я все же чувствую, что поступил правильно. «Я смог сохранить самоуважение», – сказал я. И тут она схватила мою руку и с чувством сжала ее в знак поддержки. И когда две недели спустя Шефу предъявили обвинение, я снова ей все рассказал – как он был моим бухгалтером и верным другом и как, казалось, он испытывал безотчетное удовольствие, разрабатывая схемы отмывания денег, что, в конце концов, и привело к его падению. На это Юлия заметила, что в бизнесе друзей не бывает, и если я не смог извлечь урок из случая с Дэйвом Биллом, то уже ничему никогда не научусь.

Она потратила немало времени, рассказывая мне о великой русской душе – velikaya russkaya dusha, говорила она, ни один американец никогда не сможет ее понять. Честность, целостность, способность чувствовать, воображение, сознание вины, умение молча переносить страдания. Это были лишь некоторые характеристики, которыми она пыталась описать эту душу, сверяясь с русско-английским словарем.

А по мне, так самым потрясающим в ней была не великая русская душа, а преданность. Мы знали друг друга меньше двух месяцев, но ей должно было быть совершенно очевидно, что я не тот человек, которым она меня сначала считала. У меня была куча проблем и неопределенное будущее. А моя финансовая звезда не всходила, а клонилась к закату. Но казалось, что ее это нисколько не тревожило.

Когда я ей сказал, что придется расстаться с домом на побережье, она пожала плечами и заметила, что ей дела нет до Мидоу-Лэйн. Гораздо лучше жить на Манхэттене, да и вообще, кому нужен такой большой дом? А когда я сказал, что с деньгами некоторое время может быть туго, она с уверенностью заявила, что человек, который в молодости смог заработать столько, сколько я, наверняка сообразит, как снова это сделать.

Ободренный ее словами, я согласно кивнул и принял решение снова начать торговать акциями, правда, с использованием законных методов.

Индекс технологической биржи NASDAQ летел вверх – «мания доткомов», как это тогда называли, – и с теми деньгами, которые правительство мне оставило, я мог зарабатывать по несколько миллионов в год как нечего делать. Не знаю, почему эта мысль не пришла мне в голову раньше, но, похоже, теперь дело было в том, что Мисс КГБ верила в меня.

В этом смысле в ней было все то, чего не было в Герцогине. Юлия была готова поставить на меня, а не на то, чем я стал со всеми атрибутами достигнутого состояния. Хотя в оправдание Герцогини можно сказать, что Юлии не надо было заботиться о двух детях и у нас с ней не было общей «истории».

Как бы то ни было, Герцогиня была моим прошлым, а Мисс КГБ – моим будущим. И вот она сидела здесь, уже почти добравшись до двадцать пятого уровня Крэша Бандикута. Ей всего-то и оставалось, что победить доктора Нео Кортекса, заклятого врага Крэша, после чего Крэш смог бы счастливо воссоединиться с Тавной, своей возлюбленной. Тавна тоже была мутировавшим бандикутом и славилась в мире бандикутов такой же сексуальностью, как жена Кролика Роджера Джессика.

И вдруг Мисс КГБ заорала:

– Blyad! Blyad! Nyet! Nyet!

– Отступай! – вопил Картер. – Он стреляется огненными шарами!

– Не могу! – орала Мисс КГБ. – Я утратила силу!

– Нет! – простонал Картер. – Используй кристалл силы…

В полном онемении я смотрел на экран, где примат с избыточной мускулатурой по имени Коала Конг схватил огненный шар и запустил Крэшу в голову. Охваченный языками пламени Крэш застонал в агонии, высоко подпрыгнул, развернулся на триста шестьдесят градусов, плюхнулся на свою тощую бандикутскую задницу и сгорел дотла. Телевизор просвистел: «Та-да-бум!», и все было кончено. Экран потух.

Сначала мисс КГБ и Картер просто в оцепенении смотрели друг на друга. Потом Мисс КГБ покачала головой и сказала:

– Chto ty nashu stranu obsirayesh!

Картер поджал губы и согласно закивал своей маленькой головой, представления не имея, что Мисс КГБ сказала: «Срать я хотела на эту дурацкую игру!» Потом он сказал:

– Юля, давай еще, – на что Мисс КГБ отрицательно покачала головой, но потом сделала глубокий вдох и ткнула в кнопку пульта, вернув Крэша к жизни, правда, у стен замка Нео Кортекса.

Когда они снова погрузились в игру, окончательно потеряв связь с окружающей действительностью, я неожиданно задумался, какой матерью для моих детей могла бы стать Мисс КГБ, если вдруг случится беда. Хоть это и казалось невероятным, однако я должен был рассмотреть и такой вариант – что, если Герцогиня умрет и дети полностью останутся на моем попечении?

Мисс КГБ и Картер близко сошлись благодаря любви к видеоиграм, но за пределами этой привязанности не так много оставалось. Полного контакта между ними не было. Если они не сидели вместе перед экраном телевизора, то почти не разговаривали. Конечно, она всегда обходилась с ним дружелюбно, в этом не могло быть сомнений, но, как мне казалось, особой теплоты при этом не проявляла. Видно было некоторое безразличие, которое удивляло, принимая во внимание хваленые качества великой русской души.

Чэндлер не играла в видеоигры. Она играла в Барби, наряжала их и обустраивала их дом, а еще любила смотреть телевизор, отлично ориентируясь во всем разнообразии американских программ, так что у нее с Мисс КГБ было мало общего. Меня это беспокоило. Беспокоило, что Мисс КГБ ни разу не захотела ее обнять. Хотя, как и с Картером, она всегда была мила и улыбчива, видно было то же отсутствие контакта.

Мне казалось, что все просто: Юлия взрослая, а Чэндлер с Картером – дети, так что мяч находился на ее стороне. Или я ждал слишком многого? Она не была матерью моих детей, так с чего надеяться, что она сможет стать им второй матерью? Возможно, некоторая степень обыденного безразличия – это нормально и естественно, может быть, мне стоило быть признательным просто за ее доброту. «Ну нет, – думал я, – обычной доброты недостаточно. Равнодушие – это одна из форм жестокости, и дети обладают способностью за версту его чувствовать».

В то же время на другом конце спектра находился Джон Макалузо, бойфренд Герцогини. На прошлой неделе он ни с того ни с сего позвонил и предложил встретиться за чашкой кофе. Он много времени проводил с моими детьми, как сообщил он с мягкой улыбкой, и хотел заверить меня, что всегда будет стараться оказывать на них положительное влияние. Это был по меньшей мере превосходный ход, а когда несколько дней спустя мы встретились в ресторане «Олд-Бруквилл-Дайнер», то сразу нашли общий язык.

Он был примерно моего роста, худой, гибкий и полный выплескивающейся наружу энергии. К тому же красив, волосы с проседью, рельефно вылепленные черты итальянского лица. Но более всего бросалось в глаза его невероятное обаяние. С час мы болтали, осторожно избегая темы моего развалившегося брака с Герцогиней и их нынешних отношений, хотя я не раз подавлял желание спросить, говорит ли она со стоном: «Ну иди ко мне, мой маленький герцог!» во время их занятий сексом. Но все время болтовни со смехом и шутками один предмет для разговора темной тучей нависал над нами.

Наконец он об этом заговорил.

– Знаешь, это полный отстой, что я живу в Калифорнии, а Надин – в Нью-Йорке, – устало произнес он. – Прикинь, влюбиться в женщину, которая живет за три тысячи миль!

Вот оно: кот был выпущен из мешка.

Тут была серьезная проблема – и мы оба это знали, – и дело было не собственно в переезде. Либо ему нужно было перебираться сюда, либо она могла решить поехать туда. И, зная адвоката Герцогини, этого жирного ублюдка Доминика Барбару, с его неприлично толстыми губами и склонностью выставлять свою еще более толстую задницу в центр всеобщего внимания, я был уверен, что он использует мои непростые отношения с законом как козырь.

Джон был не дурак; заметив мою реакцию, он тут же добавил, что Надин ни за что не станет ничего предпринимать у меня за спиной. Она знает, какие близкие отношения у меня с детьми, и всегда говорит, что я хороший отец. На этом мы оставили тему, хотя, я думаю, оба понимали, что когда-нибудь этот вопрос снова возникнет во всем своем безобразии.

А моя прекрасная Мисс КГБ – как она вписывалась во всю эту картину?

Глядя на нее с Картером, объединенных любовью к мутированному бандикуту, я надеялся, что она сможет стать тем, что нужно. Возможно, она научится любить моих детей, возможно, и я научусь любить ее так, как когда-то любил Герцогиню, а когда-то – Дениз. Ведь, по правде сказать, я ощущал то же отсутствие полного контакта в наших с ней отношениях, которое я замечал между нею и моими детьми.

Может, со временем пропасть между нашими культурами станет нашей главной силой. В конце концов, у американцев ведь тоже есть собственная великая душа. Если верить Достоевскому, то сущность великой русской души состояла в постоянной и неисчерпаемой необходимости страдать, а сущность великой американской души ваш покорный слуга формулировал так: зачем вообще нам страдать, если наши отцы и деды уже пострадали за нас? Ну разве я с Мисс КГБ не мог бы объединиться в одну совершенную душу? Смесь американского оптимизма с русским фатализмом могла бы породить совершенство.

В любом случае у нас в запасе было несколько лет для сооружения моста через пропасть. Новое тысячелетие наступало – уже через восемьдесят дней, и после его наступления пройдет еще три-четыре года до того, как мне вынесут приговор.

Зазвонил телефон.

– Blyad! – прошипела Мисс КГБ. – Возьми, пожалуйста, трубку! Это отвлекают меня от игры.

Картер повернулся ко мне и кивнул.

– Это отвлекают ее от игры.

– Отвлекает, – сказал я Картеру, опасаясь дурного влияния мисс КГБ на правильность его речи. Я дотянулся до телефона на боковом столике и взял трубку. – Алло?

– Это твой адвокат, – проговорил Магнум, звуча в до-миноре. – Как дела?

– Все хорошо, – автоматически ответил я и тут же осознал, что все и в самом деле хорошо. «Да, – подумал я, – впервые за долгое время я близок к состоянию счастья».

– Есть новости? – спросил я.

– Сегодня был отмечен всплеск активности в офисе федерального прокурора.

Я почувствовал, как похолодело сердце.

– Правда? А по какому поводу?

– Ты знаком с помощником федерального прокурора по имени Дэн Алонсо?

– Нет, – быстро ответил я. – А что?

– Ну, это твой новый помощник, – ответил Магнум. – Он звонил мне и Нику утром, чтобы ввести в курс дела. Джоэл уходит на следующей неделе, и твоим делом теперь будет заниматься Алонсо.

Я скрестил пальцы:

– Ну и как он? Славный малый или придурок?

– Ну-у-у-у… – протянул Магнум, – по шкале от одного до десяти, где придурок – один, а славный малый – десять, думаю, Алонсо попадает между десятью и одиннадцатью.

– Неужели! – воскликнул я.

– Ш-ш-ш! – зашипела Мисс КГБ. – Я не могу сосредоточиться!

Картер поднял голову и приложил палец к губам. Потом опять повернулся к экрану. Усмехнувшись, я сказал в трубку:

– Он что, правда, так хорош?

– Да, – ответил Магнум, – правда. Он суровый, справедливый, очень умный, прекрасный адвокат, и, кроме того, у него доброе сердце. Я уже начал обсуждать вопрос о снятии с тебя части обвинений за препятствование правосудию, и он готов поговорить об этом. Но сначала он хочет с тобой встретиться. А потом можно будет защищать дело в суде. Думаю, у нас здесь очень неплохое положение.

Я почувствовал огромное облегчение.

– Да, Грэг, это прекрасная новость, правда, прекрасная.

– Так и есть, – согласился он. – Да, но есть другой вопрос. Сегодня утром был странный звонок от Джоэла Коэна. Он что-то говорил про Атлантик-Сити, где ты будто бы был несколько месяцев назад и отказывался назвать себя. Намекал, что ты пытался отмывать деньги или что-то в этом роде. Но ведь это все неправда?

У меня тут же пересохли губы, а желудок стал подсказывать ответы быстрее, чем их успевал осмыслить мозг.

– Конечно, нет! – затрещал я. – Это все полная хрень! Я и не собирался никакие деньги отмывать! Вообще говоря, меня просто не так поняли!

– Так ты там был? – спросил Магнум после паузы, явно в крайнем изумлении.

Я уже знал, к чему все это приведет.

В конце концов я смогу доказать, что попытки отмывания денег не было, а вот доказать, что я не нарушал ограничений по освобождению под залог, не выйдет. Я ведь уехал из Нью-Йорка без разрешения.

– Ну да, был, – тихо сказал я. – Подожди секунду, я перейду в другую комнату.

Выходя из комнаты с телевизором, я быстро взглянул на невинное лицо моего сына. Сразу после рождения у Картера были проблемы, но вырос он сильным мальчиком. Тяжелая волна печали окатила меня. Я чувствовал, что подвел его.

Войдя в хозяйскую спальню, я взял трубку с телефона будущего, присел на край кровати и продолжил рассказывать историю своему адвокату – все грязные подробности, начиная с соблазнительной малолетки Кайли и заканчивая каменным лицом женщины за кассой, которая отказалась вернуть мне мои деньги. А потом я спросил:

– Они ведь не откажутся от моего сотрудничества из-за этого, а?

– Нет, – быстро ответил Магнум, – нет, если ты говоришь мне правду.

Стараясь не паниковать, я глубоко вдохнул и медленно выдохнул. А потом начал наседать на своего адвоката, клянясь всем, чем только можно, что на этот раз говорю чистую правду. Сначала я поклялся своими детьми, потом поклялся своими еще не рожденными детьми, а потом, для убедительности, и детьми Магнума.

Наконец он сказал:

– Ладно, ладно! Я тебе верю! Я верю тебе! Хватит меня убеждать. Дьявольщина! Но ты же понимаешь, что в любом случае нам теперь придется поработать над смягчением последствий. Какие у тебя отношения с инспектором по досудебной работе?

– С Пэтом Манчини? – спросил я, чувствуя слабый луч надежды. – С ним у меня все в порядке! – Я решил не упоминать о своем туманном звонке Пэту, когда я сказал, что застрял в городе, не уточнив, в каком именно. – А почему ты спрашиваешь?

– Потому спрашиваю, что именно этот человек может включить тебе красный свет. Если он напишет судье про твою маленькую экскурсию на вертолете: место назначения – Атлантик-Сити; спутница – несовершеннолетняя девушка; стартовый капитал для азартных игр – полная сумка правительственных денег, – понимаешь, Джордан, это может стать проблемой. Видишь ли, раскаивающийся человек так себя не ведет. Ясно тебе?

И тут меня как током ударило: мои действия выглядят невероятно наглой выходкой! И дело не только в том, что я нарушил условия своего освобождения (что само по себе было достаточно скверно), но и в том, как именно я это сделал.

Если б я поехал в Атлантик-Сити на раздолбанной машине со своей семидесятилетней мамой и с пригоршней четвертаков, то судья Глисон мог бы сказать: «Ну что ж, хороший сын хотел порадовать свою мамочку» – и отпустил бы меня с предупреждением. Но я-то украл сто миллионов долларов, мне пытались дать второй шанс, а как я проявил благодарность? Тайно взяв вертолет, я полетел в Содом и Гоморру штата Нью-Джерси с несовершеннолетней моделью. А для финансирования своего путешествия я взял беспроцентный кредит у федерального правительства!

С замиранием сердца я спросил:

– И что теперь будет?

После непродолжительного молчания Магнум произнес:

– Надеюсь, ничего. Позвоню Джоэлу и изложу ему твою версию истории, потом скажу, что дальше будем разбираться с Алонсо. Хотя, по правде, это не лучший способ начать с ним общение.

На секунду он замолчал, потом сказал:

– Но тут же ничего не поделать, да?

– Да, верно, – безучастно заметил я. – Ничего не поделать.

Мы поговорили еще несколько минут, намечая план дальнейших действий, но на самом деле было не так уж много вариантов. Мы решили, что все это ни в коем случае не должно дойти до судьи Глисона. Магнум сказал, что судья – консервативный человек, действующий строго по правилам, и история такого рода непременно приведет его в крайнее раздражение.

Повесив трубку, я так и остался сидеть на краю кровати в оцепенении. Я часто говорил себе в шутку, что мой самый страшный враг – это я сам, но на этот раз все было совсем не смешно. Я снова поставил под угрозу собственную свободу, и ради чего? Оглядываясь назад, я изумлялся несусветному идиотизму своего поступка. Неужели я действительно настолько склонен к саморазрушению? Мне так не казалось, но со стороны должно было выглядеть именно так. Что за системный сбой во мне раз за разом заставляет делать подобные вещи, бездумно рисковать, даже в тех случаях, когда и выиграть-то нечего?

Я сделал глубокий вдох и решил прекратить самобичевание. Что сделано, то сделано. Если судья Глисон узнает об этом, то сразу же упрячет меня за решетку, и тут я потеряю Юлию, оставлю безутешных детей, Герцогиня переедет в Калифорнию, особняк на Мидоу-Лэйн конфискуют, мебель и одежда уйдут с молотка за бесценок, а мой план по торговле акциями никогда не осуществится. При этом расходы на Герцогиню и детей все равно останутся на мне – и вот, через три года мне вынесут приговор, а еще несколько лет спустя я выйду из тюрьмы – выйду голым, одиноким, бездомным, без гроша за душой, а дети мои будут жить за три тысячи миль и называть папой Джона Макалузо!

Глава 24

Богиня судьбы наносит ответный удар

Следующие семь дней были душераздирающими. После общения с Магнумом я созвонился с Патом Манчини, которому, естественно, уже до того позвонил Ублюдок и спросил, давал ли он мне разрешение на поездку в Атлантик-Сити. Пат, конечно, сказал ему, что не давал, на что Ублюдок посоветовал ему оповестить судью Глисона о том, что я нарушаю условия освобождения.

Пат ответил ему, что подумает об этом.

Слава богу, он сказал мне, что не будет делать этого. На самом деле, по его словам, он чувствовал себя виноватым передо мной. Ну да, я был исключительным идиотом, когда взял вертолет до Атлантик-Сити, но в каком-то смысле я был готов к провалу. «Можно находиться под домашним арестом, – объяснил Пат, – лишь до тех пор, пока не проколешься. Как говорится, человеку оставляют ровно столько веревки, чтобы он мог повеситься».

Прежде чем положить трубку, он успел сказать кое-что, что мне предстояло еще не раз услышать в течение следующих недель, а именно: «От такого умного парня, как ты, Джордан, как-то не ожидаешь таких глупостей!» После этого он разъединился.

Я провел остаток уикэнда в относительном спокойствии. Затем, в понедельник утром, все рухнуло на фиг.

Началось все с того, что Манчини позвонил Магнуму и сообщил, что он получил разъяренное письмо от Ублюдка, где тот требовал, чтобы Пат написал Глисону о моем рывке в Атлантик-Сити. Для полноты картины Ублюдок предлагал, чтобы все детали моей поездки: девушка, сумка с наличкой, вертолет – были включены в письмо Глисону, а иначе Пат будет обвинен в искажении картины, представленной судье.

Магнум попытался сделать отчаянный звонок Джоэлу, чтобы попросить его отозвать письмо Манчини, – только для того, чтобы услышать записанное на автоответчик сообщение: «Привет, это Джоэл Коэн, меня нет в офисе федерального прокурора. Ближайшие две недели я буду в отпуске…»

Итак, Ублюдок испарился, это и была его месть.

Он пытался аннулировать мое освобождение под залог при инциденте с Дэйвом Биллом, но потерпел поражение. Так что теперь это был ответный удар, и это был удар под дых!

Тем не менее Магнум не собирался сдаваться без борьбы, он решил испробовать все пути и отправился в офис федерального прокурора, чтобы встретиться с Алонсо, который согласился позвонить Манчини и сказал тому, что он может не давать ход делу. Мои ограничения на ближайшие месяцы будут устрожены, а затем Алонсо будет ходатайствовать перед Глисоном, чтобы снять браслет у меня с ноги – чтобы я уже мог оставить бедного Манчини в покое раз и навсегда.

Естественно, Манчини сказал, что это было бы прекрасно. Единственной проблемой стало то, что он уже успел нажать на кнопку «Отправить» в почте, и сейчас судья Глисон, вероятно, читал его письмо, конечно, со всеми грязными подробностями. Когда Магнум сообщил мне об этом, я бросил телефон, побежал в туалет и блеванул. Потом побежал обратно к телефону и спросил Магнума, что это все значит – то есть, иными словами, спета ли моя песенка окончательно и бесповоротно?

Он ответил, что нет, у нас еще шансы где-то пятьдесят на пятьдесят, что Глисон прочтет письмо, но, возможно, ничего не предпримет. В конце концов, это письмо не сопровождалось требованием представить его на слушания. Если немного повезет, Глисон просто в недоумении покачает головой, потеряет еще толику уважения ко мне и займется своими делами.

Не повезло.

В четверг утром, ровно в полдевятого, я услышал весьма неприятный звук: звонил телефон.

«О господи», – подумал я. Посмотрел налево, увидел Мисс КГБ. Как всегда, спала она крепко, ее белокурая советская головка высовывалась из-под края белого шелкового стеганого одеяла.

Звонил Магнум. Его первые слова я не расслышал, а вот следующие расслышал очень хорошо:

– …к сожалению, я только что получил факс от Глисона, он назначил слушания.

– На когда? – спросил я в состоянии тихого ужаса.

– На завтрашнее утро, десять часов.

Я бросил взгляд на Мисс КГБ. «Ну что ж, приятно было с тобой познакомиться», – подумал я.

– Думаю, мне конец, – сказал я, пожалуй, даже спокойно.

– Необязательно, – ответил адвокат. – Я полагаю, есть еще способ вывернуться. Главное – мы должны выступить против Глисона единым фронтом. Я уже поговорил и с Манчини, и с Алонсо. Манчини тоже будет здесь завтра, и он обещал постоять за тебя. Ему надо сказать, что это было недоразумение и что раз так, тебе по-прежнему можно доверять и с тебя хватит ограничений освобождения под залог.

– А что с Алонсо? Ему что говорить?

– Как я тебе уже излагал, когда речь идет о помощниках федерального прокурора, лучше Дэна Алонсо практически не найти. Ну так вот, хотя он тебя никогда и не видел, он тоже хочет постоять за тебя. Я с ним встречаюсь сегодня, и мы собираемся поработать над пакетом, который всучим Глисону. Там будут кое-какие суровые ограничения – никаких поездок, дома не позже шести, никаких выходов в город поздно вечером, – но это намного лучше, чем садиться за решетку прямо сейчас, правда?

– Да уж, куда лучше, – ответил я. – А какие шансы, что Глисон с этим согласится?

– Близко к ста процентам, – уверенно сказал Магнум. – Судьи очень редко идут против рекомендаций федерального прокурора. А раз на нашей стороне Манчини, считай, дело в шляпе.

«Прекрасно, – подумал я. – Нет причин волноваться».

В помещениях федерального суда на Кэдман-плаза, 225, царила, как всегда, атмосфера глубокой тоски. Ясно было, что находиться здесь не хочется никому – ни адвокатам, ни тяжущимся, ни клеркам, ни маршалам, ни судебным секретарям, ни тем, кто подметал все шесть разваливающихся этажей здания, ни, наконец, самим судьям. Все смотрели друг на друга с отвращением, отчаянием, а иногда и со слезами. И если еще можно было увидеть кое-какие робкие улыбки тех, кто только что был оправдан по уголовному обвинению, то на каждую такую улыбку приходилось по мрачной физиономии. В конце концов, на любого выигравшего тут было по одному проигравшему.

Кроме моего дела.

Утром в пятницу, за несколько минут до десяти, мы с моими адвокатами стояли в длинном, широком вестибюле перед залом Глисона. Помимо нескольких деревянных скамей вдоль стен, в вестибюле мебели не было. Скамьи выглядели столь же удобными, как и линолеумный пол. Между ними располагались четыре звуконепроницаемые двери, по две с каждой стороны, каждая вела в отдельный зал заседаний.

И тут Магнум стал вглядываться куда-то поверх моей головы и сказал: «Смотри – вот и Алонсо идет», указав на приближающуюся к нам высокую, изящную фигуру. На первый взгляд, он выглядел скорее как кинозвезда, чем как помощник федерального прокурора. Высокий, худощавый, лощеный, ухоженный, обладатель неожиданно теплой улыбки, он являлся воплощением всего, чем не был Ублюдок, – а именно олицетворением изящества и аристократизма. Он выглядел как актер Джордж Гамильтон, только без загара.

– Итак, вы – Джордан Белфорт, – сказал Дэн Алонсо, протягивая руку. – По вам и не скажешь, что из-за вас может быть столько шума.

Я улыбнулся в ответ и с чувством пожал ему руку, думая при этом, не было ли тут намека на мой рост. В конце концов, в нем было не меньше шести футов и двух дюймов, а голова Магнума вообще чуть ли не упиралась в двенадцатифутовый цементный потолок. Я пододвинулся к мистеру Йелю (для меньшего контраста в росте) и ответил:

– Ну, внешность бывает обманчива, правда?

Алонсо кивнул и крепко пожал мне руку.

Магнум сказал:

– Я вам обещаю, Алонсо, что шума больше не будет. Джордана больше не тянет летать на вертолетах с сумками денег. Правда, Джордан?

«Еще про несовершеннолетнюю девицу забыл упомянуть», – подумал я.

– Чистая правда, – заверил я. – Ноги моей больше не будет в Атлантик-Сити. На самом деле я вообще больше в Нью-Джерси не хочу!

– А кто туда хочет-то? – резонно заметил мистер Йель.

Магнум обратился к Алонсо:

– Думаю, самое время обсудить кое-какие подробности. Я уже говорил Джордану о его новых ограничениях, и он на них вполне согласен. Правда, Джордан?

– Да, – ответил я без особого энтузиазма, – я их уже прямо-таки предвкушаю.

– Просто ведите себя нормально пару месяцев, – сказал Алонсо, – и мы сможем предстать перед Глисоном и попробовать снять с вас домашний арест. Мне кажется, это самый беспроигрышный вариант для всех нас.

Я сжал губы и скромно кивнул, думая про себя: «Алонсо, твою мать, крут, он может сделать так, чтобы Ублюдок горел в аду с вилами в заднице!»

– Спасибо за рекомендацию, – ответил я смиренно.

– Да не за что, – отвечал Алонсо. Затем он посмотрел на Магнума и сказал: – Еще я бы сегодня не трогал дело Дэйва Билла. Назначим для этого другое слушание.

Магнум кивнул, а потом посмотрел на меня сверху вниз и сказал:

– Дэну удалось снять обвинение в неуважении к правосудию за ложь федеральному служащему.

– Вам стоит поблагодарить за это адвокатов, – саркастически заметил Алонсо. – Они так насели на меня в последние дни, особенно вы, Ник, что я уже не мог больше слышать их голоса.

– Это моя работа, – скромно ответил мистер Йель.

Я улыбнулся Магнуму и Йелю и обратился к Алонсо:

– Я им очень благодарен, но, помимо всего прочего, я уверен, что им в свое время будут благодарны и мои дети.

Алонсо понимающе кивнул.

– Ну что ж, пойдемте уже внутрь и закончим с этим.

Он шагнул было к дверям, но вдруг остановился как вкопанный. Повернулся к нам и сказал:

– Искренно надеюсь, что Глисон не будет сегодня задавать слишком много вопросов, потому что, ей-богу, я очень слабо понимаю, что вообще тут на самом деле творится. Все это свалилось на меня в последнюю секунду, а я терпеть не могу приходить в суд, не зная всех деталей. Я имею в виду, какого хрена вы вообще потащились в Атлантик-Сити? Вы же, блин, были под домашним арестом!

Я затравленно кивнул.

– Ну… я думал, я всего лишь…

Алонсо оборвал меня жестом руки.

– Нет, слышать не хочу. Лучше мне не знать. Толку в этом все равно никакого. – Он покачал головой. – В любом случае от такого умного парня как-то не ожидаешь таких глупостей, понимаете?

Я согласно кивнул.

– Да, мне это уже говорили.

– Не удивлен. Ладно, пошли.

– Внимание! Внимание! – очень громко сказала миловидная женщина средних лет в неописуемом темно-бордовом брючном костюме. – Начинается заседание Федерального суда Восточного округа Нью-Йорка. – И продолжила неожиданно звучным грудным голосом: – Прошу всех встать перед председательствующим судьей, достопочтенным Джоном Глисоном.

Глисон, как волшебник в черной мантии, вдруг выплыл из-за обитой деревом двери, которая вела в его кабинет. Не сказав ни слова, он спокойно поднялся по короткой лестнице и уселся за необъятным деревянным столом, стоявшим на деревянной сцене, которой позавидовал бы сам Призрак Оперы.

Слева от судьи заняла свое место судебный секретарь, готовясь увековечить все, что сегодня произойдет. За ней стоял коренастый человек в широкой голубой спортивной куртке с сильно оттопыренной левой подмышкой. Он просто стоял, скрестив руки на могучей груди, в ожидании того, что кто-нибудь что-нибудь скажет судье поперек. И вот тогда он взовьется, как кобра…

Остальная наша команда – включая инспектора по досудебной подготовке Патрика Манчини, который, при своих шести футах трех дюймах роста и двухсот тридцати фунтах веса, запросто мог бы сыграть третьим крайним нападающим за сент-луисских «Баранов», – уже была здесь, за столом защиты. «Это хороший знак, – решил я, – что за столом обвинения никого нет – здесь все на моей стороне!» Даже единственный зритель на процессе, черная женщина слегка за двадцать, которую я для себя определил как молодого перспективного адвоката или судебного репортера, тоже, казалось, была на моей стороне. Она сидела на местах для зрителей, держа в руках блокнот и ручку.

Магнум положил мне руку на плечо и мягко усадил меня в кресло. Теперь милая женщина, объявившая ранее о приходе судьи, что-то объясняла секретарю суда, что-то типа того, что Соединенные Штаты Америки в полном составе выступают сейчас против меня, Джордана Белфорта. На самом деле я никогда не видел такого раньше, даже когда мне выносили приговор, так как это было сделано втайне, в кабинете судьи Глисона.

Судья Глисон выглядел довольно благожелательным, как ни странно. Даже глядя на него в этой необъятной черной мантии, я мог бы сказать, что у него доброе сердце. Он напоминал мне человека, который готовится в День благодарения разделывать индейку для своей семьи. Он был очень молод для федерального судьи, не старше сорока пяти, и был уже известен своими выдающимися способностями. К счастью, он был в хорошем настроении.

Внезапно Магнум показал мне жестом, чтобы я встал, что я и сделал.

– Окей, – мягко сказал судья Глисон. – Итак, что здесь происходит?

– Если суд разрешит, ваша честь, – вступил Алонсо, – я бы хотел изложить обстоятельства.

Судья Глисон кивнул.

– Благодарю вас, – сказал Алонсо. – Итак, ваша честь, мы пришли к соглашению с советом адвокатов по этому поводу, равно как и с господином Манчини. Соглашение состоит в том, что ограничения, накладываемые на обвиняемого домашним арестом, ужесточаются до весьма жестких рамок. Обвиняемый сможет ездить только на работу и обратно и должен будет находиться дома позже шести вечера, без каких-либо послаблений. На выходных он будет оставаться дома двадцать четыре часа.

На этих словах Алонсо кивнул, демонстрируя удовлетворенность моим новым положением.

– Ах вот как? – язвительно уронил судья Глисон. – Ну что ж, у меня есть кое-какие вопросы.

Это был конец. Что это конец, стало ясно еще до того, как он начал.

У Глисона были вопросы, а у Алонсо не было ответов, потому что он только что взялся за это дело. Да даже если бы у него и были ответы, это ничего не значило бы, потому что, как сказал Магнум, это только вызвало бы у Глисона ярость – сама наглость таких ответов.

Внезапно я осознал, что Алонсо что-то лепечет про вертолет… про сумку с наличкой… а потом и про неопознанную женщину (и естественно, ни единая душа в зале заседаний, а уж тем более судья Глисон, не могла знать в точности, что за женщина это была), а затем начал было говорить: «Но на самом деле я не очень в курсе того, что произошло, потому что я всего только…», когда Глисон оборвал его угрожающим голосом:

– Вы хотите сказать, что пришли ко мне на слушания неподготовленным? Что вы не знаете даже основных деталей этого дела?

Я украдкой бросил взгляд на Алонсо. Выглядел он так, словно только что получил пулю. Как я понимал, у него были две возможности: либо свалить все на Ублюдка, либо сказать, что он сожалеет и что такого больше не повторится. Алонсо произнес:

– Я очень сожалею, ваша честь, такого больше не повторится.

Теперь настала очередь Манчини.

– Мистер Манчини? – обратился к нему разъяренный судья.

Пэт, тиская в руках какие-то записи, начал беспорядочно вываливать факты, потом несколько возражений и в конце концов заявил, что «ну, несмотря на все это, я все-таки полагаю, что мистеру Белфорту можно доверять и позволить ему жить по новым правилам». Он пожал плечами, как будто говоря всем своим видом: «Но это всего лишь частное мнение одного человека, так что я ни за что не несу ответственности».

Его Глисон ругать не стал. То есть он вообще не сказал ему ни слова. Он просто задержал взгляд на Манчини на пару секунд дольше обычного, и, по-видимому, глаза его испускали какие-то неизвестные уменьшительные лучи, потому что я, глядя на Манчини, увидел, как этот бугай-нападающий вдруг стал сморщиваться, сморщиваться, пока не превратился в карлика.

Удовлетворенный эффектом, Глисон выключил свое уменьшающее излучение и посмотрел на своего старого приятеля Магнума.

– У защиты есть что добавить?

Магнум встал во весь рост и сказал очень уверенным тоном: «Да, ваша честь», а затем очень подробно описал все происшествие. Речь у него вышла гладкая, уверенная и вместе с тем логичная – что повергло, блин, меня в полное отчаяние, потому что ситуация была совсем не та, в которой правду говорить легко и приятно, особенно когда Магнум перешел к той части, где излагал, что лишь неисправность вертолета помешала мне вернуться до начала «комендантского часа». И вот тогда Глисон на него накинулся:

– Итак, советник, вы хотите сказать, что вашего клиента оправдывает то, что он надеялся выйти сухим из воды?

– Э-э-э… не совсем так, – ответил Магнум, а я подумал: «Вот черт!»

Как, твою мать, мог судья, который никогда в жизни не нарушил ни одного закона, так быстро рассортировать по полочкам всю эту галиматью? Каковы теперь шансы?

Магнум сделал еще одну попытку защитить меня, вывалив еще некоторое количество полуправдивых фактов и дерзновенных предположений (с учетом моего послужного списка) о моем будущем поведении под домашним арестом. Но я его уже не слушал. Я и так знал, чем все закончится и где закончу я. Уж точно не дома.

Под конец было несколько моментов тишины. Я подавлял в себе желание обернуться и посмотреть на мою любимую зрительницу. Она думала, что пришла посидеть на скучных слушаниях, а вышло так, что ей сейчас предстоит увидеть, как человек, отдавший десять миллионов долларов за освобождение под залог, своими руками это освобождение аннулирует!

Глисон начал говорить, и я знал, что он произносит английские слова, но почему-то не понимал их. Его голос звучал как у усатого учителя из мультиков Чарли Брауна. У меня кружилась голова, я чувствовал, что меня сейчас вырвет. Вся комната кружилась вокруг меня, как ярмарочная карусель.

Потом я услышал, как Глисон говорит «Не… и не… Я не одобряю этого… разобраться, в чем тут дело… вопиющее нарушение… вертолет… где… он добыл наличные…» А затем опять Чарли Браун: «Шурум-бурум… трали-вали… шурум-бурум…», и потом: «Таким образом, я отправляю обвиняемого в тюрьму». Следующее, что я осознал, это как Магнум говорит: «Отдай мне свои часы, деньги и ремень тоже».

У меня оставались лишь считаные секунды свободы, и мысли мои немедленно обратились к детям. Предполагалось, что сегодня вечером я возьму их у Надин. Такая вот тоска. Я опять их потерял. Когда я снял часы, то сказал Магнуму твердо:

– Тебе надо позвонить Надин как можно быстрее и рассказать ей, что случилось. Передай ей, что я не знаю, когда смогу позвонить, но пусть поцелует за меня детей и скажет, что я их люблю. И что всегда буду их любить.

– Я этим займусь прямо сейчас, – ответил он. – Мне жаль, что так вышло.

– Не так жаль, как мне, – тихо сказал я. – С этим можно что-нибудь сделать?

– Не сейчас, – покачал он головой. – Нам надо дать Глисону время успокоиться. Много времени.

– Много времени – это сколько? – уточнил я.

– Как минимум несколько месяцев, а может, и больше.

Тут же возле меня оказался человек с оттопыренной подмышкой куртки. Он сказал довольно мягко:

– Вы не проследовали бы со мной, сэр?

– А что, у меня есть выбор? – спросил я с нервной улыбкой.

– Боюсь, что нет, – ответил он и, положив мускулистую руку мне на плечо, аккуратно повел меня в направлении секретной двери в глубине зала.

Я сделал несколько шагов, повернулся к Магнуму и сказал:

– Черт! Тебе надо позвонить Юлии! Она в отеле «Четыре сезона». Я сказал ей, что вернусь через час.

– Сделаю, – ответил он спокойно. – Сразу, как только разберусь с Надин.

– Номер снят на мое имя, – крикнул я через плечо.

И я ушел. Я прошел через дверь и обнаружил себя в малоизвестной части здания на Кэдман-плаза, 225, где были камеры, флуоресцентные лампы и отчаявшиеся люди. У этой части не было имени, но я уже был тут однажды и почти не замерз тогда до смерти. И вот я вернулся.

Как всегда, мне некого было винить, кроме себя.

Глава 25

Неизбежность

Девять этажей Городского центра временного содержания возвышались в мрачном углу Бруклина, в зловещем здании, при одном взгляде на которое проезжающие мимо водители поеживались. Это здание, находившееся милях в двух к югу от федерального суда, окруженное высоченной стеной с колючей проволокой и прожекторами, занимало целый городской квартал и, казалось, высасывало из окрестного воздуха все жизненные силы.

Судебные приставы оторвались по полной, таская меня из камеры в камеру, из одного бетонного коридора в другой бетонный коридор, из полицейского фургона в приемник. Меня заковали и вытолкнули в стадо других заключенных, как корову, и все это время – то ли случайно, то ли так и было задумано – средняя температура в помещениях не превышала температуру на поверхности Плутона.

Но самое худшее было позади.

После того, как, сняв с меня одежду вместе с последними остатками человеческого достоинства, мне велели поднять вверх член и мошонку, нагнуться и покашлять, я, наконец, с шиком прибыл в камеру – то есть оказался в помещении без окон, без внутренних перегородок и полном отчаяния. Оно называлось Блок 7-Н и размещалось на седьмом этаже с северной стороны здания. Я сидел на тонком матрасе, болтая с моим новым сокамерником, Мингом, который сидел рядом. Вид у него был неважный – этот тридцатилетний китаец выглядел как шестидесятилетний призрак.

– Я правильно тебя понял, – недоверчиво переспросил я, – ты за шесть лет ни разу не видел солнца? В это немного трудно поверить, Минг.

Минг пожал тощими плечами, к которым были присоединено некоторое количество не менее тощих частей тела, и ответил с сильным акцентом:

– Не шесть лет, шесть с половиной лет. Судья говорить, я могу сбежать, так что он не разрешить под залог.

– Мать твою! – пробормотал я. – Так мы что, отсюда выходить не будем?

Минг отрицательно покачал головой:

– Только эта комната. Все делать здесь.

Черт, неужели кому-нибудь непонятно, что если растениям нужен дневной свет для жизни, то и человеку – тоже? Видимо, да. С упавшим сердцем я принялся исследовать комнату. Это было обширное помещение, где-то шестьдесят на сорок футов, где при полной загруженности могли разместиться 106 обитателей – то есть арестованных. Здесь же им предстоит жить, как в бараке, многие месяцы и даже годы подряд и совершать все действия – есть, спать, мочиться, испражняться, принимать душ, чистить зубы – под мертвенным светом флюоресцентных ламп. Так как в поле зрения не было никаких перегородок, я мог из одного конца отсека ясно видеть другой.

Не то чтобы там было что разглядывать – только море металлических двухъярусных нар и пластиковых стульев с низкой спинкой, а на фоне всего этого виднелись шесть брутального вида унитазов и три замызганных душа. В центре помещения стояла пара дюжин закусочных столиков из нержавейки, полуразвалившийся стол для пинг-понга, полудохлая микроволновка, древний тостер; на торчавших из потолка кронштейнах висели три цветных телевизора. Помимо приема пищи, закусочные столики использовались также для просмотра телевизоров (в наушниках), для игры в шахматы, в шашки, в карты, а у выходцев из Доминиканской Республики также и в тюремную версию домино, в которой нужно обязательно с грохотом шмякать кости о стол, бормоча при этом бессвязные ругательства на ломаном испанском.

Вот и все, что мог предложить блок 7-Н, если только не брать в расчет главную его достопримечательность – три платных телефона, привинченных к бетонной стене рядом с постом охраны, где постоянно сидел надзиратель за деревянной стойкой, держа палец на тревожной кнопке. Эти таксофоны были отдушиной отсека, местом, где арестанты, большинство из которых были черными или латиноамериканцами (белых и азиатов тут было меньше десяти процентов), могли хоть как-то связаться с внешним миром. С утра до ночи, выстроившись в очередь человек по шесть, они ждали возможности поговорить со своими любимыми, которые, вероятно, с каждым днем любили их все меньше и меньше. Моя койка находилась как раз рядом с телефонами.

И вот я сидел теперь на ней подле Минга и пытался все это осмыслить.

У него была прекрасная улыбка, очень добрая. Трудно было представить себе, что передо мной героиновый дилер из китайской мафии, этакий улыбчивый головорез, который однажды сжег заживо своего конкурента, а потом поджаривал над его догорающими останками свиные ребрышки.

– Так что там с телефонами? – спросил я Безжалостного Минга.

– Только звонки за счет вызываемого абонента, – ответил он.

Три арестанта протрусили мимо нас гуськом. Они нескладно крутили бедрами и преувеличенно размахивали руками. «Спортивная ходьба», – решил я. Как и на всех здешних обитателях, на них были серые тренировочные штаны, белые футболки, белые тапочки, а в уши воткнуты наушники. Минг и я наклонились вперед и проводили их взглядом. Я спросил:

– Что они делают?

Минг пожал плечами:

– Спортом занимаются. Ходят кругами весь день. Время проводят.

«Любопытно», – сказал я себе. На самом деле, проведя только пять минут в блоке 7-Н, я уже понял, что моим главным врагом будет не кто-нибудь из арестантов, а арестантская скука. И действительно, в отличие от федеральных тюрем, где имеется масса всяческих занятий и царит насилие, в федеральных центрах временного содержания нет ни особого насилия, ни развлечений. Тут вас просто морят скукой до смерти.

– Тут что, и драк не бывает? – спросил я Минга.

Он потряс головой.

– Все пугаться. Тебе здесь десять лет, ты дерешься, тебе здесь двадцать лет. Понимаешь?

Я кивнул. Девяносто процентов находящихся здесь заключенных ожидали приговора, так что если бы они ввязались в драку или еще как-нибудь провинились, Бюро исполнения наказаний сообщило бы об этом судье, который в этом случае уж точно впаял бы им по верхней планке.

– Мне надо позвонить, – сказал я буднично, вставая с койки.

Минг положил руку мне на плечо.

– Эй, ты ведь богатый парень, да?

Я посмотрел на него и пожал плечами:

– А что?

Он улыбнулся:

– То, что Минг делать для тебя все: готовить, убирать, стирать белье, стелить постель, стричь. Я быть твой раб.

Я уставился на него недоверчиво.

– Сколько?

– Двадцать долларов неделя. Ты платить чеком для лавки. Накинь мне десять долларов – я украсть для тебя еда из кухни. Мы есть как короли. Я делаю лучший цыпленок в апельсине с этой сторона Чайна-тауна!

Я усмехнулся.

– А что, – пробормотал я себе, – почему бы и нет?

И встал в конец очереди.

Прежде всего я позвонил домой Магнуму, потому что, к сожалению, это был единственный номер, который я помнил наизусть. Новости были плохие. Алонсо встал на тропу войны – не столько потому, что был зол на меня, сколько потому, что был раздосадован всей ситуацией, а более всего злился на самого себя. Он явился в зал суда неподготовленным и поплатился за это. Так что пройдет еще много месяцев, пока он снова согласится выступать на моей стороне. Ну и в довершение всего теперь именно на нас лежала тяжесть расследования – нам надо было добывать письменные показания распорядителей и посетителей казино и пилотов вертолета, а также Кайли (если мне удастся ее найти) – чтобы окончательно доказать, что моя поездка в Атлантик-Сити никак не была связана с отмыванием денег.

Магнум уже подключил к этому делу Бо, который поднял свои контакты в Атлантик-Сити. Коулмэн тоже согласился помочь, хотя Магнум считал, что лучше было бы нам провести собственное расследование. В этом случае судья понял бы, что мы серьезно относимся к делу.

Перед тем как повесить трубку я вдруг понял, что делаю то же, что и любой заключенный: уговариваю моего адвоката не сдаваться.

– Что бы ни происходило, – говорил я Магнуму, обхватив обеими руками микрофон трубки, – продолжай вытаскивать меня отсюда. Не важно, сколько времени это займет и сколько денег будет стоить.

– Я клиентов не бросаю, – сказал Магнум серьезно, – а уж тем более тебя. Просто подожди пару месяцев. Я тебя вытащу, старина.

Я вздохнул с облегчением.

– Ты смог связаться с Надин?

– Да, у нее все в порядке. Может быть, даже слишком в порядке, если ты понимаешь, о чем я.

– Понимаю, – сказал я тоскливо. – Она же спала и видела, чтобы что-нибудь такое случилось. Теперь у нее есть все основания свалить в Калифорнию. Она не спрашивала, сколько я здесь пробуду?

– Нет, я этого вопроса не касался как раз по этой причине. Но я ей сказал, чтобы она отвечала на твои звонки, и она обещала.

Ну что ж, хотя бы на это, блин, ее хватило!

– Что там с Юлией? – спросил я с ухмылкой. – Она, небось, вернулась к своему бывшему приятелю?

– Не думаю, – сказал Магнум.

– Что, правда? С чего бы это?

– Думаю, что если она куда-нибудь и пошла, так это к своему психиатру.

– Ты о чем? Что с ней такое?

– Что с ней? Да она спустила на меня всех собак! Я ей позвонил в отель, как ты просил, и когда я ей сказал, что тебя опять упаковали – или, точнее, что тебя посадили в тюрьму, потому что слово «упаковали» она не знала, – она вообще съехала с катушек. Она начала истерически орать в трубку и все время повторяла «О госпóди! О госпóди!», что мне показалось слегка забавным – ну, как бы множественное число от «господь».

– Ага, – сказал я не без гордости, – есть у нее такая привычка.

Мне вдруг подумалось, что в особенностях языка Мисс КГБ есть что-то ужасно трогательное.

– Что еще она сказала?

– Точно не могу сказать, потому что она начала говорить по-русски с дикой скоростью. В любом случае она восхитительная девушка. Хорошо понимаю, почему ее выбрали «Мисс СССР».

– Подожди-ка. Так ты ее видел?

– Ну да, она приехала ко мне в контору без предупреждения. Как я понял, за дальнейшей информацией. Ты знаешь, ее просто трясло. Ник уже собирался звонить врачу, но тут явился какой-то тип, которого зовут Игорь, и увел ее.

Ты не знаешь, что это за Игорь?

Вот это шок!

– Так ты что, видел Игоря? – я почувствовал укол ревности. С чего это Магнум увидел Игоря раньше меня? Да и хрен с ним. Любопытство пересилило ревность, и я спросил: – Ну и как он выглядит?

– Да никак, – ответил Магнум. – Худой, высокий, седые волосы. Лет пятьдесят или типа того. Он какой-то подозрительный – смотрит вокруг, как лиса. Осанка у него отличная.

– Что ты имеешь в виду под отличной осанкой?

– Я имею в виду отличную осанку! Этот парень прямой, как будто кол проглотил. Наверняка был военным. – Короткая пауза, затем: – То есть он, наверное, и сейчас… ну ты меня понял.

Тут последовала пара секунд молчания. Очевидная правота Магнума, кажется, висела в воздухе так густо, что ее можно было потрогать. Затем он продолжил:

– В любом случае он оставил тебе какое-то шифрованное сообщение – что-то вроде того, что ты теперь под его защитой. Понятия не имею, что он имел в виду. А ты?

Под защитой Игоря? О чем русский психопат вообще говорит?

– Не-а, – ответил я. – Я тоже понятия не имею. Я вообще этого типа никогда не видел!

– Интере-есно, – озадаченно протянул Магнум. – Ну ладно, Юлия тоже тебе оставила сообщение, правда, чуть менее зашифрованное.

– Что, правда? И что она сказала?

Со сдавленным смешком:

– Она сказать, что «любить тебя, и что ждать тебя, сколько нужно, даже если это занимать вечность».

Еще пара смешков по поводу грамматики Мисс КГБ.

– Мне кажется, она была искренней.

Мы тепло попрощались, а потом я повесил трубку и опять встал в конец очереди. Передо мной было четыре человека, так что у меня было несколько минут для того, чтобы подумать. Больше всего я был изумлен верностью Мисс КГБ. Я и ожидать такого не мог, особенно после моего опыта с Герцогиней. Я был совершенно уверен, что Мисс КГБ тут же смоется, только потому, что Герцогиня поступила именно так. Но теперь, когда я это заново обдумывал, ее верность уже не казалась мне такой удивительной новостью.

Не так уж много женщин бросают своих мужей, когда те попадают под суд. То, что сделала Герцогиня, было просто бессовестно. Я знал, что всегда буду это помнить. Меня это, однако, уже не волновало, потому что я любил другую. Если когда-то я чувствовал себя преданным и разбитым, то теперь только злым и бесчувственным. И, если уж по правде, я не так уж и злился. Я просто хотел, чтобы мои дети остались к востоку от Миссисипи.

Очередь двигалась быстро, а мой разговор с Герцогиней – еще быстрее. Магнум ей уже все в общих чертах объяснил, и я чувствовал, что дальнейшие подробности будут лишними. Любопытно, что Магнум замял эпизод с вертолетом, вместо этого сосредоточившись на истории с Дейвом Биллом и том, как это взбесило мстительного Ублюдка. Я сделал себе в уме зарубку: не забыть поблагодарить Магнума за это.

Как бы то ни было, я заверил Герцогиню, что скоро буду дома – через два месяца максимум. И хотя я прямо этого не говорил, весь тон моей речи как бы убеждал ее: «Не надо только ехать в Калифорнию, ладно?»

В свою очередь, слова Надин, как и ее голос, не выражали ничего. Она сказала, что «ей очень жаль», что я в тюрьме, хотя было понятно, что она ничуть не больше переживает из-за этого, чем если бы я сообщил ей, что потерял ключ от дома и пришлось вызывать слесаря.

Как бы то ни было, мы решили, что детям ничего сообщать не нужно. Чэндлер шесть лет, Картеру четыре, и в этом возрасте их запросто можно держать в неведении, что в данном случае и было синонимом слова «защитить». Кроме того, зачем было их пугать, если я все равно буду дома так скоро? Ну… то есть я молился, чтобы так и было.

Герцогиня пообещала отвечать на все мои звонки и не выдавать меня детям. Я поверил ей в обоих пунктах – не потому, что думал, что у нее есть хоть капля сочувствия ко мне, а потому что знал, что у нее есть сочувствие к детям. И это было прекрасно: когда вы находитесь в положении, в котором я находился сейчас, вы принимаете подобные обещания, не спрашивая о мотивах. Просто говорите «спасибо».

Разговаривая с детьми, я старался быть кратким и нежным. Я сказал им, что уехал по делу, и оба встретили это сообщение с энтузиазмом. Ни один не спросил, когда я собираюсь возвращаться домой, просто потому, что они были уверены, что скоро. В возрасте Картера понятия времени практически не существует. Он измерял время получасами – примерно столько длится средний мультик. Все, что длиннее, проходило по классу «долго».

А вот Чэндлер – другое дело. Она была уже в первом классе и умела читать (не особо хорошо, слава богу!), так что ее невозможно было бы долго водить за нос. Когда-нибудь – возможно, через месяц – она поймет, что дело нечисто. Не зря же мы иногда звали ее «девочка из ЦРУ»: она начнет копать – подслушивать, задавать наводящие вопросы, отмечать ложь, умолчания и противоречия. В конце концов, она обладала исключительной для шестилетней девочки интуицией, а дочь, скучающая по папе, не остановится, пока не докопается до правды.

Держа все это в уме, я, прежде чем повесить трубку, объяснил ей, что мне, может быть, нужно съездить по делам, в разные далекие места. «Потрясающие места, – сказал я, – такие же, в которые ездили Филеас Фогг и этот глупый Паспарту из фильма „Вокруг света за 80 дней“». Мы еще много раз побываем в этих местах с ней вместе, и ей очень понравится, особенно если мы будем путешествовать самыми разными способами.

– Это будет классно! – уверял я. – Ты можешь посмотреть фильм вместе с Гвинни, и сама увидишь все эти места, пока папа ездит там. На самом деле это уже почти как будто мы путешествуем вместе!

– Ты собираешься в те места, где был Паспарту? – спросила она зачарованно.

– Именно так, лапочка! Но я думаю, это может занять у меня примерно столько же времени, сколько и у него.

– Восемьдесят дней? – протянула она. – Почему ты должен тратить на это восемьдесят дней? Они-то ездили на слоне, пап! Ты что, не можешь полететь на самолете?

Вот ведь маленькая хитрюга! Слишком уж она умная. Надо закруглять беседу.

– Да нет, могу, конечно, но это будет гораздо менее интересно. В любом случае посмотри с Гвинни видео, и мы потом обсудим это, ладно?

– Ладно, – сказала она удовлетворенным голосом. – Я люблю тебя, папа! – и она послала мне в трубку воздушный поцелуй.

– Я тоже люблю тебя, – сказал я нежно и послал поцелуй ей.

Затем я повесил трубку, вытер слезы и опять отправился в конец очереди. Десять минут спустя я уже набирал Саутхэмптон.

Сначала я услышал в трубке голос Мисс КГБ: «Аллоу?», а затем сразу механический голос оператора: «Это звонок за счет вызываемого абонента из федеральной тюрьмы. Если вы хотите принять его, пожалуйста, нажмите „пять“; если вы не хотите принимать его, пожалуйста, нажмите „девять“ или повесьте трубку; если вы хотите заблокировать звонки с этого номера на будущее, пожалуйста, нажмите „семь-семь“».

И затем тишина.

О Господи! Я решил, что Мисс КГБ не поняла инструкций! Я заорал в телефон:

– Юлия! Не нажимай «семь-семь»! Я тебе никогда не смогу позвонить! Только не нажимай «семь-семь»!

Я обернулся в поисках хоть какого-нибудь сочувствующего лица. Черный мужик размером со шкаф заинтересованно уставился на меня. Я пожал плечами и сказал:

– Моя подружка иностранка. Она не понимает сообщения.

Он улыбнулся сердечно, являя миру полное отсутствие передних резцов.

– Да, так все время бывает, парень. Лучше повесь трубку, пока она не успела нажать «семь-семь». Если успеет, ты… попал!

И только тут я услышал громкий щелчок. С падающим сердцем я держал в руках трубку, глядя на нее в оцепенении. Потом повернулся к Шкафу и пролепетал:

– Думаю, она нажала «семь-семь».

– Тогда ты попал, – Шкаф пожал плечами.

Я уже собирался вешать трубку, когда он спросил:

– У тебя нет еще одного номера в доме?

– Есть, а что?

– Тогда звони. Блокируется только одна линия, а не весь коммутатор.

– А это ничего? – спросил я нервно. – Я думал, по одному звонку зараз.

Он пожал плечами.

– Давай, звони своей девчонке. У меня ни хрена нет, а вот времени до хрена.

– Спасибо! – ответил я.

До чего прекрасные люди! Сначала Безжалостный Минг, а теперь вот Черный Шкаф! Очень добрые люди, особенно вот этот парень! Он повел себя как настоящий джентльмен. Позже я узнал, что ему дали двадцать лет за рэкет.

Я повернулся и еще раз набрал номер. На этот раз все получилось. Ее первыми словами были:

– О госпóди! Moy lubimay! Ya lublu tibea!

– Я тоже тебя люблю, – сказал я нежно. – Ты там оттягиваешься, милая?

– Оттягиваюсь… куда?

«А, блин, – подумал я. – Несмотря ни на что, это бесило».

– Я имею в виду… у тебя все нормально?

– Da, – сказала она грустно. – Меня нормально.

И затем: «О… о госпóди, меня… о госпóди!» – и она принялась безудержно рыдать. Представьте себе, я ничего не мог с собой поделать – мне были по душе эти слезы. Как будто каждым всхлипом, каждой слезинкой, каждым трубным сморканием она подтверждала свою любовь ко мне. Я дал себе слово каждый день считать ее «я тебя люблю». Когда их количество станет уменьшаться, я буду знать, что конец близок.

Но на тот момент конца на горизонте не просматривалось. Когда она наконец перестала всхлипывать, сказала:

– Мне неважно, как долго это занять, я жду тебя всегда. Я не уйду из дома, пока ты не дома.

И она сдержала слово.

В конце моей первой недели за решеткой каждый раз, когда я звонил в Саутгемптон, она оказывалась на месте. Согласно правилам отсека, за один звонок можно было разговаривать сколько угодно, так что иногда мы болтали часами. В этом была какая-то скрытая ирония, думал я, мы ведь никогда столько не разговаривали, пока я был на свободе. Мы были больше по части секса, а когда у нас не было секса, мы ели, спали или спорили, чьи учебники истории точнее.

Но теперь мы об этом и не думали. Казалось, мы пришли к согласию по поводу всего – в основном потому, что избегали любых тем, хоть каким-нибудь боком связанных с историей, политикой, экономикой, религией, грамматикой и, естественно, с Луной. Вместо этого мы обсуждали простые вещи – например, все те ужины, которые мы съедим вместе… все будущие костры на берегу… и как мы будем заниматься любовью друг с другом весь день. Но более всего мы обсуждали будущее (я имею в виду наше будущее), как когда-нибудь, когда все это закончится, мы поженимся и будем жить долго и счастливо.

А когда я не разговаривал с Мисс КГБ, я читал книжку за книжкой, наверстывая все те годы, когда главными развлечениями для меня были секс, наркотики и рок-н-ролл. Сколько себя помню, я всегда презирал чтение, это занятие казалось мне скучным и нудным, а вовсе не занимательным и приятным. Я считал себя продуктом неправильной образовательной системы, которая заставляла читать «классику», каковая, на мой взгляд, была сплошным занудством. Возможно, если бы меня заставляли читать «Челюсти» и «Крестного отца» вместо «Моби Дика» и «Улисса», все бы изменилось (я всегда ищу кого-нибудь, на чьи плечи можно переложить ответственность).

Итак, теперь я, наверстывая упущенное время, глотал в среднем по книге в день, а также писал по три письма – одно Мисс КГБ и по одному каждому из детей. Естественно, я звонил детям каждый день и говорил им, как я их люблю и что я скоро буду дома. И хотя я терпеть не мог лгать им, я знал, что сейчас поступаю правильно.

Как и ожидалось, Картера было обмануть нетрудно. Мы болтали о диснеевских фильмах, которыми он был увлечен в то время, и обменивались заверениями в любви. Наши беседы длились не более минуты, так что он пребывал в благословенном неведении детства.

А вот с Чэндлер все было по-другому. В среднем каждая наша беседа занимала минут пятнадцать, а если она была особенно разговорчива, то и весь час. Я не помню точно, о чем мы так долго разговаривали, но с течением дней и недель я стал замечать, что она все больше и больше интересуется Паспарту. В принципе, она использовала фильм, чтобы отслеживать мои передвижения, и, как взрослая, отмечала дни в календаре.

Она постоянно говорила что-нибудь типа «Паспарту сделал это, Паспарту сделал то, папа», чтобы я, приняв во внимание ошибки Паспарту, мог ускорить мое путешествие по миру. С помощью Гвинни она отметила 10 января в качестве даты моего возвращения в Штаты из Иокогамы – точь-в-точь как у Паспарту. И тем не менее если бы она смогла помочь мне проделать этот путь быстрее или просто избежать всяких происшествий, то, возможно, я бы вернулся к Рождеству.

Так что когда я сообщил ей, что я в Париже, она ответила:

– Только будь осторожней, когда будешь взлетать на своем воздушном шаре, пап! Паспарту пришлось лезть на верхушку шара, и он чуть не упал!

Я обещал быть осторожным.

А когда я сказал ей, что направляюсь в Индию, она ответила:

– Аккуратнее со слонами, а то Паспарту ведь схватили охотники за головами! Пришлось его спасать.

И после этого беседа перешла во вполне безопасное русло – ее новые школьные подружки, что-то увиденное по телевизору, игрушки, которые она хотела на Рождество. Ни разу она не упомянула Джона Макалузо или, в связи с ним, свою мать. Было ли это случайным или намеренным умолчанием, я не знал, но мне казалось, что она щадит мои чувства.

К середине ноября Алонсо наконец согласился еще раз попытать счастья с Глисоном. Единственной проблемой было то, что он должен был получить разрешение нового шефа криминального отдела, человека по имени Кен Брин (Рон Уайт тоже к тому времени перешел на другую сторону фронта, став адвокатом). Брин в данный момент был на суде, и беспокоить его было нельзя.

Это меня не сильно тревожило. В конце концов, познакомиться с Кеном Брином – это у Магнума займет не более пятнадцати минут. Бо заверил все письменные показания, и теперь было абсолютно ясно, что сама мысль о моей виновности должна показаться абсурдной любому разумному человеку. Я сказал Магнуму:

– Мне все равно, кто там и насколько сильно занят. Найти пятнадцать минут для важного дела можно всегда.

На что Магнум ответил, что это вопрос протокола. Когда федеральный прокурор идет в суд – это как претендент на чемпионский титул выходит на ринг. Между раундами он не разговаривает даже со своими лучшими друзьями. Все, о чем он может думать – это как отправить в нокаут действующего чемпиона.

И вот надежда на то, чтобы оказаться дома уже ко Дню благодарения, растаяла, как дым на ветру. К счастью, я не особенно на это и рассчитывал, так что не был и сильно разочарован. Естественно, это было бы здорово, но это был такой маленький шанс, что глупо было бы на него полагаться.

Как я быстро понял, ожидания могут быть и вашим лучшим другом, и навязчивым кошмаром – особенно если вы за решеткой. Человек, приговоренный к двадцати годам, цепляется за надежду выиграть апелляцию. Когда он проигрывает апелляцию, он надеется на условно-досрочное освобождение. Когда он сдается и по этому пункту и его жизнь представляется ему бессмысленной и не стоящей того, чтобы жить, – он приходит к Богу.

Я входил в уникальную здесь группу «сверхкоротких сидельцев» – арестантов, чей срок заключения измерялся месяцами. Самое худшее, что может случиться, уверял меня Магнум, это то, что Глисон выпустит меня к весне, хотя бы из жалости. Но если мы успеем подать апелляцию прямо перед Рождеством, то он не может себе представить, чтобы Джон нам отказал. «Он же добрый человек, – говорил Магнум, – он наверняка захочет дать тебе второй шанс».

«Ну хоть так», – подумал я. Мне предстояло провести День благодарения в тюрьме. Утром в четверг перед Днем благодарения я позвонил в Олд-Бруквилл. Было 23 ноября. Как всегда, набирая номер, я улыбался, ожидая между словами услышать голоса моих детей. После второго гудка я услышал:

– Извините, номер, по которому вы позвонили, отключен. Если вы попали на этот номер по ошибке, пожалуйста, повесьте трубку и перезвоните. Это вся доступная информация.

Какое-то время я так и стоял с трубкой в руке. Я держал ее, прижатой к уху. Я был просто слишком раздавлен, чтобы двигаться. И пока мой мозг безнадежно искал ответы, где-то в глубине меня ответ уже был готов: «Моих детей увезли в Калифорнию».

И для меня уже не стало сюрпризом, когда два дня спустя Герцогиня позвонила моим родителям и оставила на их автоответчике свои новые контакты. И телефонный префикс, и почтовый индекс свидетельствовали об одном – она в Беверли-Хиллс.

Сохраняя спокойствие, я записал новые координаты Герцогини. Потом положил трубку и встал в конец очереди. Передо мной было семь человек, так что у меня была пара минут, чтобы продумать и упорядочить всю последовательность слов, которые я сейчас произнесу – от проклятий до мрачных угроз и вообще всего, что только может произнести человек в моем положении. То есть человек, не имеющий возможности влиять ни на что и ни на кого, включая свою собственную судьбу.

Я скажу ей, что она алчная сучка… и что будет потом? Если я ей что-нибудь такое скажу, она просто нажмет «семь-семь» и навсегда оборвет телефонную связь со мной! Не говоря уже о том, что она будет выкидывать мои письма из ящика, так что оборвет и возможность письменной связи. Мое полнейшее бессилие бесило меня, но еще больше бесило то, что она была права.

Что же ей еще оставалось делать? Я был в тюрьме, а деньги уходили. На ней висели счета, которые надо оплачивать, дети, которых надо кормить, а крышу над ее головой вот-вот должны были конфисковать. И вот появляется Джон Макалузо, как рыцарь на белом коне. У него есть деньги, жилье, ну и прибавим до кучи – будем уж честными – он еще и отличный парень. Он будет поддерживать ее, заботиться о ней, он будет любить ее.

А еще он будет заботиться о детях.

Ну и насчет детей. Что для них было бы лучше? Вырасти на Лонг-Айленде с грузом моего наследия? Или им все-таки лучше начать с нуля в Калифорнии? Естественно, мои дети – это мои дети, они имеют ко мне отношение. На этот счет я могу не сомневаться. Но я-то сам кому и чему принадлежу и к чему имею отношение? И что лучше для меня?

Так что выбора у меня не было. И я сделал то, что, я уверен, делали до меня много людей, которым пришлось оказаться в блоке 7-Н: я вернулся на свою койку, накрылся с головой одеялом…

И заплакал.

Глава 26

Новая миссия

Март 2000 года

И вот, наконец, – свобода!

Свежий воздух! Воздух свободы! Голубой небосвод! Оранжевый шар солнца! Великолепные фазы луны! Сладкий запах свежих цветов! Еще более сладкий запах свежей советской киски! Подумать только, как я мог не ценить все это! Что за кретин! Ведь простые удовольствия жизни только и имеют смысл, не так ли? Я побывал в аду, но благополучно вернулся.

В таком настроении я вышел из Городского центра предварительного заключения прохладным утром в понедельник. Я шагал пританцовывая, с улыбкой на лице, – а вся моя жизнь при этом развалилась на хрен.

За четыре месяца многое может измениться, что в моем случае и произошло: дети жили в Калифорнии; дом на Мидоу-Лэйн был конфискован правительством; мебель стояла где-то на складе, деньги заканчивались, и, вдобавок ко всем несчастьям, на щиколотке у меня был электронный браслет, и жизнь моя была обставлена такими драконовскими ограничениями, что мне даже из дома нельзя было выйти, разве только к врачу.

Я арендовал просторную двухуровневую квартиру на пятьдесят втором и пятьдесят третьем этажах Гэллери-билдинг, роскошной башни из стекла и бетона, пятьдесят семь этажей которой возносились над Манхэттеном на углу Парк-авеню и Пятьдесят седьмой улицы (если уж меня заперли, то почему бы не быть запертым в стильной обстановке, решил я).

Здание это было престижным пристанищем для всякой шантрапы из Европы – как Западной, так и Восточной. Здесь жили гости из Рима, из Женевы и веселого Парижа, а из стран бывшего советского блока – в основном бандиты, владевшие домами также в Москве и Санкт-Петербурге, которыми они пользовались, когда не были в бегах. Неудивительно, что Мисс КГБ была здесь как рыба в воде, и один из ее многочисленных русских друзей оказался столь добр, что сдал нам это сказочное жилище.

Это было в начале декабря, когда Магнум спросил, на какой адрес оформлять меня после того, как судья Глисон одобрит прошение о временном освобождении. Дом на Мидоу-Лэйн не годится, объяснил он, поскольку к концу года должен быть конфискован.

Учитывая обстоятельства, выбор у меня был невелик. Покупать недвижимость было бы нелепо, а оставаться жить в Саутхэмптоне – еще нелепей. Дети жили в Беверли-Хиллз, а Мисс КГБ не мыслила себя нигде, кроме Манхэттена, так с чего бы мне жить еще где-то. Кроме того, мне нужно было находиться поближе к офису федерального прокурора. К моему крайнему огорчению, Шеф отказался сотрудничать и грозился выйти в суд. Если он действительно так поступит, то мне придется проводить в офисе федерального прокурора при лучине долгие ночи, чтобы подготовиться.

Хотя решение Шефа и причиняло мне беспокойство, по сравнению с тревогой за Чэндлер оно отступало на второй план. С середины февраля Чэндлер была сама не своя от переживаний. Восемьдесят дней уже давно прошли, а папа все еще не завершил свое путешествие вокруг света. Она понимала, что что-то идет не так, а я не мог придумать новых объяснений.

– Где ты? – всхлипывала она. – Почему не приходишь домой? Я не понимаю! Ты обещал! Ты больше меня не любишь…

Вот тут-то мы с Герцогиней и заключили перемирие. С того кошмарного утра среды мы едва ли обменялись и десятью словами, но теперь у нас не осталось выбора. Несчастье нашей дочери побороло наше взаимное пренебрежение.

Герцогиня сказала, что Чэндлер уже несколько месяцев расстроена и сдерживает слезы, разговаривая со мной по телефону, только чтоб меня не огорчать. Она расплакалась в День благодарения и с тех пор почти не переставала плакать. «Надо что-то делать», – сказала Герцогиня. Выработанная нами стратегия защиты по нам же и ударила. Я посоветовал Герцогине позвонить Магнуму, что она и сделала. А Магнум снова отправился к федеральному прокурору и на этот раз умолял о незамедлительных мерах. «Довольно проволочек, – просил он. – Теперь речь идет не о Джордане Белфорте, а о ребенке, ребенке, который страдает».

И сразу все решилось. Запросы были сделаны, слушания проведены, детали проработаны, и в последнюю пятницу февраля судья Глисон подписал ордер на мое освобождение. Магнум тут же позвонил Герцогине, которая немедленно позвонила Гвинн, которая сразу же вскочила в самолет до Калифорнии. В субботу она прилетела, провела два дня в новом особняке Герцогини в Беверли-Хиллз, а затем села на утренний самолет до Нью-Йорка с детьми под мышкой. Они должны были приземлиться в пять пополудни, то есть ровно через три с половиной часа.

Думая об этом, я в волнении сделал глубокий вдох и постучал в сияющую ореховую дверь апартаментов 52-C. Раньше я был там один раз, интерьер совершенно роскошный. Великолепный коридор черного мрамора вел в гостиную, отделанную панелями красного дерева, по стенам висели картины. Потолок возвышался на двадцать футов над черным полом из итальянского мрамора. Но, несмотря на все великолепие, квартира эта была одним из самых печальных мест на Манхэттене – ведь именно из окна этой самой квартиры в результате ужасной случайности выпал четырехлетний сын Эрика Клэптона. Из-за этой истории я не хотел ее снимать, но Мисс КГБ уверила меня, что после того печального происшествия квартиру освятил сначала священник, а потом раввин.

Дверь отворилась, но всего на фут. Секунду спустя я увидел в просвете знакомую белокурую советскую головку. Тепло улыбнувшись своей любимой коммунистке, я сказал с русским акцентом:

– Открыть дверь сейчас же!

Она распахнула дверь, но не спешила обвить мою шею руками и покрыть меня поцелуями. Она просто стояла там, скрестив руки на груди. На ней были очень узкие джинсы из жестоко обесцвеченной ткани с подобающим количеством дырок и прорех на коленях и бедрах. Я не был экспертом по части женских джинсов, но эти точно стоили целое состояние. Дополнял джинсы простой белый короткий топ, казавшийся нежным, как шерстка. Она стояла босиком, постукивая пальцами правой ногой по мраморному полу, словно размышляя, любит ли меня еще или нет.

Притворяясь обиженным, я сказал:

– Что, я даже поцелуя не получу? Меня четыре месяца держали в кутузке!

Она пожала плечами:

– Давай, получай, если хочешь.

– Ну и ладно, вот и получу, маленькая развратница! – И тут я бросился на нее, как разъяренный гормонами бык. Она кинулась бежать.

– На помощь! – кричала она, – меня преследует капиталист! На помощь! Polizia!

Изогнутая лестница красного дерева из центра гостиной вела на второй этаж, и Юлия преодолела три первые ступени как заправский профессионал в беге с барьерами. Я тащился сзади, отстав как минимум на пять ярдов. К тому же меня отвлекало невероятное великолепие обстановки. Вся задняя стена была из полированного стекла, и открывался потрясающий вид на Манхэттен. Хоть я и был распален желанием, но не мог не бросить на него восхищенный взгляд.

Когда я наконец достиг лестницы, Юлия уже сидела на верхней ступеньке, раздвинув свои длинные ноги, в полнейшей безмятежности. Она откинулась назад, упираясь ладонями в паркетный пол позади себя. И даже самую малость не запыхалась. Добравшись до предпоследней ступени, я упал на колени, пыхтя и задыхаясь. Долгое время, проведенное взаперти, не пошло мне на пользу. Я провел рукой по ее волосам, пытаясь восстановить дыхание:

– Спасибо, что дождалась, – произнес я наконец. – Четыре месяца – это долго.

Она пожала плечами:

– Я быть русская девушка. Когда наш мужчина сидит в тюрьме, мы ждем.

Она подалась вперед и поцеловала меня в губы – мягко и нежно, – и я бросился в атаку!

– Хочу тебя прямо сейчас, – взвыл я, – здесь на полу, – и не успела она опомниться, как оказалась прижатой спиной к полу, а я был сверху, втирая свои джинсы в ее, бедра к бедрам. И вот я уже целовал ее с бешеной страстью!

Неожиданно она отвернула голову, и я ткнулся губами в ее выступающую скулу.

– Nyet! – сказала она. – Не здесь! У меня сюрприз на тебя!

Для тебя, – подумал я. Ну почему она не может справиться с этими предлогами? А ведь она так близка к совершенству! Может, ей на курсы какие походить, книжку, что ли, почитать…

– А что за сюрприз? – спросил я, все еще тяжело дыша.

Она начала выбираться из-под меня.

– Пойдем, – сказала она, – я тебе покажу. Это на спальне.

Она схватила меня за руку и потащила.

Хозяйская спальня была в десяти футах от лестницы. Увидев ее, я онемел. По всей комнате были расставлены десятки горящих свечей. Они стояли повсюду. На темно-сером ковре… по всем четырем сторонам черной лакированной кровати, помещавшейся на возвышении… на ее лакированной передней спинке с нежно изогнутым верхом, украшенным золотым тиснением… а еще, выстроившись в ряд, на подоконнике двадцати футов длиной у дальней стены. Красные бархатные занавески не давали проникнуть в комнату ни одному солнечному лучу. Свет был выключен, и пламя ярко блистало.

На огромной кровати лежало синее одеяло из итальянского шелка, так щедро набитое гусиным пухом, что казалось мягким облаком. Мы плюхнулись на него, хихикая, и я быстрым движением на нее взобрался. Не прошло и пяти секунд, как мы освободились от своих джинсов и страстно застонали.

Час спустя мы все еще стонали.

Ровно в пять часов пополудни позвонил швейцар и сказал, что внизу меня ждут трое посетителей. «Взрослый ждет терпеливо, – добавил он, хмыкнув, – а вот дети – совсем нет». Мальчик пробежал мимо него, и нажал кнопку лифта, и до сих пор продолжает на нее жать. Девочка же никуда не побежала, она и сейчас стоит напротив и с подозрением его разглядывает. Судя по голосу, похоже, она его нервировала.

– Отправьте их наверх, – радостно сказал я и повесил трубку. Потом схватил Мисс КГБ, мы спустились по лестнице на пятьдесят второй этаж и открыли входную дверь. Через несколько секунд послышался звук открывающейся двери лифта. А потом зазвучал знакомый девчоночий голос:

– Папочка! Папочка, где ты?

– Я здесь! Иди на мой голос! – громко сказал я, и секунду спустя они появились из-за угла и кинулись ко мне.

– Папа дома! – вопил Картер. – Папа дома!

Я присел, и они с размаху бросились в мои объятья.

За время, показавшееся вечностью, никто из нас не сказал ни слова. Мы просто целовали, обнимали и тискали друг друга как только могли, пока Мисс КГБ и Гвинн молча на нас смотрели.

– Детки, я так скучал! – произнес наконец я. – Как же долго мы не виделись!

Я начал тереться носом об их шеи и тихонечко принюхиваться.

– Мне нужно обнюхать вас, чтоб наверняка знать, что это вы. Нос никогда не врет, вы ж знаете.

– Это точно мы! – настаивала Чэндлер.

– Да, – вступил Картер. – Это мы!

Я отстранил их на длину руки.

– Ну что ж, тогда дайте-ка мне получше вас рассмотреть. Вам ведь нечего скрывать, да?

Я сделал вид, что изучаю их. Чэндлер была прекрасна, как всегда. С лета у нее отросли волосы и теперь спускались ниже лопаток. На ней было ярко-красное вельветовое платье с тонкими бретельками, украшенными маленькими красными бантиками. Под платье была надета белая хлопковая водолазка и белые колготки. Она выглядела настоящей маленькой леди. Я пожал плечами и сказал:

– Ну ладно, теперь вижу – это ты!

Она повела глазами и надменно кивнула:

– Я же говорила!

– А я как? – прервал ее Картер. – Это ведь я! – и он начал вертеть головой, предлагая мне рассмотреть его профиль с обеих сторон.

Как обычно, сразу бросались в глаза его ресницы. А волосы лежали роскошными светло-русыми волнами. Он был в джинсах, красной фланелевой рубашке и кроссовках. Было трудно поверить, что мы едва не потеряли его сразу после рождения. Теперь он пышет здоровьем – сын, которым можно гордиться.

– Так это он? – с беспокойством спросила Чэндлер. – Или это робот?

– Все в порядке, это он.

И они снова кинулись в мои объятья и стали меня целовать. Спустя несколько секунд я сказал:

– Ребятки, а Юлию вы не поцелуете? Она тоже по вам скучала.

– Нет, – хором воскликнули они, – только тебя!

Да, это было скверно! Я знал, что Мисс КГБ болезненно реагирует на подобные вещи. Вероятно, это как-то связано с великой русской душой, хотя полностью я не уверен.

– Да ладно, – сказал я предупреждающим тоном, – она ведь тоже заслуживает поцелуя, правда?

– Не-е-е-е-т! – прошипели они. – Только папочка!

Теперь вступила Гвинн:

– Они так сильно скучали, что просто не могут от вас оторваться. Ну разве это не мило?

Я взглянул на Мисс КГБ. Она казалась обиженной. Мне хотелось беззвучно сказать ей: Просто они очень соскучились по мне! Но я знал, что она не умеет читать английский по губам. (Да и вообще с трудом говорила на этом гребаном языке!)

– Все в порядке, – сказала она не без холодности, – я отнесу чемоданы наверх.

Поднявшись наверх, мы прошли по узкому длинному коридору, в конце которого находились две маленькие спальни. Одну из них превратили в библиотеку, во второй стояли две одинаковые кровати. Пока Гвинн с Мисс КГБ распаковывали детские чемоданы, мы втроем уселись на темно-красном ковре наверстывать потерянное время. В этой комнате было много сувениров из дома на Мидоу-Лэйн – десятки Барби, выстроившихся на подоконнике, деревянные железнодорожные вагончики Картера, расползшиеся по ковру, голубое одеяло с Локомотивом Томасом на его кровати, розовое с белым одеяло с кружевами от Лоры Эшли за 2200 долларов на кровати Чэндлер. Она уже расставляла своих кукол вокруг нас, а Картер проверял свои поезда на предмет повреждений за время переезда. Время от времени мисс КГБ бросала на нас взгляд и холодно улыбалась.

– Да, – сказал я, пытаясь разбить лед, – вот что мы с Юлией придумали и чем нам стоит заняться на этой неделе, раз уж мы так давно не проводили праздники вместе. Я решил – то есть мы решили, – что нужно быстро наверстать упущенное и отпраздновать все сразу же! – Я сделал паузу и значительно поднял голову, что должно было подтвердить логичность моих рассуждений. – Лучше поздно, чем никогда, правда, детки?

– Значит, мы получим еще подарки на Рождество? – сказал Картер.

Я кивнул и быстро ответил:

– Конечно. А раз мы и Хэллоуин пропустили, то завтра вечером нарядимся и пойдем выпрашивать сладости!

«Все, кроме меня, – думал я. – Завтра вечером притворюсь, что у меня разболелась спина, – если, конечно, я не намерен выйти из квартиры и сразу же оказаться в блоке 7-Н Городского исправительного центра.»

– А что, нам и теперь будут давать карамельки? – спросила Чэндлер.

– Обязательно! – сказал я, подумав при этом: да ни за что на свете! В этом здании легче бога встретить. Гэллери-билдинг представлял собой напыщенный снобиторий, где вы могли бы целый день ездить вверх и вниз на лифте, не встретив при этом ни одного ребенка. Думаю, за всю историю этого здания не было случая, чтобы две встретившиеся молодые мамочки сказали друг другу: «О, рада тебя видеть! Давай поведем детей гулять вместе, пусть поиграют».

Чтобы сменить тему, я сказал:

– Мы ведь и День благодарения с Ханукой пропустили, так что…

– Мы получим еще подарки и на Хануку, да? – прервала меня Чэндлер.

Улыбаясь, я закивал головой:

– Да, светлая ты голова, точно, мы получим еще и подарки на Хануку. И Рождество мы пропустили, – тут Картер бросил на меня подозрительный взгляд, – да, и, как уже заметил Картер, это значит, что вам полагаются и рождественские подарки. – Картер кивнул и вернулся к своим поездам. – И, наконец, еще Новый год… Мы отпразднуем все праздники.

Во вторник вечером все мы нарядились в костюмы, включая мисс КГБ, которая, к моему полному изумлению, вытащила свои регалии Мисс Советский Союз – ленту и тиару со стразами. Картер и Чэндлер взирали на это, онемев. Мой наряд простого ковбоя, состоящий из шляпы, кобуры и сомнительного вида игрушечных шестизарядных револьверов, гораздо меньше будил воображение и даже близко не мог сравниться по сексуальности. Дети оделись как обычно: Картер нарядился Синим Рейнджером, а Чэндлер – Белоснежкой. К счастью, наш сосед снизу оказался достаточно добр, чтобы подыграть, и одарил детей карамельками.

В среду вечером я сделал индейку с начинкой. Индейку я с гордостью запек до состояния кожаного ботинка, а начинка была выбрана из многообразных готовых смесей в пакетах. Все прочее – клюквенный соус, подливка, пирог с бататом, тыквенный пирог и, как дополнительный русский нюанс, две унции первоклассной белужьей икры (по сто пятьдесят долларов за унцию с моей стремительно истощающейся чековой книжки) – появилось из ближайшего гастронома, что придало новое значение термину «манипулирование ценами».

В четверг вечером пришли мои родители. Чтобы порадовать мать, мы зажгли менору, а Чэндлер с Картером получили подарки на Хануку (еще один удар по чековой книжке). В пятницу мы, точнее, они, пошли в «Мейсиз» и купили искусственную елку. Потом мы до конца дня наряжали ее и слушали рождественские песнопения. Ну и, конечно, они получили подарки.

Вечером в субботы – а это был наш последний вечер вместе – мы отмечали Новый год, и это действительно было нечто, потому что я впервые должен был встретиться с Игорем. Магнум оказался абсолютно точен в его описании, начиная с серебристых волос, которые выглядели как тонкий слой дымного пороха, а особенно насчет его осанки, которая, по моему мнению, могла выработаться по одной из двух причин – либо он провел долгие годы, стоя по стойке смирно в секретном тренировочном лагере КГБ, либо однажды ему в задницу засунули электрошокер.

Как бы то ни было, а пить Игорь умел, хотя, по его же словам, он просто очищал печень при помощи водки – дескать, это обычный русский способ.

Да, нельзя было не согласиться, что Игорь умен и очень честолюбив, хотя у меня создалось стойкое впечатление: что ему действительно нужно, так это завладеть каким-нибудь оружием массового поражения, чтобы взять весь мир в заложники. И зачем? Не ради денег, или власти, или, уж если на то пошло, секса. Все, чего хотел Игорь, это чтоб все заткнулись и слушали его.

Чуть позже восьми часов вечера мы решили, что встретим Новый год за обеденным столом в гостиной: он был двенадцати футов в длину и, как вся мебель в этой квартире, великолепен, внушителен и покрыт черным итальянским лаком. Столовая была рядом с гостиной и делила с ней тот же чудесный вид на Манхэттен. В этот вечерний час огни города сияли позади нас в потрясающем великолепии.

Хотя теоретически хозяином дома был я, Игорь явно намеревался играть роль принимающей стороны и произносить тосты, а Чэндлер, Картер и я, щеголяющие в сверкающих новогодних шапках в форме дурацкого колпака, делали вид, что слушаем. Мисс КГБ тоже надела колпак, но она ловила каждое слово, произнесенное Игорем. Это было тошнотворно.

Игорь обратился ко мне через стол:

– Ты пойми! Я, Игорь, одним щелчком пальцев, – и он щелкнул пальцами, а Чэндлер и Картер смотрели на него в некотором смущении, – могу заставить огонь исчезнуть!

Тут вступила Мисс КГБ:

– Он может, я видела.

А теперь настала очередь Чэндлер:

– Значит, тебе надо позвонить Медведю-пожарному.

Я продолжил:

– Она права, Игорь, Медведь-пожарный очень бы тобой заинтересовался, если б знал, что ты побеждаешь огонь.

Картер сказал:

– Почему тебя зовут Игорь? Это имя какого-то монстра.

Мисс КГБ, которая благодаря Крэшу Бандикуту чувствовала некоторую привязанность к Картеру, сказала:

– Игорь – это как Гэри. Это русское имя.

Картер пожал плечами, объяснение его не впечатлило.

Игорь спросил Чэндлер:

– А что это за Медведь-пожарный?

– Это медведь, который борется с лесными пожарами, – радостно ответила она, – его по телевизору показывают.

Игорь понимающе кивнул, потом поднял бокал из хрустального стекла за двести пятьдесят долларов, наполненный «столичной», и опрокинул его, будто бы там был воздух. Затем со стуком опустил бокал на стол:

– Вы должны понять, – объявил он. – Огонь… не… может… существовать… без… кислорода. Поэтому… тот… кто… контролирует… кислород… контролирует… огонь.

Несколько секунд прошло в тишине, потом Чэндлер взяла свистульку, засунула ее в рот, задержала на Игоре пристальный взгляд и дунула изо всех сил. Игорь сжал челюсти и поежился. Потом налил себе еще стакан водки и опустошил его.

Перед уходом Игорь пообещал продемонстрировать мне свои способности управлять огнем, но позже. Сначала ему нужно получше меня узнать, а уж потом он покажет, на что способен. На этом празднование Нового года закончилось.

На следующее утро пришло время прощаться, и начались проблемы. По правде говоря, до отъезда я хотел поговорить с каждым из своих детей по отдельности, но, как оказалось, просто не мог найти слов. С Картером, думал я, будет проще; был ли это его возраст, пол или набор генов – что бы ни было причиной, но события, казалось, проходили мимо него, без особых дурных последствий.

С Чэндлер, конечно, все происходило наоборот. Она была сложной девочкой, не по годам мудрой. Я знал, что прощание с ней будет трудным и непременно прольются слезы. Я только не мог предугадать, как много их будет.

Я нашел ее наверху в спальне, одну. Она ничком лежала на кровати, уткнувшись носом в розовое одеяло. В отличие от дня приезда, когда она постаралась принарядиться для папочки, теперь Чэндлер была одета более практично – в светло-розовые штаны и розовую толстовку.

С тяжелым сердцем я присел на край кровати и стал тихонько гладить ее по спине под толстовкой.

– В чем дело, тыковка? Гвинни сказала, что тебе нездоровится.

Она молча кивнула, не отрывая носа от одеяла.

Я продолжал гладить ей спину:

– Тебе слишком плохо? Ты не сможешь лететь?

Она кивнула еще раз, только немного энергичнее.

– Понятно, – серьезно сказал я. – У тебя температура?

Она пожала плечами.

– Я потрогаю твой лоб?

Она снова пожала плечами.

Я перестал гладить спину и положил ладонь ей на лоб. Все было в порядке.

– Кажется, температуры нет, тыковка. У тебя что-то болит?

– Животик, – пробормотала она не совсем уверенным тоном.

Я внутренне улыбнулся.

– Ох, животик, ясно. Слушай, повернись-ка, а я поглажу твой животик, хорошо?

Она отрицательно покачала головой.

Я взял ее за плечи и очень осторожно перевернул на спину.

– Давай, милая, дай я на тебя посмотрю, – и я отвел с ее лица волосы и взглянул на нее. Никогда не забуду то, что увидел: искаженное страданием лицо моей дочери, с красными распухшими глазами и дрожащей нижней губой. Все это время она плакала в подушку, потому что не хотела, чтобы я это видел.

Сам с трудом сдерживая слезы, я прошептал:

– Чэнни, милая, все хорошо. Ну пожалуйста, не плачь, родная моя. Папа любит тебя и всегда будет любить.

Она крепко сжала губы и быстро завертела головой, стараясь сдержать слезы. Но это не помогло. Маленькие потоки опять потекли по щекам. И тут я не выдержал.

– Господи, – тихо произнес я, – Чэнни, прости меня.

Я с силой схватил ее и крепко прижал к себе.

– Прости меня, пожалуйста. Ты понятия не имеешь, милая… это я во всем виноват. Ну пожалуйста, не плачь, солнышко.

Я был совершенно сломлен и не мог произнести ни слова больше.

Спустя несколько секунд я услышал ее тоненький голосок:

– Папочка, не плачь, я люблю тебя. Прости, что заставила тебя плакать.

И она опять расплакалась, уже не сдерживаясь, дрожа в моих объятьях.

Так мы и лежали на одеяле, не помня себя, отец и дочь, рыдая в объятьях друг друга. Мне казалось, что мир рухнул и вынесен последний приговор. Мне были даны все дары, все возможности, которыми только можно пользоваться, но я сам все разрушил. Моя собственная жадность и неумеренность погубили меня.

Через несколько минут я смог взять себя в руки. Я сказал:

– Послушай, Чэндлер. Нам нужно быть сильными, чтобы помочь друг другу. И мы сможем все преодолеть, да, сможем! Однажды мы снова будем вместе навсегда. Обещаю, Чэнни. Честное слово.

Она сказала сквозь всхлипывания:

– Папочка, поехали со мной в Калифорнию. Пожалуйста. Будем там жить вместе.

Я печально покачал головой:

– Не могу, детка. Как бы мне этого ни хотелось, я просто не могу.

Она снова стала всхлипывать:

– Ну почему? Я хочу, чтоб все было как раньше.

Я нежно обнял ее, скрипя зубами и мотая головой в бессильной ярости. Я должен как-нибудь привести все это в порядок. Ни за что не позволю, чтоб мои дети росли без меня. Я придумаю что-нибудь и перееду в Калифорнию. И это будет моей единственной целью в жизни, больше ничего.

Я глубоко вздохнул и постарался быть твердым:

– Послушай меня, Чэндлер, я должен что-то тебе рассказать.

Она взглянула на меня.

Тыльной стороной ладони я вытер слезы с ее лица:

– Так вот, солнышко, смотри, то, что я сейчас скажу, может показаться тебе бессмысленным, но когда-нибудь ты поймешь, когда станешь старше.

Я замолчал и покачал головой, раздумывая, стоит ли ей вообще знать, какое я дерьмо.

– Когда-то давно я делал очень плохие вещи у себя на работе, и из-за этих вещей люди потеряли деньги. Вот почему меня не было последние несколько месяцев – я выплачивал свои долги. Понимаешь?

– Да, – мягко сказала она. – Но почему же теперь ты не можешь переехать в Калифорнию?

– Потому что я еще не до конца расплатился. Мне еще понадобится для этого время, ведь очень много людей потеряли свои деньги.

– У меня двенадцать долларов в копилке. Это тебе поможет?

Я улыбнулся и хмыкнул:

– Оставь себе эти двенадцать долларов, милая. Я смогу расплатиться из собственных денег. А теперь слушай, Чэнни, я готов пообещать что-то серьезное. Слушаешь?

– Да, – пробормотала она.

– Хорошо: я обещаю тебе – неважно, что еще случится, неважно, что мне придется для этого сделать, хоть пешком идти, но я перееду в Калифорнию. Можешь на это рассчитывать.

Комната озарилась ее улыбкой.

– И когда ты переезжаешь?

Я улыбнулся в ответ.

– Как только смогу, тыковка. Но ты должна проявить терпение. А я обещаю, что буду там.

Она улыбнулась и энергично кивнула.

– Договорились, папочка.

– И, чур, больше не плакать, – добавил я с улыбкой.

– Ладно, – сказала она, обнимая меня за шею, – я люблю тебя, папочка.

– И я тебя люблю, – быстро ответил я. И, как ни странно, в этот самый момент, несмотря на то, что все обстоятельства были против меня, я точно знал, что достигну своей цели.

Глава 27

На повестке дня – ирония

На следующее утро я лежал в постели, смотрел по телевизору биржевые новости, и тут как раз блондинка ведущая сказала что-то насчет резкого падения индекса NASDAQ на открытии торгов этим утром. Наблюдалась сильная волатильность и неприятный тренд к игре на понижение. «Ничего страшного, – подумал я. – Блондинка, наверное, преувеличивает, а если даже она права, то это все равно неважно. В конце концов, на рынках всегда происходит то рост, то падение, и умелый трейдер может сделать деньги в любой ситуации».

Мой план был безошибочным: у меня все еще оставалась четверть миллиона долларов, я хотел начать торговать «голубыми фишками», обращающимися на бирже NASDAQ, и, действуя с характерной для Волка точностью, составить себе небольшое состояние. За последние двенадцать месяцев акции интернет-компаний, торгующиеся на NASDAQ, выросли в среднем больше чем в два раза, и кому, как не Волку, стоило воспользоваться самым большим с 1929 года спекулятивным пузырем? Да это так же просто, как поймать рыбку в бочке.

Увы, судьба распорядилась по-другому.

К половине десятого утра NASDAQ уже просел больше чем на четыре процента, а через два дня – еще на пять. К первому апреля, Дню дураков, он потерял более двадцати процентов, и я сам оказался в дураках. «Пузырь доткомов» в конце концов лопнул, и в ближайшем будущем интернет-рынок будет продолжать сдуваться, причем с непредсказуемой скоростью. Да, умелый трейдер действительно может заработать на любом рынке, но он не способен делать это с ограниченными ресурсами, иначе есть риск потерять все из-за одной-единственной плохой сделки. Так что я отказался от своего безошибочного плана, даже не приступив к нему.

У нас с Мисс КГБ дела шли прекрасно, пока я сидел в тюрьме, но теперь, когда я вышел, все как-то зашаталось. Конечно, секс по-прежнему был отличным, но мы почти не разговаривали. К третьей неделе апреля я убедился, что ни о каком общем будущем с ней и думать не приходится. Все было совершенно ясно, настолько ясно, что 17 апреля – в день рождения Мисс КГБ – я опустился на одно колено и сделал ей предложение. С замиранием сердца я сказал:

– Любимая, ты готова выйти за меня замуж и стать моей третьей законной женой?

Я, правда, не добавил (хотя и знал, что так и будет): «И клянешься ли ты мучить меня, сводить с ума и сделать так, чтобы я оставался самым несчастным человеком на земле, пока смерть не разлучит нас?»

Так как она не могла прочесть мои мысли, то быстро ответила: «Da, maya lyubimaya, я буду твоя женой», – и я тут же надел на ее тонкий советский безымянный палец кольцо с канареечно-желтым бриллиантом в семь карат в платиновой оправе и с минуту разглядывал его. Кольцо было, безусловно, прекрасным и к тому же очень хорошо мне знакомым, ведь это было обручальное кольцо Герцогини, которое я после нашего разрыва смог сохранить в своей собственности.

«Может, это дурное предзнаменование? – подумал я. – Вообще-то, не каждый день мужчина просит женщину стать его третьей женой, а затем надевает ей на палец в знак своей любви, преданности и обета верности кольцо, оставшееся от его предыдущего распавшегося брака». Но у меня были на то свои причины, и не в последнюю очередь та, что я не знал, какой подарок ей сделать на день рождения (не говоря уж о том, что подарок на день рождения обошелся бы мне в копеечку, а я старался сообразовываться со своим финансовым положением).

Но когда я позвонил Джорджу и попытался все это ему объяснить, тот буквально взорвался.

– Ты что, охренел? – прошипел он. – Ты бы мог продать кольцо за сотню тысяч, придурок!

«Бла-бла-бла», – подумал я. Мисс КГБ не бросила меня в тяжелую минуту, так что я просто обязан был на ней жениться. И потом, не будем забывать о ее статусе первой, последней и единственной «Мисс СССР» за всю историю этого теперь уже почившего в бозе государства? Это ведь что-нибудь да значило! Тут Джордж сказал:

– И потом, она ведь даже не смогла подружиться с твоими детьми, так что у вас все равно ничего не получится.

– Наплевать. Чем хуже, тем лучше, не получится – значит, я просто еще раз разведусь.

А тем временем Герцогиня стала как-то необычно мила. Не прошло и трех недель после того, как дети уехали из Нью-Йорка, а она уже снова отправила их ко мне. Мало того, она согласилась на то, чтобы они провели со мной все лето. Тут была только одна проблема: как я мог развлечь их в своей квартире в населенной отбросами из Европы высотке на Манхэттене, где я сидел под домашним арестом в компании со своей эмоционально неконтактной невестой, которая не может (и, кажется, никогда не сможет) выговорить звук th? Это будет непросто. Здесь не было ни газона, по которому можно носиться, ни бассейна, в котором можно плавать, ни пляжа, чтобы строить на нем замки из песка, так что дети будут смертельно скучать. Не говоря уж о том, что жара на острове Манхэттен будет в это время примерно сорок три градуса, а влажность – тысяча процентов! Как дети выживут в такой обстановке? Они увянут, словно маленькие подсолнухи в пустыне Гоби.

Город – не место для детей, особенно летом! Все это знают, особенно я. Все их друзья будут в Хэмптонс. Как я могу снова их огорчить? Я уже заставил их пройти через настоящий ад. Но аренда дома в Хэмптонс стоит невероятно дорого, а я старался беречь свои ресурсы. Если бы NASDAQ не лопнул!

Но у Джорджа и на это нашлось решение. Он позвонил мне по мобильному прямо от шестой лунки в гольф-клубе в Шиннекоке и сказал:

– У меня есть инсайдерская информация о поместье в пятнадцать акров в Саутхэмптоне. Оно принадлежит какому-то мелкому немецкому принцу. Титул у него длинный, а денег нет, и поэтому он хочет сдать его задешево.

– А место хорошее? – спросил Волк с Уолл-стрит, разборчивый нищий.

– Ну-у, это, конечно, не Мидоу-Лейн, – ответил Джордж, – но тут неплохо. Здесь есть бассейн, теннисный корт, большой задний двор. Для детей просто идеально. Тут даже олени бегают!

– И почем? – осторожно спросил я.

– Сто двадцать тысяч, – ответил он, – просто дешевка с учетом всех обстоятельств. Дом похож на швейцарский охотничий домик.

– Не могу себе этого позволить, – быстро ответил я, на что Джордж еще быстрее парировал:

– Не волнуйся, я заплачу за тебя. А ты мне вернешь, когда дела у тебя пойдут на лад.

Потом он добавил:

– Джордан, ты для меня как сын, и тебе неплохо бы сейчас передохнуть. Так что бери и помни, что дареному коню в зубы не смотрят.

Сначала моя мужская гордость настаивала, что надо отказаться от великодушного предложения Джорджа, но через секунду я с ней договорился. Этот дом идеально подходил для детей, и Джордж действительно был мне как отец. Ну и, кроме того, для такого богатого человека, как он (и каким я был когда-то), сто двадцать тысяч ничего не значили. При таком богатстве деньги превращаются просто в записи в балансовом отчете, и куда больше радости ты получаешь от того, что можешь с помощью денег помочь другим людям, а не в тот момент, когда видишь, что Национальный банк Бриджхэмптона выплатил тебе четыре процента по депозиту. Тебе нужны только любовь, уважение и, конечно, благодарность, и все эти чувства я уже испытывал по отношению к Джорджу. Кроме того, когда-нибудь, когда я снова стану богатым, я верну ему эти деньги.

В общем, я собрал чемоданы и переехал в Хэмптонс. Я чувствовал себя просто, блин, мячиком для пинг-понга! И тут у меня случился удивительный телефонный разговор с моим адвокатом. Дело было в начале июня, и я снял трубку в своей новой огромной гостиной, которая, как верно подметил Джордж, была похожа на охотничий домик. Магнум сказал:

– Тебе, наверное, надо знать, что Дэйву Биллу сегодня предъявили обвинение в махинациях с ценными бумагами. Его дело рассматривал судья Глисон.

У меня упало сердце, и я опустился на искусственно состаренный кожаный диванчик. Надо мной нависала огромная голова убитого лося. Убитый лось, казалось, был в ужасе.

– Предъявлено обвинение? – пробормотал я. – Грег, как ему могли предъявить обвинение? Я думал, он сотрудничал со следствием.

– Похоже, что нет, – ответил Магнум и начал объяснять, что Дэйв Билл, похоже, не донес на меня, он просто однажды напился, как свинья, и рассказал одному из своих приятелей о записке. А его приятель, как выяснилось, был одним из стукачей во все более разраставшейся стукаческой сети Одержимого. Ну а дальше, как говорится, все известно.

Дети прекрасно провели лето в Саутхэмптоне, а в тот день, когда они уехали, стало известно, что Элиоту Лавиню тоже предъявили обвинение в махинациях с ценными бумагами. Он, конечно же, все валил на меня, что показалось мне довольно забавным с учетом того, что я когда-то спас ему жизнь, – теперь я думал, что сделал это в состоянии временного помутнения сознания. По правде говоря, я все равно был доволен тем, что спас ему жизнь, потому что после этого целую неделю все называли меня героем, но теперь, когда с тех пор прошло уже пять лет, мне было наплевать, что Элиот может сесть – и как раз на пять лет.

А вот с Шефом все обстояло по-другому, на него мне было не наплевать. Каким бы странным это ни казалось, Шеф решил плюнуть на логику и разум и довести свое дело до суда. Зачем? У него не было ни малейшего шанса на оправдание, если вспомнить видео– и аудиозаписи, мои показания, показания Дэнни, показания Джеймса Лу, неопровержимое доказательство в виде пакета бумаг, связанных с отправкой денег в Швейцарию, пакета, покрытого прекрасными отпечатками липких пальцев Шефа, не говоря уже о двух его собственноручных набросках миниатюрной подводной лодки «Отмывальщик». Его, безусловно, признают виновным и засадят минимум лет на десять.

А мне придется пережить публичное унижение и свидетельствовать во время открытого судебного заседания против человека, которого я когда-то называл своим другом. Об этом напишут в газетах, журналах, в Интернете – повсюду. А вот то, как я поступил с Дэйвом Биллом, по иронии судьбы останется в истории только маленькой заметкой, незначительным отступлением от дюжины предательств.

В этот момент я сидел с Алонсо и Одержимым в комнате для опроса агентов и в душе смеялся, потому что Одержимый только что сказал:

– Знаешь, Алонсо, ты самый большой псих, какого я видел в своей жизни!

– О чем ты? – отрезал Алонсо. – Я не псих! Я просто хочу быть уверенным, что все расшифровки сделаны точно.

– Они сделаны точно, – парировал Одержимый, с удивлением качая головой, – неужели ты действительно думаешь, что присяжных будет волновать, произнес ли Гаито «Бадабип, бадабоп, бадабуп» или «Бадабоп, бадабип, бадабинг»? Это же все равно, умоляю, пойми. Присяжные это знают!

Алонсо, сидевший справа от меня, чуть-чуть повернул голову в мою сторону и слегка подмигнул мне, как будто хотел сказать: «Ну мы-то с тобой понимаем, как это важно, так что не обращай внимания на этого исходящего слюной бандита из ФБР». Потом он взглянул на Одержимого, сидевшего по другую сторону стола, и ответил:

– Хорошо, Грег, когда закончишь юридическую школу и сдашь в штате Нью-Йорк экзамен на адвоката, тогда ты будешь отвечать за все магнитофонные записи! – Он иронически хмыкнул. – Но пока что за них отвечаю я!

И снова нажал на кнопку перемотки.

Было уже почти одиннадцать часов вечера, и до суда над Гаито оставалось меньше месяца. Вот уже шесть недель, начиная с Дня труда, мы с утра до глубокой ночи «уточняли» расшифровки магнитофонных записей. Это был мучительный процесс, мы втроем сидели в подвале дома номер 26 по Федерал-плаза, слушали записи и редактировали распечатку, которая очень быстро превращалась в самую точную расшифровку в истории права.

Алонсо, безусловно, был хорошим человеком, хотя таким нервным, что я был уверен – однажды он на нервной почве просто сделает слишком много глубоких вдохов подряд и перестанет дышать. Все называли его Алонсо. По какой-то причине он принадлежал к той категории людей, которых никогда не называют по фамилии. Мне не посчастливилось познакомиться с родителями Алонсо (по словам Магнума, они были богатыми аргентинскими аристократами), но я готов поспорить, что они тоже называли его Алонсо с того самого момента, когда он появился на свет из утробы матери.

Алонсо нажал кнопку «стоп» и сказал:

– Ну хорошо, откройте страницу 47 расшифровки номер 7-Б и скажите мне, что вы об этом думаете.

Мы с Одержимым устало кивнули, наклонились вперед и начали вслед за Алонсо перелистывать текст расшифровки – книгу толщиной в добрых четыре дюйма. Наконец все мы добрались до страницы 47, и Алонсо нажал кнопку «воспроизведение».

Сначала было слышно только низкое гудение, затем какой-то треск, а затем раздался мой собственный голос, который всегда казался мне странным в записи: «Поручать Джеймсу Лу везти мой миллион долларов в Европу рискованно, – говорил я, – а что, если его задержат на таможне?»

Зазвучал голос Шефа: «Да ну, ты что? Не волнуйся! Джеймс знает, что делает. А тебе надо знать только то, что деньги будут доставлены. Ты даешь их ему, он передает их твоим людям, и бадабип, бадабоп, бадабуп… фьюить, – тут последовал резкий хлопок в ладоши, – все будет сделано. Нет никаких…»

Алонсо снова нажал кнопку «стоп» и медленно покачал головой, как будто услышанное глубоко взволновало его. Одержимый выпучил глаза, готовясь к новому удару. Я тоже напрягся. Через некоторое время Алонсо пробормотал:

– Он все время использует слово «фьюить», – тут он испустил один из своих глубоких нервных вздохов, – я не понимаю.

Одержимый покачал головой и тоже вздохнул.

– Алонсо, мы уже это обсуждали. Это просто значит «вот и все». Фьюить! Вот и все.

Одержимый с отчаянием в глазах посмотрел на меня.

– Верно я говорю?

– Ну более или менее, – кивнул я.

– «Более или менее», – возгласил Алонсо, торжествующе подняв палец, – но не «точно»! В зависимости от контекста это слово может означать что-то другое.

Он поднял брови и взглянул на меня.

– Верно я говорю?

Я медленно и устало кивнул.

– Да, может. Иногда он использует его, когда хочет четко продумать историю для прикрытия. Он говорит «фьюить», когда хочет сказать: «Ну теперь, когда мы сотворили новые фальшивые документы, власти никогда не смогут ни в чем разобраться!» Но в большинстве случаев он имеет в виду именно то, о чем говорил Грег.

Алонсо недоверчиво поднял плечи.

– А что насчет хлопка? Как он влияет на смысл слова «фьюить»?

Одержимый обмяк, словно подстреленное животное.

– Мне нужно передохнуть, – сказал он сквозь зубы, вышел, не произнеся больше ни слова, из комнаты для опроса агентов и тихонько закрыл за собой дверь, злобно бормоча себе что-то под нос.

Алонсо посмотрел на меня и пожал плечами:

– Нам всем непросто, – заметил он.

Я согласно кивнул.

– Особенно Гаито. Не могу поверить, что он выходит с этим в суд. В этом нет смысла.

– Я тоже не понимаю, – согласился тот, – вряд ли когда-либо мне встречалось более бесспорное дело, чем это. Для Гаито это самоубийство. Кто-то дал ему очень плохой совет.

– Ну да, например, Бреннан, – ответил я, – наверное, это он.

Алонсо снова пожал плечами.

– Я уверен, что он имеет к этому какое-то отношение, но дело не только в нем. Рон Фишетти – один из лучших адвокатов по таким делам, и я не верю, что он позволил бы Гаито так поступить просто потому, что Бреннан дал подобный совет. Мне кажется, мы чего-то не знаем. Понимаете, о чем я?

Я медленно кивнул, подавив в себе желание сказать ему, что я на самом деле об этом думал: Голубоглазый Дьявол собирался подкупить одного из присяжных. Гаито требовалось только это: если один присяжный воздержится, то Глисону придется прекратить процесс.

Конечно, у меня не было никаких доказательств, но подобные истории рассказывали о Голубоглазом Дьяволе уже много лет – и в этих историях исчезали улики, свидетели отказывались от показаний, судьи принимали удивительные решения в его пользу, а представители прокуратуры выходили из процесса прямо перед его началом. Но я оставил свои мысли при себе и только сказал:

– Я думаю, что Фишетти постарается сосредоточиться на мне, а не на фактах. Если он сможет внушить присяжным настоящую ненависть ко мне или, еще лучше, презрение, то тогда они оправдают его из принципа.

Я пожал плечами.

– Так что он постарается представить меня наркоманом, любителем шлюх, лжецом, прирожденным обманщиком – ну, в общем, скажет обо мне все хорошее.

Алонсо покачал головой.

– Ему это не удастся, потому что я сделаю это раньше него. Не воспринимайте это как что-то личное, но, когда мы придем в суд, я буду очень суров с вами. Ничего не смягчу, особенно в том, что касается вашей личной жизни.

Он наклонил голову.

– Понимаете, о чем я?

Я грустно кивнул:

– О том случае с Надин на лестнице.

Он кивнул в ответ:

– И о том, что случилось после этого с вашей дочерью. Я вытащу все-все темные истории. И вы не должны пытаться ослабить впечатление от них или как-то их объяснить. Вы просто будете говорить: «Да, я столкнул свою жену с лестницы» или «Да, я выбил ворота гаража машиной, в которой на переднем сиденье сидела моя не пристегнутая ремнем дочка». Поверьте мне, если вы попытаетесь уменьшить свои проступки, то Фишетти во время перекрестного допроса сделает новую дырку у вас в заднице. Он сразу же скажет: «Так значит, мистер Белфорт, вы утверждаете, что на самом деле не ударили свою жену так, что та упала с лестницы, потому что она стояла только на третьей ступеньке. Но минутку, мистер Белфорт, вы ведь не просто ударили ее, вы столкнули ее, а это совсем другое дело. Так что из ваших слов можно сделать вывод о том, что мужчина имеет право столкнуть свою жену с трех ступенек, а потом, находясь под воздействием кокаина и метаквалона, поставить под угрозу жизнь своей дочери, бросив ее на сиденье своего „мерседеса“ ценой в девяносто тысяч долларов и выбив машиной ворота гаража».

Алонсо улыбнулся.

– Представляете себе?

– Да, представляю и совсем этого не хочу.

– Никто из нас этого не хочет, – согласился он, – но таковы факты, с которыми мы имеем дело.

Я покорно кивнул, а Алонсо продолжил:

– Но есть и хорошая сторона. Мы сможем рассказать, как вы прошли реабилитационный курс и избавились от зависимости. А потом вы расскажете, как теперь ходите в школы и рассказываете детям о вреде наркотиков.

Он ободряюще улыбнулся.

– Уверяю вас, если вы будете вести себя честно, то все будет в порядке. Наркомания – это болезнь, и люди простят вам ее.

Он пожал плечами.

– Вот если бы любовь к шлюхам тоже была болезнью, тогда у нас все было бы в порядке.

Тут он засмеялся.

– Смешно, правда?

– Да, – ответил я с улыбкой. Чертов истерик! Мне придется подтвердить под присягой, что я переспал с тысячей шлюх всех видов и размеров. Вопрос заключался только в том, попадет ли это в газеты. «Нью-Йорк пост» просто обожает подобные грязные истории.

Алонсо вытащил из кармана штанов запечатанную пачку «Мальборо» и дешевую одноразовую зажигалку.

– Знаете, я нечасто нарушаю закон – но несмотря на то, что в этом здании курение запрещено, я все-таки закурю.

Так он и поступил, делая маленькие, неглубокие затяжки, как будто хотел сказать:

– Я вообще-то не курю, я делаю это только в состоянии стресса.

Я молчал и не мешал ему курить. Я понимал, что для него было важно доставить себе простое мужское удовольствие, не отвлекаясь на пустую болтовню. Мой отец, один из величайших курильщиков всех времен и народов, много раз объяснял это мне. «Сын, – говорил он, – если уж я хочу убивать себя этими чертовыми раковыми палочками, то по крайней мере, ради бога, дай мне, блин, возможность убить себя спокойно!»

Тут Алонсо улыбнулся мне и спросил:

– Ну, Джордан, а как вообще ваши дела?

Я наклонил голову и какое-то время просто смотрел на него.

– Как мои дела? – переспросил я. – Вы издеваетесь, Алонсо?

Он опустил уголки рта и медленно покачал головой.

– Вовсе нет. Я просто хочу знать, как у вас дела.

Я покачал головой.

– Ну, мне уже давно никто не задавал такой вопрос, так что я должен подумать, прежде чем ответить.

Я сделал крошечную паузу, а потом сказал.

– Я в полной заднице. А как ваши дела, Алонсо?

Он не обратил внимания на мои последние слова и сказал:

– Все наладится, дайте только время. После суда мы сможем попытаться снять браслет с вашей ноги.

И после короткой паузы:

– Я уверен, что Глисон даст разрешение после того, как услышит ваши показания. Просто нужно, чтобы он понял, как сильны ваши угрызения совести.

Я кивнул.

– Меня мучает совесть. Сильнее, чем вы можете себе представить.

Он тоже кивнул.

– Я знаю. Я достаточно долго занимаюсь своей работой, чтобы понять, когда человек оказывается в полном дерьме. Но оставим это, вы ведь так и не ответили на мой вопрос.

– На какой? О том, как мои дела?

– Да, как ваши дела?

Я пожал плечами.

– Алонсо, у меня много проблем. Я могу на много лет попасть в тюрьму, я обручен с женщиной, которую не люблю, я не знаю, чем мне теперь заниматься, мои дети живут на другом конце страны, у меня на щиколотке этот чертов браслет, я предал своих ближайших друзей, а они предали меня, и, помимо всего прочего, у меня вот-вот кончатся деньги, и я сейчас никак не могу их заработать.

– Вы снова разбогатеете, – с видом знатока сказал он, – полагаю, что с этим согласятся все разумные люди.

Я пожал плечами.

– Ну, здесь вы, наверное, правы, но это произойдет нескоро. У меня в самом разгаре полоса неудач, и пока она не кончится, я ничего не могу сделать. Вообще-то моя главная цель – переехать в Калифорнию, чтобы быть поближе к своим детям. Вот и все. Я поклялся дочке, что сделаю это, и я ее не обману. Я бы хотел переехать туда до того, как мне вынесут приговор. Как вы думаете, это реально?

– Я думаю, да. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам, но придется проявить терпение. Следующий год будет безумным, ожидаются какие-то судебные процессы, назревает предъявление новых обвинений, многое еще должно произойти. Но есть свет в конце туннеля. Впрочем, с точки зрения логистики я не уверен, что вам имеет смысл переезжать до того, как вы отбудете свой срок. Как вы себе это представляете: вы снимете дом, а потом сразу отправитесь в тюрьму?

Я улыбнулся и подмигнул ему:

– Именно это я и хочу сделать! До того как я отправлюсь в тюрьму, я хочу показать своим детям, что я официально переехал в Калифорнию, тогда они поймут, что, выйдя из тюрьмы, я вернусь туда. И свою последнюю ночь на свободе я хочу провести с ними в нашем доме, а не в отеле. И мы с ними будем в эту ночь спать в одной кровати, и каждого из них я буду обнимать.

Я остановился на минутку, наслаждаясь этой мыслью.

– Да, именно так я хочу провести свою последнюю свободную ночь.

В этот момент распахнулась дверь, и в комнату вошел Одержимый. Он несколько раз с подозрением принюхался, а потом покосился на металлическую корзину для бумаг, куда Алонсо выбросил свою сигарету. Потом он пристально посмотрел на Алонсо и сказал:

– Ну что, ребята, далеко вы продвинулись без меня? Вообще-то уже поздно.

Алонсо с большим энтузиазмом ответил:

– Да нет, мы все на том же месте. Мы отвлеклись.

Тут он поджал губы и скрыл усмешку.

Я тоже подавил усмешку, когда увидел, как Одержимый побледнел от бешенства.

В отличие от того, что показывают в сериале «Закон и порядок», когда напряжение в зале суда ощущается просто физически, в настоящем федеральном суде все происходит по-другому. Вот, например, судья Глисон возвышается за своим столом и иногда выглядит заинтересованным, а иногда скучающим, иногда его что-то забавляет, но он всегда держит себя в руках. Не бывает никаких взрывов, споров, и никто никогда не высказывает сомнения в его решениях, и ничто не может заставить его встать со стула, перегнуться через широкий стол и закричать: «Советник, что вы себе позволяете? Сядьте, или я прикажу задержать вас за неуважение к суду!»

Я давал свидетельские показания в течение трех неинтересных дней – за это время я понял, что Фишетти был вполне компетентным, но не суперкомпетентным адвокатом. Он выглядел очень элегантно в своем сером шелковом костюме за 2000 долларов с модным серым галстуком, но больше ничего особенного в нем не было. Его вопросы были скучными и тягучими. На месте присяжных я давно бы уже уснул.

А вот Алонсо выступал блестяще: продуманно, красноречиво, убедительно, подробно. Фишетти оставалось только ходить кругами и говорить одно и то же по второму и третьему разу, и чем больше он говорил, тем более очевидной казалась вина его подзащитного. Дэнни тоже давал показания, и кто-то еще, хотя я не знал точно, кто это был и сколько их было. Чем меньше я знаю, тем лучше, объяснил мне Алонсо. Это ведь, в конце концов, не меня судили. Я был всего лишь свидетелем.

Месяц спустя я сидел в своем швейцарском охотничьем домике прямо под торчащей из стены головой сердитого лося с огромными рогами, когда мне позвонил еще более сердитый Одержимый.

– Жюри распущено, – прошипел он, – я просто, блин, не могу в это поверить! Почему присяжные не признали его виновным? Просто бред какой-то!

– А вы опросили присяжных после процесса? – спросил я.

– Да, а что? – ответил он с отвращением.

Я сказал:

– Дайте-ка я угадаю, один из них воздержался, правильно?

Сначала наступило гробовое молчание, а затем:

– Откуда, черт возьми, вы могли это узнать?

– Да просто интуиция, – ответил я. – А хотите услышать, что еще мне интуиция говорит?

– Ну да, – с опаской ответил он.

– Воздержался тот ублюдок в первом ряду, с усиками, правильно?

– Точно, – ответил Одержимый, – но ведь это просто ваши догадки?

– Не совсем, – ответил я и поделился с ним своими мыслями о том, что хотя у меня не было никаких доказательств, но в этом аннулированном процессе везде ощущалось влияние Голубоглазого Дьявола.

– Ни фига себе, – вскричал Одержимый, – вы действительно так думаете?

– Да. У меня нет никаких доказательств, но… не знаю, вы видели, каким спокойным, уверенным в себе и собранным был Гаито? Он выглядел просто самодовольным, а Гаито вообще-то совсем не самодовольный. Он вообще-то очень скромный человек. Может быть, я сошел с ума, но мне все это показалось крайне странным, особенно тот присяжный: ему все было неинтересно, он ведь уже принял решение.

Одержимый согласился со мной – как и Алонсо, которому я сообщил свои соображения через несколько минут, когда мы втроем разговаривали по селектору. Но доказать это было невозможно, и Алонсо отказался заниматься расследованием, решив, что оно все равно обречено на неудачу. Кроме того, он ведь вообще-то не то чтобы потерпел окончательную неудачу, роспуск жюри просто означал, что Гаито снова будут судить, что и произошло через шесть месяцев.

А за эти полгода, с декабря 2000 года по май 2001-го, я потратил почти все деньги и исчерпал все свое терпение по отношению к Мисс КГБ. Я был уверен, что она презирает меня так же сильно, как я ее. К несчастью, я никогда не умел разрывать отношения, и, похоже, ей это тоже не удавалось. Поэтому мы все еще были обручены и тратили свое время на раздраженный секс и шумные ссоры, возникавшие из-за столь же важных вопросов, как фальсификация высадки на Луне.

Увы, на этот раз Гаито посадили, и присяжным понадобился всего один день, чтобы вынести вердикт. Я был дома, когда пришла эта новость, и в этот момент почувствовал себя самой ничтожной дрянью на земле. Я предал друга, который теперь почти на десять лет пойдет в тюрьму, потому что он-то предавать друга отказался.

А Дэнни между тем уже сидел в тюрьме, и ему даже не дали возможности выступить свидетелем на втором процессе. Его арестовали во Флориде по не связанному с основным делом поводу – что-то связанное с жульническим телефонным маркетингом и продажей спортивных сувениров, – поэтому Глисон засадил его еще в начале апреля.

Когда пришло лето, я потратил оставшиеся у меня денежки на детей. Мне это казалось правильным, так как они в любом случае были единственным хорошим в моей жизни. И когда, прощаясь с ними в День труда, целовал их, то с трудом сдержал слезы, потому что знал, что теперь долго их не увижу. Алонсо сдержал свое слово, добился освобождения меня из-под домашнего ареста и разрешения ездить в Калифорнию – но я уже не мог себе позволить таких путешествий.

Но вскоре, однако, все изменилось.

Глава 28

Возрождение из пепла

Прошло меньше недели после 11 сентября, и, пока страна готовилась к войне, моя полоса неудач в конце концов завершилась. Я сидел у телевизора, когда неизвестно откуда появился мой старый приятель и начал просить у меня совета о чем-то, что он называл «бум рефинансирования».

Ставки ипотеки только что упали до рекордно низкой отметки, и американцы массово занялись рефинансированием своих кредитов.

– Ты можешь быстренько оказать мне услугу? – спросил он.

– Конечно, – ответил я, – в чем дело?

– Я хочу, чтобы ты написал мне сценарий для дозвонщиков. Сейчас телефонный маркетинг, связанный с рефинансированием, может принести целое состояние.

«Интересно», – подумал я, но дальше не пошел. Я в тот момент уже настолько разуверился в своей удаче и был в таком тяжелом состоянии, что пропустил его слова мимо ушей.

– Хорошо, – ответил я, – расскажи мне про свой бизнес, и я сегодня же вечером напишу тебе сценарий.

И тут он начал подробно рассказывать мне про рефинансирование.

Это было просто и элегантно. Практически все домовладельцы в тот момент выплачивали от восьми до десяти процентов по ипотеке, а сегодняшняя ставка не достигала даже шести процентов. Поэтому ипотечному брокеру нужно было только оформить для клиента новый кредит (с более низкой процентной ставкой), чтобы клиент мог выплатить старый, и тогда ежемесячные выплаты клиента по ипотеке сразу резко снижались. Конечно, для этого требовалось произвести некоторые мелкие расходы – так называемые ипотечные издержки, но их можно было покрыть за счет новой ипотеки, взяв на этот раз кредит чуть больше старого, и таким образом заемщик не нес никаких дополнительных расходов. Мало того, ипотечные расходы оказывались настоящей мелочью по сравнению с долгосрочной экономией, которая могла в зависимости от размеров кредита составить сотни тысяч долларов.

– Хм, – пробормотал я, – похоже, что это очень просто. А у тебя есть наводки, кому звонить?

– Да, я купил список домовладельцев, выплачивающих восемь и больше процентов по кредиту. Говорю тебе – это простейшая штука!

– Отлично, – сказал я, – через несколько часов пришлю тебе сценарий.

А потом, как будто мне это только что пришло в голову:

– Знаешь, пришли мне какие-нибудь контакты, чтобы я их протестировал и посмотрел, как это работает.

Вот так все и началось.

Он прислал мне по мейлу контакты, я написал сценарий, и во время одного из первых моих звонков некая очень взволнованная гаитянка перебила меня на полуслове и закричала: «Это слишком хорошо, чтобы быть правдой! Когда вы можете приехать и оформить все бумаги?»

Да хоть сейчас! – подумал я. Но я не хотел показаться отчаявшимся торговцем и ответил:

– Знаете, кажется, я завтра буду неподалеку от вас, – тут я посмотрел на ее адрес и увидел, что она живет в той части Бруклина, которая называется Бушвик, в опасном районе. Как я могу оказаться в этом месте? Какое придумать приемлемое объяснение?

– Я буду заниматься рефинансированием одного из ваших соседей, – быстро сориентировался я, – могу заехать к вам около полудня. Это подойдет?

– Отлично! – ответила она. – Приготовлю вам закусить.

На следующий день я приехал в квартал в восточном Бруклине, напоминавший зону боевых действий. Удивительно, каким храбрым может стать человек из-за нехватки денег. Дом этой женщины оказался двухэтажной трущобой на мрачной улице с двусторонним движением. Снаружи он был похож на наркопритон. Внутри пахло рыбой и плесенью. Здесь было по меньшей мере двенадцать квартир, битком набитых выходцами с острова Гаити.

Она усадила меня за свой пластмассовый кухонный стол цвета детской неожиданности, сразу же стала угощать бобами, рисом и вареной рыбой и отказалась обсуждать со мной ипотеку, пока я все не съем. Все это время я слышал жуткие вопли, доносившиеся из одной из спален на верхнем этаже. Было похоже на плач маленького ребенка.

– Там все в порядке? – спросил я с вымученной улыбкой.

Она медленно и уверенно кивнула, как бы говоря: «Все идет как нужно», а потом ответила:

– Это мой внук, у него высокая температура.

Температура? Что она хочет этим сказать? По ее тону можно было предположить, что тут замешаны какие-то козни сверхъестественных сил.

– Очень вам сочувствую, – грустно сказал я, – вы вызывали доктора?

Она отрицательно покачала головой:

– Ему достаточно моего лечения.

У меня мурашки побежали по спине. Эта женщина явно не училась на врача, она была ведьмой-целительницей, из тех, кого на Гаити называют мумба. Как бы то ни было, когда мы с Мумбой, наконец, перешли к делу, то я меньше чем за тридцать минут получил 7000 долларов комиссионных и сэкономил ей триста долларов в месяц. Или по крайней мере попытался сэкономить. В результате получилось не совсем то, чего я ждал.

Мумба одарила меня широкой улыбкой, продемонстрировав свой золотой передний зуб, а потом сказала:

– Джордан, мне по фигу, какая у меня ипотека, я просто хочу получить кое-какие наличные, – тут она мне подмигнула, – понимаете, хочу сделать небольшую заначку? У вас никогда не возникало желания потратить немножко денег?

Ее звали Тельма. Я улыбнулся и чуть не сказал ей: «Знаете, Тельма, однажды я до того подсел на кваалюд, что решил приделать к своей яхте взлетную площадку для своего гидроплана».

Но вместо этого я сказал лишь:

– Сколько наличных вы бы хотели получить, Тельма?

Ответ Тельмы, как я скоро понял, был типичным для многих американских домовладельцев, у большинства из которых постепенно возникала задолженность по выплатам за ипотеку и возникала угроза лишиться недвижимости. Тельма просто сказала:

– Послушайте, Джордан, добудьте мне, блин, как можно больше налички, и мне начхать, придется ли мне платить те же проценты, что раньше, или другие. Я просто хочу сделать ремонт в доме и поехать в разные экзотические места, купить новую швейную машинку, и телевизор с плазменным экраном, и двухмоторный катер, а потом я хочу покрыть все задолженности на своих кредитках, чтобы я смогла еще шесть месяцев ими пользоваться, а потом опять все рефинансировать.

И, кстати, Джордан, я была бы не прочь, если бы вы смогли придумать, как мне получить одну из этих новомодных ипотек с переменной ставкой, где первые несколько лет надо платить совсем мало, а потом платежи подскакивают до того уровня, который мне, скорее всего, не потянуть. Но я подумаю, что делать с этими платежами, уже когда окажусь в приюте для бездомных!

А-а-х! Вот так бум рефинансирования! Все было именно так, как мне и рассказал мой приятель. Когда-нибудь, конечно, им будет очень нелегко расплачиваться по всем этим новомодным кредитам – тем кредитам, которые давали возможность каждому, у кого еще бьется пульс и есть номер карточки социального страхования (независимо от их дохода и кредитной ставки), получить кредит в размере 110 % от стоимости их дома и только потом, в какой-то мрачный момент в будущем, начать беспокоиться о том, как выплатить его. Но на сегодняшний день все складывалось чудесно, и все домовладельцы, и строители, и банкиры, и ипотечные брокеры, и брокеры по операциям с недвижимостью, и оценщики, и торговцы предметами роскоши, и, конечно же, все руководители хедж-фондов на Уолл-стрит, покупавшие эти идиотские ипотеки, чтобы закрепить предполагаемые доходы, которые можно было бы потом расхваливать инвесторам и поддерживать таким образом их самоощущение Хозяев Вселенной, – все они были просто счастливы. А я, конечно, был счастливее всех.

За неделю я получил 50 000 долларов комиссионных, а еще через неделю – в два раза больше. Вот таким простым образом я разрешил свои денежные проблемы. Темная туча, нависшая надо мной в тот ужасный день на ступенях здания суда, наконец рассеялась.

Сначала Мисс КГБ ничего не заметила. Это было неудивительно, она ведь большую часть дня проводила, играя в «Крэш Бандикут III», и наши с ней разговоры ограничивались стонами и вздохами во время секса.

Но она все-таки оставалась моей невестой, поэтому я решил, что будет правильным сообщить ей хорошие новости – а именно, что через тридцать дней, когда все старые кредиты моих клиентов будут закрыты, я снова стану как сыр в масле кататься. И тогда нам можно будет возобновить нечто вроде нормальной жизни.

Она сказала только одно:

– Хорошо! Значит, ты сможешь снова отправиться со мной по магазинам.

За восемнадцать месяцев, что мы жили вместе, она только один раз использовала артикль the, и то неправильно. Это произошло, когда мы все еще жили в городе, а я находился под домашним арестом. О, какое это было счастливое время! Тогда она сказала мне: «Смотри, какая хорошая погода, пойду в the Центральный парк и прогуляюсь».

У наших с Мисс КГБ отношений не было никакой перспективы, и мы оба это понимали. Вообще-то, я не слишком удивился, когда, получив деньги за оформление первого кредита, заказал себе билет в Калифорнию и она не обиделась, что я не позвал ее с собой. Казалось, она даже почувствовала облегчение.

Что же это была за поездка! Не помню, когда еще я был так счастлив. Я снял за 79 долларов маленькую комнатку в отеле «Манхэттен Бич Хилтон», а еще за 29 долларов в день взял в аренду самый дешевый автомобиль, который только можно было найти. А как я летел? Эконом-классом! Да еще и через Бостон, чтобы сэкономить несколько долларов. Вот оно, мое новое Я!

Ну а что дети? Похоже, Герцогиня сказала им, что у меня проблемы с деньгами, и поэтому, когда мы пошли в магазин игрушек, они отказались покупать что-либо, кроме сладостей. Сначала я был в отчаянии, нет, даже хуже, я был в растерянности. Я всегда старался казаться всемогущим папочкой, который может купить детям все что угодно и отвезти их куда угодно. В конце концов, это и есть задача настоящего папочки – показать своим детям все, что есть в жизни лучшего, не правда ли?

Кажется, нет, потому что за эту неделю я начал осознавать нечто очень важное, что раньше мне мешала понять жизнь богатого и влиятельного человека: моим детям было наплевать на роскошь и на миллионерский образ жизни. Они просто хотели быть со своим отцом. Они просто хотели быть уверены, что он безоговорочно любит их и всегда будет любить. Это были простые истины, но как же мне трудно было осознать их!

И по мере того как я знакомился с их новыми друзьями, ел в их любимых ресторанах и играл с ними в их любимых парках, на меня спускалось неизвестное мне до этого умиротворение. Я начал предполагать, что, может быть, все, что случилось, было изначально задумано Богом: мои взлет и падение библейского масштаба должны были привести к возрождению и обретению новой способности ценить то, что тебя окружает.

Перед отлетом я пообещал детям, что вернусь через две недели и буду прилетать через неделю каждый раз, пока не перееду к ним. Потом мы с ними попрощались со смехом и улыбками, а не со слезами. Мы без слов понимали, что папочка вернулся.

Приземлившись в Нью-Йорке, я сразу отправился на работу, так как бум рефинансирования разрастался со страшной скоростью. В 2000 году американцы загнали себя до полусмерти гонкой за доткомами, в 2001-м то же самое происходило с ипотекой. На моих глазах формировался пузырь на рынке недвижимости. Когда он лопнет? Казалось, что каждый, с кем я разговаривал, или хотел провести рефинансирование, или только что это сделал. За две недели я закрыл тридцать кредитов и снова бросился в самолет, летевший в Калифорнию.

Конечно, с учетом всех кредитов имело смысл поселиться в «Хилтоне» в номере немного больших размеров (например, в люксе) и взять в аренду машину получше (например, «линкольн»). К моему третьему приезду кредиты закрывались так быстро, что я уже летел первым классом. Но разве в этом было что-нибудь плохое? Я теперь зарабатывал деньги законным путем и с такой скоростью, что скоро должен был стать миллионером!

Когда я приземлился в Лос-Анджелесе, водитель лимузина (да, для экономии времени я заказал себе встречу с лимузином) был удивлен, что человек с моими средствами останавливается в «Хилтоне».

– Почему бы вам не остановиться в «Бич-Хаузе»? – небрежно спросил он. – Этот отель находится всего в нескольких шагах от пляжа, и все комнаты там с видом на Тихий океан. Конечно, это не дешевое место, но зато, безусловно, самое лучшее!

– Ну так какого черта ты ждешь? – спросил я водителя. – Ради всего святого, вези меня в «Бич-Хауз».

Вот так я нашел себе новый дом вдали от дома: «Бич-Хауз». Он был причудливым и великолепным и находился всего в двух милях от дома моих детей. К тому моменту, когда я остановился там в третий раз, Чэндлер и Картер были уже чем-то вроде местных знаменитостей. Нас все знали, и мы всех знали.

Жизнь казалась прекрасной.

Меня мучили только две вещи.

Во-превых, моя возлюбленная невеста, Мисс КГБ.

Мы с ней ненавидели друг друга.

Не думаю, что кто-либо из нас понимал, почему мы все еще вместе, но, очевидно, это было что-то вроде инерции. Ее одежда висела в моих шкафах, ее трусики лежали на моих полках, ее простыни были постелены на моей кровати, а ведь никому, даже Мэри Поппинс, не нравится собирать чемоданы. Но увы, по мере того как 2001 год приближался к концу, секс начал терять свою привлекательность – а значит, у нас больше не было никаких причин для того, чтобы делить один почтовый ящик.

Наступил День святого Валентина 2002 года – который так же, как любой другой день, подходил для того, чтобы разорвать самую неудачную помолвку в мире (если не считать помолвки Джонни Деппа и Уайноны Райдер). Действительно, почему бы не покончить со всем прямо за ужином? Мы сидели за столиком на двоих в отеле «Америкэн» в Сэг-Харборе [26]. Это было классное заведение, и, что особенно важно, заведение такого сорта, в котором столь утонченная личность, как Мисс КГБ, должна была хотя бы на миг задуматься прежде, чем вылить мне на голову стакан «Луи Жадо Монраше» 1992 года. Одетый в безупречный черный смокинг и черные кожаные туфли сомелье только что открыл у нашего столика это вино по бросовой цене в 350 долларов за бутылку.

Мисс КГБ с презрением смотрела на меня своими потрясающими голубыми глазами, при том что нас разделял только маленький столик. Она цеплялась к каждому моему слову, ее все раздражало – уже! – хотя мы сидели здесь только пятнадцать минут. Но я ведь только начал, не стоило торопить события. Для того чтобы спровоцировать упаковку советских чемоданов, недостаточно было просто устроить нашу обычную ссору. А ее коммунистически красные и, как всегда, обольстительные губки произносили такие слова:

– On polny mudak! Ты думаешь, что выиграл холодную войну? Да брось ты. В Америке все только за деньги! Деньги, деньги, деньги! – каждое ее слово сочилось презрением. – Ты довел мою страну до банкротства! Твой Рональд Рейган называл нас империей зла и начал Звездные войны! А кто вас спас во время Второй мировой войны? Это были мы! Мы потеряли двадцать миллионов человек, сражаясь с фашистами. А вы сколько? Десять? Невероятно! Чертова Америка… Pizda mudak!

Я пожал плечами, ее антиамериканская тирада не произвела на меня никакого впечатления.

– Юля, если ты настолько ненавидишь нашу страну, то почему бы тебе, – тут я начал повышать голос, – не убраться отсюда к чертовой матери и не вернуться в свою чертову страну или в то, что от нее осталось?

Пары за соседними столиками начали оглядываться на нас.

– Но прежде чем ты от нас уедешь, – я потянулся к тарелке с хлебом, поднял багет и протянул ей, – вот, возьми с собой хлеб, чтобы тебе не пришлось дома стоять за ним в очереди.

Я презрительно покачал головой.

– Чертова Россия! Какое ничтожество! Когда-то вы были сверхдержавой, а теперь, ты только посмотри! Вы даже с Чечней не можете справиться, они на вас, блин, скалы сбрасывают.

– Blyad, – прошипела она, – ты кем себя воображаешь? Да у тебя никогда больше не будет такой девушки, как я. Посмотри на себя и на меня. Ты еще пожалеешь.

Увы, здесь она была права. Она, безусловно, побеждала меня по разряду внешности. Пришла пора погладить ее по шерстке. Я посмотрел ей прямо в глаза и послал ей нежный воздушный поцелуй.

Она наморщила свой маленький носик модели и пробормотала: «Mudilo! Idi na khui!»

– Но ты знаешь, Юля, внешность – это еще не все, – я саркастически улыбнулся ей, – и я хотел бы поблагодарить тебя за то, что ты меня этому научила. Видишь ли, моя проблема заключалась в том, что мне повезло с двумя первыми женами, и поэтому я считал, что красота обычно сочетается с яркой личностью.

Тут я невинно пожал плечами.

– Теперь-то я знаю, что это не так.

– Ха, – в ярости отрезала она, – вот и отправляйся к своей бывшей жене, которая прямо на ступенях суда тебя бросила. Прекрасная женщина!

Несмотря ни на что, я все-таки ощущал потребность защитить Герцогиню и сказал:

– Мой брак с Надин закончился задолго до того, как мне предъявили обвинение, но это здесь ни при чем. Важно только то, что происходит между нами, – наши отношения. А у нас ничего не получается.

– Blyad! Мне ты можешь об этом не рассказывать. Жизнь с тобой – это кошмар. Ты можешь говорить только о своих детях и об ипотеке, вот и все. Какой же ты зануда.

И она отвернулась, бормоча себе под нос русские ругательства.

Я сделал глубокий вдох и сказал:

– Послушай, Юля, я больше не хочу с тобой ссориться. Ты была очень добра ко мне в то время, когда мне действительно был нужен кто-нибудь, кто был бы добр ко мне.

Я печально пожал плечами.

– Но мы с тобой очень разные люди. Мы принадлежим к разным мирам, разным историям. Мы не виноваты в том, что по-разному смотрим на вещи. Мы не смогли бы все воспринимать одинаково, даже если бы захотели.

Я снова пожал плечами.

– Кроме того, все мои мысли принадлежат Калифорнии, я должен быть сейчас там, рядом с детьми. По-другому я не могу.

Я покачал головой и хмыкнул для убедительности.

– Поверь, тебе будет лучше без меня. Меня все еще ждет тюрьма, и я не знаю, как долго я в ней просижу. Думаю, тебе лучше на этой неделе съехать от меня. Я завтра уезжаю в Калифорнию и не вернусь до воскресенья.

Тут она сказала с большой гордостью:

– Я уже сама собиралась. Завтра Игорь приедет и поможет мне собраться. Ты больше никогда меня не увидишь.

Я грустно кивнул.

Она оказалась права: я больше никогда ее не видел. В конце концов, у нас были не такие отношения, после которых можно остаться друзьями (мы не были друзьями, даже когда были вместе). Она снова вернется «на сцену», а я перееду в Калифорнию, как только мне представится такая возможность, и создам для себя там новую жизнь. Я сниму дом на берегу океана – как я и обещал Алонсо, – я буду каждый день общаться со своими детьми и наверстаю упущенное.

Тут я взглянул на обручальное кольцо Мисс КГБ – вернее, обручальное кольцо Герцогини. Какое-то мгновенье я смотрел на него, и меня захлестывали воспоминания. Это кольцо было одним из немногих предметов, оставшихся у меня от прежних времен. Все остальное исчезло. Большая часть мебели была украдена со склада, и перед началом бума рефинансирования я даже заложил свои золотые часы. По сути дела, помимо нескольких костюмов от Джильберто, у меня оставался только черный четырехдверный «мерседес». Все остальное я купил на ипотечные, то есть на честно заработанные деньги.

Мисс КГБ увидела, что я смотрю на ее кольцо, и ехидно сказала:

– О-о-о! Так ты хочешь забрать кольцо?

Я опустил уголки рта и медленно покачал головой.

– Нет. Оставь его себе, можешь его продать, сохранить, носить – мне плевать, что ты с ним сделаешь. Мне кажется, что это кольцо проклято. Может быть, оно принесет тебе больше удачи, чем мне.

Мы быстренько закончили ужинать и через десять минут уже ехали на «мерседесе» домой. Мы проезжали по Нойяк-роуд, длинной, темной, извилистой загородной дороге, которая вела из Сэг-Харбора в Саутхэмптон. На улице было холодно и сыро, дорога была скользкой. Я ехал не больше сорока миль в час.

Мисс КГБ смотрела прямо перед собой. На ней была длинная шуба из русских соболей и подобранная к шубе соболиная шапка с очень большими полями и свешивавшимся сзади длинным пушистым хвостом. Это был этакий бьющий через край меховой наряд, в котором не выглядеть смешной могла только богатая русская женщина, которую когда-то выбрали «Мисс СССР». Ее обручальное кольцо было повернуто камнем вниз, и бриллиант упирался в ее сжатый кулак. Похоже, что она в любом случае не собиралась добровольно его отдавать.

Я наклонился вперед, включил радио и поставил его на поиск. Какая-то песенка о любви. Чертов Купидон! Почему никто не может выстрелить этому маленькому ублюдку одной из его собственных стрел прямо в его завернутый в пеленки зад?! Я снова включил поиск – опять какая-то любовная баллада.

– Осторожно, – завопила вдруг Мисс КГБ, – животные!

Я посмотрел вперед – черт! В двадцати ярдах от нас на дороге стояли три оленя, и мы стремительно к ним приближались. Выброс адреналина! Я изо всех сил ударил по тормозам, завопил: «Держись!» – и резко вывернул руль вправо, пытаясь увести машину на обочину, но «мерседес» тут же занесло… Нет!.. Ну же, вы, немецкие ублюдки!.. Я нажал на гудок… бииииип! – но олени просто стояли и растерянно смотрели на машину. В отчаянии я включил дальний свет. Олени были меньше чем в десяти ярдах. Я снова нажал на гудок. Никакого эффекта, поэтому я резко повернул руль влево… опять занос… Я еще сильнее нажал на педаль тормоза… Услышал, как заскрежетал антиблокировочный механизм… Ну, фрицы! Не подведите!.. Мое сердце билось со скоростью мили в минуту… Я затаил дыхание… нет… слишком поздно… сейчас столкнемся… Какое беспомощное выражение у этих оленей… как их жалко… Я сжал руль и сгруппировался. «Держись!» – завопил я снова…

И тут, совершенно неожиданно, словно по волшебству, машина остановилась в пяти дюймах от оленей. Мы с Мисс КГБ сидели молча, с разинутыми ртами, и смотрели на животных, которые все еще неподвижно стояли, застыв в свете фар. Где-то на заднем плане Купидон все еще терзал меня дуэтом Лайонела Ричи и Дайаны Росс: «Я все тебе отдам, любовь моя, любовь моя, безмерная любовь моя».

– О господи, – в конце концов пробормотал я, все еще глядя на оленей. Я медленно покачал головой, а олени осуждающе глядели на меня. Они, казалось, были недовольны. Я выключил радио и посмотрел на Мисс КГБ. Милая шляпка, блин! – мелькнуло у меня в голове. – Господи, еле пронесло, поверить не могу!

Ба-бах!

Четвертый олень, внезапно появившийся из темноты, врезался сбоку в машину с такой силой, что крепкий немецкий «мерседес» весом в две тысячи фунтов, казалось, взлетел в воздух, а потом снова грохнулся на землю. Я оглянулся: вся задняя часть салона вместе с задним сиденьем – всмятку. И олень, конечно же, погиб. Я повернулся к Мисс КГБ и ее шляпке.

– С тобой все в порядке? – спросил я.

Она медленно, словно во сне, кивнула. Она была слишком потрясена, чтобы что-либо сказать. Уголком глаза я увидел трех оленей, исчезавших в лесу. В эту минуту мне пришло в голову, что это, наверное, семья, может быть, они искали еду. Я был уверен, что убил мать. Как это печально! Я сказал Мисс КГБ, чтобы она подождала в машине, и выбрался наружу.

Снаружи была настоящая бойня. Большой олень с нежным лицом неподвижно лежал на правом боку. Я почувствовал, как у меня по спине побежали мурашки. Я поднял воротник своего спортивного пальто, чтобы защититься от холода, и минуту смотрел на оленя. Как странно, он все еще был прекрасен. Не было видно никаких внешних повреждений. Глаза были открыты, и в них не было никаких признаков жизни. Туша была абсолютно неподвижной. Наверное, я сломал ему шею.

Я оглянулся на «мерседес». Он был полностью разбит. Вся правая сторона от задней двери до колесной ниши была вмята. Не похоже, что на нем можно ехать. «Ну что ж, все справедливо, – подумал я. – Это была моя последняя грязная собственность. Завтра я отправлю его на свалку вместе с Мисс КГБ».

Я повернулся и внимательнее посмотрел на оленя. А точно ли он мертв? Он как-то не выглядел мертвым. Откуда-то из глубины моего мозга начал подниматься жуткий страх. Мертвое животное – это дурная примета, привет из подземного мира. С замирающим сердцем я присел и положил руку на шею оленя. Я искал пульс, и вдруг увидел, что глаза оленя сверкнули. Я с удивлением отскочил назад.

Олень медленно, очень медленно, встал на ноги и начал качать головой вперед и назад, как будто пытаясь стряхнуть паутину. Потом он заковылял прочь. Через несколько шагов он уже бежал рысью – обратно в лес, чтобы воссоединиться со своей семьей. Я с облегчением вздохнул.

Ну, теперь оставалась только одна вещь, которая меня угнетала.

Глава 29

Судный день

5 июля 2003 года, семнадцать месяцев спустя

Судебное разбирательство проходило именно так, как я и предполагал. Мне все время хотелось выбежать из зала суда, где восседал судья Глисон, и побежать в туалет, чтобы избавиться там от остатков своего завтрака. Но ничего не поделаешь, пришло время пройти через это безумие и оставить его за спиной. Я слишком долго был на свободе под залог, и все в зале суда это понимали. Все – не только судья Глисон, но и Магнум, и выпускник Йеля, стоявшие рядом со мной, и Алонсо с Одержимым, стоявшие рядом с ними. В мой судный день все они принарядились.

К тому же места для зрителей были полностью забиты как моими друзьями, так и недругами. Они сидели тихо, как мышки, за широким деревянным барьером с резной поверхностью, так называемым судейским барьером. Среди них была добрая дюжина помощников прокурора Соединенных Штатов (друзья, хотите верьте, хотите нет), полдюжины журналистов (недруги, конечно), несколько неизвестных мне людей, которые просто хотели посмотреть, как человеку будут выносить приговор (садисты, полагаю) и мои любимые родители, Безумный Макс и Святая Леа, которые пришли, чтобы оказать мне моральную поддержку.

Заседание длилось уже десять минут, и Магнум пытался доказать Глисону, что мой штраф должен быть куда меньше, чем у Дэнни. Глисон обязал Дэнни выплатить 200 миллионов долларов в счет возмещения ущерба, по 1000 долларов в месяц. С такой скоростью он выплатит долг примерно через шестнадцать тысяч лет, а тогда уже наступит новый ледниковый период, и деньги не будут так много значить. С другой стороны, мне по-прежнему казалось, что 200 миллионов – это возмутительная цифра. Не то чтобы я не заслужил штрафа, но как, черт побери, они предполагают, я буду его выплачивать? По мнению Магнума, мне и не придется платить: это было символическое наказание. Но он все же считал себя обязанным попытаться убедить Глисона.

Тут Глисон остановил его и сказал:

– Мистер О’Коннелл, простите, что перебиваю. Иногда возмещение действительно бывает символическим, но не в этом случае. Мистер Белфорт умеет… зарабатывать деньги, не знаю, как лучше это сформулировать. Так что он заработает много денег после того, как выйдет из тюрьмы.

– Я понимаю, – сказал Магнум, – но сумма, назначенная в деле Поруша, далеко превосходит…

О черт! – ну зачем Магнум препирается с судьей Глисоном? В чем тут смысл, блин? Пусть судья бросит мне в лицо свой символический штраф и поскорее перейдет к моему тюремному сроку.

– …стоит обсудить, – продолжал Магнум, – я не хотел бы соглашаться на сумму, хотя бы на цент большую, чем сто миллионов долларов!

На несколько минут наступило молчание, и я ждал, что сейчас Глисон взорвется и закричит что-нибудь вроде: «Как ты смеешь ставить под сомнение вынесенное мной в этом зале суда решение! магнум, я задерживаю тебя за неуважение к суду!» Но, к моему удивлению, он уменьшил сумму моего возмещения до 110 миллионов, и его это ничуть не взволновало. Затем он спросил:

– Вы хотели бы высказаться относительно приговора, мистер О’Коннелл?

Магнум кивнул.

– Да, ваша честь, – давай-ка покороче! Алонсо пообещал пылко выступить в мою защиту, так что не дай ему сдуться, – у меня всего несколько коротких замечаний. – Слава богу. – Мы прекрасно понимаем, что это дело связано с серьезными преступлениями, для которых характерны большая протяженность во времени, большое количество пострадавших и очень большой объем понесенных ими убытков.

Ну спасибо тебе, Магнум. А сейчас ты начнешь говорить о моей любви к шлюхам, наркотикам и пинанию карликов? Быстрее, черт тебя побери!

– Во-превых, – продолжал Магнум, – мистер Белфорт признает, что он действовал в этот период своей деятельности исходя из эгоистичных и жадных побуждений, что он создал для себя серьезную проблему, связанную с наркозависимостью, которая, полагаю, была следствием существовавшего у него чувства вины из-за совершенных им преступлений и его борьбы…

Тут я отключился, мне было слишком больно слушать.

Конечно, я знал, что Магнум делал то, что он должен был сделать, ведь если бы он попытался преуменьшить мои преступления, то Глисон потом не обратил бы никакого внимания на то хорошее, что он собирался сказать. Но, по правде говоря, помочь во время этого разбирательства мне мог только Алонсо. Все, что говорил Магнум, сразу вызывало подозрение, потому что он был моим платным представителем, а все, что мог бы сказать я, было бы воспринято как попытка соскочить с крючка.

– …и в деле мистера Белфорта, – заключил мой платный рупор, – несмотря на всю серьезность преступлений, я искренне уверен, что более чем уместным является максимально снисходительный приговор.

– Благодарю вас, – сказал судья, который прекрасно понимал, что максимальная снисходительность с точки зрения Магнума была лучшим подходом практически к любому преступлению, кроме разве что изнасилования и убийства.

Теперь Глисон посмотрел на меня:

– Мистер Белфорт?

Я смиренно кивнул и сказал:

– Ваша честь, я хотел бы попросить прощения, – не делай этого, простофиля, не проси прощения у всего мира! Это звучит неискренне! – у всех лишившихся денег людей…

И я пошел и пошел извиняться перед всеми, и хотя я действительно чувствовал свою вину, но мои слова были лишены смысла, это было просто напрасное сотрясение воздуха. Но я не мог остановиться, а сам в это же время с безумной скоростью несся сразу по двум направлениям. На одном из них я порождал новые извинения:

– …составить список всех пострадавших и извиниться перед ними, но так как этот список слишком велик, то вряд ли я…

В этот момент я думал, насколько лучше было бы сказать что-то вроде: Знаете что, Судья? Я сотворил нечто ужасное и был бы рад сказать, что все произошло из-за наркотиков, но это неправда. Я просто был маленьким жадным ублюдком, который хотел получить не только деньги, но и секс, и власть, и восхищение окружающих, и еще кучу такого, что вы и представить себе не можете. И, ваша честь, еще хуже то, что я был одарен замечательными способностями и вместо того, чтобы честно использовать их каким-либо продуктивным способом, направил их на то, чтобы развратить других людей, исполнявших мои дурные распоряжения…

– …когда я только создал «Стрэттон», то не думал, что стану таким, но очень быстро понял, чем я занимаюсь, и продолжал делать это, пока меня не остановили. Я несу полную ответственность за свои действия. Я могу обвинять только свою алчность – желание власти, денег, признания. Мне однажды придется многое объяснить своим детям, и я надеюсь, что они многому научатся на моих ошибках. Я хотел бы скорее со всем этим покончить и начать возвращать людям свои долги. Это самое лучшее, что я могу сделать.

Тут я с искренним раскаянием опустил голову и печально покачал ею.

На несколько мгновений наступило молчание, во время которого я не поднимал глаз. Я чувствовал, что моя речь была в корне неправильной.

Я услышал, как Глисон сказал:

– Мистер Алонсо?

Алонсо ответил:

– Ваша честь, вы сейчас слышали, как обвиняемый кратко высказался о том, насколько он чувствует себя виноватым, и о своих взглядах на честность и этику, и о том, как он пытается теперь каждый день поступать правильно, и если бы я сидел на вашем месте, то отнесся бы скептически к словам человека, который сделал то, что сделал обвиняемый. Но я провел много часов, обсуждая с этим человеком вопросы честности и этики. Может быть, я неисправимый оптимист, но полагаю, что он действительно так считает. Я думаю, что он за последние годы сделал очень-очень большое усилие для того, чтобы измениться и изменить свою судьбу.

Не знаю, знаете ли вы, что я в первый раз увидел его в тот день, когда вы посадили его в тюрьму за полет на вертолете в Атлантик-Сити.

Господи Боже мой, зачем он вспоминает именно это?

– И за последние несколько месяцев, когда его в конце концов освободили, полагаю, в этом человеке произошли сильные перемены. Мне кажется, что он действительно подумал о том, что сделал, и, еще важнее, о том, что он должен сделать для сотрудничества со следствием. Мне кажется, он все понял. Имеем ли мы основания для скептицизма? Безусловно. Но я полагаю, есть сильные основания поверить тому, что он сейчас сказал. Я ему верю.

Когда он должен был давать свидетельские показания на процессе Гаито, то провел более ста часов, обсуждая их со мной, и это было худшее время его жизни. Это было очень сложное время, но мы очень много говорили о том, что он сделал, о его былых заблуждениях и махинациях, и я хотел бы высказать свое мнение – полагаю, что мы можем поверить ему, когда он говорит о своих намерениях.

Я украдкой взглянул на Глисона, который кивал. Кивал ли он, соглашаясь с Алонсо? Трудно было сказать. Этот судья был крепким орешком. Он ни за что не раскрыл бы свои карты.

– Благодарю вас, – сказал Глисон, – полагаю, что все здесь были достаточно рассудительны, чтобы говорить недолго, кроме того, в этом случае были продемонстрированы крайности – исключительность преступного поведения мистера Белфорта и исключительно успешное сотрудничество. Я признаю, что его сотрудничество было исключительным.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Оно уменьшило тот срок тюремного заключения, который вы могли бы получить на много-много-много лет, но в то же время оно уравновешивается многими годами наглых и беззастенчивых махинаций.

Тут он включил свое невероятное умаляющее излучение, и я начал все больше и больше сжиматься, пока он говорил:

– Вы обманули тысячи и тысячи невинных людей, поверивших вам и тем, кто работал на вас. Вы не воспринимали всерьез представителей регулирующих органов и обманывали их. Вы вращались в высших слоях…

Вот черт!

…в самых высших слоях общества, но попали туда не благодаря вашим талантам – я не сомневаюсь в том, что вы талантливы, – а из-за своей готовности лгать, жульничать и воровать. Ваши конкуренты оказались в неравном положении, конечно, не все, но большая часть из них делали то, что делает большинство людей, и пытались честно и прямо заниматься своим бизнесом, а не красть деньги у такого количества людей, что вы теперь даже не можете извиниться перед каждым из них.

При вынесении приговора я учитывал тот важный факт, что вы, кажется, изменили свою жизнь. Я обдумал то, что прочитал в письме 5-К, и то, что мистер Алонсо сказал о вас. Мне тоже кажется, что вы начали новую страницу в своей жизни. Полагаю, что самый важный и непредсказуемый вопрос, связанный с этим процессом, заключается в том, какого наказания вы заслуживаете?

Он сделал паузу и глубоко вздохнул, как, наверное, вздохнул бы царь Соломон, если бы ему пришлось выносить приговор знаменитому Волку с Уолл-стрит.

Я напряг ягодицы и вознес молитву Всемогущему. Он приговорил Дэнни к четырем годам, что после всех вычетов означало меньше двух лет. Мы с Магнумом считали, что мне Глисон даст меньше.

– Это очень, очень тяжелое решение. Я долго и серьезно обдумывал его и решил, что тюремный срок размером в четыре года будет достаточным, и к нему я вас и приговариваю.

Неожиданный шум на местах для зрителей.

Прежде чем до меня дошел смысл сказанного, в моем желудке уже образовался узел. Дети – что я скажу детям? Снова слезы. Я опустил голову с чувством поражения. Я не верил своим ушам. Это был наихудший вариант, точно столько же, сколько получил Дэнни. Мой мозг сразу же стал подсчитывать. Сколько останется от сорока восьми месяцев после всех вычетов? Пятнадцать процентов, то есть 7,2 месяца, сбросят за хорошее поведение, плюс восемнадцать месяцев на программу реабилитации наркоманов… это уже 25,2 месяца; если вычесть их из сорока восьми, то получается от двадцати двух до двадцати трех месяцев в тюрьме.

Потом Глисон сказал:

– Я приговариваю вас к выплате возмещения в размере 110 миллионов долларов…

Пустяки, – подумал я.

– …которые будут выплачиваться из расчета пятидесяти процентов от вашего валового дохода.

Ну ни фига себе!

Сдавленные смешки и перешептывания на местах для зрителей! Они что, смеются надо мной? Это было невозможно, но выглядело именно так. Что сейчас думают мои родители?

Казалось, время застыло, я слышал, как Магнум просит судью Глисона написать мне рекомендацию для программы реабилитации наркоманов… Глисон согласился… Теперь Магнум спрашивал, на какой срок можно отложить вступление приговора в действие. Глисон согласился на девяносто дней. Мы с Магнумом до этого говорили о том, чтобы просить отсрочки до Нового года, но теперь Магнум сказал, что это не проблема. Он просил Глисона разрешить мне отсидеть свой срок в Калифорнии, чтобы быть ближе к детям. Глисон, конечно же, согласился.

И тут вдруг я увидел, как Глисон встает со своего стула и уходит, вот так просто все кончилось. Никаких апелляций, никаких чудес, ничего. Я отправлялся в тюрьму почти на два года. И штраф – пятьдесят процентов дохода! Кошмар! Неужели я когда-нибудь смогу его выплатить? Может быть. Вот уж придется поднапрячься. И пока я этого не сделаю, мне придется зарабатывать в два раза больше других людей, с чьим уровнем жизни я хочу сравняться. «Ну что ж, это справедливо, – подумал я. – Я легко это сделаю».

В холле у выхода из зала суда собралась целая толпа – Алонсо, Одержимый, Мормон, Магнум, Выпускник Йеля и мои родители. У меня в голове все еще был полный сумбур. Я еще не пришел в себя от шока. Многие из них выглядели угрюмо. Алонсо, Одержимый и Мормон извинялись и выражали сожаление, что приговор не был мягче. Я поблагодарил их и пообещал сообщать им о себе. Я знал, что с Одержимым мы будем поддерживать связь. Несмотря на все различия, мы многое узнали друг о друге. Как бы то ни было, я считал, что стал лучше после нашей встречи.

Потом я повернулся к Магнуму и Выпускнику Йеля, и мы обнялись. Они проделали поразительную работу, прежде всего в то время, когда это было особенно важно. Если кто-нибудь, кого я люблю, попадет в беду, я буду настоятельно рекомендовать им юридическую контору «Де Файс, О’Коннел и Роуз». С ними мы, конечно, будем и дальше общаться.

Потом я обнял родителей.

Сначала отца. Безумный Макс был в полном порядке, просто как скала Гибралтара. Но этого следовало ожидать, в конце концов, ничто так его не успокаивало, как хорошая катастрофа. Я знал, что в душе он плакал из-за меня, но, полагаю, мы оба знали, что сейчас мне его слезы были не нужны. Он очень грустно улыбнулся, протянул ко мне руки и обнял меня за плечи. Потом посмотрел мне в глаза и сказал: «Мы справимся, сын. Твоя мать и я, мы всегда будем с тобой».

Я понимающе кивнул, потому что знал, что они действительно всегда будут со мной. Они хорошие люди, и, может быть, единственное хорошее, что принес кому-либо «Стрэттон», – это финансовая обеспеченность, которую они обрели благодаря зарплате моего отца. Они будут стариться спокойно, благородно, мягко. Их не будут мучить финансовые проблемы. Я был горд этим.

Я обнял мать, у которой были слезы на глазах, и почувствовал, как она заплакала в моих объятьях. И это было как раз то, что мне было нужно от нее. Мне нужно было знать, что в мире был один человек, который страдал больше всех остальных вместе взятых. Моя мать была блистательной и сложной женщиной. Леа Белфорт была сделана из моральной материи высочайшего класса, и ей пришлось наблюдать, как ее сын живет жизнью, полной всего, что ей было отвратительно: гедонизма, тщеславия и отсутствия уважения к другим людям. Но она все равно любила меня, может быть, даже сильнее, чем раньше, просто потому, что я нуждался в ее любви.

Я очень осторожно обнял ее за плечи, так же, как меня до этого обнял отец. Потом я выдавил из себя улыбку и сказал:

– Все в порядке, мама. На самом деле это не будут четыре года, после всех вычетов останется меньше двух. Время пролетит быстро. Все будет в порядке.

Она тревожно покачала головой.

– Я просто не могу понять, почему ты получил такой же срок, как и Дэнни. Это просто не укладывается у меня в голове.

– Да, – согласился я, – думаю, это не совсем справедливо. Но так бывает в жизни, знаешь?

Она кивнула. На самом-то деле в свой семьдесят один год ей это было известно лучше, чем мне.

– Но как бы то ни было, мама, – продолжал я, – Глисон прав. Ты-то ведь понимаешь.

Я пожал плечами.

– Думаю, все это понимают. Все это придумал я, а не Дэнни, и после того, как все развалилось, я должен сесть в тюрьму. Ну и потом, Глисон умный мужик: он знает и о программе реабилитации наркоманов, и о сокращении срока за хорошее поведение. Так что на самом-то деле он приговорил меня только к двум годам, и этого достаточно, чтобы научить меня уму-разуму, но недостаточно для того, чтобы разрушить мою жизнь.

Я подмигнул.

– Это даст мне возможность немножко почитать, так что, получается, все не так уж плохо, правда?

Я снова выдавил из себя улыбку.

– Когда вы с Надин скажете об этом детям? – спросил отец.

– Мы не будем им об этом говорить, – ответил я бесстрастным голосом, – по крайней мере пока. Зачем их сейчас волновать? Мы подождем до того момента, когда мне надо будет отправляться в тюрьму, и тогда скажем им это вместе. Ну ладно, мне надо идти. Пора собираться.

– Ты летишь в Калифорнию? – спросила мать.

Я с гордостью улыбнулся.

– Нет, мама, я не лечу в Калифорнию, я переезжаю туда.

Они удивленно посмотрели на меня.

– Сейчас? – спросил отец. – Ты полагаешь, это имеет смысл, когда над тобой висит этот приговор?

– Нет, – беззаботно ответил я, – конечно, не имеет, но я все равно перееду. Видите ли, я когда-то пообещал это своей девочке и не могу ее обмануть.

Я пожал плечами, как будто хотел сказать: «Любовь порой оказывается сильнее логики, вы ведь знаете». Потом я сказал:

– Вы же меня понимаете?

Слова были не нужны, они ведь тоже родители.

Вот так я стал жителем штата Калифорния, нравилось это штату или нет. За неделю я нашел себе прекрасный дом рядом с океаном, меньше чем в дюжине кварталов от детей, и стал заниматься тем, что я обещал сделать Алонсо той ночью: я наверстывал упущенное время и с радостью провел три последних месяца на свободе, живя обычной жизнью, – готовил еду для детей, смотрел с ними телевизор, отвозил их в школу, на занятия по футболу и волейболу и в гости.

Потом трехмесячная отсрочка закончилась, и настал час.

Было 1 января 2004 года, солнечный четверг, и мне на следующее утро надо было явиться в тюрьму. Как я понимал, у меня было два варианта: я мог прийти сам или же попросить приставов прийти за мной. Ни один из этих вариантов не приводил меня в восхищение, но я все же решил выбрать первый. Дети, конечно, не имели обо всем этом ни малейшего представления, но им предстояло все это узнать.

Как раз в это время они, радостно улыбаясь, спускались по лестнице, а за ними плелась явно нервничавшая Герцогиня. Мы с Джоном сидели в их гостиной, которая по очередной иронии судьбы странным образом напоминала гостиную на Мидоу-Лэйн: через заднюю стену из зеркального стекла открывался замечательный вид на океан, она была также уставлена мебелью в стиле шэбби-шик (в данном случае, правда, в немного более строгом варианте), в ней было множество разбросанных повсюду диванных подушек, салфеточек и дорогих антикварных вещиц, а камин из песчаника возвышался до самого потолка. Все это говорило о том, что мои подозрения относительно Герцогини были верны: она всегда обставляла свои пляжные дома одним и тем же образом.

– Не волнуйся, – сказал сидевший напротив меня на кушетке Джон, – я буду обращаться с твоими детьми как со своими.

Я печально кивнул.

– Я знаю, Джон. Я доверяю тебе больше, чем ты можешь вообразить.

И это было правдой. За последние шесть месяцев я хорошо узнал Джона и понял, что он был добрым, великодушным, ответственным, харизматичным, самостоятельно всего добившимся человеком, и, что особенно важно, как он и сказал, он обращался с моими детьми как со своими собственными. Они будут с ним в безопасности и ни в чем не будут нуждаться.

– Привет, папа! – радостно сказала Чэндлер, садясь рядом со мной на кушетку. – Что это у вас тут за семейная беседа?

А вот Картер и не подумал сесть, не доходя двенадцати футов до кушетки, он оттолкнулся и заскользил по терракотовому полу в своих белых носках. Потом ухватился за спинку кушетки, перепрыгнул через нее, словно прыгун в высоту, и без проблем приземлился прямо рядом со мной.

– Привет! – радостно пискнул он, а потом откинулся назад и положил ноги на австралийский кофейный столик черного дерева.

Джон, всегда следивший за дисциплиной, строго посмотрел на него так, что Картер сразу же закатил свои голубые глаза и опустил ноги на пол. Тем временем Герцогиня села рядом с Джоном в ореховое кресло. Она по-прежнему была прекрасна – может быть, чуть постарела, но с учетом того, что нам с ней пришлось пережить, она была просто чертовски хороша. На ней были просто джинсы и футболка, как и на нас с Джоном. Дети были в шортах, и их кожа сияла молодостью и здоровьем.

Я сделал глубокий вдох и сказал им:

– Идите-ка сюда, ребятки. Мне надо кое-что вам рассказать, и я хочу, чтобы, когда я буду говорить, вы сидели у меня на коленях.

И я протянул к ним руки.

Картер сразу же прыгнул ко мне и устроился на моем правом колене, свесив ноги между моими ногами. Потом он меня обнял. Ему было всего восемь с половиной лет, и он ничего не подозревал.

Чэндлер подошла гораздо медленнее и осторожнее.

– Кто-то заболел? – нервно спросила она, устраиваясь на другом моем колене.

– Нет, – ласково ответил я, – никто не заболел.

– Но ты хочешь сказать нам что-то плохое, правильно?

Я грустно кивнул.

– Да, милая, это так. Мне придется на какое-то время уехать, и хотя для взрослого это будет не так уж долго, но вам, ребята, это покажется очень долгим.

– На сколько? – сразу же спросила она.

Я прижал ее и Картера к себе поближе.

– Примерно на два года, милая.

Я увидел, как у нее на глазах появились первые слезы.

– Нет, – сразу же закричала она, – ты не можешь снова уехать. Ты же только что переехал сюда! Не бросай нас!

Я ответил, глотая слезы:

– Послушай, милая, я хочу, чтобы вы оба внимательно меня выслушали: очень давно, когда я еще работал на биржевом рынке, то сделал очень плохие вещи, вещи, которыми я теперь совсем не горжусь, и из-за этого многие люди лишились своих денег. И теперь после стольких лет мне надо ответить за то, что я сделал, а значит, придется на какое-то время отправиться в тюрьму.

Она расплакалась в моих объятиях.

– О нет, папа, нет… пожалуйста…

Тут она начала истерически рыдать.

У меня тоже были слезы на глазах.

– Чэнни, все в порядке, все…

А теперь не выдержал Картер и тоже истерически разрыдался.

– Папа, не уходи! Пожалуйста…

Я сильнее прижал их к себе, а он все рыдал, уткнувшись мне в плечо.

– Все в порядке, – сказал я, гладя его по спине, – все будет в порядке, дружок.

Потом я повернулся к Чэнни:

– Все в порядке, моя сладкая. Поверь мне, время пролетит быстро!

Тут Герцогиня вскочила со своего кресла. Она подбежала к нам, села на край кушетки и тоже обняла детей.

– Все в порядке, ребята, все… все будет хорошо.

Я посмотрел на Герцогиню и увидел, что она тоже плакала, сопровождая слова маленькими всхлипываниями. Теперь и я заплакал, и тут Джон вскочил со своего кресла. Он присел на краешек кофейного столика и тоже обнял детей, пытаясь их утешить. Он пока не плакал, но выглядел так, как будто вот-вот заплачет.

Теперь нам не оставалось ничего другого, кроме как дать детям поплакать. Я думаю, мы все это понимали, даже дети. Должно было пролиться какое-то количество слез, прежде чем они смогут понять смысл произошедшего или, по крайней мере, принять это.

Несколько минут я гладил их по спинам и головам и рассказывал о возможности посещений и о том, что мы будем разговаривать с ними по телефону и писать друг другу письма, и, наконец, они начали успокаиваться. Тогда я попытался объяснить им, почему это все произошло, как я основал «Стрэттон», когда был совсем молодым, и как там все моментально вышло из-под контроля. Потом я сказал:

– Ну и потом, все это было сильно связано с наркотиками, из-за которых я делал такие вещи, какие в нормальном состоянии не стал бы делать. И очень важно, чтобы вы научились на ошибках своего папы, – потому что когда вы подрастете, то можете оказаться в компании с людьми, употребляющими наркотики, и они будут говорить вам, как это круто и как классно вы себя будете чувствовать из-за них, и все такое. Они даже могут начать давить на вас, чтобы вы попробовали сами, и это будет самым ужасным.

Я сурово покачал головой.

– И если так случится, я хочу, чтобы вы подумали о папе, и обо всех проблемах, которые у него возникли из-за наркотиков, и как они однажды чуть не убили его. И тогда вы поймете, как вам надо поступить, договорились?

Они оба кивнули и сказали «да».

– Хорошо, потому что для меня очень важно, чтобы вы поняли это, и мне будет намного легче перенести разлуку с вами, если я буду знать, что вы это понимаете.

Я остановился на минутку, осознав, что обязан объяснить им не только то, что в основе моего безумия лежало злоупотребление наркотиками. Я сказал:

– Ребята, были и другие причины, по которым я совершал ошибки, и, может быть, они не так плохи, как наркотики, но все равно это плохо. Видите ли, так получилось, что в детстве у вашего папы было не так много денег, как у вас.

Тут я показал на зеркальное окно и на потрясающий вид на Тихий океан.

– Я очень хотел стать богатым. Поэтому я начал жульничать, чтобы поскорее разбогатеть. Вы понимаете, что значит жульничать?

Картер отрицательно покачал головой, а Чэндлер спросила:

– Ты воровал деньги?

Я был потрясен. Я посмотрел на Герцогиню, та поджала губы, как будто хотела удержаться от усмешки. Я посмотрел на Джона, который пожал плечами, как будто хотел сказать: «Это же твоя дочь!» Потом я посмотрел на Чэндлер.

– Ну, Чэнни, я не буду говорить, что прямо вот воровал деньги, потому что это было не совсем так. Давай я приведу тебе пример: предположим, тебе позвонила подруга и сказала, что хочет купить потрясающую игрушку, а потом попросила тебя заплатить за нее часть денег. И, предположим, ты так и сделала, потому что она сказала, что это отличная игрушка, просто лучшая в мире. Но позже оказалось, что игрушка не стоила так много, как она сказала, и она потратила те деньги, которые ты ей дала, на сладости и даже не поделилась ими с тобой.

Я сурово покачал головой.

– Понимаешь, что я хочу сказать? Это ведь плохой поступок?

Чэндлер осуждающе кивнула.

– Она же украла мои деньги!

– Да, – подхватил Картер, – она украла!

Невероятно! – подумал я. Да, может быть, я крал, но по крайней мере делал это с соблюдением некоторых приличий. Я же не пользовался ни оружием, ни чем-то еще в таком роде… Но как мне объяснить своим детям, что такое «психологическое давление на покупателей» и «биржевые спекуляции»?

Тут вступила Герцогиня:

– Ну, это немного похоже на воровство, но разница в том, что если вы уже взрослые, как мы с папой, то предполагается, что вы сами должны понимать, почему не надо давать другим людям деньги на покупку игрушек. Вы должны сами отвечать за свои поступки. Понимаете?

– Да, – сказали они хором, хотя я не был уверен, что они действительно поняли. В любом случае я был доволен, что Герцогиня мне помогла.

Тем вечером они еще немного поплакали, но самое худшее было уже позади.

У детей не было другого выбора, и они быстро смирились с тем фактом, что в течение какого-то времени будут видеть меня только во время свиданий в тюрьме. И моим единственным утешением той ночью было то, что я засыпал именно так, как и хотел, обнимая Чэндлер и Картера. И, конечно же, то, что я сдержал обещание, данное моей девочке, и переехал в Калифорнию.

Эпилог

Страна рыбьих хвостов

Почему у них у всех рыбьи хвосты?

Это была не первая моя мысль после того, как я вошел в кирпичное административное здание исправительного заведения Тафта, но почти первая. Сначала мне пришло в голову, что здание выглядело довольно безвредно. Здесь была большая и просторная приемная с очень высоким потолком, слишком большим количеством американских флагов и зоной для посетителей с собранными у стены мягкими креслами. Два охранника в форме, мужчина и женщина, сидели за большим пластмассовым столом и выглядели невероятно скучающими.

Как ни странно, у них у обоих были косички «рыбий хвост».

Косичка у мужчины была сплетена из рыжевато-каштановых волос, напоминавших по цвету растение перекати-поле. Она была очень высокой на макушке и вздымалась на добрых три дюйма над его темным черепом, на висках плотно прижималась к нему, а сзади спускалась на несколько дюймов ниже воротника его светло-серой форменной рубашки. Рыбий хвост у женщины был такой же конструкции, но ее волосы были цвета ананаса и намного длиннее на затылке.

За предыдущую неделю я собрал кое-какую информацию, и кто-то осведомленный (то есть один из бывших гостей этого заведения) сказал, что мне надо приехать туда в сером тренировочном костюме, белой футболке и белых кроссовках. Все остальное будет у меня конфисковано и отправлено в коробке родным. Единственное исключение сделают для теннисной ракетки, которую мне позволят пронести с собой. Он настоятельно рекомендовал мне сделать это, потому что ракетки из тюремного отдела досуга были весьма посредственного качества.

Именно поэтому в пятницу 2 января 2004 года я зашел в административное здание в сером спортивном костюме и с новенькой теннисной ракеткой фирмы «Хед» под мышкой правой руки.

– Я Джордан Белфорт, – сказал я двум принимавшим меня рыбьим хвостам, – явился, чтобы начать отбывать свой срок.

– Добро пожаловать в Тафт, – сказал женский рыбий хвост на удивление дружелюбным тоном, – присядьте вон там.

Она показала на стулья.

– Кто-нибудь займется вами через несколько минут.

Через несколько минут появился третий охранник. Он был невысоким, коренастым, бледным, не слишком красивым, с бедрами, которые подошли бы роженице, и с неуклюжей походкой, наводившей на мысль о низком уровне интеллекта. На нем была такая же серая форма охранника, как и на других, хотя казалось, что она у него подбита толстым слоем ваты. В правой руке он держал папку. На его узком черепе тоже красовался светло-каштановый рыбий хвост, настолько пышный, что там легко поместилось бы птичье гнездо. Он заглянул в свою папку и сказал:

– Вы Белфорт?

– Да, – ответил я, в ту же секунду осознав, что больше не был ни мистером Белфортом, ни даже Джорданом Белфортом, а стал просто Белфортом.

– Хорошо, – скучающе произнес он, – следуйте за мной, Белфорт.

Он провел меня через несколько не предвещавших ничего хорошего стальных ворот, последние из которых захлопнулись за мной с мрачным «бум». Невысказанное послание сводилось к следующему: «Теперь ты заключенный, и все, что ты знал во внешнем мире, не имеет никакого значения». Потом мы пришли в маленькую комнату, где не было ни окон, ни стола, ни стульев, и только в глубине ее с потолка свисал большой белый занавес.

– Почему у вас с собой теннисная ракетка? – резко спросил охранник.

– Меня отправляют в колонию, и мне сказали, что я могу взять с собой теннисную ракетку.

– Уже нет. Несколько лет назад правила изменились.

Он несколько мгновений смотрел в свою папку, а затем сказал:

– Вы уверены, что вас отправляют в колонию? Здесь сказано, что вас отправляют на нижний уровень.

В Тафте было два различных отделения: «нижний уровень» и колония. На нижнем уровне жили настоящие заключенные, а в лагере – «колонисты», как их называли. «Нижний уровень» не был сплошь набит убийцами и насильниками, но все-таки там было достаточно насилия, а в колонии, наоборот, его совсем не было. Вокруг нее даже ограды не было – там жили на честном слове и оттуда в любой момент можно было выйти.

Стараясь сохранить спокойствие, я сказал:

– Я уверен, что меня отправили в лагерь, судья рекомендовал так поступить в тексте приговора.

Он спокойно пожал плечами:

– Вы можете обсудить это со своим консультантом, дайте мне ваши кроссовки.

– Мои кроссовки? – Я посмотрел на мои новенькие кроссовки фирмы «Найк». – А что с ними не так?

– На них есть красная полоска. У нас разрешены только абсолютно белые кроссовки. Мы отправим их вашим родным вместе с теннисной ракеткой. А сейчас идите за занавес и разденьтесь догола.

Я сделал, как мне было сказано, и через две минуты уже охранник заглянул мне за уши, провел пальцами по моим волосам, открыл мне рот и поднял язык, поднял сначала одну, потом другую ногу и, наконец, приподнял мой «мешочек для орешков» (как он его назвал), а затем отдал мне тренировочный костюм и сказал, чтобы я одевался. Затем он выдал мне синие холщовые тапочки вроде тех, которые председатель Мао выдавал политическим диссидентам, отправляя их в свои лагеря для перевоспитания.

– Ваш консультант – миссис Ричардс, – сказал охранник, – она будет здесь через час. А пока устраивайтесь поудобнее.

Его последние слова содержали большую дозу иронии, ведь в комнате не на чем было сидеть, кроме как на полу, покрытом дешевым линолеумом. Затем он ушел, заперев за собой дверь.

Спокойствие, только спокойствие! – подумал я. Они не смогут засунуть меня на нижний уровень. Я был сделан из того теста, из которого делают колонистов. Я не был замечен ни в каком насилии и не был рецидивистом. Я даже сотрудничал с властями!

Через тридцать минут дверь открылась, и в комнату вошла миссис Ричардс. Она была высокой, выше шести футов ростом, плечи у нее были как у футбольного полузащитника, а мясистое лицо в складках – как у шарпея. Ее торчащий вверх темно-каштановый рыбий хвост был с милю высотой. На ней была обычная одежда – голубые джинсы и синяя ветровка. На ногах – черные армейские ботинки.

Прежде чем она успела что-либо произнести, я вскочил с линолеума и сказал:

– Миссис Ричардс, у меня серьезная проблема: охранник сказал, что меня отправляют на нижний уровень, но ведь меня должны были отправить в колонию. Это рекомендовал судья в приговоре.

Она дружелюбно улыбнулась, обнажив два передних зуба, которые так наезжали друг на друга, что казались одним огромным сломанным зубом. У меня по спине побежали мурашки. Консультант Сломанный Зуб сказала довольно бодрым тоном:

– Окей, давайте посмотрим, как нам решить эту проблему. Следуйте за мной.

Сломанный Зуб оказалась очень милой. Она отвела меня в маленькую комнату для интервью, где несколько минут изучала мои документы. Наконец она сказала:

– У меня для вас хорошие новости, Белфорт, вам действительно назначено пребывание в колонии.

Слава богу! – подумал я. Я, конечно, настоящий колонист. Я всегда это знал. Господи, и зачем я волновался?! Как глупо.

И тут:

– Подождите, я поторопилась!

Новый приступ паники.

– В чем теперь дело?

– Офицер, отвечающий за ваше будущее досрочное освобождение, не прислал мне сопровождающий доклад. Я не могу отправить вас в колонию, пока не посмотрю его. В этом докладе содержится вся информация о вашем деле.

Я почти в панике:

– Вы засунете меня на нижний уровень?

– Нет, нет, – ответила она, одарив меня улыбкой, – я не буду засовывать вас на нижний уровень, я засуну вас в яму.

У меня просто глаза вылезли на лоб:

– В яму? В одиночную камеру?

Она медленно кивнула.

– Да, но только до тех пор, пока сюда не придут ваши бумаги. Это продлится не более недели.

Теперь паника достигла апогея:

– Неделю? Как могут бумаги идти неделю? Они не могут просто прислать их по факсу?

Она поджала губы и медленно покачала головой.

– О господи, – пробормотал я, – неделю в одиночке. Это нечестно!

Сломанный Зуб жизнерадостно кивнула:

– Ага, точно! Добро пожаловать в Тафт, Белфорт!

Сначала они забрали мои вещи, затем выдали мне оранжевый комбинезон, потом вернули мои тапочки из лагеря для перевоспитания и велели мне завести руки за спину, чтобы они могли защелкнуть на них наручники. Что они и сделали с улыбкой.

«Они» – это были два охранника в форме штрафного изолятора. Он находился в самом низу административного здания, и в этой части тюрьмы содержали самых опасных преступников. Меня, закованного в наручники и охваченного паникой, провели по длинному узкому коридору со зловещими металлическими дверями по обеим сторонам.

Неудивительно, что «они» принадлежали к совершенно другой породе, чем вежливые приемщики с рыбьими хвостами. (Ни у одного из них не было рыбьего хвоста, клянусь богом!) Это были необычайно высокие, крайне мускулистые люди, а их излишне развитые челюсти говорили о злоупотреблении стероидами в сочетании с генетической предрасположенностью к насилию. Пока мы проходили по изолятору, то не обменялись ни одним словом, если не считать моего мимолетного замечания о том, что меня сюда бросили не потому, что я сделал что-то не то: просто потерялись бумаги (так что они просто обязаны обращаться со мной мягко). Услышав это, оба пожали плечами, как будто хотели сказать: «А нам какое дело?»

Охранники остановились и отперли одну из металлических дверей.

– Заходи внутрь, – приказал один из них, – когда мы закроем дверь, просунешь руки в щель, и мы снимем наручники.

После этого они практически втолкнули меня в крошечную камеру, может быть, шесть на двенадцать футов. К одной стене были прикручены две пары стальных нар, а к другой – соединенные между собой стул и стол, а стальной унитаз без сиденья находился на открытом месте, выставленный на всеобщее обозрение. Маленькое, закрытое железной решеткой окошко выходило на грязное поле. На нижних нарах валялся мой сокамерник, белый мужик среднего возраста, по цвету лица которого можно было понять, что он давно не видел солнца. Он просматривал какие-то бумажки, и к своему изумлению я увидел у него на голове самый потрясающий из всех рыбьих хвостов. Он был просто мирового класса, из кудрявых рыжих волос, уложенных на макушке так ровно, что ее можно было использовать как поднос. Как только охранники захлопнули дверь, он вскочил с кровати и спросил:

– Что случилось? Что, по их словам, ты будто бы сделал?

– Ничего, – ответил я, – я сам явился для отбытия срока, а они потеряли мои бумаги.

Он выпучил глаза.

– Они всегда так говорят.

– То есть как?

– Они зарабатывают деньги, когда бросают людей в яму. Тафт не подчиняется Управлению тюрем, это частное предприятие, они получают доход. Тебе ведь это известно?

Я кивнул.

– Да, это заведение, кажется, принадлежит компании «Уокенхат Корпорейшн».

– Точно, – сказал он, – и за каждый день, который ты проводишь в «яме», «Уокенхат» выставляют правительству счет на сто долларов. Ладно, плевать, меня зовут Сэм Хаусман. – И он протянул мне сжатый кулак – традиционное тюремное приветствие.

– Джордан Белфорт, – ответил я, стукнувшись с ним костяшками, – а ты почему в «яме»?

– А я подал иск о наложении ареста на дом начальника тюрьмы, а потом еще на дома нескольких охранников.

У меня глаза почти вылезли из глазниц.

– Ты наложил арест на дом начальника тюрьмы? Зачем ты это сделал?

Он небрежно пожал плечами.

– У меня были свои причины. Я так же поступил и с судьей, который вынес мне приговор. И с обвинителем тоже. Я попросту уничтожил их кредиты. Теперь начинаю процедуру лишения их собственности. А за что ты попал в тюрьму?

О Господи! Этот рыбий хвост просто сумасшедший!

– За махинации с акциями… ну и еще за кое-какие вещи. Типичные преступления «белых воротничков». А ты?

– Я ничего не сделал. Я невиновен.

О, какой сюрприз! – подумал я.

– Ну а что они сказали, что ты сделал?

– Они сказали, что я выписывал необеспеченные чеки, но это неправда. Я могу выписывать столько чеков, сколько хочу, независимо от того, сколько денег у меня на счету. Таков закон.

– Неужели? Почему? – спросил я.

– Потому что власти украли мое свидетельство о рождении в тот день, когда я родился, и спрятали его в каком-то сейфе в Пуэрто-Рико. А вместо этого они дали мне документы на какое-то подставное лицо, которое зовут СЭМ ХАУСМАН. Вот так – СЭМ ХАУСМАН, все прописными буквами, а не так, как полагается по закону, – Сэм Хаусман, прописные, а потом маленькими буквами. Вот кто я на самом деле: Сэм Хаусман, пишется маленькими буквами.

Он подошел к нарам, находившимся менее чем в двух футах от нас, и протянул мне книгу под названием «Исправление с помощью закона».

– Поверь мне, – сказал он, – когда ты прочтешь эту книгу, то тоже будешь накладывать арест на имущество начальника тюрьмы. Пойми: ты ведь просто раб, Джордан. Ты должен отозвать свое подставное лицо, другого выхода нет.

Я кивнул и взял у него книгу. А потом просто ради прикола спросил:

– А как же Федеральная налоговая служба? Что же с ними произошло?

Он улыбнулся с видом знатока.

– ФНС вообще не существует. Если ты найдешь в Конституции США хоть один закон, который позволял бы ФНС собирать налоги, обещаю побрить голову.

Ты имеешь в виду свой рыбий хвост?

– Есть только одна поправка, которая всего лишь упоминает подоходный налог, но она так и не была ратифицирована.

С этими словами он дотянулся до стопки бумаг на нарах и протянул мне ту, что лежала сверху.

– Вот список всех американских сенаторов, которые ратифицировали Четырнадцатую поправку. Посчитай: ты увидишь, что их было недостаточно для формирования законного большинства.

Я снова кивнул, затем взял предписанное мне чтение и забрался на верхние нары. Следующие несколько дней я провел, узнавая все, что только можно узнать о том, каким образом я могу отозвать свое «подставное лицо». Если я не знакомился с книгами об этом, то Сэм читал мне лекции, а когда в маленькую щель в стальной двери трижды в день просовывали малосъедобную еду, то Сэм настаивал, чтобы все недоеденное я выбрасывал в туалет – включая огрызки яблок и неоткрытые пакетики с кетчупом. Иначе злодеи из «Вакенхат», стремящиеся любой ценой сократить расходы, будут использовать повторно все объедки.

Каждое утро Сэм улыбался мне с унитаза и говорил:

– Пора покормить начальника тюрьмы!

Потом накладывал огромную кучу и, довольно кивнув, нажимал слив в унитазе.

Я писал по два письма в день, одно Чэндлер и одно Картеру. Я решил, что лучше я солгу им – расскажу, в какой я хорошей колонии, как я целый день играю в теннис и занимаюсь в фитнес-центре. А не звоню я только потому, что здесь очень долго оформляют счет, на который переводится плата за телефонные звонки.

Пока один день сменялся другим, Сэм дал мне полную информацию о колонии, которая, конечно же, была прекрасным местом для отбывания заключения. Как он объяснил, за номинальную плату я смогу там жить как король: завести собственного повара, дворецкого, горничную, массажистку и человека, который будет выполнять ту работу, которую мне назначит мой консультант, и все это менее чем за тысячу долларов в месяц, причем выплачивать это можно не деньгами, а марками, сигаретами и купленной в буфете едой. А еще можно просто попросить одного из моих друзей на воле перевести деньги на счет в тюремном магазине для другого заключенного. И хотя последняя стратегия не совсем сочеталась с правилами, но, уверял меня Сэм, так поступают все.

И, наконец, утром седьмого дня моего заключения в изоляторе стальная дверь распахнулась, и я услышал самые прекрасные слова во всем мире:

– Вставай, Белфорт, пора в колонию.

– Слава богу, – пробормотал я, чуть не расплакавшись. Я как заяц спрыгнул с верхних нар, повернулся к Сэму и в последний раз посмотрел на его потрясающий рыбий хвост.

– Удачи тебе с твоим подставным лицом, – сказал я.

Он подмигнул:

– Я расправлюсь с этими ублюдками, как только захочу.

Похоже, что так оно и есть, – подумал я. И вышел из камеры.

– Да я его тебе сейчас в глотку воткну, – зарычал наркоторговец Тони, которому осталось сидеть еще пять лет из восьми.

– Попробуй, – зарычал я в ответ, – сейчас сам его получишь.

Это было через два часа, и наркоторговец Тони стоял примерно в пятидесяти футах от меня, по другую сторону от теннисной сетки. Стоял теплый зимний день – солнце ярко светило, было градусов пятнадцать тепла, и Тони собирался подавать. Я изо всех сил пытался следить за ним, но это было нелегко. В конце концов, в колонии происходило слишком много всего интересного. За спиной Тони находилось футбольное поле, где игра была в самом разгаре, рядом баскетбольная площадка, а за ней – заросшая травой поляна, где две дюжины мексиканцев сидели за деревянными столами для пикника и скручивали буррито для своей фиесты, назначенной на вечер пятницы.

Но это было только начало: за моей спиной располагалось бейсбольное поле, справа – беговая дорожка, площадка для метания подков, площадка для волейбола, а слева от меня, вдалеке, были дорожки для прогулок, которые вели к нескольким невысоким бетонным зданиям – столовой, залу для активного отдыха, библиотеке, комнатам для тихого отдыха, музыкальной комнате, медпункту и административному корпусу. По всему периметру были расставлены маленькие белые объявления: Проход закрыт, – а за этими объявлениями раскинулась плоская пыльная равнина, на которой стоял город Тафт, окруженный не слишком впечатляющим горным хребтом.

Неожиданно из громкоговорителя раздался зычный голос:

– Перекличка, перекличка! Двор закрывается. Всем колонистам вернуться в блок для четырехчасового построения и переклички.

Только я собрался бросить ракетку, как заметил, что никто из колонистов не обратил ни малейшего внимания на объявление, все они продолжали заниматься тем, чем занимались. Только когда через десять минут прозвучало новое объявление, то все потихоньку потянулись к выходу. В центре блока располагалось просторное пространство размером с футбольное поле, оно было заставлено бесконечным морем маленьких комнаток со шлакоблочными стенками, которые с одной стороны выходили на туалеты и душевые, а с другой – на телевизионные комнаты и комнаты для тихих занятий, а перед ними располагалось с полдюжины административных офисов, где персонал делал вид, что работает.

Я вошел в блок и двинулся по узкому коридору по направлению к нижней койке № 12. По обеим сторонам коридора располагались маленькие комнатки, размером примерно восемь на двенадцать футов. Как и в изоляторе, в них были только простейшие удобства – две койки, два запирающихся шкафчика и стальные стол и стул, прикрепленные к серому цементному полу.

После прихода сюда я успел только познакомиться со своим новым сокамерником, и он показался мне вполне приличным парнем (этакая легкая версия наркоторговца). Он был низеньким, коренастым, темноволосым, черноглазым и с вечно угрюмым выражением лица. Его звали Марк, и, если не считать двух отсутствовавших передних зубов, он выглядел довольно здоровым. Сейчас он лежал на кровати и читал. Он даже не повернул головы, когда я вошел в нашу каморку и сел за стальной стол.

Тут я услышал возбуждающий женский голос:

– Эй, Белфорт!

Я поднял голову – вот это да! – маленькая сексуальная девица стояла у входа, уставившись на меня. Она была не выше пяти футов и четырех дюймов, у нее были прекрасные каштановые волосы, доходившие до тонких плеч, а плечи она отводила назад, как настоящий чирлидер, и таким образом привлекала внимание к острым маленьким грудкам. Выглядела она лет на тридцать. На ней была мужская розовая нарядная рубашка навыпуск и обтягивающие джинсы «Ливайс». На воле я не назвал бы ее прямо уж такой восхитительной, но здесь она выглядела такой же сексуальной, как модели, рекламирующие нижнее белье «Виктория Сикрет».

Она сказала:

– Я ваш консультант, миссис Стриклэнд.

А что случилось со Сломанным Зубом? – подумал я.

– А что случилось с миссис Ричардс? – спросил я.

– Она просто заменяла меня на прошлой неделе, – некоторое время миссис Стриклэнд смотрела на меня, а потом сказала: – А вы не похожи на парня, который украл сто миллионов долларов. Выглядите слишком невинно.

– Да, мне это уже говорили, но я, безусловно, виновен в том, в чем меня обвинили.

Со смешком:

– Здесь редко такое слышишь. Тут в Тафте никто ни в чем не виноват. Кстати, как прошла ваша неделя в «яме» с Сэмом Хаусманом?

– Да он же просто маньяк! Он уже наложил арест на ваше имущество тоже?

Миссис Стриклэнд рассмеялась.

– Нет, но я здесь явно в меньшинстве: он так обошелся почти со всеми. Думаю, я ему нравлюсь.

Она пожала плечами.

– Ладно, после переклички я вас отсюда переведу, ваша новая койка – нижняя № 42. Это комната Чонга.

– Томми Чонга? [27]

– Да. Пожалуй, я помещу вас с ним в одну комнату. Тогда за вами будет легче наблюдать.

Сказав это, миссис Стриклэнд улыбнулась и вышла, не сказав больше ни слова.

Я слышал, что Томми Чонг отбывал в Тафте срок по какому-то смешному обвинению о продаже трубок для курения марихуаны через Интернет. Насколько я мог судить, это была какая-то смешная гримаса правосудия. Вообще-то продажа этих трубок сама по себе не была незаконной в пределах штата, нарушение заключалось в том, что он продавал их через Интернет – а значит, пересекал границы штатов и совершил федеральное преступление. В результате его посадили на десять месяцев.

Я с трудом удержался, чтобы не начать сравнивать справедливость двух наших приговоров. В конце концов, если за продажу бонгов полагалось десять месяцев в кутузке, то сколько тогда надо было дать за кражу 100 миллионов долларов у тысяч людей, тайный вывоз миллионов долларов в Швейцарию и участие в развратных действиях, нарушавших все законы человеческие и божеские? Наверное, десять тысяч лет.

– Что за дерьмо! – вдруг сказал мой сокамерник.

– Что именно дерьмо?

– То, что с такими людьми, как ты, здесь обращаются по-особому.

– Ты о чем?

Сокамерник пожал плечами.

– Я не говорю, что ты в этом виноват, но я сижу здесь уже девятнадцать месяцев, и за это время Стриклэнд разговаривала со мной только раз, когда велела мне застелить постель. А ты здесь всего несколько часов, но она уже прибежала в своей розовой рубашке и переселяет тебя к Томми Чонгу. Знаешь, она ведь даже не будет посылать тебя работать на кухню, как это делают с каждым новичком. Она, наверное, сделает тебя уборщиком, а это здесь самая легкая работа.

Потом он сказал более дружелюбным тоном:

– Ладно, неважно, на самом деле я хотел бы отвечать за твою стирку. Я буду брать с тебя два бакса в неделю плюс пятьдесят центов за кондиционер. Можешь расплачиваться со мной марками или консервированным тунцом, как тебе больше нравится.

– Отлично, – сказал я, – буду платить тунцом.

Тут по всему блоку разнесся зычный голос.

– Перекличка, перекличка! Объявляется подъем для построения и переклички.

Марк вскочил с постели и уставился на дверь, я последовал его примеру. В блоке наступила тишина.

Через несколько мгновений мимо подчеркнуто быстро прошли два охранника, заглядывая в каждую комнату. Они шли так быстро, что было ясно, они нас даже не считают, исходя из того, что все на своих местах. Через несколько минут тот же зычный голос прокричал: «Вольно», и уровень шума опять повысился, а колонисты принялись слоняться по блоку, как спортсмены в раздевалке.

Я стукнулся со своим новым ответственным за стирку костяшками пальцев, и, попрощавшись таким образом, отправился по узкому коридору к сорок второй нижней койке. Дойдя до этой комнаты, я обнаружил там Томми, сидящего на кровати и разбирающего гору писем. Он был еще красивее, чем в кино, хотя я всегда был под таким кайфом, когда смотрел его фильмы, что, наверное, все время галлюцинировал. Он был стройным и загорелым, с головой, покрытой копной серебристых седых волос и хорошо подстриженной бородой такого же яркого цвета.

– Томми? – нерешительно сказал я.

Он поднял голову и улыбнулся.

– Да, а ты Джордан?

Я кивнул, и мы пожали друг другу руки в традиционной манере, не стукаясь костяшками пальцев. Затем мы поболтали несколько минут. Похоже, новости здесь быстро распространялись, потому что Томми, как оказалось, знал о моем деле так же много, как я о его.

– Так фильм «Бойлерная» действительно о тебе? – спросил он.

– Не совсем, – ответил я, – он в какой-то мере касается принадлежавшей мне фирмы, но сценарий написан с точки зрения мелкого служащего. Вот там есть сцена, где они едут в Атлантик-Сити на автобусе, – тут я начал объяснять ему, что было неправильно в «Бойлерной», а мой мозг снова пошел по двум дорожкам.

На первой дорожке слова выскакивали из меня автоматически: «…Уверяю тебя, что мои брокеры никуда не ездили на автобусе, они бы со стыда умерли, если бы их на этом застукали. Они пользовались только частными самолетами и лимузинами…»

А на второй дорожке я вел внутренний монолог и говорил себе: «Господи, поверить не могу, насколько Томми Чонг не похож на мое представление о нем. Ты только посмотри, как он изменился в лице, когда я стал рассказывать о безумии моей прежней жизни. А я думал, что все это для него в порядке вещей, но, кажется, он по-настоящему шокирован моей порочностью!»

Тут у входа в нашу комнату появился еще один заключенный. Ему было за пятьдесят, и он выглядел как ухудшенная версия Робина Уильямса. У него была волнистая седая борода, достаточно пышная для того, чтобы в ней поместилась целая семья ласточек. Он сказал с шутливой формальностью:

– Мистер Белфорт, Дэвид, ваш покорнейший слуга.

Тут он поклонился.

– Я хотел бы быть вашим дворецким. Я буду делать все, что вы скажете, – стелить вашу постель, убирать комнату, приносить вам кофе по утрам, выполню любые поручения, как большие, так и мелкие.

Он взглянул на Томми.

– Я уверен, что мистер Чонг подтвердит высокий профессионализм моих услуг.

Я посмотрел на Томми, стараясь сохранить бесстрастное лицо.

– Дэвид – хороший человек, – сказал Томми, – тебе стоит нанять его.

– Сколько? – спросил я Дэвида.

– Семь «книжечек» [28] в месяц, – с достоинством ответил он, – и я делаю прекрасный ванильный латте. Краду сироп на кухне.

– Конечно, почему бы нет? – ответил я. В конце концов, «книжечка» стоит всего 7 долларов 20 центов. Значит, за 50 долларов 40 центов у меня будет свой собственный тюремный дворецкий.

– Вы можете начать завтра.

Дэвид поклонился и ушел.

Томми сказал:

– Надо только быть осторожным, если он предложит тебе что-то приготовить. Он сидит уже двадцать лет и большую часть времени ловит белок, а потом маринует их в соевом соусе и готовит в микроволновке.

Он пожал плечами.

– Говорят, это вкусно.

Я прокрутил этот сценарий в голове, пытаясь понять, каким же образом он ловит белок. «Наверное, ставит ловушки», – предположил я. Тут раздался другой голос:

– Эй, Джордан!

Я поднял глаза и увидел низенького мексиканца.

– Что такое? – с улыбкой спросил я.

– Я Джимми, главный уборщик. Миссис Стриклэнд сказала, что ты будешь работать со мной.

Милашка миссис Стриклэнд!

– Думаю, ты вообще не очень хочешь работать?

– Совершенно не хочу, – быстро ответил я, – сколько это стоит?

– Сто баксов в месяц, и ты ни разу не прикоснешься к ручке метлы.

– Договорились, – ответил я, – как ты хочешь, чтобы я тебе платил?

– Пусть твой друг на воле отправляет моей сестре каждый месяц деньги, а она будет переводить их мне.

– Отлично, – сказал я, а как только он ушел, в дверь просунул голову похожий на итальянца парень с белоснежными зубами.

– Ты Джордан? – спросил он.

Я кивнул.

– Да, в чем дело?

– Я Руссо, тот парень, который здесь все достает. Я видел, как ты играл в теннис. Ты хорошо играешь, но, наверное, у тебя лучше бы получалось с хорошей ракеткой.

– Что ты можешь предложить?

– «Хед», «Ликвидметал». Все прямо из магазина.

– Сколько?

– Семьдесят пять баксов.

– Беру. Как тебе платить?

Он махнул рукой.

– Не волнуйся об этом. Решим потом. У нас с тобой будет много общих дел, давай я сначала принесу ракетку.

И он ушел.

Я взглянул на Томми и сказал:

– Это же просто шоу фриков, а не тюрьма!

– Ну да, ты уже понял, – ответил он, – «суровыми условиями» это не назовешь. Вообще-то, по ночам люди здесь выходят наружу и забирают посылки от друзей, а некоторые даже встречаются с женами и занимаются сексом. Здесь все всем разрешено.

Так оно и было.

Несколько следующих дней мы с Томми рассказывали друг другу о своих приключениях, а ко мне тянулся настоящий поток заключенных, предлагавших свои услуги. Пришел Мигель, мексиканский массажист (10 долларов за шестидесятиминутный массаж, интим не предлагать), Тедди, китайский портретист («пишу акварельные портреты ваших детей по фото, 200 баксов»), деревенщина Джимми, специалист-кожевник (за 75 долларов сделает сумочку в стиле Дикого Запада, которую можно будет отправить домой жене), Дэнни, гей-парикмахер (за шесть банок тунца он вас пострижет и при этом попытается потереться причинным местом о вашу коленную чашечку)… и так далее, и тому подобное. Конечно, ко мне приходили все тюремные повара, которые мастерски использовали любые сочетания продуктов, приобретенных в местном магазине, выращенных в саду, тайно принесенных с воли и украденных на кухне и готовили в микроволновке изысканные блюда.

Вот так я снова подсел на крючок: стал вести Жизнь за решеткой.

Но на четвертый вечер рассказов о пережитом Томми сказал мне нечто, навсегда изменившее мою жизнь:

– Я видал безумных людей, – сказал он, – но ты, друг мой, безусловно, всех обскакал. Я просил жену погуглить твое имя, потому что думал, что ты все врешь – особенно этот бред насчет того, что ты пустил ко дну свою собственную яхту. Это же просто нелепо! Кто пускает ко дну собственную яхту? Но она сказала, что это все есть в Интернете.

– Ну да, – сказал я со смесью грусти и гордости, – паршивую жизнь я вел.

Томми пожал плечами.

– Может, она и паршивая, но все это невероятно смешно, особенно когда слушаешь, как ты рассказываешь… А все эти прозвища: Дуболом, Китаец, Безумный Макс, Сапожник! А особенно Герцогиня, с которой мне бы очень хотелось однажды познакомиться.

Я улыбнулся.

– Ну что же, я уверен, что через несколько лет смогу это устроить. Мы сейчас вполне ладим. Больше не бросаемся друг в друга предметами.

Томми поднял брови:

– Я скажу тебе, что ты на самом деле должен сделать.

– Что?

– Написать книгу.

Я рассмеялся.

– Написать книгу? Как я ее напишу? Я не умею писать. То есть писать-то я умею, но не книгу. Вот говорить я действительно умею. Я просто великий оратор, могу тебя заверить. Поставь меня перед комнатой, полной людей, и они все будут плакать.

– Нет никакой разницы, – уверенно сказал он, – для того чтобы писать, нужно иметь свой голос, а у тебя один из лучших голосов, какие я когда-либо слышал. Просто запиши свою историю так, как ты ее мне рассказывал.

– Я попробую, – сказал я и всю следующую неделю пытался придумать начало своей истории. Со мной действительно происходили удивительные вещи – по сути дела, вся моя жизнь была серией удивительных событий, следовавших одно за другим. Я решил составить список.

Вскоре я задумался, почему со мной случилось столько всего удивительного. Я пришел к выводу, что это не просто случалось со мной, а я сам порождал эти события. Как будто я себя за что-то наказывал. На верху списка находилась катастрофа с яхтой, а внизу – пинание карлика. И я решил попробовать начать писать.

Я уселся в одной из комнат для тихих занятий с ручкой и бумагой и начал писать мемуары. Через две недели я все еще был на первом абзаце. Я прочитал написанное. Потом перечитал. Господи – это было ужасно! Какие-то шуточки о человеке, жившем в построенных им башнях из слоновой кости, который хотел выпрыгнуть из них после краха 1987 года. Кого это волновало? Только не меня. Что было не так? Почему я не мог писать?

Я решил попробовать по-другому: рассказать о моих родителям, о том, что они любили всегда обедать в одной и той же столовой. Я быстро написал четыре страницы. Посмотрел на них. Это было очень здорово! И я помчался к Томми, чтобы услышать его мнение.

– Отлично, – с радостью сказал он, выслушав мои восторги, – давай посмотрим, что тут у нас.

Он читал и читал… но почему же он не смеется? В конце первого абзаца была потрясающая шутка, а он ее не заметил.

Через минуту он поднял глаза.

– Это полный отстой, – сказал он.

– Ты уверен?

Он быстро кивнул.

– Да, это очень плохо. Это просто ужасно. Здесь нет ни одной привлекательной фразы. – Он пожал плечами. – Начни сначала.

– О чем ты говоришь? Ты разве не прочел первый абзац?

Томми посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

– Кому интересно читать про столовую? Это скучно, блин, это обыкновенно. Джордан, послушай меня. Когда пишешь, надо все время помнить две вещи: во-превых, должен быть конфликт. Без конфликта это никому не нужно. Во-вторых, там должно быть самое-самое. Ты понимаешь, что такое самое-самое?

Я пожал плечами, потому что все еще был уязвлен тем, как презрительно Томми обошелся с моей трогательной историей о столовой.

Он сказал:

– Это значит, что ты всегда должен писать о каких-то экстремальных вещах. Самое это и самое то, самая красивая девушка, самый богатый человек, самая жуткая наркотическая зависимость, самое безумное путешествие на яхте.

Он тепло улыбнулся.

– Ведь такой и была твоя жизнь: самой-самой. Понимаешь?

Я, конечно, понимал, но, конечно, не мог так написать.

Целый месяц днем и ночью я только и делал, что писал, – а Томми читал мои труды и говорил что-нибудь вроде: «все какое-то застывшее», «это несущественно», «это скучно», «это вообще чушь собачья».

В конце концов я решил сдаться. Поджав хвост, я пришел в тюремную библиотеку. Через несколько минут я наткнулся на какие-то «Костры амбиций». Я смутно припоминал, что видел фильм и, кажется, он был ужасен. Но он был как-то связан с Уолл-стрит, поэтому я взял книгу и прочел два первых абзаца.

Что это за бред? Кто читает всю эту чепуху?

Я захлопнул книгу и посмотрел на обложку. Том Вулф. А это еще кто такой? Я из любопытства перечитал первые несколько абзацев, пытаясь понять, что же там происходит. Все было очень запутанно. Похоже, в жизни героя происходил какой-то бардак, все было неправильно. Я продолжал читать, стараясь сконцентрироваться. Вот он рассказывает о женщине, которую не видит, но по голосу понимает, как она должна выглядеть: «Двести фунтов, как отдать! И похожа на реактивный двигатель!» Тут я бросил книгу и стал смеяться во весь голос. Вот и все. Я подсел.

Я прочел книгу от корки до корки – все 698 страниц за один день – и все время смеялся в голос. Я был просто в восхищении. Заворожен. Это была не только самая блестящая книга, которую я когда-нибудь читал, но еще в его стиле было нечто, нашедшее отклик в моей душе, или, как мог бы сказать сам Том Вулф: в моем сердце, и душе, и печени, и чреслах.

Богом клянусь, я прочел эту книгу раз двадцать, пока не выучил ее почти наизусть. А потом я прочитал ее снова, чтобы научиться грамматике. Потом я заплатил своей верной прачке, наркоторговцу Марку (который оказался еще и любителем чтения), десять банок тунца, чтобы тот внимательно прочитал книгу и выписал оттуда каждое сравнение и каждую метафору на отдельном листке бумаги. Я перечитывал их снова и снова, пока наконец не смог уже рассказывать их во сне. И незаметно для меня самого у меня в голове возник голос: мой писательский голос. Он был ироничным, говорливым, наглым, корыстным и часто омерзительным, но, как сказал мне Томми, действительно безумно смешным.

Но свои мемуары я написал не в тюрьме, там я только научился писать. Когда через двадцать месяцев я вышел из тюрьмы, то не написал еще ни одной страницы. Это произошло 1 ноября 2005 года, и мне было жутко страшно. Я понятия не имел, что мне дальше делать в жизни. Думаю, большинство людей пишут под влиянием вдохновения или отчаяния. В моем случае дело было в отчаянии. У меня было отвратительное прошлое и неясное будущее, и я не знал, как примирить их между собой.

Поэтому я сел перед своим ноутбуком и написал фразу, которую считал прекрасным началом. Так я ощущал себя все эти месяцы в тюрьме, и так я себя чувствовал в первый день на Уолл-стрит. Вообще-то, я так же чувствовал себя и в тот момент, когда сидел и смотрел на пустой экран компьютера.

«Ты ничтожнее самого жалкого мерзавца» – написал я…

Благодарности

Я снова хотел бы поблагодарить моего литературного агента Джоэля Готлера за его поддержку. Он много значил для меня все эти годы, но прежде всего он был мне другом.

Я также хотел бы поблагодарить своего редактора, Дэниель Перес, за ее замечательную помощь. О том, как надо писать, Дэниель рассказала мне больше, чем все мои учителя английского языка вместе взятые – с детского сада до колледжа.

И, конечно, я хочу поблагодарить своего издателя, Ирвина Эпплбаума, который так часто помогал мне, что и не сосчитать.

Огромная благодарность Александре Мильчан за то, что она так много сделала для продвижения моей истории в кино, и, конечно же, Скотту Ламберту, который был для меня и другом, и советчиком.

Кроме того, я хотел бы поблагодарить моих родителей, Макса и Лею, которые всегда меня поддерживали, двух моих замечательных детей, Чэндлер и Картера, которые решили уважать своего папу за то, как он живет сейчас, а не за то, как он жил раньше, мою бывшую жену Надин (она же Герцогиня) за то, что она такая прекрасная и заботливая мать, и новое приобретение в моей жизни – маленького Боуэна Буллиана, который освещает мою жизнь своими боуэнизмами.

Примечания

1

Road Runner – персонаж мультсериала Looney Tunes.

2

WASP (White Anglo-Saxon Protestant) – «белый англосаксонский протестант». В широком смысле выражение обозначает привилегированное происхождение вообще.

3

Astoria – район на северо-западе округа Квинс, Нью-Йорк.

4

Mulberry St. – центральная улица «маленькой Италии», итальянского этнического квартала на Манхэттене. Court St. – «Судебная улица».

5

Закон об организациях, связанных с рэкетом и коррупцией (Racketeer Influenced and Corrupt Organizations Act, RICO), был принят в 1970 году.

6

Имя изменено (прим. авт.).

7

Вымышленное ранчо в Неваде, место действия популярного в 1960-е годы вестерн-сериала «Бонанза».

8

Слабоалкогольный или безалкогольный напиток, также именуемый корневым пивом (root beer). Ассоциируется с героями классических вестернов 1940–1960 годов.

9

Одно из возможных происхождений фамилии Коулмэн (Coleman) в США – от немецкого Кольман (Kohlman).

10

5K Letter – специальное обращение правоохранительных органов к суду, подтверждающее, что подсудимый оказал существенную помощь следствию.

11

Anthony Robbins (1960) – знаменитый автор бестселлеров по мотивации, бизнес-тренер.

12

Branch Davidians – техасская община религиозных экстремистов. Во время осады полицией ее убежища в городе Уэйко в 1993 году погибло 86 человек.

13

Все имена изменены (прим. авт.).

14

Около 14 г.

15

Одна из кличек гангстера Аль Капоне.

16

Main Street (англ.) – «Главная улица». В переносном значении «обитатель Мейн-стрит» – синоним «простого человека».

17

Неврологическое заболевание, которое проявляется, в частности, в нарушении речи.

18

Последний день подачи налоговых деклараций в США – 15 апреля. В определенных случаях предоставляется отсрочка на полгода, до 15 октября.

19

Warrant (досл. «доверенность») – ценная бумага, дающая ее держателю право купить в течение определенного времени определенное количество акций по заранее оговоренной цене (как правило, более низкой по сравнению с текущей ценой предложения).

20

Shabby chic (дословно «потертая роскошь») – стиль оформления, когда в мебели и деталях интерьера сочетаются настоящие старые вещи и специально «состаренные».

21

Основной удар в гольфе.

22

Крупная международная компания по производству одежды.

23

Игра слов: Fat Farm («клиника для похудения») произносится так же, как Phat Farm («крутая ферма»).

24

Глава нью-йоркской мафиозной «семьи» Гамбино, возглавил ее после убийства предыдущего дона – Пола Кастеллано, которое сам же и заказал.

25

Имя изменено (прим. автора).

26

Курортный городок в штате Нью-Йорк. Вокруг него расположены несколько природных парков и заповедников.

27

Tommy Chong (род. 1938) – канадско-американский актер, активный сторонник легализации марихуаны.

28

Почтовые марки в США продаются листами (обычно по 20 марок на листе), которые называются «книжечки с марками» (books of stamps).

Content

Джордан Белфорт
Волк с Уолл-стрит-2

От автора

Пролог Крокодиловы слезы

Часть I

Глава 1 Что было потом

Глава 2 Невинные жертвы

Глава 3 Вариантов не осталось

Глава 4 Любовь – ненависть

Глава 5 Мормон и одержимый

Глава 6 Ублюдок и ведьма

Глава 7 Рождение продавца

Глава 8 Вонючехословакия

Глава 9 С «жучком» в штанах

Глава 10 Как поссориться с герцогиней

Часть II

Глава 11 Сотворение волка

Глава 12 Причуды логики

Глава 13 Бег по кругу

Глава 14 Кризис совести

Глава 15 Чудесный мир кармы

Глава 16 Когда мужчина любит женщину

Часть III

Глава 17 Искусство саморазрушения

Глава 18 Немыслимое

Глава 19 Суперкрыса

Глава 20 Все вокруг предатели

Глава 21 Красавица и чудовище

Глава 22 Не сбиваясь с курса

Глава 23 Повороты судьбы

Глава 24 Богиня судьбы наносит ответный удар

Глава 25 Неизбежность

Глава 26 Новая миссия

Глава 27 На повестке дня – ирония

Глава 28 Возрождение из пепла

Глава 29 Судный день

Эпилог Страна рыбьих хвостов

Благодарности

Примечания