Наум Александрович Синдаловский

На языке улиц

Рассказы о петербургской фразеологии

Адмиральский час пробил, пора водку пить

В 1700 году для более тщательного контроля за строительством военно-морского флота Петр I основал Адмиралтейский приказ, переименованный в 1707 году в Адмиралтейскую канцелярию. Затем канцелярия была преобразована в Адмиралтейскую коллегию. С 1718 года Коллегия заседала в башне над главным входом в Адмиралтейство, которую украшал высокий шпиль, или шпиц, как говорили в XVIII веке, увенчанный корабликом. Членов Коллегии в народе так и называли — «Адмиралы из-под шпица»[1], то есть из Адмиралтейства. Учитывая, что в старые времена производство в чины шло исключительно медленно, полными адмиралами военные чиновники становились в весьма престарелом возрасте. В основном такими стариками и была наполнена Адмиралтейств-коллегия. Понятно, как высока была смертность в этом почтенном учреждении. Забегая вперед, напомним анекдот о том, как Николай I однажды спросил А. С. Меншикова, возглавлявшего в то время Коллегию: «Отчего у тебя так часто умирают члены Адмиралтейств-совета?» — «Кто же умер?» спросил в свою очередь Меншиков. — «Да вот такой-то, такой-то…», — сказал государь, насчитав трех или четырех адмиралов. — «О! Ваше величество, — отвечал князь, — они уже давно умерли, а в это время их только хоронят».

Но вернемся в первую четверть XVIII века. Петр I лично заседал со своими адмиралами в Коллегии. По заведенной им традиции за час до полудня, то есть в 11 часов, заседания прерывались и государь, «по сложившемуся обыкновению», подкреплял себя рюмкой анисовки, настоянной на пряных травах. Адмиралы с удовольствием следовали примеру царя. Очень скоро об этой царевой привычке стало известно в народе, и постепенно сложилась, а затем распространилась по всей Руси поговорка, обозначающая время предобеденной выпивки и закуски: «Адмиральский час пробил, пора водку пить».

А со временем на кораблях военно-морского флота 11 часов стали называть «Адмиральским полднем», в отличие от общепринятой середины дня в 12 часов. Затем это ставшее традиционным флотское понятие вообще сместилось и приобрело несколько иной смысл. «Адмиральским часом» стал теперь уже называться любой послеобеденный часовой отдых на корабле. Во всяком случае, именно так толкует это понятие современный «Словарь русского военного жаргона».

Архаровцы

В 1771 году в Москве случилась эпидемия моровой язвы. Среди москвичей начались волнения. Дело обернулось бунтом. Из Петербурга в Москву была срочно направлена комиссия во главе с Григорием Орловым. Беспорядки были подавлены. Кто был повешен, кто бит кнутом, кто отправлен на каторгу. Все участники комиссии получили благодарственные отзывы императрицы Екатерины II. Особенным рвением в том московском деле отличился рядовой член комиссии Николай Петрович Архаров. Указом императрицы он был назначен московским генерал-губернатором.

В 1797 году во время коронации Павла I Архаров получил личную благодарность императора за успешную деятельность в первопрестольной и тут же был назначен на пост военного губернатора Петербурга. Так попеременно он и исполнял обе должности. В Москве и в Петербурге. В Петербурге его прозвали «Турецким барабаном». Александр Тургенев, соревнуясь с фольклором в образности, писал об Архарове: «Толстое туловище с огромным пузом, как турецкий барабан».

Н. П. Архаров

О его деятельности рассказывали легенды. Согласно одному из преданий, находясь однажды в Москве, Архаров раскрыл преступление, случившееся в Петербурге. Это была кража значительного количества драгоценностей, в том числе фамильного серебра богатого дворянина. Петербургские следователи предположили, что преступники вывезли добычу в Москву, и доложили об этом Архарову. Но тот, подумав, ответил, что нет, серебро вывезти еще не успели, и указал место, где оно может находиться. Легенда утверждает, что краденое было тут же найдено, и именно там, где указал из Москвы Архаров.

Он был деятелен и энергичен. Его исполнительность приводила горожан в изумление. Однажды, прогуливаясь верхом по Царицыну лугу, предназначенному, как известно, для учений и парадов войск петербургского гарнизона, Павел I обратил внимание на большой деревянный Оперный дом, в котором давала спектакли итальянская труппа. Император трижды объехал вокруг театра и остановился перед входом. «Николай Петрович!» — громко позвал он военного губернатора. «Чтоб его, сударь, не было!» — закричал Павел, тыча рукой на театр, и, ударив своего жеребца палкой по голове, галопом поскакал прочь. Было около трех часов пополудни. А в шестом часу, как в один голос утверждают современники, Оперного дома будто никогда тут и не было. Более пятисот рабочих при свете фонарей ровняли место, где он еще совсем недавно стоял.

Иногда исполнительность Архарова приобретала совершенно абсурдные формы. Так, по одной маловероятной легенде, скорее относящейся к категории мифов, Архаров во время отсутствия в столице императора приказал петербуржцам выкрасить фасады домов в черно-белый цвет, любимый цвет Павла I.

Средства, к которым прибегал Архаров при наведении порядка в обеих столицах, не отличались оригинальностью. Все они сводились к тому, чтобы схватить первого попавшегося, любой ценой выбить признание, наказать скорее невиновного, чем вообще никого. Не случайно с тех самых пор широкое распространение приобрела кличка, данная обывателями вообще всем блюстителям правопорядка всех времен и народов, как бы они ни назывались — полицейские или милиционеры: «Архаровцы». Это не удивительно, если учесть методы, которые культивировал в своем ведомстве знаменитый Николай Петрович Архаров. Удивительно другое. Очень скоро кличка «Архаровцы» перешла на тех, с кем всю жизнь Архаров боролся: на жуликов, проходимцев, мошенников, аферистов. Трудно сказать почему. Хотя, если внимательно вчитаться в строчки письма Екатерины II к Архарову в ответ на его просьбу увеличить штаты полиции, можно и догадаться: «Господин генерал Архаров! По надобности умножить полицейские команды соизволяем, чтобы вы постарались набрать один или два эскадрона из праздношатающихся». Похоже, что именно эти «праздношатающиеся», многие из которых еще недавно, находясь не в ладах с законом, были обыкновенными клиентами генерал-губернатора и становились его верными сотрудниками — «Архаровцами».

Ах, какие полосаточки в Петербурге были

В 1764 году по инициативе известного общественного деятеля екатерининской поры Ивана Ивановича Бецкого в Петербурге было основано Воспитательное общество благородных девиц. Первоначально воспитанницы размещались в кельях Смольного монастыря. В 1806–1808 годах по проекту архитектора Джакомо Кваренги для Воспитательного общества было построено специальное здание так называемого Смольного института. Но годы, проведенные «Смолянками», как их стали называть в Петербурге, в монастырских кельях, оставили свои характерные следы в городском фольклоре. В народе их окрестили: «Девушки-монастырки».

Воспитание смолянок носило закрытый характер. Им старались привить хорошие манеры и строгое, приличное поведение. Тщательно отгороженные от мира, они производили впечатление робких и застенчивых весталок. В фольклоре сохранились идиомы, достаточно ярко характеризующие эти качества: ироничное «Благородные девицы», жеманное «Трепетать, как смолянка» и насмешливое «Я что, барышня из Смольного?!» — в смысле: «Я что, недотрога какая?!» Многочисленные варианты бытующих в городе поговорок только подтверждают уже сказанное: «Это вам не институт благородных девиц», когда хотят сказать, что нечего церемониться, и «Не из института благородных девиц», если требуется кого-то поставить на место.

В стенах института у каждой группы воспитанниц были свои прозвища. Так, учениц низшей ступени называли «Кофейницы», по кофейному цвету форменных платьев с белыми коленкоровыми передниками. Воспитанниц средней группы, которые по традиции славились отчаянностью и с которыми не было никакого сладу, — «Голубыми»; этимологию этого названия выяснить пока не удалось. Старшеклассниц называли по цвету их будущих выпускных платьев «Белыми», хотя в повседневной практике они носили обыкновенные зеленые платья. Общее собирательное, с малопонятной этимологией прозвище смолянок было «Полосатой». В словаре «Меткое московское слово» Е. Иванова есть любопытная пословица о петербургских смолянках: «Ах, какие полосаточки в Петербурге были». На наш взгляд, происхождение этого странного прозвища могло иметь две причины. Во-первых, возможно, что в те времена, как и сегодня, слово «полосатик» на уголовном жаргоне означало заключенного в колонии особо строгого режима, и это каким-то образом ассоциировалось с закрытым характером самого учебного заведения и строгостью содержания в нем воспитанниц. Вторая причина уводит нас в область зоологии. Оказывается, один из видов китов получил название «полосатик», благодаря продольным полосам-складкам на коже горла. Это, в свою очередь, могло напоминать спортивную форму смолянок, которая включала в себя блузу с трехполосным матросским воротничком.

Сразу после Октябрьской революции Смольный институт был упразднен. Как изменилось отношение к нему, можно судить по анекдоту того времени: «Собираюсь разводиться…» — «Как… Вы столько лет вместе… Ваша жена прекрасная добродетельная женщина…» — «Все это так. Но в прошлом она окончила Смольный. А нынче я даже имени этого института не переношу».

Прошли годы. Время от времени можно услышать призывы возродить Смольный институт. Но, как утверждает городской фольклор, «идея возрождения Смольного института благородных девиц реализована быть не может из-за отсутствия… этих девиц».

Без Петербурга да без бани нам как телу без души

Бани на Руси издревле считались одним из обязательных элементов традиционного быта. Бани устраивались практически при каждом доме, будь то в большом городе или убогой деревеньке. Иностранные путешественники единогласно отмечали необыкновенную страсть русских к бане, в которой мылись не менее одного-двух раз в неделю. Для тогдашней Европы это выглядело совершенно необычно. Иностранцев привлекала в русской бане не только экзотика — совместное мытье мужчин и женщин или купание в ледяной воде после парилки. Они давно подметили, какое значение придают русские люди лечению многих болезней, с помощью бани. «У русских всего три доктора, притом первый доктор — это русская баня», — писал один из них. Второе и третье место в этой почетной триаде, по мнению наблюдательного иноземца, заняли вера в Бога и пресловутая русская водка, или, скорее, самогон, что более достоверно для того времени, о котором пишет путешественник.

Естественно, что и в Петербурге строительству бань придавалось огромное значение, тем более что Петр I, отличавшийся завидным практицизмом, сумел извлечь из этого определенный доход для государственной казны, так как бани облагались значительным налогом. Только из официальных источников известно, что уже в 1707 году бани были на Адмиралтейском дворе и вблизи Гавани, причем как солдатские, так и торговые, то есть общие. В первой четверти XIX века в Петербурге насчитывалось около 50 торговых бань, в то время как количество домашних уверенно приближалось к полутысяче.

В XX веке к строительству бань стали относиться иначе. Проектировать их доверяли видным архитекторам. А такого крупного петербургского зодчего как Павел Юльевич Сюзор, который значительную часть своего творческого потенциала реализовал в проектировании общественных бань, в Петербурге просто называли «Банным зодчим». Достаточно напомнить, что им построены бани в Фонарном и Большом Казачьем переулках, на 9-й линии Васильевского острова, на Большой Пушкарской, Чапаева, Некрасова, Кронверкской, Воронежской и Карбышева улицах, на набережной канала Грибоедова. Внешнему облику бань придавалось преувеличенно большое значение. Это находило подтверждение в специальных текстах, старательно выведенных на стенных кафельных плитках. В одной из бань такой текст принял вполне совершенную пословичную форму: «Когда б не питерские бани, мы б все давно уже пропали». Бани становились общественными сооружениями общегородского значения в полном смысле слова. Не случайно городской фольклор так точно сформулировал отношение петербуржцев к этому своеобразному социальному институту: «Без Петербурга да без бани нам как телу без души».

Бенуёвские переделки

Гигантский квартал вдоль Невского проспекта от здания Городской думы до Садовой улицы и в глубину — до Чернышева переулка еще в 1740-х годах был занят деревянными торговыми лавками, которые «пожарного страха ради» было решено перестроить в каменные и превратить в новый Гостиный двор. Проект исполнил блестящий архитектор зрелого барокко Б. Ф. Растрелли. Но растреллиевский вариант, по пышности мало чем отличавшийся от его же дворцовых построек, не понравился прижимистым купцам, на деньги которых его предполагалось осуществить. Они добились отмены проекта и тут же заказали новый другому архитектору — Ж. Б. Валлен-Деламоту. Проект Деламота оказался не только гораздо скромнее и функциональнее растреллиевского, но еще и отвечал моде на зарождавшийся в стране новый архитектурный стиль — классицизм. Строительство затянулось, и Гостиный двор, прекрасный образец архитектуры раннего классицизма, был открыт только в 1785 году.

Однако страсть к показной роскоши жила в неторопливых, обстоятельных умах зажиточных владельцев гостинодворских лавок. И более чем через столетие она наконец проявилась. Внешний вид Гостиного двора решено было реконструировать. За работу взялся один из талантливых представителей династии замечательных архитекторов, художников и искусствоведов, академик живописи Альберт Николаевич Бенуа. Из его реализованных архитектурных проектов в Петербурге сохранились здание товарищества табачного производства «Лаферм» на 9-й линии Васильевского острова и доходный дом Первого Российского страхового общества на Каменноостровском проспекте, 26–28. Доходный дом, известный в фольклоре как «Дом трех Бенуа», Альберт Николаевич проектировал и строил совместно со своими близкими родственниками Л. Н. и Ю. Ю. Бенуа.

Реконструкция фасадов Гостиного двора происходила в 1885–1886 годах. Наибольшим изменениям подвергся фасад со стороны Невского проспекта. Он получил новую декоративную обработку. К немалому удивлению петербуржцев, на нем появились вычурные украшения, аллегорические фигуры, барочные вазы и пышный купол над центральным входом. Все это мало вязалось с привычным обликом старинного здания. Городской фольклор немедленно отреагировал на такое бесцеремонное вмешательство в авторский замысел, прозвав эту реконструкцию с нарочитой вульгарностью «Бенуёвскими переделками».

Большой Гостиный двор. Фото начала 1900-х гг.

Можно только удивляться, что этот архитектурный курьез создан Альбертом Николаевичем Бенуа, тонкий художественный вкус которого был воспитан в творческой атмосфере знаменитой семьи, так много значившей для всей русской культуры XIX — начала XX веков. Например, в Эрмитаже до сих пор находится одна из жемчужин мировой живописи — «Мадонна с цветком» Леонардо да Винчи. До 1914 года она принадлежала семье Бенуа. С того времени у картины есть второе, неофициальное название: «Мадонна Бенуа». Или еще один мелкий и на первый взгляд незначительный штрих, сохранившийся в городском фольклоре. Гостеприимная столовая в доме родоначальника художественной династии Николая Леонтьевича Бенуа на Екатерингофском (ныне Римского-Корсакова) проспекте, 37 была оклеена темно-синими обоями, что, по свидетельству современников, прекрасно гармонировало с мебелью красного дерева. В начале века в Петербурге распространилась мода на такую отделку. В художественных кругах ее окрестили «Bleu Benois», или «Голубой Бенуа».

Остается добавить, что исторический облик Гостиному двору был возвращен только в 1947–1948 годах, при очередной реставрации. А крылатое выражение осталось. Оно стало нарицательным. Теперь всякое грубое вмешательство в сложившийся архитектурный облик города в Петербурге называют «Бенуёвскими переделками».

Блаженная Ксения поможет

Эта поговорка родилась еще в XIX веке в связи с культом Ксении Петербургской, или Ксении Блаженной, как ее называли в народе. «Житие» Ксении в фольклоре началось с легенды о счастливой молодой паре, жившей на одной из небогатых улиц Петербургской стороны. Придворный певчий Андрей Петров и его жена Аксинья, «взятые словно живьем из романов Лафонтена», так любили друг друга, что и «представить невозможно». Вся Петербургская сторона смотрела на них с умилением. Но вдруг неожиданно, или, как говорили соседские кумушки, «ни с того ни с другого», Андрей Петрович умер, оставив 26-летнюю вдову. И с Аксиньей что-то случилось, будто бы «съехала с ума» от печали и горя. Вообразила, что вовсе не Аксинья она, а Андрей Петрович, что это она, Аксинья, умерла, а он только обратился в нее, а «в сущности остался Андреем Петровичем». Она переоделась в мужское платье и на свое прежнее имя не откликалась. Только когда к ней обращались: «Андрей Петрович», отвечала: «Ась?» Окрестный народ сходился смотреть на нее. Качали головами. Затем привыкли. И улицу, где она жила, прозвали улицей Андрея Петровича.

Впрочем, чтобы эта запутанная история была более или менее понятна, фольклор предлагает довольно последовательное и логичное объяснение. На самом деле, утверждает еще одно предание, Ксения просто не смогла перенести того, что ее муж, скончавшись скоропостижно, не смог исповедоваться и причаститься. И, «чтобы спасти душу любимого от вечных мук», она решила отказаться от самой себя. В этой связи особый интерес приобретает легенда о том, что родные и близкие Ксении сочли ее просто сумасшедшей, а после того, как она начала раздавать направо и налево свое имущество, подали жалобу в департамент, где служил певчим Андрей Петров. Там, кстати, ее признали совершенно нормальной и имеющей право распоряжаться своим имуществом по собственному усмотрению.

Никто не знает подлинного года смерти блаженной Ксении. По разным источникам, она умерла в период с 1777 по 1803 год. Известно только, что уже с 1820-х годов началось паломничество на ее могилу на Смоленском кладбище. Постепенно все, что было связано с именем Ксении, приобретало особое, сакральное значение. Даже земля с места ее захоронения считалась священной. Могильный холмик вскоре был разобран посетителями. Тогда сделали другую насыпь. На нее положили каменную плиту с надписью, будто бы завещанной самой Ксенией: «Кто меня знал, да помянет мою душу для спасения своей души». Но и плиту почитатели разобрали на кусочки и разнесли по домам. Вскоре и другую плиту постигла та же участь. Взамен унесенных кусочков камня верующие оставляли на могиле посильные денежные пожертвования. Тогда к могиле прикрепили кружку, и на собранные таким образом средства в середине XIX века над могилой была воздвигнута часовня.

Часовня блаженной Ксении стала одним из популярнейших мест паломничества. Со всего города приходили сюда люди просить блаженную о помощи в бедах и невзгодах. Именно в то время появилась петербургская поговорка, живущая до сих пор: «Блаженная Ксения поможет». Да и саму часовню в городе называли: «Скорая помощница». В 1960-х годах, в период очередной волны гонений на церковь, могилу Ксении замуровали, над ней построили помост, и часовню отдали в распоряжение сапожной мастерской. Но, как рассказывает молва, «ни одного гвоздика не дала им вбить божья угодница». Работали сапожники как на трясине. Все валилось из рук. Когда выяснилось, что из сапожной артели ничего не получится, устроили в часовне скульптурную мастерскую. Изготавливали фигуры типа «Женщины с винтовкой», «Девушки с веслом» — излюбленные в то время парковые украшения. Но и эта затея провалилась. Вечером запрут ваятели мастерскую на замок, а наутро приходят и видят: на полу вместо скульптур одни разбитые черепки.

Часовня блаженной Ксении Петербургской на Смоленском кладбище

Одно время вокруг часовни стоял строительный забор. Но и тогда паломничество к блаженной Ксении не прекратилось. Только ее почитание приняло другую форму: люди оставляли на заборе записки с мольбой помочь снять грех или вернуть здоровье, поступить в институт или выйти замуж, избавиться от пьянства или спастись от одиночества, оградить от бед или дать счастья. Страждущие матери просили за детей, старики — за внуков, дети — за родителей. Появлялись и просьбы общего характера. Святую заступницу просили сохранить мир, избавить страну от войны, отвратить беды от города.

В 1970-е годы возникло еще одно поверье — будто бы даже щепки от строительного забора способствуют удачному зачатию и благополучным родам. На могилу Ксении потянулись молодые одинокие женщины и юные пары. Особенным почитанием пользовалась часовня Ксении у студентов. Считалось, что она может оказать помощь при сдаче экзаменов. Говорили, что для этого достаточно изложить свою просьбу блаженной Ксении письменно, обойти три раза вокруг часовни и подсунуть записку под ящик для свечей.

Иногда, как утверждает городской фольклор, в наиболее критические, переломные моменты жизни людей, города или государства Ксения предстает в живом обличье. Так, накануне Великой Отечественной войны ее будто бы видели между могилами Смоленского кладбища. Она предсказывала «великое наводнение». В Петербурге наводнение традиционно рассматривалось как общий символ надвигающейся беды. А во время самой войны она неоднократно спасала людей от гибели. Сравнительно недавно в печати появилось письмо одной женщины, которая поведала историю своего брата, живущего в Белоруссии. Случайно по телевизору он увидел сюжет о Ксении Блаженной. Он «страшно обрадовался, что, наконец, может отблагодарить ту, что спасла его в годы войны». Совсем молодым солдатом в 1945 году, участвуя в освобождении Праги, он отстреливался в паре с бывалым воином в подвале одного из домов. Вдруг откуда ни возьмись, около них оказалась женщина в платке и на чисто русском языке сказала, что они немедленно должны покинуть подвал, ибо сюда попадет снаряд и они погибнут. Оба солдата опешили и спросили: «Кто ты?» — «Я — Ксения Блаженная, пришла спасти вас», — последовал ответ. Затем она исчезла. Солдаты послушались и остались живы. Но очень долго молодой воин вообще не знал, кто такая Ксения. И только через сорок пять лет увидел ее по телевизору. После передачи он позвонил в Ленинград сестре, чтобы та немедленно поехала на Смоленское кладбище и поблагодарила святую.

И уж совсем современная легенда рассказывает, как во время последней чеченской войны к солдату на один из блок-постов в Чечне приехала мать. Сын вышел ей навстречу, и она сказала: «Пойдем, сынок, в поле», — и увела сына далеко от поста. А когда они вернулись, оказалось, что всех солдат перестреляли чеченцы. Через полгода солдат демобилизовался, приехал домой, и «каково же было его удивление, когда он узнал от своей матери, что она никогда в Чечню не приезжала, а только плакала и молилась». В тот самый день, когда они якобы встретились на посту, она «со всем жаром души просила Ксению Блаженную прийти на помощь ее сыну».

Ксения, как и прежде, многим помогает. Говорят, она и сейчас бродит по Петербургу — старая, скромно одетая женщина, похожая на обыкновенную пенсионерку с палочкой, «посылая утешение, внушая надежду и бодрость». Кому-то она посоветует, кого-то пристыдит, с кем-то просто поговорит. А порой скромно сидит где-нибудь на скамейке в осеннем петербургском садике.

Из всех петербургских культов святых праведников культ блаженной Ксении оказался наиболее живучим. Пройдя сквозь годы кровавых революций и оголтелого атеизма, он не только сохранился, но и постоянно развивался, пока в 1988 году не получил наконец логического завершения. Ксения Петербургская блаженная была причислена к лику святых.

Броситься в объятия красавицы-Невы

Городской фольклор, связанный с Невой, вполне соответствует восторженному отношению к ней петербуржцев. Ее называют: «Нева-красавица», «Красавица-Нева», «Голубая красавица» и даже по-домашнему, на старинный лад: «Нева Петровна». Все, чем может гордиться подлинный петербуржец, так или иначе тесно переплетается с его любимой рекой. Хотя известно, что Невский проспект своим названием обязан Александро-Невской лавре, для связи которой с городом, собственно, его и проложили, и что он нигде не соприкасается с Невой, в сознании петербуржцев название Невского четко ассоциируется с Невой. Сырую воду из домашнего водопроводного крана, которой еще совсем недавно мы так гордились, независимо от ее источника и даже вовсе не зная о нем, мы все равно называем: «Невская вода».

Если невской дать воды

Выпить организму,

Не придется никогда

Уже ставить клизму.

Правда, теперь пить ее не рекомендуют даже официальные власти, а современные работники коммунального хозяйства придумали даже пословицу о качестве некогда безупречной невской воды: «Петрокрепость пьет из Невы воду, Отрадное — чай, а Петербургу достается кофе». На пути следования из Ладоги в Финский залив она и в самом деле становится все хуже и хуже, меняя не только вкус, но и цвет, от сравнительно прозрачного до густо-кофейного.

Между тем в старое время невскую воду очень ценили. По вкусовым и питательным качествам ее ставили в один ряд с горячим медовым сбитнем. Среди выкриков торговцев на Масляной неделе можно было услышать:

Сбитень горячий медовой!

Подходи, мастеровой.

За невской водой!

В комнату, пожалуйста, честные господа.

Нева и в самом деле для многих была кормилицей. Даже скудный промысел, которым жили многочисленные лодочники в старом Петербурге — извлечение из воды дров, бревен, досок, для последующей продажи или использования, — принимался с благодарностью к Неве. Не случайно все эти находки в старом Петербурге имели свое характерное название: «Дары Невы».

Ежегодно 6 января в дореволюционном Петербурге широко справляли праздник Водосвятия, который в народе назывался «Крещением Невы». На Неве, напротив Зимнего дворца, делали прорубь. Над ней возводили деревянную часовню. В православной традиции это называется Иорданью — по реке Иордан, в которой принял крещение Иисус Христос. Праздник начинался выходом из дворца царской семьи по лестнице, которая до сих пор называется Иорданской. Петербуржцы готовились к этому празднику заранее. Простолюдины приурочивали к нему крещение новорожденных. Простодушные родители верили, что это внесет счастье и благополучие в жизнь их детей.

Но радужные ожидания не всегда оправдывались. В фольклоре Нева часто становилась свидетелем человеческих драм и трагедий. В народной поэзии встречается своеобразная формула взаимоотношений с Невой: «Матушка-Нева испромыла нам бока».

Уж как с Питера начать,

До Казани окончать.

Уж как в Питере Нева

Испромыла нам бока.

К началу XX века в Петербурге заметно выросло количество самоубийств. Отвергнутые влюбленные, безнадежные неудачники, проворовавшиеся авантюристы видели только один исход.

Не священник нас венчает,

Повенчает нас Нева;

Золоты венцы оденет

Серебристая волна.

Но вот что любопытно. В это же время в Петербурге появляется оригинальная поговорка, которую петербуржцы использовали как универсальный эвфемизм. Вместо грубого «утопиться» или казенного «совершить самоубийство» фольклор предложил джентльменскую смесь мрачного юмора и легкой самоиронии: «Броситься в объятия красавицы-Невы». О каком самоубийстве может идти речь? О какой смерти? Не верите? Тогда послушайте:

Я страдала, страданула,

С моста в Невку сиганула.

Из-за Митьки-дьявола

Два часа проплавала.

Так в фольклоре трагедия трансформируется в обыкновенный фарс. Постепенно мода бросаться по любому случаю в неприветливые воды Невы пресеклась. Но подозрительно-осторожное отношение к опасной водной пучине сохранилось. Проявляется оно по-разному. Например, на биологическом факультете Государственного университета ежегодно отмечается день, когда миноги со всех европейских рек покидают места своего привычного обитания и отправляются на нерест в Балтийское море. Как правило, это происходит в сентябре. Узнать об этом легко по шутливым объявлениям, которые студенты-биологи развешивают в факультетских коридорах. Некоторые из них становятся достоянием общегородского фольклора: «Не купайте в Неве ноги, здесь разводятся миноги».

Быть Петербургу пусту

В России, а может быть, и во всем мире, нет города, которому было бы адресовано такое количество проклятий, предсказаний и пророчеств о гибели, как Петербург. Уже первые земляные работы на Заячьем острове сопровождались легендами о скором и неминуемом конце Петербурга. В одной из них рассказывается о древней ольхе, росшей у будущей Троицкой пристани, задолго до основания города. Финны, жившие в этих местах, рассказывали, что еще в 1701 году, за два года до основания Петербурга, произошло чудо: в сочельник на ольхе зажглось множество свечей, а когда люди стали рубить дерево, чтобы достать свечи, они погасли, а на стволе остался рубец. Девятнадцать лет спустя, в 1720 году, на Петербургском острове явился некий пророк и стал уверять народ, что скоро на Петербург хлынет вода. Она затопит весь город до метки, оставленной топором на чудесном дереве. Многие поверили этой выдумке и стали переселяться с низменных мест на более высокие. Петр I, как всегда, действовал энергично: вывел на берег Невы роту гвардейского Преображенского полка, «волшебное» дерево велел срубить, а «пророка» наказать кнутом у оставшегося пня.

Одним из наиболее ранних документов, зафиксировавших легенду о грядущем исчезновении Петербурга, было собственноручное показание опального царевича Алексея во время следствия по его делу. Однажды, писал царевич, он встретился с царевной Марьей Алексеевной, которая рассказала ему о видении, посетившем будто бы его мать, заточенную Петром I в монастырь. Евдокии Федоровне привиделось, что Петр вернулся к ней, оставив дела по преобразованию, и они теперь будут вместе. И еще передавала Марья слова монахини: «Петербург не устоит. Быть ему пусту».

С тех пор мысль о неминуемом конце Петербурга еще очень долго владела сознанием обывателя. В 1764 году в Петербурге появился некий «сумасброд», который на полном серьезе утверждал, что в этом году, сразу после Рождества Христова, «произойдет потоп», в результате которого город погибнет.

Особенно остро ожидание конца света охватывало обывателей на рубеже больших календарных дат. Окончание старого и начало нового года. Переход из одного столетия в другое. Круглые юбилейные даты. Эту особенность человеческой психики широко и умело использовали различные предсказатели и пророки. Не было недостатка в предсказаниях и на рубеже XIX и XX столетий. От Москвы до Ла-Манша пророки и пророчицы всех мастей и уровней сулили неизбежную гибель Санкт-Петербургу. Одна итальянская предсказательница была наиболее категорична. В районе Петербурга, утверждала она, произойдет мощное землетрясение, во время которого дно Ладожского озера подымется и вся вода колоссальной волной хлынет на Шлиссельбург, а затем, все сокрушая и сметая на своем пути, достигнет Петербурга. Город будет стерт с лица земли и сброшен в воды залива.

Другая пророчица, как ее аттестовали русские газеты — «добрая волшебница» с берегов Сены, Анна-Виктория Совари, или госпожа Тэб, заклинала: «Бойтесь огня и воды! Грядет крупная стихийная катастрофа. Петербург постигнет участь Мессины». По словам госпожи Тэб, должно было произойти сильное вулканическое извержение и перемещение больших масс воды, поэтому «Петербургу грозит смыв грандиозной волной в Финский залив или, наоборот, в Ладожское озеро, смотря по тому, с какой стороны хлынет вода».

Обложка серии открыток, выпущенных по следам наводнения 23 сентября 1924 года

«Знающие» люди говорили, что в Петербурге есть и «точный показатель той глубины, на которую опустится столица». Это Адмиралтейская игла с ее корабликом, который наконец-то коснется балтийских волн. А пока что только сфинксы во время наводнений «оставляют свои пьедесталы и плавают по Неве, причиняя немалые беды судам».

Тема катастрофического наводнения оставалась популярной и накануне трехсотлетия Петербурга. Из богатого арсенала городского фольклора были извлечены самые невероятные предсказания о том, что «граду сему три века». По одним легендам, об этом предупреждал небезызвестный монах Авель, по другим — сам Петр I. Достаточно вспомнить зловещую легенду о том, как переносили мощи святого Александра Невского из Владимира в Петербург. Когда Петр в торжественной тишине Александро-Невского монастыря запирал раку с мощами на ключ, то услышал позади себя ровный негромкий голос: «Зачем это все? Только на триста лет». Царь резко обернулся и успел увидеть удаляющуюся фигуру в черном.

Но вернемся в наши дни. За несколько лет до юбилея города достигло своего апогея и соревнование отечественных астрологов. Один из них поспешил предсказать, что в 1989 году произойдет взрыв на Ленинградской атомной электростанции, отчего городу грозят всяческие катаклизмы. Другой, по имени Юрий Плеханов, на груди которого висел плакатик с коротким, но категоричным пророчеством: «13 апреля — наводнение!», ходил по городу и даже, если верить сообщению газеты, зашел в редакцию «Смены». Туда он принес «две странички текста, в которых, на основании Священного писания предсказывалось наводнение в Санкт-Петербурге 13 апреля». Как ни странно, прогноз Гидрометцентра на этот день был весьма схож с расчетами «христианина» Юрия Плеханова. Однако и на этот раз Бог оказался на стороне Петербурга. В понедельник 13 апреля 1992 года в Петербурге ничего не произошло. Через пять лет, в марте 1997 года, катастрофу от взрыва на неком складе отравляющих веществ обещал Петербургу небезызвестный хитроумный авторитет в области астрологии Павел Глоба.

Доживет ли Петербург до своего трехсотлетия, пытались выяснить все петербургские газеты самого различного направления. Период с 1997 по 2003 год был объявлен ими наиболее «грозным и опасным». Пророчества начали приобретать законченную окололитературную форму самого низкого пошиба. Тексты были перенасыщены избитыми клише типа «близится час пик», «наступает девятый вал», «запущен часовой механизм» и так далее.

Между тем юбилей благополучно прошел, город стоит, несмотря на все предсказания. Однако «ведуны» и «пророки» не унимаются. Уже после юбилея в интернете появился прогноз, согласно которому «Санкт-Петербургу угрожает большая катастрофа». Те, у кого «много денег и амбиций разрушат город». Оказывается, новые застройки в старом городе «создадут неправильное давление на разные слои почвы. А если эти слои придут в движение, серьезных разрушений не миновать». Ну что ж, нам при этом остается, соблюдая модную ныне политкорректность, повторить только заключительную часть широко известной пословицы: «…а караван идет дальше». Или вспомнить ставшую поговоркой фразу, авторство которой народ приписывает Петру I: «Петербургу быть, России — плыть!»

В кунсткамере был, а слона не видал

Постоянный обитатель южных тропических стран слон на Руси был животным диковинным, необычным. Достаточно сказать, что послов индийских магараджей и персидских шахов, направлявшихся в далекую Московию, сопровождали целые стада этих могучих млекопитающих, предназначенных в дар русским царям. Не обойден был таким подарком и Петр I. В Петербурге для содержания подаренных слонов выделялись немалые средства, назначались специальные служители и строились специальные помещения, или так называемые слоновые дворы. В XVIII веке один из таких дворов находился на месте, где ныне на площади Восстания стоит гостиница «Октябрьская».

В то время современный Суворовский проспект был обыкновенной загородной дорогой, ведущей к Неве. В разное время дорога называлась то Средней улицей, то Большим проспектом. Одно время по ней к Неве водили на водопой слонов. Часть улицы так и называлась — Слоновая. С 1880 года Слоновой стала называться вся улица вплоть до Смольного собора.

Не удивительно, что слон был в Петербурге предметом не только праздного любопытства, но и здоровой любознательности. Ежедневные путешествия на водопой диковинных добродушных гигантов собирали толпы народа. За слонами бежали мальчишки, из соседних дворов сбегались с отчаянным лаем окрестные собаки. Праздная столичная публика каждый раз сопровождала необыкновенный кортеж до самой Невы. Со временем в петербургской обиходной лексике появилось даже слово «Слоняться», то есть бродить без дела, шататься, таскаться. Известно, что с появлением в печати басни И. А. Крылова «Слон и Моська» отдельные цитаты из нее приобрели расширительное значение и стали идиомами. Знаменитый зачин «По улицам слона водили» — приобрел дополнительный смысл: показывать нечто непривычное, собирающее толпы зевак, а строчки: «Ай, Моська! знать, она сильна, / Что лает на Слона» — грозить исподтишка, из-за спины другого, трусливо.

Со временем мода на слонов стала проходить. То ли к ним привыкли, то ли слонов в Петербурге стало меньше. А скоро увидеть слона, да и то в виде музейного чучела, можно было только в Кунсткамере. Зверинцев в Петербурге тогда еще не было. Но интерес петербургского фольклора к тропическому гиганту вместе с исчезновением со столичных улиц самого животного, оказывается, не исчез. Об этом свидетельствует ставшее крылатым выражение «В Кунсткамере был, а слона не видал», опубликованное в качестве пословицы В. И. Далем в «Толковом словаре живого великорусского языка». Оно стало синонимом невнимательности, ненаблюдательности, когда за мелкими, незначительными деталями не видишь главного. Особенно модным это выражение стало после появления в 1814 году другой басни И А. Крылова — «Любопытный».

Надо сказать, что бытование этой питерской поговорки, кажется, породило новое, весьма любопытное явление, дошедшее до наших дней. Похоже, что именно благодаря ему внимание посетителей Кунсткамеры стало предельно обостренным. Опасаясь собственной невнимательности, они наперебой засыпают экскурсоводов вопросами, многие из которых столь невероятны, что тут же становятся достоянием городского фольклора, пополняя его сокровищницу: «А где у вас хранится член Петра I?» или «Где здесь висит люстра из костей Петра Великого?».

В Питер по ветер, в Москву — по тоску

Известно, что на Руси — традиционно ортодоксальной, смиренной и безропотной — любые миграционные процессы результатом свободного выбора не были, чаще всего они носили принудительный, подневольный характер. Так было и в начале XVIII века. Достаточно вспомнить поименные сенатские списки, согласно которым многие московские купцы, бояре и просто ремесленный люд обязаны были переселиться на вечное житье в новую столицу.

Один из многочисленных указов Петра гласил: «Беглых солдат бить кнутом и ссылать в новостроящийся город Санкт-Петербург». Но прививка, полученная в первой четверти XVIII столетия, оказалась такой мощной и долговременной, что очень скоро Россия, как утверждает фольклор, уже смотрела «Одним глазом в Москву, другим в Питер». И чаще всего предпочтение отдавалось Петербургу, где градус кипения общественной жизни был значительно выше московского.

Да и набор развлечений, предлагаемых северной столицей, оказывался гораздо шире, разнообразнее и интереснее унылой росписи знаменитых московских старосветских обедов, неторопливых вечерних чаепитий и обязательных воскресных семейных посещений церковных проповедей под неусыпным приглядом многочисленных тетушек.

В свое время возникло даже неизвестное до того на Руси социальное явление — встречные миграционные потоки. В Петербург — в поисках работы и развлечений, в Москву — на покой и отдых. Сардинский посланник в России граф Жозеф де Местр в одном из своих писем из Петербурга сообщал о том, что в петербургских аристократических салонах Москву называют «Столицей недовольных». Все, кто попал в немилость, отставлен или изгнан, пишет он, «почитаются как бы несуществующими… они живут или в своих имениях, или в столице недовольных — Москве».

В Питере все углы сшиты

Такой поговорки удостоился петербургский купец 1-й гильдии, коммерции советник Вильгельм Эдуардович Шитт. Он был богатым владельцем винной торговли, основанной еще его дедом, потомственным почетным гражданином Петербурга Корнелиусом Отто Шиттом в 1827 году. Василий Шитт, как его называли в Петербурге, получил образование в известной гимназии Карла Мая на Васильевском острове. Здесь же, в Волховском переулке, он жил со своей многочисленной семьей. У Шитта было два сына и четыре дочери.

К началу XX века семейная фирма «К. О. Шитт» насчитывала 37 винных погребов в самых различных районах Петербурга — на Невском, Вознесенском, Сампсониевском, Забалканском, Каменноостровском проспектах, на Миллионной, Большой и Малой Морских, Николаевской, Галерной и многих других улицах города. Создавалось впечатление, что буквально весь город отмечен рюмочными и распивочными Шитта, многие из которых располагались на самых выгодных местах — в угловых частях зданий на многолюдных, оживленных городских перекрестках. В Петербурге начала XX века знатоки говорили: «В Питере все углы сШиты» и «Шитт на углу пришит».

В Питере всех не обгонишь

Первоначально эта поговорка имела совершенно конкретный профессиональный смысл, связанный с трудностями проезда по дорогам, до отказа забитым конными экипажами и верховыми, и родилась она среди питерских извозчиков. Но очень скоро ее смысл расширился и приобрел выраженную социальную окраску. Пословица стала общеупотребительной и универсальной.

Петербург XVIII, XIX да и начала XX века невозможно представить без конного транспорта. Конный транспорт развивался вместе с городом. Если в середине XVIII века количество извозчиков в городе едва превышало три тысячи, то к началу следующего оно выросло почти вдвое. Оживление и теснота на улицах требовали какого-то упорядочения движения транспорта. Еще в 1732 году была предпринята первая попытка ввести в Петербурге правила движения. По улицам предписывалось «ездить смирно и на конях не скакать». Вскоре появилось и первое ограничение скорости — до 12 верст в час.

Однако это не действовало. Каждым извозчиком руководило желание обогнать, выделиться, понравиться клиенту. Улица становилась опасной. Заклинание: «Спаси, Господи, от седока лихого и от изверга-городового», которое ежеутренне, как спасительную молитву, повторяли про себя ямщики, выезжая на городские улицы, подхватило население, вспоминая его каждый раз, выходя из дома.

Извозчики на набережной реки Мойки. А. О. Орловский. 1828 г.

Извозчики подразделялись на легковых, перевозивших людей, и на ломовых — для транспортировки грузов. В начале XX века в городе работало 25 тысяч ломовиков. Легковые извозчики, в свою очередь, делились на одноконных «Ванек», о которых в Питере говорили: «На ваньке далеко не уедешь», и «Лихачей», прозвище которых говорило само за себя. В петербургском городском фольклоре есть легенда о том, как Екатерина II, готовясь к встрече австрийского эрцгерцога Иосифа, решила удивить его скоростью движения в России. Она приказала найти лихача, который доставит заморского гостя из Петербурга в Москву за 36 часов. Ямщика нашли и привели пред очи государыни. «Возьмешься ли доставить немецкого короля за 36 часов?» — лукаво посмотрела на него императрица. «Берусь, матушка, но не отвечаю, будет ли цела в нем душа». От себя добавим, что дилижансы на маршруте Петербург-Москва в народе назывались «Нележансами». Вероятно, ездить в них было одинаково мучительно и сидя, и лежа.

Заметны были в Петербурге и так называемые «Эгоистки» — дрожки на одного седока, и крытые экипажи, которые горожане называли «Кукушками».

Жизнь ямщика была неразрывно связана с лошадью. И если в деревне полноправным членом крестьянской семьи становилась корова, то в городе то же самое можно было сказать об извозчичьей лошади, хотя большинство питерских извозчиков личных лошадей не имели. Они принадлежали хозяину, у которого ямщик работал. Но традиционно домашнее обращение с лошадями оставалось. «Расправляйте ножки по питерской дорожке», — говорили ямщики своим кормильцам и выезжали на улицы города, где над ними могли и добродушно пошутить, и безнаказанно посмеяться, и, чего доброго, просто отдать городовому.

Если учесть, что в Петербурге насчитывалось до 10 тысяч личных лошадей, то общее их количество в городе было пугающим. Петербургские газеты начала XX века писали, что человек, приезжая в Петербург и выходя на площадь перед Николаевским вокзалом, «останавливался, буквально сраженный бьющим в нос запахом навоза, до предела насытившего воздух и пропитавшего, казалось, насквозь, не только деревянные постройки, но и все трещины и щели каменных зданий и булыжных мостовых». Среди предсказаний гибели Петербургу, которых на рубеже веков было довольно, есть одно, связанное с лошадями: петербуржцам на полном серьезе предсказывали «задохнуться от лошадиного навоза».

В Питере не пьют только четыре человека. У них руки заняты. Они коней держат

В который раз приходится признать, что многие петербургские традиции, в том числе и самые что ни на есть пагубные и печально знаменитые, были заложены Петром I. Нельзя безоговорочно утверждать, что именно он виновен в распространении «питейного дела» в Петербурге, но честь открытия первого петербургского трактира «Австерия Четырех фрегатов» на Троицкой площади принадлежит ему. А кабак вблизи Морского рынка в начале будущего Невского проспекта вообще носил монаршее имя: «Петровское кружало». В нем за незначительную плату или даже под ничтожный залог можно было общим ковшом зачерпнуть из стоявшего посреди помещения огромного чана густого пива. Пример подавал сам царь. Генерал К. Г. Манштейн в «Записках о России 1727–1744 годов» писал, что «со времен Петра I вошло в обыкновение при дворе много пить». Да и само виноделие на Руси, если верить фольклору, началось при Петре. Согласно одной из легенд, еще во время Азовского похода ему понравилась станица Цимлянская. Особенно ее плодородные почвы. Говорят, он долго смотрел под ноги, затем неожиданно воткнул палку в землю и воскликнул: «Не хуже, чем на Рейне!» И велел насадить виноградники. Так будто бы началось в России промышленное изготовление вин.

А что было дальше, хорошо известно. Пыляев рассказывает анекдот о том, как Екатерина II однажды пригласила к столу известного чудака и оригинала, большого любителя спиртного, поэта Е. И. Кострова. Слабость поэта к спиртному была всем известна, поэтому И. И. Шувалов задолго до обеда предупредил Кострова, что тот должен быть трезвым. Однако ни в назначенный час, ни позже Костров на обед не явился. «Не стыдно ли тебе, Ермил Иванович, — через две недели сказал ему Шувалов, — что ты променял дворец на кабак?» — «Побывайте-ка, Иван Иванович, в кабаке, — отвечал Костров, — право, не променяете его ни на какой дворец». Надо сказать, что пили в открытую, пить не стеснялись и никаких комплексов при этом не испытывали. Пили, даже находясь на службе: «Хлещут водку у казармы лейб-гвардейские жандармы».

Между тем всеобщее «питие» превращалось в один из важнейших источников государственного дохода. Монополия на продажу спиртного приносила невиданные прибыли. Этого никто не стеснялся. Над входом в кабак в обязательном порядке вывешивались государственные гербы, а внутри — портреты царствующих особ. Этот обычай поддерживался более ста лет и пресекся только при Николае I. И произошло это, если верить фольклору, по самому неожиданному поводу. Будто бы однажды императору положили на стол донесение о том, что в одном кабаке прямо под его портретом разбушевался какой-то пьяный купец. Рассказывал срамные анекдоты и даже ругался матом. Кабатчик пытался его урезонить: «И не совестно? Под портретом императора!» — «А мне наср… на императора!» — шумел купец. Николай прочитал доклад и наложил резолюцию: «Во-первых, мне тоже наср… на этого купца, а во-вторых, впредь мои портреты в кабаках не вешать».

Репутация Петербурга, как города, где можно славно повеселиться, распространилась по всей России. В 1916 году справочная книга «Весь Петроград» сообщала названия, адреса и фамилии владельцев более 1500 трактиров. Было чем вскружить головы заезжим провинциалам. К 1870-м годам в низовой культуре Петербурга сложился собирательный образ некоего «Питинбрюха», готового с раннего утра до позднего вечера пить, веселиться и чревоугодничать в «развеселом Питере». Такая, по словам популярного в свое время журналиста Михневича, «странная особь городской зоологии», во множестве обитавшая на городских окраинах и известная в городской мифологии по имени «Стрюцкий», есть не что иное, как «наполовину человек культурный, познавший уже вкус коньяка и мадеры, научившийся обращаться с носовым платком, но откровенный папуас, в минуту подпития грубый, дикий и бесстыдный».

Удивительно ли, что в октябре 1917 года Зимний дворец штурмовался дважды. Буквально на следующий день после организованного большевиками всемирно известного штурма по Петрограду поползли слухи, что комиссары собираются слить в Неву вино, хранившееся в подвалах Зимнего. Через несколько дней под лозунгом: «Допьем романовские остатки!» начался так называемый «Второй штурм Зимнего». Вот анекдот, который появился много позже описываемых событий, но который, как нам кажется, достаточно точно объясняет характер причинно-следственных связей, приведших к октябрьскому перевороту, как это понималось в народе: «Алло, Смольный?» — «Да». — «У вас пиво есть?» — «Нет». — «А где есть?» — «В Зимнем». — «Ура-а-а-а!».

С тех пор связь похмельного синдрома с октябрьским переворотом в фольклоре прослеживается постоянно. От уверенности в том, что «От многого было бы избавление, если бы в апреле 1917 года Ильич был таков, что не смог бы влезть на броневик», до магазинов «В разлив к Ленину» и водки с портретом вождя на этикетке и названием: «Ленин в Разливе».

Одна из самых распространенных ленинградских поговорок 1960–1970-х годов: «В Ленинграде всегда дует, а выпить негде». Привычный маршрут многих ленинградских алкоголиков начинался в «Голубых Дунаях» — дощатых пивных павильонах, выкрашенных в голубой цвет, в которых было сравнительно тепло, «как в Ташкенте», и о которых говорили: «Лучше маленький Ташкент, чем большая пайка», а заканчивался в Лечебно-трудовом профилактории в городе Пушкине, где принудительно пытались лечить алкоголиков. Их лозунгом стала пушкинская строчка: «Нам целый мир чужбина, / Отечество нам Царское Село».

Пили везде, где можно было отыскать что выпить. В фольклоре сохранились точные адреса таких спасительных точек. На Петроградской стороне водку можно было купить, что называется, из-под полы на бывшем «Козьем болоте» в районе современных Большой Пушкарской и Кронверкской улиц. Среди местных алкоголиков достать бутылку так и называлось: «Идти на Козье болото». Можно было сбегать к так называемым «Армянским бронепоездам», где из огромных железнодорожных цистерн с вином у разливочного завода «Арарат» на Полевой улице, 9 неофициально продавалась живительная кавказская влага. Можно было купить водку у «Неприкасаемых» — местных алкоголиков, которые ради заработка торговали очередями за дефицитом в галереях Гостиного двора. Но чаще всего поправить здоровье суррогатом спиртного, который в народе назывался «Павлуша», или «Напиток Павлова», можно было прямо на рабочем месте. Технического спирта на предприятиях и в учреждениях было достаточно. Сотрудники Всесоюзного научно-исследовательского института синтетического каучука (ВНИИСК) такой халявный божественный напиток называли: «Виски из ВНИИСКа».

Что же удивительного в том, что появилась поговорка о бронзовых юношах, удерживающих рвущихся коней на Аничковом мосту: «В Питере не пьют только четыре человека…».

Ваш Последний Шанс, Коллега

Гуманитарный университет профсоюзов с начала 1980-х годов расположен в Купчино, в специально построенном комплексе краснокирпичных зданий на углу улиц Фучика и Бухарестской. Внешний вид студенческого городка среди его обитателей вызвал понятный всплеск мифотворчества. Университет называют «Пентагоном» или «Бастилией», а расположенный тут же так называемый дом студентов — «Санта-Барбара», за сходство его въездных арок с арками на телевизионной заставке известного одноименного сериала. С переездом в новые помещения повысился и статус учебного заведения. Школа стала Университетом, который — по фамилии его бессменного ректора А. С. Запесоцкого — в студенческой среде зовется «Запесочницей».

Улица Фучика, или «Фучик-стрит» на студенческом сленге, проходит вдоль границы одного из старейших петербургских кладбищ — Волковского. На том же студенческом жаргоне «посетить лекции» называется «Сходить на кладбище».

Студенты Университета, или, как они сами себя называют, «Фучики», не очень обольщаются по поводу формально высокого статуса своего учебного заведения. Университет они называют «Университетом миллионов», то ли по известному высказыванию Ленина, то ли из-за высокой платы за обучение, установленной здесь. Официальную аббревиатуру одной из кафедр: СКД (кафедра социально-культурной деятельности) расшифровывают: «Симуляция кипучей деятельности». А родителей будущих абитуриентов своего ГУПа (Гуманитарный Университет Профсоюзов) иронично предупреждают: «Если твой ребенок глуп — отдай его в СПбГУП».

Современный Гуманитарный университет профсоюзов является наследником старой советской Высшей профсоюзной школы культуры, основанной в 1926 году как школа Ленгубсовпрофа. Студентами ВПШК, как называли школу на языке аббревиатур, в основном становились не в результате традиционного экзаменационного отбора, а исключительно по направлению профсоюзных комитетов. От этого напрямую зависело дальнейшее продвижение по служебной лестнице. Для профсоюзных посланцев аббревиатура ВПШК чаще всего становилась окончательным и бесповоротным приговором сослуживцев: «Ваш Последний Шанс, Коллега».

Век «Сайгона» не видать

В 1880 году на углу Невского и Владимирского проспектов по проекту архитектора П. Ю. Сюзора строится гостиница, которая вскоре после открытия Николаевской железной дороги между Петербургом и Москвой стала официально называться «Москва». При гостинице работал модный ресторан. Позже гостиницу закрыли, перепланировав всю площадь под ресторан. За рестораном сохранилось название «Москва».

В советское время в нижних этажах ресторана появилось безымянное кафе, которое тут же в народе получило название «Подмосковье». Иногда его называли по имени некогда служившей здесь продавщицы: «У Веры». Затем, если верить фольклору, стены этого кафе расписал художник Евгений Михнов. На белых кафельных плитках кафе появились огромные «пародийные петухи». Среди постоянных посетителей кафе родилось его новое название: «Петушки». Его-то и облюбовала ленинградская неформальная молодежь для своих постоянных встреч. В общение друг с другом они привнесли свои обычаи и традиции, свои, непривычные для непосвященных, правила поведения, собственный, раздражающий взрослых молодежный сленг. Атмосфера в кафе резко противоречила комсомольским традициям проведения культурного досуга и отдыха советской молодежи.

Вскоре у кафе появилось новое неформальное название «Сайгон» с его многочисленными вариантами: «Сайг», «Сайгарс» и так далее. Согласно общему, широко распространенному мнению, схема создания подобных названий была традиционно простой: в них фиксировалась одна из тогдашних горячих точек планеты. «Сайгон» не был исключением. В то время шла американо-вьетнамская война, и симпатии молодежи были на стороне вьетнамцев. Но в фольклоре сохранилась и другая версия этимологии «Сайгона». Вот как об этом повествует легенда. В помещении кафе курить запрещалось, и ребята выходили в тесный коридорчик, сразу же наполнявшийся густыми облаками дыма, сквозь который трудно было не только видеть, но и слышать. Однажды к ним подошел милиционер: «Что вы тут курите! Безобразие! Какой-то Сайгон устроили». Слово было найдено, и в ленинградской топонимике появилось одно из самых знаменитых неофициальных названий — «Сайгон».

Интерес ленинградской общественности к «Сайгону» всегда был велик. Это легко подтверждается городским фольклором, его уникальной фразеологией, которая теперь уже, надо полагать, навсегда останется в словарях городской обиходной речи петербуржцев. Хорошо известна формула братской общности, ничуть не меньшая по значению, чем «В одном полку служили»: «На одном подоконнике в Сайге сидели». Надо напомнить, что для своих посиделок постоянные посетители и в самом деле использовали широкие низкие подоконники «Сайгона» чаще, чем общепитовские высокие столы. На подоконниках пили кофе и вели умные беседы, ожидали товарищей и просто отдыхали. Уникальной формуле общности вторит столь же уникальная клятва, в надежности которой сомневаться было не принято: «Век „Сайгона“ не видать!»

«Сайгона», благодаря которому перекресток Невского, Литейного и Владимирского проспектов в питерском фольклоре широко известен под названием «На углу всех улиц», давно уже не существует. В его помещениях располагаются современные торговые залы. Однако «Сайгон» не забыт. Его мифология время от времени пополняется новыми маленькими шедеврами. Так в последнее время появилась формула, еще более расширившая и углубившая значение «Сайгона» в глазах современных петербуржцев: «Вышли мы все из „Сайгона“».

Венус в тохис

Трудно назвать точное время возникновения озорного каламбура, приготовленного из гремучей смеси латинского с идиш, в переносном смысле выражающего этакое изощренное, демонстративное восхищение чем-либо. Скорее всего, он возник в 1920–1930-х годах в связи с неожиданно возросшим среди ленинградской интеллигенции интересом к эрмитажной диковинке — подлинной античной статуе III века до н. э. Венере Таврической. Знаменитая статуя была найдена во время археологических раскопок в Риме в 1718 году. Стараниями специального агента Петра I Юрия Кологривова и дипломата Саввы Рагузинского она была привезена в Россию. Если верить надписи на бронзовом кольце пьедестала этого мраморного шедевра, Венера была подарена Петру I папой Климентом XI, хотя на самом деле ее, благодаря длительным дипломатическим переговорам, с трудом удалось обменять на мощи святой Бригитты, находившиеся в то время на территории России.

С огромными предосторожностями, в специальном «каретном станке» статуя была доставлена в Петербург и установлена в Летнем саду «всем на обозрение и удивление». Появление Венеры в «мраморной галерее царского огорода» было воспринято далеко не однозначно. Православный люд долго не мог примириться с видом обнаженной языческой скульптуры. Венеру называли «Срамной девкой», «Блудницей вавилонской», «Белой дьяволицей», и, по свидетельству современников, многие плевались в ее сторону. У скульптуры пришлось поставить вооруженного караульного.

Дальнейшая судьба Венеры напрямую связана с драматической судьбой Летнего сада. Разрушительные наводнения 1777 и 1824 годов привели к гибели или повреждению почти всех скульптур. Их решили не восстанавливать, а те, что оставались невредимыми, из Летнего сада убрали. Так Венера попала в Таврический дворец, откуда в середине XIX века была перенесена в Эрмитаж. Тогда-то за ней и закрепилось современное название — Таврическая.

В октябре 1917 года, сразу после штурма Зимнего дворца, во избежание искушений, возле нагой языческой богини, как и в далеком начале XVIII века, был выставлен караул. На этот раз им был вооруженный до зубов балтийский матрос. Если верить фольклору, время от времени он дико озирался по сторонам и выкрикивал: «Кто руки обломал? Ноги повыдергиваю!»

В 1930-х годах ленинградцы специально ходили в Эрмитаж полюбоваться совершенством античной мраморной скульптуры. Среди интеллигенции сложился обычай незаметно прикасаться губами к белому мрамору древнеримской статуи. Это называлось «Целовать Венус в тохис». Учитывая человеческий рост, поцелуй приходился Венере чуть ниже пояса, а «тохис» на языке идиш как раз это место и означает.

Венчали ту свадьбу на Козьем болоте. Дружка да свашка — топорик да плашка

Топоним «Козье болото» известен Петербургу издавна. Козьи болота, или выпасы для мелкого домашнего скота, существовали в нескольких районах города. В основном эти названия были народными, их происхождение уходило далеко в глубь веков, в допетербургскую историю. Но некоторые из них закрепились в качестве официальных городских топонимов. Например, на картах и планах Петербурга нескольких десятилетий, вплоть до 1849 года, Козьим болотом называлась территория современной площади Кулибина в старинной Коломне.

Еще одно Козье болото находилось под стенами возводимой Петропавловской крепости, посреди Троицкой площади, там, где в самом начале петербургской истории возник первый городской рынок. Он назывался Обжорным. Вскоре рынок перенесли на новое место, туда, где он благополучно существует до сих пор. Тогда же у него появилось и другое, более благозвучное название — Сытный. Но память о первоначальных торговых лавках на Троицком поле осталась. В то время рынок, кроме основных своих обязанностей — торговых, — выполнял и другие функции. Здесь объявлялись царские указы, зачитывались распоряжения градоначальников. Здесь же, на установленном посреди рынка деревянном эшафоте, производились казни. Ритуал совершался публично, на казни стекались толпы народа, тела казненных долгое время оставались выставленными на всеобщее обозрение. Дело было привычным, будничным. С другой стороны, смерть в простом народе воспринималась как сакральное таинство. А по значению это событие приравнивалось к обручению, свадьбе. В сознании обыкновенного христианина смерть и была обручением, но не земным, а небесным. Потому-то в фольклоре и ставятся в один смысловой ряд атрибуты смерти — топор и плаха с обязательными свадебными персонажами — свахой, традиционно занимающейся устройством браков, и распорядителем на свадьбе — дружкой.

Остается добавить, что и на новом месте Сытный рынок сохранил свою печальную славу. Он продолжал служить местом казней и наказаний. Последняя в России публичная казнь на эшафоте Сытного рынка была произведена только в 1764 году. 15 сентября здесь был обезглавлен подпоручик Смоленского полка Василий Яковлевич Мирович, предпринявший безумную попытку освободить из Шлиссельбургской крепости и возвести на престол опального императора Иоанна Антоновича.

Взять за Фаберже

Купец 1-й гильдии, потомственный почетный гражданин Петербурга, мануфактур-советник Карл Фаберже родился в Петербурге. Он был потомком семьи гугенотов, некогда вынужденной покинуть Францию, долгое время скитавшейся по Европе и осевшей в конце концов при Петре I в России. В 1872 году Фаберже возглавил ювелирную фирму, основанную на Большой Морской улице, 11, его отцом Густавом Петровичем Фаберже в 1842 году. Фирма процветала. Ее филиалы успешно работали в Москве, Одессе, Киеве и Лондоне. В 1885 году Карл Фаберже уже состоял в звании поставщика высочайшего двора и оценщика Кабинета Его Императорского Величества. В 1911 году он был назначен на должность придворного ювелира.

В 1898 году Карл Фаберже приобрел участок № 24 на Большой Морской улице, где в 1899–1900 годах по проекту своего племянника, академика архитектуры К. К. Шмидта, возвел импозантное здание для фирмы.

Фольклорный цикл о легендарных поделках Фаберже можно начать с капризной выходки его внучки, которая однажды взглянула на подаренного ей дедом миниатюрного слоника из уральского родонита и сказала: «Вот если бы ты привел мне живого слоника». В тот же день во двор дома на Большой Морской был доставлен слон из городского зверинца, который целую неделю радовал маленьких обитателей дома. Между тем производство ювелирных изделий из редких минералов и драгоценных металлов было поставлено, что называется, на широкую ногу. В фирме работало около шестисот мастеров, многие из которых были выпускниками Центрального училища технического рисования барона А. Л. Штиглица. В ассортименте ювелирной фирмы, кроме подарочных украшений из золота и драгоценных камней, были столовые, туалетные и письменные приборы, табакерки, портсигары и многие другие высокохудожественные предметы аристократического быта. Все изделия Фаберже отличались тончайшим изяществом и мастерством исполнения.

Миниатюрные копии императорских регалий на мраморном пьедестале. Конец XIX в. Фирма П. К. Фаберже

Очень скоро образ безделушки, изготовленной мастерами его фирмы, в городском петербургском фольклоре приобрел нарицательный, метафорический характер. «Изделием Фаберже» могли назвать красавицу, за ее редкое изящество, молодого человека за болезненную бледность, ребенка — за необыкновенно тонкие черты лица. Говорят, так называли великого князя Дмитрия Павловича, который родился таким хиленьким, что его купали в бульоне и укутывали ватой.

Особую известность фирме принесли подарочные пасхальные яйца, идея изготовления которых принадлежала одному из трех сыновей Карла Фаберже — Агафону. Только для императорской семьи их было сделано более пятидесяти. На сегодняшний день известна судьба сорока двух. Остальные вроде бы бесследно исчезли в неразберихе революционных лет.

Разговоры о пасхальных яйцах Фаберже не сходили с уст петербуржцев. Обладание ими иногда превращалось в навязчивую идею избалованной публики. О них рассказывали были и небылицы. Рождались легенды и даже анекдоты. Одно время в Петербурге всерьез говорили о том, что мастер собирается изготавливать «Квадратные яйца». Слух дошел до императора. Ювелир был приглашен во дворец. Пришлось объясняться. Оказывается, Карлу Фаберже так надоели вопросы о том, каким будет следующее пасхальное яйцо для императора, что однажды он раздраженно бросил в ответ: «Квадратное». Блестящий оксюморон, достойный находиться в одном ряду с такими шедеврами русского языка, как «живой труп» или «жар холодных числ», был подхвачен высоколобыми интеллектуалами и долгое время верой и правдой служил многочисленным салонным остроумцам.

В 1918 году Карл Фаберже покинул Россию. Но и за рубежом он не смог избавиться от шлейфа самых невероятных мифов. После того как два его других сына — Александр и Евгений — организовали в Париже ювелирную фирму «Фаберже и К°», в советской России родилась легенда о том, что небезызвестный Арманд Хаммер за огромные деньги договорился с руководством большевистского ЧК, получил личное клеймо Фаберже, после чего организовал подпольную ювелирную мастерскую, которая и наводнила весь мир поддельными яйцами Фаберже.

Между тем искусство Фаберже, долгое время находившееся в его Отечестве в полном забвении, в современном Петербурге нашло, наконец, достойных почитателей. Каждое вновь обнаруженное изделие мастера безоговорочно объявлялось шедевром и образцом для подражания. Одновременно все более востребованным в фольклоре становилось и имя великого ювелира. Его самого стали называть «Курицей, несущей золотые яйца», а вместо «Взять за яйца», что на жаргоне означает «привлечь к ответственности», теперь все чаще употребляют изящный, как сама ювелирная безделушка, эвфемизм: «Взять за фаберже».

вЛИАПаться

Скорее всего, каламбур «вЛИАПаться», основанный на звуковом сходстве со словом «вляпаться», в значении «попасть в скверную историю», связан с необыкновенной сложностью обучения, о которой не подозревают, но с которой уже на первом курсе сталкиваются студенты такого серьезного технического вуза, как Академия космического приборостроения, в недавнем прошлом — Ленинградский институт авиационного приборостроения. Она расположена рядом с Поцелуевым мостом на правом берегу Мойки, в одном из зданий, построенных в 1840-х годах для Конногвардейского полка архитектором И. Д. Черником.

Свою историю Академия ведет с 1941 года. Тогда в Ленинграде был открыт институт, хорошо знакомый ленинградцам по аббревиатуре ЛИАП. К этой родной и привычной аббревиатуре, которая так легко поддавалась осмеянию, тяготеют и сегодняшние студенты Академии. Какие только расшифровки не предлагают они. Это и «Ленинградский Институт Алкоголиков-Профессионалов», и «Лепят Инженеров — Алкоголики Получаются», и даже: «Из ЛИАПа можно вылететь и в нелетную погоду». Чего здесь больше — зубоскальства, издевательства над неудачниками или добродушной самоиронии, судить трудно. Институт всегда пользовался повышенной популярностью среди абитуриентов и их родителей.

Вошь да крыса до Елагина мыса

В северной части дельты Невы находится Елагин остров. Это один из самых известных островов Петербурга. Свое название он получил после 1777 года, по имени одного из первых владельцев — обер-гофмейстера императорского двора Ивана Перфильевича Елагина. Об этом времени сохранилась память не только в официальной топонимике острова, но и в фольклоре. Два старинных дуба у Елагина дворца до сих пор в народе называют «Елагинскими». Остров несколько раз менял свое название. Между тем первоначально, в 1703 году, он назывался Мишиным, или Михайлиным. На старинных шведских и финских картах так и обозначено: Мистула-саари, что в буквальном переводе означает Медвежий остров. Возможно, так его называли финские охотники, по аналогии с названиями других островов дельты Невы: Заячий, Лосиный (ныне Васильевский), Кошачий (ныне Канонерский), Вороний (ныне Аптекарский) и так далее. Но вот как объясняет происхождение этого названия легенда, пересказанная Столпянским.

«В одну из светлых майских ночей 1703 года маленький отряд преображенцев делал рекогносцировку на островах дельты Невы. Осторожно шли русские солдаты по небольшому крайнему ко взморью островку, пробираясь с трудом в болотистом лесу. Вдруг послышался какой-то треск. Солдаты остановились, взяли ружья на приклад и стали всматриваться в едва зеленеющие кусты, стараясь разглядеть, где же притаились шведы. И вдруг из-за большого повалившегося дерева, из кучи бурелома с ревом поднялась фигура большого серого медведя. „Фу, ты, пропасть, — вырвалось у одного из русских, — думали шведа увидеть, а на мишку напоролись, значит, остров этот не шведский, а Мишкин“».

Вид Елагина дворца. К. П. Беггров. 1823 г.

Во второй половине XIX века Елагин остров превратился в район загородных великосветских гуляний. Особенно полюбилась петербургской знати западная стрелка Елагина острова, или Елагин мыс, на который специально съезжались романтически настроенные горожане, чтобы полюбоваться великолепным зрелищем захода солнца. Между тем, соседствуя с тянущимися вдоль всего побережья Невской губы беднейшими рабочими поселками пивоваренных и бумагопрядильных фабрик, ситцевых и деревообделочных предприятий, судостроительных и металлообрабатывающих заводов, остров являл собой резкий контраст между аристократической роскошью одних районов города и беспросветной нищетой других. На этом фоне и родилась известная пословичная формула бедности, вошедшая в золотой фонд петербургской городской фразеологии: «Вошь да крыса до Елагина мыса».

ВПСС

Ленинградский композитор, общественный деятель, народный артист СССР, депутат Верховного совета СССР нескольких созывов, лауреат Ленинской и Сталинской премий Василий Павлович Соловьев-Седой был подлинным любимцем партии и народа. Его называли мастером советской песни. Такие известные песни, как «Соловьи», «Вечер на рейде», и многие другие стали подлинно народными. Особенно много произведений композитор посвятил своему любимому городу. Музыкальный образ Ленинграда невозможно представить без песенного творчества Соловьева-Седого. Даже его знаменитая песня «Подмосковные вечера», согласно легенде, первоначально была посвящена Ленинграду. Припев ее будто бы звучал так: «Если б знали вы, как мне дороги ленинградские вечера…». Просто одному высокому московскому чиновнику песня так понравилась, что тут же было велено заменить «ленинградские вечера» на «московские» — или «подмосковные», чтобы не нарушить ритм.

Впрочем, скорее всего это не более чем красивая ленинградская легенда. На самом деле песня писалась для кинофильма «Спартакиада народов СССР», которая проходила в Москве, да и слова песни принадлежат московскому поэту Михаилу Матусовскому.

Соловьев-Седой был сыном своего времени, преданным членом коммунистической партии. Не зря его полные инициалы, почти совпадающие с известной аббревиатурой, которой в советское время мы привычно называли единственную в стране партию, заменили композитору его собственное имя. Среди близких друзей его с уважением величали коротко и определенно: «ВПСС».

Надо сказать, что и сам Василий Павлович был не прочь поиграть словами. Особенно если они услаждали его профессиональный слух музыкальными ассоциациями. В свое время в композиторской среде был популярен анекдот о встрече Соловьева-Седого с композитором Вано Мурадели. «Вано, — приветствовал его Василий Павлович, — ведь ты не композитор». — «Почему?» — удивился тот. — «У тебя все не так. Даже в фамилии. Смотри сам. Вместо „Ми“ у тебя „Му“, вместо „Рэ“ — „Ра“, вместо „До“ — „Де“, вместо „Ля“ — „Ли“».

Да и подпись Василия Павловича Соловьева-Седого, говорят, представляла собой графическую транскрипцию музыкальной гаммы: ФаСиЛя СиДо /ВаСиЛий СеДой/.

Всеволожские коты

Мало чем примечательный тихий город Всеволожск, расположенный в сорока двух километрах от Петербурга, вошел в петербургскую городскую мифологию благодаря любопытному выражению «Всеволожские коты», которое означает отвратительное утреннее похмельное состояние, когда рот обволакивает густой дух плохо переваренной вчерашней пищи, сдобренной дешевым вином. «Утром просыпаюсь, а во рту будто рота котов побывала». — «Небось всеволожских?»

Почему коты — понятно. Можно процитировать отрывок из воспоминаний командира взвода гатчинских «Синих кирасир» Владимира Трубецкого. Вот что говорит один из персонажей его «Записок кирасира»: «Moum sec cordon vert (марка сухого французского шампанского с зеленым ободком на горлышке бутылки. — Н. С.). Прекрасная марка! Да, да… и от нее никогда никаких котов не бывает. Пей в своей жизни только Moum, только sec и только cordon vert — всегда будешь в порядке. Об одном умоляю: никогда не пей никаких demi-sec (полусухое вино. — Н. С.). Верь мне, князь: всякий demi-sec, во-первых, блевантин, а во-вторых, такое же хамство как пристежные манжеты или путешествие во втором классе». Это насчет котов. С ними, как говорится, все ясно. Остается понять, почему их называют «всеволожскими».

На всякий случай напомним, что один из исторических районов Всеволожска официально называется Котовым полем. Этимология этого топонима не очень прозрачна. Если она не связана с какой-либо конкретной фамилией, а имеет отношение к некогда обитавшим здесь одичавшим городским котам, тогда все становится на свои места.

Встретимся у Шарлеманя

«У Шарлеманя» — это значит у ограды Летнего сада со стороны Михайловского замка, созданной по рисунку архитектора Людвига Ивановича Шарлеманя. История известного рода Шарлеманей характерна для Петербурга XVIII столетия. Отец Шарлеманя, опытный «резных и живописных дел мастер», впервые приехал в Петербург из Руана по приглашению императрицы Екатерины II. Он много работал в царскосельском Екатерининском и Зимнем дворцах и к концу жизни дослужился до звания академика орнаментальной скульптуры. У него было четверо сыновей, двое из которых — Иосиф и Людвиг — стали петербургскими архитекторами. Людвиг был младшим и потому назывался Шарлеманем-вторым.

Людвиг закончил Академию художеств и первые навыки в строительстве получил под руководством архитектора Луиджи Руска, работая у него архитектурным помощником при строительстве церкви Скорбящей Богоматери на Шпалерной улице. Из наиболее заметных самостоятельных работ Шарлеманя-второго до нашего времени сохранилось здание Александровского лицея на Каменноостровском проспекте, павильон «Чайный домик» в Летнем саду, здание пожарной части на Каменном острове и Министерская дача там же.

Решетка Летнего сада. Архитектор Л. И. Шарлемань. Фото до 1872 г.(?)

Однако самой известной оказалась его работа в области так называемой малой архитектуры. В 1826 году на Александровском чугунолитейном заводе по рисунку Шарлеманя-второго была отлита решетка, оформляющая южную границу Летнего сада со стороны Михайловского замка. Она не так величественна, как знаменитая ограда со стороны Невы, и в известном смысле находится в тени мировой славы своей старшей сестры, но среди истинных петербуржцев пользуется давней и заслуженной любовью. Ограда представляет собой чередующиеся звенья, украшенные изображением тонко моделированной головы Медузы Горгоны. В центре ограды находится вход в Летний сад со стороны Мойки, то есть со стороны города. Поэтому он пользуется наибольшей популярностью среди петербуржцев. Это давнее традиционное место встреч, которое со временем драгоценной жемчужиной вошло в свод городской фразеологии. Петербуржцы, назначая друг другу встречи у южного входа в Летний сад, говорят: «Встретимся у Шарлеманя». Никаких дополнительных уточнений эта формула не требует, а сама фраза стала высшим признанием заслуг как самого Людвига Ивановича Шарлеманя-второго, так и всех без исключения петербургских зодчих.

Вся Расея от Алексея до Алексея

Такой простой и трагической формулой в городском фольклоре обозначен двухсотлетний, петербургский, период российской государственности, границами которого служат судьбы двух русских царевичей с одинаковыми именами. В 1718 году в застенках Петропавловской крепости по личному указанию императора Петра I был замучен его сын, царевич Алексей Петрович, якобы за предательство его дела реформирования России, и ровно через двести лет, в 1918 году, вместе с отцом и сестрами был расстрелян собственным народом, предавшим династию Романовых, другой царевич — сын Николая II Алексей Николаевич.

История драматической жизни и трагической смерти царевича Алексея, старшего сына царя Петра I и его первой жены Евдокии Лопухиной, отличающаяся поистине шекспировским накалом страстей, — это, по существу, история взаимоотношений отца и сына. Так случилось, что чуть ли не с самого рождения ребенка они были чужими друг другу людьми. До восьми лет Алексей воспитывался в покоях матери и с детских лет впитал в свою душу лютую враждебность родителей друг к другу. Со временем Алексей, подстрекаемый ближайшими родственниками матери Лопухиными, начал активно выступать буквально против всех реформаторских начинаний отца в области политики, экономики, просвещения, чем вызывал еще большую ненависть Петра. С годами их отношения все более и более обострялись, что неминуемо должно было привести к трагической развязке. К тому времени семейный разлад выплеснулся на улицу и стал достоянием молвы. В народе с именем Алексея стали связывать надежды на освобождение от гнета петровских реформ.

Пик этого невиданного противостояния наступил в 1717 году, когда царевич вместе с любовницей, крепостной своего воспитателя Никифора Вяземского Ефросиньей, страшась отцовского гнева, бежал за границу. Но властная рука отца и монарха настигла его и там. Угрозами и обманом царевича вынудили вернуться в Россию и тотчас же заточили в Петропавловскую крепость, где в 1718 году, после нечеловеческих пыток, в которых лично участвовал сам Петр I, он скончался. По городу распространилась молва, что царевича придушили подушкой по личному приказанию отца. Еще одну легенду о смерти царевича Алексея записывает в своем «Table talk» («Застольных беседах») А. С. Пушкин. «Царевича Алексея положено было отравить ядом. Денщик Петра I Ведель заказал оный аптекарю Беру. В назначенный день он прибежал за ним, но аптекарь, узнав, для чего требуется яд, разбил склянку об пол. Денщик взял на себя убиение царевича и вонзил ему тесак в сердце». Наконец, сохранилась легенда, что Петр принес своего старшего сына в жертву Петербургу. И будто бы, если верить еще одной страшной легенде, сам, лично, отрубил голову своему сыну.

По указанию Петра царевича Алексея торжественно похоронили в еще недостроенном Петропавловском соборе. А когда величественный и прекрасный собор освятили, в народе стали говорить, что его колокольня не что иное, как кол на могиле непокорного царевича, дабы крамола, исходящая из его праха, никогда не смогла бы распространиться по Руси.

Другая, не менее драматическая, история произошла через двести лет. Царевич Алексей Николаевич родился в 1904 году, прожил всего тринадцать лет и просто не успел занять достойное место в петербургском городском фольклоре, хотя всеведущая молва заговорила о нем чуть ли не с самого его рождения. Странная, редкая и непонятная простому обывателю болезнь — гемофилия, постигшая мальчика и поначалу тщательно скрываемая от окружающих, породила в столице самые невероятные слухи. Одни говорили, что ребенок родился умственно отсталым; другие утверждали, что он подвержен эпилептическим припадкам и поэтому родители якобы боятся показываться с ним на людях; третьи, ссылаясь на некие авторитетные источники, доверительно сообщали, что наследник престола — жертва анархистской бомбы.

Между тем, если не считать ужасной и непредсказуемой болезни, он был обыкновенным ребенком, ласковым и общительным, любимцем всей многочисленной семьи и дворцовой челяди. С ранних лет он старательно готовился к обязанностям государя. Отец настоятельно требовал его обязательного присутствия во время всех официальных государственных церемоний, на военных учениях и парадах, а с началом Первой мировой войны, будучи Верховным главнокомандующим, Николай II велел поставить в своей комнате в Ставке койку для наследника.

К тому времени в мальчике резко обострились внутренние противоречия, доселе не мучившие его. В монаршей семье существовал негласный обычай, который никогда не подвергался сомнению ни детьми, ни родителями. Семья была двуязычной и поэтому с русским папой дети разговаривали по-русски, а с немецкой мамой, соответственно, по-немецки. Это было так естественно и романтично. Но война, в результате которой Россия и Германия стали непримиримыми врагами, все смешала и перепутала в слабой, неокрепшей душе ребенка. До нас дошел не то анекдот, не то легенда о том, как один генерал, проходя коридорами Зимнего дворца, повстречал плачущего наследника престола. Генерал погладил мальчика по голове и спросил: «Кто тебя обидел, малыш?» И цесаревич сквозь слезы ответил: «Когда русских бьют, папа плачет. Когда немцев бьют, мама плачет. А когда мне плакать?»

Цесаревич погиб от рук большевиков вместе со своими родителями и сестрами в подвале дома Ипатьева в Екатеринбурге. В ночь с 16 на 17 июля 1918 года все они были расстреляны. Сохранилась странная легенда о лиственнице, посаженной в Дивееве в год рождения царевича Алексея, предсказанного блаженной Пашей Саровской во время поклонения царской семьи мощам святого Серафима. Едва дерево прижилось, как люди стали обламывать кусочки его коры на память. К 1918 году ствол приобрел цвет запекшейся крови.

Сохранилось множество легенд о чудесном спасении царевича Алексея от гибели. Но все они не петербургского происхождения и потому в рамки нашего очерка не укладываются.

Всякий сам себе Исаакий

Так, по аналогии с известной пословицей «Сам себе голова», иронически говорится о небольшом руководителе, начальнике, для которого собственная значимость превыше всего. Поговорка появилась благодаря Исаакиевскому собору. С одной стороны, это было самое большое сооружение города, с другой — значение его в истории петербургского зодчества всегда оставалось довольно спорным.

История строительства Исаакиевского собора восходит к эпохе Петра Великого, который родился в день поминовения Исаакия Далматского, малоизвестного на Руси византийского монаха, некогда причисленного к лику святых. В 1710 году в честь своего святого покровителя Петр велит построить в Петербурге деревянную Исаакиевскую церковь. Она находилась в непосредственной близости к Адмиралтейству и была, собственно, даже не церковью, а «чертежным амбаром», в восточной части которого водрузили алтарь, а над крышей возвели колокольню.

В 1717 году на берегу Невы, западнее Адмиралтейства, по проекту архитектора Г. И. Маттарнови начали строить новую, уже каменную Исаакиевскую церковь. Но из-за досадной ошибки в расчетах грунт под фундаментом начал оседать, и церковь пришлось срочно разобрать. В 1768 году Екатерина II, всегда считавшая себя политической и духовной наследницей Петра, начала возведение нового Исаакиевского собора по проекту архитектора Антонио Ринальди. Собор строился на новом месте, сравнительно далеко от берега. Он облицовывался олонецкими мраморами, яркий, праздничный и богатый вид которых, по мнению современников, достаточно точно характеризовал «золотой век» Екатерины. Но строительство затянулось, и к 1796 году — году смерти Екатерины — собор был построен лишь до половины.

Павел I сразу после вступления на престол приказал передать мрамор, предназначенный для Исаакиевского собора, на строительство Михайловского замка, а собор достроить в кирпиче. Нелепый вид кирпичной кладки на мраморном основании рождал у обывателей дерзкие сравнения и опасные аналогии. В столице появилась эпиграмма, авторство которой фольклор приписывает флотскому офицеру Акимову, поплатившемуся за это жестоким наказанием плетьми и каторжными работами в Сибири:

Двух царствований памятник приличный:

Низ мраморный, а верх кирпичный.

В разных вариантах петербуржцы пересказывали опасную эпиграмму, прекрасно понимая, что символизируют «низ мраморный» и «верх кирпичный».

В 1809 году Александр I объявил конкурс на проектирование нового Исаакиевского собора, а 26 июня 1818 года произошла его торжественная закладка. Проект создал молодой французский архитектор Огюст Монферран, за два года до этого приехавший в Россию.

Строительство собора завершилось только через сорок лет, в 1858 году. В России даже появилась пословица, связанная с таким долгим сроком. Она приводится в «Словаре псковских пословиц и поговорок». Оказывается, чтобы представить себе грандиозность дела, которое наконец-то завершилось, достаточно сказать: «Исаакиевский собор построился». Ко всему, он казался излишне тяжелым и грузным в своей пышности, за что одновременно со сравнительно лестным микротопонимом «Мраморный» в народе он назывался еще и «Чернильницей». Он и в самом деле напоминает перегруженный излишествами монументальный настольный чернильный прибор. Теперь, по прошествии стольких лет, когда страсти более или менее улеглись, можно только догадываться, что «Чернильница» далеко не самое единственное и не самое обидное прозвище, брошенное в громаду собора.

Вид площади между Исаакиевским собором и Адмиралтейством. B. C. Садовников. 1847 г.

И в самом деле, появление Исаакиевского собора в ансамбле главных площадей Петербурга сразу же вызвало общественный протест, переросший в полемику, длящуюся до сих пор. Особенно острое критическое отношение к нему было у современников Монферрана, затем оно начало постепенно затухать, чуть ли не через сто лет неожиданно ярко на короткое время вспыхнуло вновь во время пресловутой борьбы с космополитизмом и, наконец, вовсе исчезло в наши дни, когда в сотнях путеводителей и буклетов, проспектов и открыток собор предстает чуть ли не символом Петербурга, его архитектурной доминантой наряду с Адмиралтейством и Медным всадником, оградой Летнего сада и Стрелкой Васильевского острова. И если говорят о недостатках собора, то вскользь, мимоходом, и этих замечаний так мало, что они бесследно растворяются в море восторженных эпитетов.

Между тем, по мнению многих исследователей, масса собора, удручающе огромная, несоразмерная ни с человеком, ни с окружающими постройками, не может считаться признаком хорошего тона в городе, где именно эти качества всегда ложились в основу всякого проектирования. Да и соотношение объемов между собой не поддается никакой логике. Специалисты не раз отмечали, что прекрасный сам по себе вызолоченный купол покоится на очень высоком по отношению к основному объему барабане, отчего не кажется ни величественным, ни монументальным. А посаженные по сторонам барабана курьезные колоколенки вообще представляются карикатурой на традиционное русское пятиглавие. Собор, как отмечают почти все источники до 1950-х годов, излишне тяжел, грузен в своей пышности и диссонирует с классической архитектурой окружающего пространства. И вправду, перефразируя рассматриваемую нами поговорку, можно сказать, что и «Исаакий сам себе Исаакий».

Где соль, там и Перетц

Формальный смысл этого широко известного в свое время в Петербурге каламбура, остроумно обыгрывающего фамилию херсонского купца 1-й гильдии корабельного подрядчика Абрама Израилевича Перетца, восходит к высказыванию древнеримского поэта Квинта Энния, который утверждал, что «хорошее слово — это слово, в котором есть соль», то есть пряность, острота, пикантность, перец. В переносном смысле то же самое можно сказать о деятельности человека, о его заразительно активном отношении к любому делу, человеку, не терпящему скуки, равнодушия, пресности.

Таким человеком в Петербурге считали Перетца. Его хорошо знали. В начале XIX века он был одним из владельцев дома № 15 по Невскому проспекту. Газеты писали, что он «человек был ученый, знал разные иностранные языки, одевался и жил по гражданским обычаям». Для современных читателей поясним, что упоминание «гражданских обычаев» здесь вовсе не случайно. В то время они выгодно отличались от обычаев религиозных, по которым жили многие питерские иноверцы. Наряду с судостроением предприимчивый купец попутно занимался торговлей солью, преуспев в этом и став крупным поставщиком царского двора. Не случайно в городском фольклоре имя Перетца стало нарицательным. Его всегда умело использовали, когда хотели противопоставить бурную радость жизни смертельной скуке и нудному прозябанию. В общем, как сказал Иисус Христос своим ученикам: «Вы соль земли». Значит, во всем должна быть соль. А там, где есть соль, обязательно должен быть перец.

Глеб-гвардии Семеновский полк

Сразу оговоримся, что ни к петербургскому лейб-гвардии Семеновскому полку, ни вообще к императорской гвардии никакого отношения эта фраза не имеет. Она обыгрывает сходство названия полка с именем известного ленинградского поэта.

Глеб Сергеевич Семенов был одним из руководителей первого литературного объединения, или ЛИТО, как их стали называть впоследствии, появившегося в послевоенном Ленинграде при Дворце пионеров имени Жданова. Среди студийцев были такие известные впоследствии поэты, как Нина Королева, Лев Куклин, Владимир Британишский, Александр Городницкий. До сих пор в литературных кругах их называют поэтами «первого глебовского разлива».

Особенно яркий расцвет эта форма общественной жизни получила во времена так называемой хрущевской оттепели. Многочисленные литературные поэтические объединения успешно функционировали при редакциях практически всех крупных городских журналов и газет, при дворцах и домах культуры, в институтах, на заводах и фабриках. Особенно известным в Ленинграде было ЛИТО в Горном институте, которым также руководил Глеб Сергеевич. Занятия его объединения в Ленинграде назывались «Собраниями ГЛЕБ-гвардии СЕМЕНОВского полка».

Со слов Владимира Британишского известна легенда о том, как появился этот каламбур. В ту пору в Горном институте учился один из членов семеновского ЛИТО Александр Городницкий. Будто бы однажды, встретив его в горняцкой форме, Семенов воскликнул: «А ты, брат, выглядишь как поручик!» — «Глеб-гвардии Семеновского полка!» — с готовностью отозвался начинающий поэт и весело щелкнул каблуками.

В то время среди ленинградской литературной молодежи пользовались популярностью еженедельные встречи «Литовцев», или, как они сами себя называли, «Гопников», при газете «Смена». Самоназвание было не случайным. Руководил занятиями поэт Герман Борисович Гоппе. Молодежь собиралась на поэтические чтения во Дворце культуры имени Ленсовета, во главе которых стояла Елена Рывина, занятия при Союзе писателей у Вадима Шефнера, в редакции газеты «На страже Родины» у Всеволода Азарова и многие другие.

Закат ленинградских литературных объединений пришелся на конец «хрущевской оттепели». По одной из версий, это случилось, когда по распоряжению КГБ был уничтожен второй ритопринтный сборник стихов поэтов Горного института. Как вспоминал в 1992 году в одном из своих стихотворений А. Городницкий: «Наш студенческий сборник сожгли в институтском дворе, / В допотопной котельной, согласно решенью парткома». По другой версии, горняцкое ЛИТО было разогнано из-за стихотворения Лидии Гладкой, посвященного венгерским событиям 1956 года:

Там красная кровь — на черный асфальт,

Там русское «Стой!» — как немецкое «Halt»!

«Каховку» поют на чужом языке,

И наш умирает на нашем штыке.

Постепенно стали закрываться и другие ЛИТО. Дольше всех продержались заводские литературные объединения. Они составляли наиболее ортодоксальную, официальную часть молодой поэзии Ленинграда, и поэтому соответствующие органы возлагали на них некоторые надежды.

Голодай да холодай, а колоднику отдай

Голодаем до середины 1920-х годов назывался остров, расположенный к северу от Васильевского острова и отделенный от него рекой Смоленкой. В 1925 году он был переименован в остров Декабристов. Происхождение первоначального названия острова, овеянное легендами и преданиями, видимо, следует отнести ко второй половине XVIII века. По одной из легенд, в то время участком земли на острове владел английский врач Томас Голлидей. Им была выстроена фабрика, рабочие которой, измученные тяжким трудом и полуголодным существованием, будто бы и окрестили остров Голодаем. Большинство историков считает, что это предание наиболее правдоподобно объясняет название острова. Но некоторые утверждают, что такое название произошло от шведского слова «халауа», что значит «ива», или от английского «холидэй» — святой день или праздник, потому что английские купцы вместе со своими семьями будто бы ездили сюда по воскресеньям на отдых.

Остров Голодай. Фрагмент плана Санкт-Петербурга. 1901 г.

Журналист Андрей Чернов в своей книге «Скорбный остров Гоноропуло» выдвигает еще одну версию, которая легко может превратиться в легенду. На острове, утверждает он, в свое время был построен острог для содержания преступников, осужденных на тяжелые работы. Заключенные существовали в основном на подаяния горожан. Для этого их, закованных в цепи и кандалы, под охраной, время от времени водили по улицам города. «Голодай да холодай, а колоднику отдай», — говорили в старом Петербурге. От слова «голодарь», или «голодай», что, по Далю, означает «голодный», и произошло якобы название острова. Память об этом остроге, будто бы и в самом деле существовавшем, сохранилась в названии юго-восточной части острова Голодай, вблизи современной Уральской улицы. Местные жители называют ее «Винный городок», то есть место, где содержались осужденные «по винам своим».

Современное название острова связано с одной из версий о месте захоронения казненных декабристов. Упомянутый в названии книги Чернова остров Гоноропуло, так же как еще два незначительных по величине острова — Жадимировского и Кашеварова, до начала XX века существовали к северо-западу от острова Голодай. Затем водные протоки были засыпаны, и три острова слились в один. Среди петербуржцев ходили упорные слухи, что на острове Гоноропуло существовало безымянное кладбище, не отмеченное никакими надмогильными холмами, крестами или памятниками. Будто бы на это кладбище свозили и предавали там земле трупы умерших от венерических болезней, самоубийц и казненных преступников — всех тех, кому церковь отказывала в ритуальном погребении. Именно там будто бы и были погребены тела пяти казненных государственных преступников, стоявших во главе восстания декабристов.

Гороховое пальто

В 1866 году при петербургском градоначальнике было создано особое отделение полиции, которое должно было заниматься борьбой с революционным движением в Петербурге. Новый сыскной орган был назван Охранным отделением и размещен в доме градоначальника на Гороховой, 2. Первоначально штат сотрудников Охранного отделения, или «Охранки», как его называли обыватели, составлял всего 12 человек. Однако у него имелось достаточное количество полицейских агентов для наружного наблюдения, филеров, или «собирателей статистики», как называл их М. Е. Салтыков-Щедрин. Поведение филеров, по свидетельству современников, было наглым и беззастенчивым, а их одежда отличалась одинаковым цветом и покроем. Тот же Салтыков-Щедрин в «Современной идиллии» писал: «Щеголь в гороховом пальто, в цилиндре — ходит по площадям и тросточкой помахивает». В обиходной речи городских обывателей их так и называли: «Гороховое пальто», хотя и не вполне понятно по какому признаку — по цвету шинельного сукна или по названию улицы Гороховой, где они служили.

Со временем идиома «Гороховое пальто» стала синонимом вообще всех официальных и нештатных добровольных осведомителей и провокаторов, как бы они ни одевались и где бы ни служили.

Между тем, по мнению некоторых исследователей, выражение «Гороховое пальто» восходит к пушкинской «Истории села Горюхина», где упоминается некий сочинитель Б. «в гороховом пальто». Кого Пушкин пытался скрыть под литерой «Б», секретом для его современников не было. Все тотчас узнавали в нем пресловутого Фаддея Булгарина — журналиста и писателя, известного своими откровенными доносами и связью с тайным политическим сыском.

Кстати, традиции доносительства так прочно укоренились в издательской практике, что в фольклоре появились примеры, когда редакции некоторых общественных журналов едва ли не отождествлялись с полицейским Охранным отделением. Известно, что «правопреемником» Булгарина по части доносительства в конце XIX — начале XX века стал небезызвестный издатель «Нового времени» А. С. Суворин. Его выступления в защиту самодержавия очень скоро превратили «Новое время» в рупор черносотенцев, а его самого — в нештатного сотрудника Охранного отделения. В 1908 году в журнале «Сатирикон» был опубликован характерный анекдот: «Барышня, дайте № 59–99. „Новое время“… Что?.. Охранное отделение? Да я просил „Новое время“… Впрочем, все равно! Пусть кто-нибудь подойдет».

Гнусная традиция благополучно прижилась и в советской литературной жизни. Говорят, Ольга Федоровна Берггольц как-то напомнила об этом одному из руководителей ленинградской писательской организации 1930-х годов — секретарю партбюро Г. И. Мирошниченко. В то время, как один за другим были репрессированы шесть секретарей ленинградского отделения Союза писателей, Мирошниченко остался невредимым и преуспевающим. Многие догадывались об истинных причинах такого благополучия. Прошли годы. Был развенчан и осужден культ Сталина. По-прежнему успешный Мирошниченко благополучно дошел до своего пятидесятилетнего юбилея. И тут он получает телеграмму от Берггольц: «Привет вашей пятидесятой весне. Некто в пенсне». Намек на тесное сотрудничество юбиляра с НКВД, руководителем которого был Берия, носивший характерное, узнаваемое во всем мире пенсне, был прозрачен.

Утратило ли свою актуальность выражение «Гороховое пальто» — не знаю, но то, что оно прочно вошло в арсенал петербургского городского фольклора, очевидно.

Гостинодворская галантерейность, Апраксинская ловкость и Щукинские нравы

В XVIII–XIX веках Садовую улицу в народе чаще всего называли «Улицей рынков». И действительно, начиная с Гостиного двора, по обе ее стороны, и даже посреди улицы, прерывая и превращая ее в торговую площадь, тянулись большие и малые рынки: Апраксин, Щукин, Никольский, Мучной, Щепяной, Сенной, Александровский, Покровский, Лоцманский и другие, ныне совершенно забытые. Крупнейшими среди них были Гостиный и Апраксин дворы. Здесь сосредоточилась значительная часть всей городской торговли и задавался тон сложных и неоднозначных отношений между торговцами и населением. Здесь за долгие годы сложились свои, характерные обычаи и нравы, благодаря которым петербургская фразеология обогатилась многими крылатыми выражениями, вошедшими в повседневный словарь петербуржцев.

Так, например, в богатых лавках Гостиного двора родилась такая идиома, как «Гостинодворская галантерейность» — елейная, подобострастная навязчивая лакейская обходительность «Гостинодворских сидельцев», как в старину называли продавцов. При этом вовсе не исключалось и самое обыкновенное хамство. А. Ф. Кони вспоминает анекдот о продавцах ситников и калачей в галереях Гостиного двора. На укоризненное недовольство по поводу найденной в начинке тряпки торговцы качали головами: «А тебе за три копейки с бархатом, что ли?».

Следом за Гостиным двором, вдоль противоположной стороны Садовой улицы, находятся торговые ряды Апраксина двора. Вся эта территория в 1739 году была пожалована графу Ф. А. Апраксину и едва ли не сразу начала застраиваться деревянными лавками. Апраксин двор соседствовал с Щукиным рынком, который располагался вдоль Чернышева переулка. После разорения владельцев Щукина рынка оба торговые предприятия объединились. Вскоре здесь появились и каменные складские и торговые корпуса, количество которых к началу XIX века вместе с деревянными составило уже более полутысячи. В 1860-х годах вдоль Апраксина переулка и Садовой улицы по проектам архитекторов И. Д. Корсини и А. И. Кракау были построены новые торговые корпуса.

Апраксин двор пользовался в Петербурге огромной популярностью, хотя по сравнению с Гостиным двором был менее респектабельным. Вот и современная частушка о знаменитой «Толкучке» — толкучем рынке, который одно время успешно функционировал на территории «Апрашки», как теперь называют в обиходной повседневной речи Апраксин двор, говорит о том же:

Не ходи в Апраксин двор,

Там вокруг на воре вор.

Отправляйся на Сенную,

Там обвесят и надуют.

Между прочим, «Толкучка» на территории Апраксина рынка появилась не сегодня. Она была здесь и в XVIII, и в XIX, и в начале XX века, и после революции. Вот фольклорное свидетельство не то о разорившемся крестьянине, не то о голодном красноармейце:

Задача незадачная —

Ни палки на бугре.

Продал штаны удачно я

В Апраксином дворе.

Так или иначе, но именно эти два рынка — Апраксин и Щукин — заслужили характеристики, давно уже ставшие нарицательными: приказчичья «Апраксинская ловкость» и жуликоватые «Щукинские нравы».

Гурьевская каша

Представитель старинного графского рода, действительный тайный советник, член Государственного совета, сенатор и управляющий Кабинетом его императорского величества Дмитрий Александрович Гурьев был министром финансов в правительстве Александра I. Как утверждали современники, эту должность он получил исключительно благодаря поддержке всесильного фаворита императора, графа Аракчеева. Ни в обществе, ни в Государственном совете доверием Гурьев не пользовался, хотя и старался принять какие-то меры для стабилизации финансовых дел, расшатанных войной 1812 года. Многие считали, что Гурьев «обладал умом неповоротливым и ему трудно было удержать равновесие». В 1823 году он, ко всеобщему ликованию, подал в отставку. Пришлось это на время весенних пасхальных праздников, и в Петербурге родилась пословица: «Христос воскрес — Гурьев исчез».

Между тем имя Дмитрия Александровича прочно вросло в городскую мифологию не только благодаря обидной и, может быть, не вполне справедливой пословице. Во-первых, фамилия графа вошла в фольклорное название уникального столового сервиза, работа над которым была начата на Императорском фарфоровом заводе в бытность Гурьева министром финансов. Завод находился в ведении его министерства. Сервиз был задуман с размахом. Достаточно сказать, что он продолжал пополняться отдельными предметами вплоть до 1917 года. К этому времени их насчитывалось уже около четырех с половиной тысяч. Значительная часть этого гигантского фарфорового ансамбля за время советской власти была утрачена. Но то, что от него сохранилось — примерно 820 предметов, которые находятся в Большом Петергофском дворце, впечатляет и сейчас. Официально этот сервиз называется «Русский». На его тарелках изображены народы, населявшие в то время Россию, и уличные сценки из народной жизни. Но в кругах знатоков и специалистов он до сих пор носит фольклорное имя: «Гурьевский».

Д. А. Гурьев

Достойно носит имя своего изобретателя и широко известная в гастрономических летописях всего мира изысканная «Гурьевская каша» — манная каша, приготовляемая в керамическом горшке на сливочных пенках вместе с грецкими орехами, персиками, ананасами и другими фруктами. Говорят, ее изобретение Гурьев посвятил победе русского оружия над Наполеоном в Отечественной войне 1812 года.

В конце XX века фольклорное происхождение названия «Гурьевская каша» почти забылось, последнее считали скорее официальным наименованием широко известного кушанья. Зато в жаргоне это понятие приобрело другое значение, о котором нельзя не упомянуть. На тюремном языке «Гурьевская каша» означает избиение, в результате которого несчастная жертва теряет человеческий облик и приобретает совершенно бесформенный вид.

Даже из Купчино можно успеть

Купчино и в самом деле самый южный и наиболее отдаленный от центра города район Петербурга. Он раскинулся на месте старинного, еще допетербургского поселения Купсино, упоминаемого на шведских картах 1676 года. Его название имеет финно-угорское происхождение и никакого отношения к неким купцам, которые, согласно современным легендам, якобы селились здесь в первые годы строительства Петербурга, не имеет. В начале петербургского периода Купсино принадлежало Александро-Невскому монастырю, а затем было передано в собственность царевичу Алексею Петровичу. Возможно, уже тогда предпринимались неосознанные попытки русифицировать финское название. Во всяком случае, в документах того времени наряду с финским Купсино встречается и русский вариант названия — Купчино.

В 1960-х годах группа архитекторов под руководством Д. С. Гольдгора и А. И. Наумова разработала проект застройки Купчино, включенного к тому времени в городскую черту. В основу была положена традиционная для Петербурга строго геометрическая сетка пересекающихся улиц и проспектов. С севера на юг протянулись магистрали: улицы Фучика, Белы Куна, проспект Славы, улица Димитрова, Каштановая аллея (ныне Пловдивская улица), Дунайский проспект, улицы Ярослава Гашека и Олеко Дундича. Их пересекают улицы, названные в честь столиц восточноевропейских государств: Белградская, Будапештская, Бухарестская, Пражская, Софийская. Внутренний протест против такой безликой, скучной и утомительной топонимики вылился в попытку создания универсальных мнемонических формул для запоминания однообразных и монотонных названий. Для первой группы улиц: «Федя КУшал СЛАдко, Думая КАк ДУНю Гостинцем Одарить», для второй: «БЕЛка БУДет БУХанку ПРосто Сушить». Нельзя сказать, что попытка удалась вполне. Мнемоники оказались довольно неуклюжими. Но выглядят они убедительно, а главное, функции запоминания выполняют.

Тема удаленности Купчино от центра Петербурга породила целую серию крылатых слов и выражений, которые доминируют как в местном, так и в общегородском фольклоре. Самой подходящей для Купчино аббревиатурой считается обозначение далекого Китая — «КНР», которое знатоки расшифровывают: «Купчинская Народная Республика», или «Купчинский Новый Район». Да и вся народная микротопонимика ориентируется исключительно на дальние страны и далекие континенты: «Рио де Купчино», «Купчингаген», «Нью-Купчино» и даже «Чукчино». А весь так называемый большой Петербург в представлении купчинцев это «Граждане и гражданки от Купчино до Ульянки». «Даже из Купчино можно успеть», — шутят петербуржцы, когда хотят сказать, что времени еще вполне достаточно.

Но еще более, чем удаленность, купчинцев огорчает оторванность и даже некоторая изолированность их района, граничащая с отчуждением от метрополии. «Где родился?» — «В Ленинграде». — «А где живешь?» — «В Купчино». Ощущение провинциальной обособленности заметно даже в местной микротопонимике. Дома № 23 и 72 при въезде на Бухарестскую улицу в обиходе известны как «Купчинские ворота» в «Купчинград». Некоторой компенсацией за такую вынужденную ущербность выглядит, если можно так выразиться, «двойное гражданство», присвоенное себе купчинцами. Живут они на самом деле в Петербурге и только ночуют в Купчино, которое для них всего лишь «Спальный район».

Двадцать девять львов посадил архитектор Львов

Речь в этой поговорке идет об ограде особняка канцлера в правительстве Екатерины II А. А. Безбородко на правом берегу Невы. Ограда действительно состоит из 29 чугунных львов, сидящих на каменных тумбах и держащих в пастях тяжелые провисающие цепи, почему ее и называют «Львиной».

Особняк был возведен в 1783–1784 годах по проекту архитектора Джакомо Кваренги и представляет собой типичную для XVIII века загородную усадьбу с центральным объемом и двумя боковыми флигелями. Перед главным фасадом была устроена эффектная гранитная пристань с лестничным спуском, четырьмя гранитными сфинксами и гротом, служившим выходом из подземного хода, соединявшего особняк канцлера с Невой. Тогда же усадьбу и набережную разделила ограда, благодаря которой дачу Безбородко в Петербурге называют просто «Дом со львами».

В 1950-х годах в Ленинграде была популярна легенда о том, как один из этих знаменитых сторожевых львов однажды исчез со своего места в ограде дачи Безбородко. Будто бы он долго отсутствовал, а затем так же неожиданно появился. Если верить легенде, исчезнувший лев был обнаружен на чьей-то личной даче в одной из южных республик.

«Львиная ограда» перед особняком А. А. Безбородко. Современное фото

Между тем нет никаких оснований утверждать, что автором «Львиной ограды» был архитектор Николай Александрович Львов, хотя и есть документальные свидетельства того, что Львов помогал Кваренги в устройстве сада перед главным фасадом особняка. Скорее всего, рассматриваемая нами поговорка не более чем искрометная игра слов, основанная на абсолютном сходстве фамилии архитектора с названием хищного царственного животного, скульптурное изображение которого было необыкновенно популярным в эпоху петербургского классицизма.

В середине XIX века дача Безбородко принадлежала известному меценату Г. А. Кушелеву. Особняк в художественной и литературной среде Петербурга приобрел новое имя: «Кушелева дача», хотя вся местность вокруг продолжала именоваться «Безбородкиным садом». Недалеко от дачи, на пруду, ныне оказавшемся на закрытой заводской территории, до настоящего времени сохранился купальный павильон, предназначенный для самой государыни Екатерины II. Согласно преданиям, Екатерина по дороге к купальне любила останавливаться у своего любимца князя А. А. Безбородко.

Дистрофия Шротовна Щей-Безвырезовская

Так, с отчаяньем бросаясь в спасительную самоиронию, в шутку называли друг друга истощенные голодом и больные дистрофией блокадники. Напомним, что шрот, или жмых, — это измельченные и обезжиренные семена масличных растений, идущих на корм животным. Плитки спрессованного жмыха считались в то время чуть ли не деликатесом. О куске свиной вырезки в наваристых довоенных щах уже давно было забыто. В блокадном городе было съедено все живое: собаки, кошки, голуби, воробьи. Оставались только крысы. Но в один прекрасный день они все покинули город. Ленинградцы с ужасом утверждали, что крысы, обладая недюжинным умом, ушли, потому что понимали, как сложится их судьба в голодном городе.

Еда становилась главным героем фольклора тех драматических дней. Удивительно, но, несмотря на чудовищный трагизм повседневного быта, мифология блокадного города сохранила неистребимый вкус к жизни, который особенно ощутим сейчас, по прошествии десятилетий: «Нет ли корочки на полочке, не с чем соль доесть?». Кашу, приготовленную из отрубей, блокадники называли «Кашей повалихой»; хвойный настой, изготовленный на спиртоводочном заводе — «Блокадным бальзамом»; тонкий кусок сырого эрзац-хлеба, смазанный легким слоем горчицы с солью, — «Блокадным пирожным»; капустные листы — «Хряпой».

Выдачей продовольственных пайков в блокадном Ленинграде распоряжался председатель Ленгорисполкома П. С. Попков. О пайках с горькой иронией говорили: «Получить попок». Но и таких пайков становилось все меньше и меньше. Раз в десять дней с разъяснением норм выдачи продуктов по ленинградскому радио выступал начальник управления торговли продовольственными товарами Андриенко. Каждое его выступление, которого с нетерпением и надеждой ожидали, ничего, кроме разочарования, не приносило. Очередная, как тогда говорили, «Симфония Андриенко» только раздражала голодных людей.

На глазах менялся смысл привычных понятий. Писатель И. Меттер вспоминает, что произнести зимой 1941 года: «Сто грамм» и ожидать, что тебя правильно поймут, было по меньшей мере глупо. На языке блокадников «Сто грамм» давно уже означало не привычную одноразовую меру водки, а стодвадцатипятиграммовый кусочек эрзац-хлеба, положенный по карточке.

С едой связаны и немногие, сохранившиеся в памяти блокадников анекдоты. Чаще всего это драгоценные образцы спасительной самоиронии. В холодной ленинградской квартире сидят, тесно прижавшись друг к другу, двое влюбленных. Молодой человек поглаживает колено подруги: «Хороша ты, душенька, но к мясу». В то время на всех фронтах Отечественной войны была хорошо известна армейская аббревиатура: «ППЖ». Все знали, что это «Походно-полевая жена». И только в блокадном Ленинграде этим сокращением называли суп в военторговской столовой. И расшифровывали аббревиатуру по-своему: «Прощай, Половая Жизнь».

Прозвище «Дистрофик» очень скоро стало известно не только в Ленинграде, но и далеко за его пределами. Эвакуированные из города блокадники, или, как их еще называли, «Выковыренные», вспоминают, что во многих населенных пунктах, куда они прибывали, как они сами выражались, «От своей блокады на чужой голод», были развешены лозунги: «Горячий привет ленинградцам-дистрофикам».

Журналист Лазарь Маграчев вспоминал, что некоторым категориям детей в самые голодные дни выдавали так называемое «УДП» — Усиленное Дополнительное Питание. Но и это не всегда помогало. С характерным блокадным сарказмом эту аббревиатуру расшифровывали: «Умрем Днем Позже». А в ответ придумали «УДР» — «Умрем Днем Раньше» — для тех, кто был лишен даже такого ничтожно маленького дополнительного пайка.

Появились далеко не единичные случаи каннибализма. До сих пор один из участков вблизи Михайловского замка в Петербурге называют «Людоедским кладбищем». На нем зарывали здесь же расстрелянных без суда и следствия ленинградцев, замеченных в этом страшном преступлении. По некоторым сведениям, их количество к концу блокады достигло чуть ли не 4 тысяч человек. На этом фоне чудовищным издевательством выглядело решение ленинградских властей к первомайским праздникам украсить витрины магазинов бутафорскими товарами — овощами, фруктами, кондитерскими и гастрономическими изделиями из пластмассы. Об этом петербуржцы узнали из записных книжек ленинградского школьного учителя Алексея Винокурова, недавно извлеченных из архивов КГБ и опубликованных. Он был расстрелян во время блокады за антисоветскую пропаганду. Такой пропагандой в то время считалось упоминание о подобных фактах даже в личных записях, хотя, как это следует из тех же записных книжек, люди открыто, с трудом скрывая неудовольствие, говорили об этом.

На улицах голодные ленинградцы обшаривали негнущимися пальцами карманы мертвецов в поисках спасительных и уже ненужных владельцу продовольственных карточек: «Умирать-то умирай, только карточки отдай». Они нужны были живым. Имеем ли мы моральное право с «высоты» нашей сытости осуждать истощенных и вконец ослабленных людей за это.

ДПП на ППД

В 1974 году вблизи Смольного, на площади Пролетарской Диктатуры, которую в народе прозвали «Площадью круглых дураков» и «Диким кругом», закончилось строительство нового Дома политического Просвещения, известного в городском фольклоре 1970–1980-х годов как «Крысятник» и «Дом инфекции». Дом строился по проекту архитектора Д. С. Гольдгора. С появлением здания питерская мифология обогатилась новой топонимической конструкцией: «ДПП на ППД» (Дом Политического Просвещения на Площади Пролетарской Диктатуры). Остается добавить, что зданию присущи черты архитектурного стиля, характерного для 1970-х годов, который среди специалистов получил прозвище «Романовский» по фамилии первого секретаря Ленинградского обкома КПСС того времени Григория Васильевича Романова.

Дурак умного догоняет, да Исаакий мешает

Эпоха тридцатилетнего царствования Николая I закончилась для России печально. Сокрушительное поражение в Крымской войне и последовавшая затем полная политическая изоляция требовали немедленного реформирования всего внутреннего устройства страны. Николай I это хорошо понимал, но ни сил, ни желания для этого у него уже не было. Чувствуя свою полную несостоятельность, он, если верить фольклору, выпросил у своего лейб-медика доктора Арендта склянку быстродействующего яда, взял с него слово о сохранении тайны и добровольно ушел из жизни. Реакция современников на смерть императора была полярно противоположной. Одни воспринимали его кончину как благо для страны, другие, напротив, считали, что Россия потеряла отца, благодетеля и заступника.

Так или иначе, но очень скоро, в 1859 году, в центре Исаакиевской площади Петербурга был установлен памятник Николаю I. Общий проект монумента принадлежал французскому архитектору Огюсту Монферрану, автору Исаакиевского собора, освященного годом ранее. Конную группу вылепил и отлил известный русский скульптор-анималист Петр Карлович Клодт, а пьедестал исполнили архитекторы Н. Ефимов и А. Пуаро и скульпторы Р. Залеман и Н. Рамазанов. Памятник представляет собой поднятого на дыбы коня с всадником, опирающегося на сложный многоярусный пьедестал, углы которого украшают четыре аллегорические женские фигуры: Мудрость, Слава, Правосудие и Вера. В Петербурге бытует легенда о том, что эти фигуры будто бы имеют портретное сходство с женой и тремя дочерьми Николая I. Для скульптуры Мудрости с зеркалом в руке, в котором должна была отражаться Правда, позировала якобы сама императрица Александра Федоровна. Вероятно, те же верноподданнические корни имеет и другая расхожая легенда — что у ангелов на фасадах Исаакиевского собора лица членов императорской семьи.

Впечатляет и фигура самого Николая I, представляющая собой блестящий скульптурный портрет тщеславного, ограниченного и самодовольного человека, безуспешно тщившегося быть похожим на своего великого предка — Петра I. Позже петербуржцы сравнивали этот образ с убийственной характеристикой, данной Николаю I Пушкиным: «В нем много от прапорщика и мало от Петра Великого».

Известна легенда о том, что бронзолитейщик, отливавший для памятника скульптуру Николая, на воротнике кителя императора будто бы отчеканил хорошо известное русское слово из трех букв, сопроводив его оттиском своего личного клейма. Поди проверь, так это, или нет. Высота монумента более 16 метров. Гораздо важнее, что эта легенда задала общий тон всей мифологии памятника.

Идея памятника состояла в том, что Николай следует за Петром I, продолжая его великое дело реформирования России. Однако еще до официального открытия монумента петербургские остроумцы обратили внимание обывателей на то, что памятники Петру Великому и Николаю I хоть и установлены на одной оси, и обращены в одну сторону, но отгорожены друг от друга мощной громадой Исаакиевского собора. Одно петербургское предание рассказывает, что уже на следующий день после открытия памятника Николаю I на сгибе передней правой ноги коня появилась доска с надписью: «Не догонишь!». Вскоре родилась поговорка, широко распространенная в городе: «Коля Петю догоняет, да Исаакий мешает». Затем появились и варианты этой поговорки, уничижительный: «Дурак умного догоняет, да Исаакий мешает» и нейтральный: «Правнук прадеда догоняет, да Исаакий мешает».

Надо сказать, что это не единственный пример эксплуатации фольклором композиционного решения Монферрана. Согласно одной из легенд, любимая дочь Николая I Мария сразу после открытия памятника отказалась жить в построенном отцом специально для нее Мариинском дворце, сославшись на то, что ей неприятно видеть, как отец гарцует на своем скакуне, повернувшись спиной к ее окнам, а значит, отвернулся от нее. Согласно другой легенде, через пятьдесят лет, когда Николай II решил подарить этот дворец своей возлюбленной, балерине Матильде Кшесинской, она тоже решительно отказалась от монаршего подарка, сказав при этом: «Два императора — Петр I и Николай I уже отвернулись от дворца, и мне не хотелось бы, чтобы их примеру последовал третий». Было ли это на самом деле, сказать трудно, но именно тогда Матильда Кшесинская начала строить собственный особняк на противоположном берегу Невы, почти напротив окон Зимнего дворца.

Торжественное открытие памятника императору Николаю I. В. Ф. Тимм «Русский художественный листок». 1859 г.

Между тем мифология памятника Николаю I продолжала набирать обороты. Однажды на его постаменте появилось граффити: «Далеко кулику до Петрова дня». Смысл этой старинной русской поговорки в XIX веке был хорошо понятен. Так говорили о тех, кому многого недостает до совершенства, кто не выдерживает сравнения с кем-либо. Известно, что кулик — птичка маленькая, да к тому же еще и болотная. Потому и «Всякий кулик свое болото хвалит». В общем, не орел. Но в данном контексте поговорка приобретала еще и дополнительное толкование. Дело в том, что с 9 марта по 29 июня на Руси действовал традиционный запрет охоты на дичь и кулики могли чувствовать себя в полной безопасности. Но только до 29 июня. А в этот день, известный на Руси еще и как Петров день, или день поминовения святого апостола Петра, был крещен сын царя Алексея Михайловича, будущий император Петр I. Вот такие ассоциации преследовали петербуржцев, когда они, оглядываясь по сторонам, вычитывали русскую поговорку, каким-то остроумцем выписанную на пьедестале памятника. Да, далеко, очень далеко было Николаю до Петра. Хотя, по иронии исторических судеб, формально и числились оба Первыми.

Судьба памятника в послереволюционное время едва не сложилась трагически. Он вошел в число памятников, которые, согласно ленинскому плану монументальной пропаганды, были неугодны большевикам и подлежали сносу. Сохранилась легенда о том, что в конце 1920-х годов большевики собирались вместо Николая посадить на коня у Исаакиевского собора маршала Семена Михайловича Буденного. Но передумали. Испугались, что не устоит конь на двух точках опоры и рухнет вместе с любимым народным героем Гражданской войны.

Дурочка из Фонарного переулочка

Скверная репутация переулка, который протянулся от набережной реки Мойки к набережной канала Грибоедова, начала складываться в конце XVIII века, когда его из Материальной улицы переименовали в переулок и назвали Фонарным, то ли из-за Фонарного питейного дома, то ли из-за фонарных мастерских, находившихся поблизости. Правда, до конца XIX века это название не вызывало непристойных ассоциаций, пока вдруг, по необъяснимой иронии судьбы, здесь не начали появляться один за другим публичные дома с «соответствующими им эмблемами в виде красных фонарей». Безобидные и даже вызывающие некоторую гордость фонари приобретали дурной смысл. Обеспокоенные домовладельцы обратились в Городскую думу с просьбой о возвращении переулку его первоначального названия. Дело будто бы дошло до императора. В резолюции Николая II, если верить легенде, было сказано, что «ежели господа домовладельцы шокированы красными фонарями на принадлежащих им домах, то пусть не сдают свои домовладения под непотребные заведения».

В 1870–1871 годах в Фонарном переулке по проекту архитектора П. Ю. Сюзора были построены так называемые народные «Фонарные» бани, принадлежавшие М. С. Воронину. В свое время бани были знамениты своим великолепным убранством — мраморными ваннами, зеркалами, пальмами. В народе их называли «Бани на Фонарях», или просто «Фонари». Бани пользовались популярностью. Однако слава о них ходила не самая лестная. Поговаривали о свальном грехе, о массовых оргиях и прочих шокирующих деталях запретного быта.

Все это вместе взятое создавало особую атмосферу, которой побаивались добропорядочные обыватели. Фонарного переулка сторонились. Он и в самом деле становился очагом уголовщины центрального района:

В Фонарном переулке труп убитого нашли.

Он был в кожаной тужурке с большой раной на груди.

Он лежит и не дышит на холодной земле.

Двадцать ран имеет на усталой голове.

Широко известно было в Петербурге и знаменитое «Дело Фонарного переулка», когда некими революционерами-экспроприаторами была ограблена повозка с огромной суммой банковских денег. Не обошлось без взрыва самодельных бомб, перестрелки с полицейскими и жертв среди мирных жителей. Все это лишь упрочило скандальную репутацию Фонарного переулка.

Даже в советское время, когда публичные дома с красными фонарями бесследно исчезли, а над баней был установлен неусыпный контроль пролетарской общественности, в городском фольклоре следы недавнего прошлого сохранились. До сих пор в адрес девочек сомнительного поведения в вызывающе коротких юбочках можно услышать питерскую дразнилку: «Дурочка с Фонарного переулочка».

Египетские казни

Городской транспорт, о роли и значении которого говорить не приходится, всегда находился в центре внимания фольклора. А поскольку требования к транспорту постоянно опережали его возможности, то и оценки были преимущественно отрицательные. Хвалить транспорт считалось неприличным. На появление каждого нового вида транспорта фольклор откликался мгновенно, а прозвища, пущенные в повседневный речевой оборот остроумными петербуржцами, оставались навеки в арсенале городской мифологии. В основном фольклор был связан с отвратительным качеством дорог. Еще старинные дилижансы в России остроумно прозвали «Нележансами», поскольку на разбитых ухабами русских дорогах ни сидеть, ни лежать в них было невозможно.

В сороковых годах XVIII века в Петербурге появились первые общественные кареты, официально названные омнибусами, что в буквальном переводе с латинского означало «для всех». Петербуржцы по достоинству оценили этот и в самом деле достаточно демократичный и дешевый вид транспорта. Но за дешевизну надо было расплачиваться большими неудобствами. Пассажиров набивалось так много, что слово «омнибус» быстро переделали в «Обнимусь». А по случайному совпадению количества вмещавшихся в омнибус людей с числом христианских воинов, замученных язычниками в армянском городе Севастии в 320 году, их окрестили: «Сорок мучеников».

Когда в Петербурге на смену омнибусам в 1907 году пришли автобусы, их подвергли столь же резкому остракизму. Первые два автобусных маршрута курсировали от Адмиралтейства до Царскосельского (ныне Витебского) и Балтийского вокзалов. Автобусы были нескольких типов: открытые, закрытые и двухэтажные. Пассажиры открытых машин страдали от выхлопных газов, закрытых — от нестерпимой тесноты, двухэтажных — от того и от другого, поскольку нижняя часть была тесной, а верхняя — империал — открытой. Но и те, и другие, и третьи одинаково страдали от чудовищной тряски. Не случайно езду на автобусах горожане окрестили «Египетскими казнями», вспоминая библейский рассказ о божьих карах, некогда постигших Древний Египет.

С началом Первой мировой войны автобусное движение в Петербурге прекратилось. Вновь к автобусам вернулись только в 1926 году. Впрочем, если судить по ленинградскому фольклору, условия езды на автобусах оставались те же. Автобусов было мало. В них было так же тесно. Об одном из них, курсировавшем по маршруту № 111 еще в 1970-х годах говорили: «Несется бешенный, скобарями обвешанный».

В последнее время на улицах города появились вместительные автобусы, прозванные за внешний вид «Чемоданами». Однако, как нам кажется, возникновение прозвища связано не только с внешними формами. Битком набитый салон автобуса и впрямь напоминает чемодан с плотно уложенными вещами.

Елисеев торгует, Мариинка танцует, Романов правит

Эта формула иллюзии здорового консерватизма и мечты о преемственности жизненных ценностей, окрашенной в яркие тона ностальгии по прошлому, не случайно родилась в Ленинграде. Она в буквальном смысле слова была спровоцирована обстоятельствами, которые не могли ускользнуть от пристального взгляда фольклора. Здесь, в Ленинграде, работал прославленный Театр оперы и балета имени С. М. Кирова, бывший Мариинский, который среди истинных петербуржцев-ленинградцев, несмотря на смену политических режимов, всегда назывался «Мариинкой». В 1970-х годах хозяином города был первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Григорий Васильевич Романов, случайный однофамилец русских царей, которого ленинградцы язвительно прозвали «Последним Романовым». Здесь успешно работал известный далеко за пределами Ленинграда, популярнейший среди горожан и гостей нашего города бывший магазин купца Елисеева, или «Елисеевский», как его всегда называли. И вправду, если закрыть глаза, отключиться от действительности и на время забыться, можно подумать, что на дворе конец XIX — начало XX века.

«Елисеевский» магазин. Фото 1900-х гг.

В советское время Елисеевский магазин превратился в Гастроном № 1, с обязательным, закрытым от обыкновенной публики, специальным отделом по обслуживанию партийной и советской номенклатуры, который в народе окрестили «Спецхавальником». При этом открытые прилавки самого магазина были удручающе однообразны. Скромный дежурный ассортимент товаров из полутора-двух десятков расхожих наименований не менялся. Был такой анекдот. Возвращается купец Елисеев из мира иного в наши дни и, конечно, прямехонько — в свой магазин — на Невский. Смотрит — интерьеры вроде в порядке, иллюминация — тоже. «Все будто по-прежнему, — замечает Елисеев, — магазин мой торгует, и Романов у власти… Только вот у входа стояло у меня по бочке икры — красной и черной, кому они мешали?»

Между тем в ленинградском фольклоре Елисеевский магазин всегда оставался неким символом старого Петербурга и вызывал в советском человеке чувство гордости за свой город и, замешанные на дрожжах исторической памяти, осторожные надежды на изменение общественного строя. Эта странная ностальгическая смесь, в которой неизвестно чего было больше — печали по прошлому или тоски по будущему, — породила уникальные образцы фольклора. Вот телефонный разговор между Нью-Йорком и Петербургом: «А в сквере, где стоял памятник Екатерине, что сейчас?» — «Памятник Екатерине». — «А напротив, где был Елисеевский магазин?» — «Елисеевский магазин». — «А там, где был Зимний?» — «Зимний». — «А кто правит?» — «Романов». — «Господи, тогда я срочно возвращаюсь». Тогда же родился один из многочисленных вариантов расхожей поговорки: «Елисеев торгует, Мариинка танцует, Романов правит».

Ждановская жидкость

В XIX веке «Ждановской жидкостью» не то по имени ее изобретателя, не то по фамилии производителя называли специальный раствор, которым опрыскивали мертвецов, чтобы заглушить трупный запах. Средство пользовалось известным успехом как в медицинской практике, так и в быту горожан, столкнувшихся с печальной необходимостью временно существовать рядом с умершими родственниками. С появлением специализированных моргов и совершенствованием ритуальной службы надобность в «Ждановской жидкости» отпала. О ней будто бы забыли. Однако прошло время, и понятие «Ждановская жидкость», уже ставшее едва ли не специальным медицинским термином, неожиданно пережило второе рождение. И произошло это уже в советское время в связи с именем другого Жданова, известного государственного и политического деятеля, сыгравшего самую зловещую роль в судьбе всей русской и, в частности, ленинградской культуры.

В 1934 году, сразу после убийства С. М. Кирова первым секретарем Ленинградского обкома ВКП(б), или «Ленинградским вождем», как его подобострастно называли в тесном кругу верноподданных партийных выдвиженцев, стал видный партийный деятель А. А. Жданов. Он являлся членом Оргбюро ЦК ВКП(б) и одновременно, находясь в ближайшем политическом окружении Сталина, был активным организатором массовых репрессий 1930–1940-х годов. Во время войны Жданов руководил обороной Ленинграда. Как относились к его деятельности ленинградцы, видно из городского фольклора. Однажды, в 1942 году, в развалинах разбомбленного дома солдаты нашли несколько бочек старого французского вина. Вместо того чтобы этот целительный и калорийный напиток направить на нужды голодающих ленинградцев, Жданов сказал, что вино надо сохранить до конца войны и выпить его в честь победы с товарищем Сталиным. Вино стало неприкосновенным запасом и охранялось чуть ли не наравне со стратегическими объектами. А когда его привезли на праздник Победы в Москву, выяснилось, что вино прокисло. Вместе с тем блокадники рассказывают, что в Смольный самолетами чуть ли не ежедневно, и даже зимой, с Большой земли к столу Жданова доставлялись свежие овощи и фрукты. К этому следует добавить, что Жданов «патологически боялся бомбежек» и не скрывал это от самого Сталина. Говорят, что большую часть времени Жданов проводил в бомбоубежище.

В Центральном комитете партии Жданов считался главным идеологом и, хотя инициатива пресловутых постановлений ЦК ВКП(б) по вопросам культуры и искусства 1946 и 1948 годов принадлежала лично Сталину, а Жданову было поручено только провести их в жизнь, в народе они назывались «Ждановскими».

Гонения на лучших представителей петербургской-ленинградской культуры А. А. Ахматову и М. М. Зощенко, последовавшие за этими постановлениями, целиком лежат на совести Жданова. По одной из ленинградских легенд, Ахматова и Зощенко стали разменными монетами в подковерной кремлевской борьбе за власть. В то время за право стать идеологическим вождем партии будто бы боролся и другой сталинский прихвостень — Г. М. Маленков. Чтобы доказать, что он имеет бóльшие права на это почетное место, Маленков после сокрушительной военной победы над Германией будто бы разработал грандиозный проект повышения политического престижа страны в мире. Основная ставка в этом проекте была сделана на культуру. В рамках этого плана должна была выйти серия роскошных изданий русской литературы с древнейших времен до наших дней. Заканчиваться серия должна была томами Ахматовой и Зощенко.

Но Жданов его опередил. Он воспользовался тем, что в это время был переведен на русский язык сборник речей Геббельса, в которых главный идеолог фашизма частенько цитировал рассказы Зощенко. Сталину подсунули этот сборник, предварительно подчеркнув красным карандашом все цитаты из Зощенко. Сталин прочитал и, вызвав Жданова, рекомендовал ему «усилить идеологическую работу среди писателей, чтобы их произведения не цитировали впредь враги». Жданов воспользовался моментом и легко доказал Сталину, что Маленков «потерял бдительность». Зощенко же и Ахматова стали жертвами этой придворной интриги.

Так в 1946 году началась беспрецедентная кампания гонений против деятелей советской культуры и науки, которую возглавил Жданов. Кампания сопровождалась докладами самого Жданова на собраниях партийного актива и писателей Ленинграда. Эти погромные выступления, насквозь пропитанные «идеологическим нектаром» и пронизанные оскорбительной критикой в адрес лучших представителей ленинградской культуры, и прозвали в народе «Ждановской жидкостью».

Жди горя с моря, беды от воды

В самом начале XVIII века для первых жителей Петербурга наибольшую опасность представляли повторявшиеся из года в год и пугающие своей регулярностью наводнения, старинные предания о которых с суеверным страхом передавались из поколения в поколение. Рассказывали, что древние обитатели этих мест никогда не строили прочных домов. Жили в небольших избушках, которые при угрожающих подъемах воды тотчас разбирали, превращая в удобные плоты, складывали на них нехитрый скарб, привязывали к верхушкам деревьев, а сами «спасались на Дудорову гору». Едва Нева входила в свои берега, жители благополучно возвращались к своим плотам, превращали их в жилища, и жизнь продолжалась до следующего более или менее привычного разгула стихии. По одному из дошедших до нас любопытных финских преданий, наводнения одинаковой разрушительной силы повторялись через каждые пять лет.

Механизм петербургских наводнений на самом деле удивительно прост. Как только атмосферное давление над Финским заливом значительно превышает давление над Невой, вода из залива идет в реку. Понятно, что наводнения связывали с опасной близостью моря. Поговорки: «Жди горя с моря, беды от воды», «Где вода там и беда», «Царь воды не уймет» — явно петербургского происхождения. Если верить легендам, в былые времена во время наводнений Нева затопляла устье реки Охты, а в отдельные годы доходила даже до Пулковских высот. Известно предание о том, что Петр I после одного из наводнений посетил крестьян на склоне Пулковской горы. «Пулкову вода не угрожает», — шутя сказал он. Услышав это, живший неподалеку чухонец ответил царю, что его дед хорошо помнит наводнение, когда вода доходила до ветвей дуба у подошвы горы. И хотя Петр сошел к тому дубу и топором отсек его нижние ветви, спокойствия от этого не прибавилось. Царю было хорошо известно первое документальное свидетельство о наводнении в этих местах. Это было в 1691 году, и тогда вода в Неве поднялась на 3 метра 29 сантиметров. При этом нам, сегодняшним петербуржцам, при всяком подобном экскурсе в историю наводнений надо учитывать, что в XX веке для того, чтобы Нева вышла из берегов, ее уровень должен был повыситься более чем на полтора метра. В XIX веке этот уровень составлял около метра, а в начале XVIII столетия воде достаточно было подняться на сорок сантиметров, чтобы вся территория исторического Петербурга превратилась в одно сплошное болото.

Но и это еще не все. Казалось, природа попыталась сделать последнее предупреждение одинокому безумцу, вознамерившемуся основать в устье Невы новый город. В августе 1703 года на Петербург обрушилось страшное по тем временам наводнение. Воды Невы поднялись на 2 метра над уровнем ординара. Практически весь город был затоплен. Но ужас случившегося состоял даже не в этом. О том, что наводнение неизбежно, знали. Но в августе?! Такого старожилы не помнили. В августе наводнений быть не должно. Это можно было расценить только как Божий знак, предупреждение. Заговорили о конце Петербурга, о его гибели от воды. В фольклоре это выкристаллизовалось в первую петербургскую пословицу.

Ее появление традиция связывает с именем шута Балакирева. Рассказывают, как однажды Петр I спросил у своего шута: «Ну-ка, умник, скажи, что говорит народ о новой столице?» — «Царь-государь, — отвечает Балакирев, — народ говорит: с одной стороны море, с другой горе, с третьей — мох, а с четвертой — ох!» Царь закричал: «Ложись!!» И тут же наказал его дубинкой, приговаривая с каждым ударом: «Вот тебе море, вот тебе горе, вот тебе мох, а вот тебе и ох!» Отсюда было совсем недалеко до канонического варианта: «Жди горя с моря, беды от воды».

Жить бы на Фонтанке, но с видом на Манхэттен

В первые годы существования Петербурга, как, впрочем, и в допетровские времена, Фонтанка называлась Безымянным ериком. Ериками, то есть речными протоками, образовавшимися при разливе, назывались многие небольшие речки, вытекающие из одной большой реки и в нее же впадающие. Как известно, Фонтанка берет свое начало в Неве, у Прачечного моста, пересекает город с севера на юго-запад и впадает в Неву почти у самого ее устья. После того как через Безымянный ерик были перекинуты трубы, питавшие водой из Лиговского канала фонтаны Летнего сада, речку стали называть ее современным именем. С 1737 года это имя становится официальным. Но уже во второй половине XVIII века в фольклоре наряду с просторечным: «Фонталка», появляется параллельное название: «Малая Нева».

Вид на Фонтанку в Петербурге. Неизвестный художник. Первая половина XIX в.

Надо сказать, что одним из самых любимых объектов городского фольклора Фонтанка оставалась на протяжении всей истории Петербурга. Широко известны за пределами Петербурга знаменитые частушки о незадачливом «Чижике-пыжике», как называли в Петербурге кадетов Училища правоведения за форменные мундиры желто-зеленого цвета:

Чижик-пыжик, где ты был? —

На Фонтанке водку пил.

Выпил рюмку, выпил две,

Зашумело в голове.

Судьба одного из подгулявших воспитанников Училища правоведения до сих пор волнует городской фольклор. Правда, теперь уже в связи с экологическими проблемами:

Чижик-пыжик вместо пьянки

Выпил воду из Фонтанки.

Видно, градусы не те:

Зашумело в животе.

Чижик-пыжик после пьянки

Похмелился из Фонтанки.

Откачали эту птицу

Только в Боткинской больнице.

Значительное место уделено Фонтанке и в петербургской фразеологии: «С тобой спорить только у Фонтанки», «Ну и ты не дешевле Фонтанки», «На Фонтанке треснул лед — в гости корюшка плывет». А в одной из пословиц заключена петербургская формула вечной интеллигентской душевной раздвоенности, когда и Петербург дорог до слез, и унестись хотелось бы куда-то, где деревья более аккуратно подстрижены и газоны менее вытоптаны, да и сам Петербург мог бы быть другим, более благоустроенным и приспособленным для человека. Короче: «Жить бы на Фонтанке, но… с видом на Манхэттен». Впрочем, ностальгирующие по родине выходцы из Петербурга, в разное время и по разным причинам переселившиеся на постоянное место жительства в Америку, охотно пользуются другим вариантом той же самой поговорки: «Жить бы на Манхэттене, но… с видом на Фонтанку».

Жоржик Борман — нос оторван

Такая озорная дразнилка, героем которой был знаменитый владелец шоколадной фабрики Жорж Борман, до революции была весьма популярна среди питерских мальчишек. Георгий (Жорж) Григорьевич Борман родился в 1837 году. Он был потомственным почетным гражданином Петербурга и учился кондитерскому делу в Германии, куда специально для этого послал его отец. По возвращении в Россию Борман расширил шоколадное производство и открыл целую сеть специализированных кондитерских магазинов. Их адреса были хорошо известны петербуржцам. Магазины Бормана были на Невском, Английском и Забалканском проспектах, в Финском переулке и на Садовой улице, в Чернышевом переулке и в других самых многолюдных местах старого Петербурга.

На шоколадной фабрике Ж. Бормана в Санкт-Петербурге

Известность Бормана, равно как и продукции его фабрики, стремительно росла. Его шоколад пользовался неизменным спросом и был самым любимым лакомством детворы. С владельцем фабрики петербургские дети расплатились более чем сполна. Реклама его сладкого продукта звучала в каждом дворе: «Жоржик Борман нос оторван», — дразнили друг друга дети. И даже дразнилка: «Жорж Бормáн наср… в карман», вероятно, родившаяся от ощущения расплавившихся в карманах шоколадных плиток, выглядела как высший знак качества.

Шоколадная фабрика Жоржа Бормана находилась на Английском проспекте, 14, а рядом стоял особняк, в котором располагалось правление фабрики. В народе этот дом получил несколько названий, сохранившихся в арсенале городского фольклора до сих пор. Его называли: «Домик братьев Гримм», «Сладкий домик», «Шоколадный», «Кофейный».

После революции фабрика «Жорж Борман» была национализирована и на ее базе создана кондитерская фабрика имени Н. К. Крупской (ныне «Петроконф»), Дальнейшая судьба Г. Г. Бормана, в том числе и дата его смерти, неизвестны.

ЗамКом По МорДе

Эта блестящая и выразительная аббревиатура появилась благодаря видному революционному деятелю Ларисе Михайловне Рейснер. Ее мать была писательницей, отец — известным юристом, профессором Университета. Она рано увлеклась революционными идеями. Пробовала писать. Однако в литературных кругах серьезным успехом не пользовалась. Например, известный поэт и переводчик М. Л. Лозинский отзывался о Рейснер, как о «завиральном человеке». «Это Ноздрев в юбке. Она страшно врет и она глупая», — говорил он.

Сразу после октябрьского переворота 1917 года в революционном Петрограде родилась легенда о том историческом выстреле крейсера «Аврора», который возвестил всему миру о начале новой эры в истории человечества. Будто бы на крейсер, в сопровождении отряда красных моряков, «взошла женщина невероятной, нечеловеческой красоты, огромного роста, с косами вокруг головы. Лицо бледное. Ни кровинки. Словно ожившая статуя». Она будто бы и распорядилась дать залп из корабельной пушки. Моряки крейсера молча переглянулись: женщина на корабле — плохая примета, но команде подчинились и выстрел произвели.

Говорили, что это была Лариса Рейснер, писательница, вступившая в партию большевиков сразу после революции. Среди товарищей ее называли: «Муза революции». Решительная и непримиримая красавица, ставшая во время Гражданской войны политработником Красной армии, она была женой комиссара по морским делам России Федора Раскольникова. В народе ее считали заместительницей комиссара по морским делам, навеки наградив Ларису Михайловну исключительно колоритной аббревиатурой: «ЗамКом По МорДе».

Зашушарить

Шушары — это ближайший к южной границе Петербурга поселок городского типа. Его современное название происходит от имени финской деревушки Суосаари, что значит «болотистый остров» (suo — болото, saari — остров). Со старинным поселком связана современная легенда о том, как родилось имя знаменитого сказочного персонажа — крысы Шушары. В 1923 году советскому правительству удалось уговорить вернуться на родину писателя Алексея Николаевича Толстого, с 1918 года находившегося в эмиграции. «Красный граф», как его тут же окрестили в России, с 1928 года жил в Детском Селе и обладал всеми привилегиями любимца советской власти, в том числе и личным автомобилем, что по тем временам было редкостью. Живя в пригороде, писатель постоянно ездил к своим ленинградским друзьям и знакомым на собственной машине. И, как назло, постоянно и надолго застревал перед опущенным шлагбаумом у железнодорожного переезда на станции Шушары. Избалованный судьбой писатель нервничал, негодовал, протестовал, но ничего не мог поделать с такой фатальной задержкой. Однажды он решил раз и навсегда заклеймить и опозорить это злосчастное место. Говорят, именно здесь, у шушарского шлагбаума, он придумал крысе из «Золотого ключика» имя Шушара.

В Шушарах находится одна из крупнейших в Петербурге сортировочных железнодорожных станций. Здесь отстаиваются груженые вагоны, из которых затем формируются составы. В местном блатном жаргоне появилось слово «зашушарить», то есть украсть: железнодорожные вагоны на сортировочной горке в Шушарах безжалостно грабят как воры-одиночки, так и организованные воровские шайки.

Вместе с тем, в городском жаргоне известен и экзотический, с примесью иронии, микротопоним, которым охотно пользуются местные жители: «Рио-де-Шушаро».

Вполне возможно, что процесс мифологизации старинного финского поселка в скором времени получит новую, восточную окраску. Здесь разворачивается строительство российско-японского предприятия по производству автомобилей.

Кавалергарды высоки — подпирают потолки

Впервые о кавалергардах, как о роде вооруженных сил, заговорили при Петре I. Тогда кавалергарды составили почетный конвой на коронации в Москве супруги императора Екатерины Алексеевны. Уже в то время о них с уважением говорили: «Кавалергардия — старая гвардия». Позже кавалергарды несли службу в Зимнем дворце. В 1762 году они приняли активное участие в дворцовом перевороте, в результате которого на престол взошла Екатерина II. Кавалергарды составили личный внутренний караул императрицы. С тех пор в петербургском обиходе появилось новое выражение: «За кавалергардов», которое обозначало черту, за которую могли проходить только особо приближенные люди. За кавалергардами находились личные покои государыни.

Офицер и рядовой лейб-гвардии Кавалергардского полка

В кавалергарды, как правило, подбирали высоких, стройных, голубоглазых блондинов дворянского происхождения. Это была, как тогда говорили, «Гвардия рыцарей», о которых шутили: «Кавалергарды высоки — подпирают потолки». Правда, в известной устной поэме гвардейцев «Журавль» предлагаются и иные варианты той же поговорки: «Кавалергарды дураки — подпирают потолки», или «Кавалергарды дудаки — подпирают потолки». Если вспомнить, что дудак, или дрофа, — это степная птица вроде индюка, то пословица приобретает уже иной, несколько уничижительный смысл. Может быть, это связано с реакцией петербуржцев на традиционные шутки кавалергардов. Рафинированного, аристократического характера они не носили. Одна из таких шуток заключалась в том, что ночью кавалергарды нанимали траурный катафалк, ставили на него гроб, заполненный бутылками с шампанским и, распевая погребальные песни, разъезжали по городу. Случайные прохожие шарахались в стороны, зная, что подвыпившие офицеры заставят их пить шампанское «за упокой некой мифической личности».

По предложению супруги Николая I императрицы Александры Федоровны, бывшей шефом полка, полковым маршем кавалергардов стал марш из оперы французского композитора Ф. А. Буальдье «Белая дама». Напомним, что на гвардейском жаргоне «белой дамой» называли холодное оружие. Между тем, согласно кавалергардской полковой легенде, привидение в образе некой дамы в белых одеждах появлялось в полку всякий раз, как только в стране назревали какие-нибудь важные события. Так, если верить фольклору, «Белая дама» появилась перед караулом кавалергардов в Зимнем дворце перед Первой мировой войной. Затем ее видели в солдатских окопах накануне отречения императора Николая II.

До XIX века кавалергарды в Петербурге жили на частных квартирах. Только в 1803 году в Литейной части по проекту архитектора Л. Руска для них был выстроен комплекс казарменных зданий, занимавший целый квартал между Шпалерной, Захарьевской и Потемкинской улицами. Ныне в них размещается Высшее военно-инженерное училище.

Как вЛЭТИшь, так и выЛЭТИшь

Корпуса широко известного не только в Петербурге, но и за его пределами Электротехнического университета находятся по адресу: улица Профессора Попова, 5. Университет был основан в 1886 году как Техническое училище почтово-телеграфного ведомства. Сегодняшний университет еще совсем недавно имел статус института и обозначался короткой и звучной аббревиатурой ЛЭТИ (Ленинградский электротехнический институт). Аббревиатура удачно эксплуатировалась вузовскими пересмешниками. Образцы этого искрометного юмора долго не задерживались в стенах аудиторий и в короткое время становились достоянием всего города: «Если некуда идти, поступайте к нам в ЛЭТИ»; «Как вЛЭТИшь, так и выЛЭТИшь»; «Ах, ЛЭТИ, ЛЭТИ, мать твою ети»; «ЛЭТИ, ЛЭТИ, но не выЛЭТИ».

В начале 1960-х годов, в благословенные времена знаменитой хрущевской оттепели, имя Ленинградского электротехнического института неожиданно оказалось на устах всех без исключения ленинградцев. В институте силами студенческой самодеятельности был поставлен спектакль «Весна в ЛЭТИ», после которого ему дали прозвище «Спортивно-музыкальный вуз с небольшим электротехническим уклоном». По яркости, остроте, раскованности и откровенности как текста, так и исполнения в то время ему не было равных. Тогда родилась новая расшифровка привычной аббревиатуры ЛЭТИ: «Ленинградский Эстрадно-Танцевальный Институт».

Как с Московского вокзала

Петербург, расположенный на берегу Финского залива, с самого начала своего существования был щедро одарен всеми признаками европейского портового города; проституция была неотъемлемой и естественной его принадлежностью. За тысячи лет мировой цивилизации технология спроса и предложения человеческого тела ничуть не изменилась.

В Вавилоне ли, в Риме, Париже или Петербурге проституция всегда занимала соответствующее место в социальной иерархии. И если в сословных иерархических списках ей отводилось последнее место, то это вовсе не значит, что она ютилась на городских окраинах и задворках. Так, наиболее доступные питерские проститутки с демонстративным достоинством знатных леди предлагали себя в самом центре города, на тесном «Пятачке» — так называемом «Минетном углу» Невского проспекта, что находится у входа в Гостиный двор со стороны Перинной линии. Раскрашенные красавицы в определенных кругах так и назывались: «Пятачковые». О них ходили частушки весьма фривольного свойства:

В Петербурге, ты поверь,

Ходят девки на панель.

Дело их артельное —

Строительство панельное.

Как известно, после революции публичные дома были законодательно запрещены. Проституткам приходилось терпеливо ожидать делового приглашения в номера гостиниц для иностранцев. Как анекдот рассказывают будто бы подлинный случай, имевший место на автобусной остановке у интуристовской гостиницы «Карелия». Здесь на фонарном столбе длительное время висело объявление: «Продаются щенки боксера — рыжие девочки». Какой-то доморощенный знаток, не лишенный юмора, жирно зачеркнул «щенки боксера» и приписал: «И не только рыжие. Обращаться в „Карелию“». И, добавим от себя, не только в «Карелию». Как говорится в фольклоре: «Таких и в Питере полно дурочек».

У Петровского причала,

Там, где сфинксов парапет.

На общественных началах

Девки делают минет.

К сожалению, имидж Петербурга, как портового города со всеми легко доступными удовольствиями, поддерживается до сих пор. Вот анекдот, придуманный в Ленинграде. Заспорил грузин с ленинградцем, где эхо лучше — в Грузии или в Ленинграде. Поехали в Грузию. Пошли в горы. Крикнули: «Бляди-и-и-и-и…» И в ответ услышали многократное: «Бляди… бляди… бляди…» Вернулись в Ленинград. Встали посреди Исаакиевской площади: «Бляди-и-и-и-и…» И через мгновение услышали со стороны Московского вокзала: «Идем…»

В другом анекдоте из знаменитого цикла «Армянское радио спросили…» приоритеты расставлены еще более определенно: «Что будет, если у всех б… в стране начнут светиться глаза?» — «Везде будут белые ночи, как в Петербурге».

У питерских «камелий» есть свои прозвища, которые более похожи на изящные эвфемизмы, придуманные специально для обозначения «шикарных проституток»: «Невские ласточки», «Дамы из Гостиного», «Евы с Галерной гавани». Однако есть и другое. Так, об опустившейся, грязной «дешевке» говорят: «Как с Московского вокзала», а о девицах, промышлявших в парке имени В. И. Ленина вблизи Петропавловской крепости, в советские времена говорили: «Парколенинские промокашки».

Как у Берда, только труба пониже, да дым пожиже

В 1792 году заезжий английский инженер Чарлз Берд, обучавшийся в свое время на пушечном заводе в Великобритании, добивается права на строительство в Петербурге на Матисовом острове в устье реки Фонтанки частного механического и литейного завода. Постепенно разрастаясь и поглощая вначале Галерную верфь на западе, а затем и Новое Адмиралтейство на востоке, производство, основанное предприимчивым и энергичным британцем, превратилось в гигантское предприятие по строительству судов для торгового и кораблей для военного флотов.

Первое судно, движущееся с помощью пара, названное им «Елизавета», Берд, или Берт, как его часто называли в Петербурге, спроектировал и построил в 1817 году. Тогда же он открыл регулярное пароходное сообщение между Петербургом и Кронштадтом. Петербуржцы были в восхищении от нового вида транспорта и прозвали пароход: «Бердова машина».

Кроме судостроения, Берд развивал и совершенствовал литейное производство. На его предприятии были отлиты барельефы для Александровской колонны и решетки для сада Михайловского замка. Пролетные конструкции всех пяти висячих, или цепных, мостов, установленных в Петербурге в первой четверти XIX века, изготовлены на заводе Берда.

Предприятие Берда не только процветало, но и приобрело среди петербуржцев добрую славу и безупречную репутацию. На вопрос: «Как дела?» — они вполне серьезно, отдавая заслуженную дань успехам предпринимателя, отвечали: «Как у Берда. Только труба пониже да дым пожиже». Владельцы популярных среди простого люда дешевых лотерей во время общегородских гуляний на масленичной и пасхальной неделях, расхваливая свои нехитрые товары, считали высшим знаком качества упоминание завода англичанина Берда:

Серьги золотые,

У Берта на заводе из меди литые,

Безо всякого подмесу,

Девять пудов весу.

Еще, господа, кольцо золотое,

Даже золотое,

У Берта отлитое,

Полтора пуда весом.

Я записался рыболовом.

Купил 50 сажень веревок,

У Берта на заводе заказал крючок.

На крючок посадил курицу-цыцарку

И сбросил с Николаевского моста под арку.

Вижу — идут два налима,

Только мимо.

Один налим одумался, да воротился,

За курицу схватился.

За налима схватилась щука.

За щуку два карася,

За карасей два окуня,

За окуней два сига,

За сигов два ерша,

За ершей два язя —

Тащить-то и нельзя.

В 1881 году наследники Берда продали завод акционерному обществу франко-русских заводов, которое уже в наше время стало составной частью знаменитых ныне «Адмиралтейских верфей». Но имя славного британца Чарлза Берда, об успехах которого с доброй завистью рассказывали друг другу петербуржцы, не затерялось во времени, навеки оставшись в арсенале городского фольклора.

Количество гопников определяется в лигах

В этой удивительной пародии на формулу из учебника средней школы для нас важны обе составляющие: и гопники, и лиги. Лига является производным от Лиговского проспекта — одной из известнейших магистралей Петербурга. Если считать, что по трассе будущего проспекта еще задолго до Петербурга проходила старинная Большая Новгородская дорога, связывавшая Новгород и Москву с многочисленными малыми поселениями в устье Невы, то следует признать, что Лиговский проспект — это старейшая городская магистраль. Новгородская дорога проходила по самой возвышенной, а значит, и наиболее сухой части этого края. В этом можно убедиться и сегодня. Посмотрите с Лиговского проспекта в сторону отходящих от него улиц и переулков. Все они, включая Невский проспект, сбегают вниз.

В 1718–1725 годах из речки Лиги по трассе будущего Лиговского проспекта был прорыт канал для питания фонтанов Летнего сада. После разрушительного наводнения 1777 года, когда многие фонтаны погибли и их решили уже не восстанавливать, Лиговский канал утратил свое значение. За ним перестали следить, и он превратился в хранилище нечистот и источник зловония. Петербургская идиома «Лиговский букет» означает именно запах застойной воды Лиговского канала. В 1891 году бóльшая часть канала была забрана в трубу. Над ней проложили так называемые «Лиговские сады», или «Бульвары». Очень скоро это название стало нарицательным. Им стали обозначать места скопления всяческой шпаны, хулиганов, проституток и других асоциальных элементов.

Репутация Лиговского проспекта стремительно падала. Этапы этого падения отмечены в петербургско-ленинградском фольклоре: «Лиговский хулиган», «Лиговская шпана», «Б… лиговская» — идиомы, хорошо известные не только окрестным жителям, но и всему городу. В 1920-х годах на «Лиговке», или «Лигов-стрит», как ее тогда называли, в помещениях гостиницы «Октябрьская» вблизи Невского проспекта было организовано Городское общежитие пролетариата, куда свозили на перевоспитание всех отловленных в Петрограде беспризорников. По тогдашней неизлечимой страсти к аббревиатурам общежитие называли «ГОП» (Городское Общежитие Пролетариата), а его малолетних обитателей — «Гопниками». Очень скоро эти маленькие полуголодные разбойники стали притчей во языцех и без того неспокойного города. Они вызывали постоянную озабоченность властей и неподдельный страх обывателей, запечатлевшиеся в городской фразеологии — от формулы социальной обстановки на Лиговке: «Количество гопников определяется в лигах» до негодующего: «Вы что, на Лиговке живете?!».

В те же 1920-е годы Лиговка превратилась в общегородской центр сбыта наркотиков. Наркоманы называли проспект «Фронтом» — на «Фронте» можно было легко приобрести кокаин «в любых количествах и в любое время».

На Лиговке, или «Лигáвке», как иногда презрительно произносили петроградцы, обыкновенные добропорядочные граждане старались не появляться. Зато с удовольствием пересказывали анекдоты о ней. Один из них более чем самокритичен: «Пристала на Лиговке брюнетка. Через час будет считать мои деньги своей собственностью». Согласно другому анекдоту, общество «Старый Петербург» ходатайствовало о сохранении за наиболее хулиганскими частями Лиговской улицы старого названия «Лиговка» — в честь Лиги Наций. Известно, что в то время отношения Советского Союза с этой всемирной организацией складывались не самым лучшим образом.

На Лиговке и сегодня есть места, которые вызывают тревогу законопослушных граждан, особенно в вечернее время. Это в первую очередь район Московского вокзала, угол Разъезжей улицы у громадного современного дома № 107, который в народе известен как «Утюг», или «Серый дом», и пересечение Лиговского проспекта с Курской улицей. Здесь находится так называемый «Курский пятачок», или «Курская дуга», где еще с советских времен в изобилии были сосредоточены многочисленные распивочные заведения и винно-водочные магазины.

Креститься

«Кресты» — это фольклорное название комплекса зданий знаменитой тюрьмы на Арсенальной набережной. Здесь, в самом центре рабочего Петербурга, рядом с Финляндской железной дорогой, на территории, ограниченной Невой и Симбирской улицей, в 1890 году был выстроен мрачный, из красного кирпича, изолятор специального назначения. В комплекс, кроме собственно тюремных помещений, входят церковь и здания специальных служб. Все тюремные и служебные строения объединены переходами и в плане образуют несколько крестов, за что изолятор и получил свое широко и печально известное прозвище. В центре каждого креста возвышается сторожевая башня. От города тюрьму отделяет глухая кирпичная стена.

Тюремный комплекс «Кресты». Современное фото

Автором и строителем тюремного комплекса был известный петербургский зодчий А. О. Томишко. По преданию, по окончании строительства Томишко был вызван к царю. «Я для вас тюрьму построил», — не очень удачно отрапортовал зодчий. «Не для меня, а для себя», — резко проговорил император и неожиданно прервал аудиенцию. Согласно расхожей легенде, проект предполагал строительство тысячи одиночных тюремных камер. На самом деле их оказалось 999, но в народе говорят, что существует и тысячная, в которой «томится дух Томишки», как витиевато каламбурили «знатоки». Якобы несчастный архитектор был заживо замурован в одной из камер. Одни говорили, что так, мол, исполнилось невольное пророчество императора, другие утверждали — чтобы секрет постройки умер вместе с его автором.

Несмотря на то что «Кресты» были построены чуть ли не через сто лет после смерти Екатерины II, инициативу их возведения фольклор приписывает именно этой императрице:

По приказу грозной Катьки

Дом стоит кирпичной кладки.

Он имеет вид креста,

И живут там неспроста.

Об условиях содержания подследственных в тюремных камерах можно только догадываться. Трехэтажные железные нары, зарешеченное окошко, пропускающее узкую полоску дневного света, «толчки» — унитазы на местном жаргоне, которые, если верить тюремным преданиям, заменили параши только в 1950-х годах. Говорят, деньги на проведение канализации выделил из своих Сталинских премий авиаконструктор А. Н. Туполев. Во время войны он будто бы какое-то время сидел в «Крестах» и, как рассказывают «очевидцы», навсегда запомнил «вонь общей параши».

Пресловутое тюремное братство в «Крестах» имеет свою специфику. Мы знаем, что крестовые братья в буквальном смысле — это люди, заключившие союз на вечную дружбу, закрепив его обменом нательными крестами. (Вспомните князя Мышкина, который в романе Достоевского «Идиот» обменивается крестами с Рогожиным.) В «Крестах» же «Крестовые братья» — это братья по заключению, то есть вообще все, кто хоть раз побывал в этой тюрьме. Оказаться в ней на тюремном жаргоне называется: «Креститься». Это почти то же самое, что принять веру. Раз и навсегда. Навечно. Вот откуда у знаменитой питерской тюрьмы появился жаргонный синонимический ряд: «Якорь», «С чего начинается родина», «Академия». В советское время этот список пополнился микротопонимами: «Красная Академия», «Мусоропровод» и даже «Акционерное общество закрытого типа „Кресты“». Среди канонических блатных татуировок есть четыре так называемых «перстня». Два из них предназначены для женщин и читаются как «Прошла „Кресты“», один — для мужчин — «Прошел „Кресты“» и один общий «перстень» — «Проход через „Кресты“ в зону».

Между тем в советское время для простых обывателей, а тем более для туристов и гостей города «Кресты» оставались закрытым объектом и в прямом, и в переносном смысле слова. О них не принято было говорить. Их как бы не существовало. Когда редкие экскурсионные пароходики с иностранцами проплывали мимо «Крестов», экскурсоводы должны были сообщать, что «слева по борту находится картонажная фабрика». Однажды эти объявления, усиленные микрофонами, дошли до слуха обитателей следственной тюрьмы. Послышался протяжный свист, который был слышен за два квартала на обоих берегах Невы. И так продолжалось каждый раз, как только экскурсионный пароход выныривал из-под Литейного моста. Пришлось «после упоминания о приезде Ленина на Финляндский вокзал» делать продолжительную паузу, пока пароход не проплывал мимо сурового здания тюрьмы. «Кресты» превратились в этакую фигуру умолчания. Приезжие экскурсанты оглядывались по сторонам и ничего не понимали. И только ленинградцы могли по достоинству оценить наступавшую паузу.

Кронштадт виден

В XIX веке особенной популярностью среди петербуржцев пользовались летние морские прогулки из Петербурга в Кронштадт. Благодаря им в городском фольклоре родилась легенда, объясняющая происхождение известной фразы «Чай такой, что Кронштадт виден», или просто «Кронштадт виден», применительно к слабозаваренному или спитому, бледному чаю. Позже такой чай окрестили «Белая ночь». Так вот, еще в те времена, когда путешествие на пароходе к острову Котлин продолжалось чуть ли не два часа и было довольно утомительным, пассажирам во время плавания предлагали корабельный чай. Заваривали чай один раз, еще на столичной пристани, до отплытия. По мере приближения к острову чай становился все бледнее и бледнее, и когда перед глазами путешественников представал силуэт Кронштадта, чай превращался в слабоподкрашенную тепленькую водичку.

Впрочем, есть и другие объяснения этого петербургского фразеологизма. В начале XX века составитель известного толкового словаря «Опыт русской фразеологии» М. И. Михельсон утверждал, что русская идиома «Кронштадт виден» сродни немецкому Blumchentee, что в свободном переводе и означает цветочек, изображенный на блюдечке, который хорошо виден сквозь прозрачный стакан бледного чая.

А побывавший в середине XIX века в Петербурге французский писатель Александр Дюма-отец любил рассказывать своим соотечественникам, почему в России «мужчины пьют чай из стаканов, тогда как женщины используют для этого чашки китайского фарфора». Первые фарфоровые чайные чашки для петербургских кофеен, рассказывает Дюма, были изготовлены в Кронштадте. На их донышках были изображены виды Кронштадта. Когда в кафе из экономии наливали чайной заварки меньше, чем полагалось, недовольный посетитель мог вызвать хозяина, показать ему на дно чашки и пристыдить: «Кронштадт виден». Тогда-то в изобретательных умах владельцев кофейных заведений и появилась идея подавать чай не в чашках с блюдцами, а в прозрачных стеклянных стаканах, на дне которых ничего не было видно. А поскольку в то время среди постоянных посетителей уличных кафе женщин не было, то постепенно обычай пить чай из стаканов превратился в сохранившуюся до сих пор устойчивую мужскую традицию, хотя поначалу и вызывал немалое удивление у заезжих иностранцев.

Кронштадт спит, а служба идет

Военно-морская база и одновременно город Кронштадт, расположенный в тридцати километрах от Петербурга на острове Котлин, был основан 4 мая 1704 года. Уже в XVIII веке его называли «Российскими Дарданеллами», а к концу XIX столетия — «Королевской крепостью». Ни один неприятельский корабль за всю историю Кронштадта не смог безнаказанно миновать остров. «Дом Балтийского флота», как называли Кронштадт моряки, надежно защищал подступы к Петербургу-Ленинграду. Да и во всем мире знали, что «Кронштадт — замок на воротах Петербурга, а ключ к тому замку — форт Кроншлот».

Артиллерийская батарея на Якорной площади в Кронштадте. Апрель 1942 г.

«Мы из Кронштадта» — крылатая фраза, ставшая формулой гордости и самоуважения, родилась не на пустом месте. Вся история крепости и его славного гарнизона служит ярким доказательством безусловного права на такую самоидентификацию, хотя происхождение популярной фразы и не вполне ясно. Нельзя сказать с полной определенностью, что появилось раньше — название киносценария Всеволода Вишневского, по которому в 1933 году был снят одноименный кинофильм, или сама фраза, ставшая, благодаря фильму, крылатой. Известно, что среди надписей, оставленных русскими солдатами после штурма Берлина в 1945 году на стенах рейхстага, была и такая: «Мы из Кронштадта».

Кронштадт и сегодня является военно-морской крепостью на подступах к Петербургу. Кажется, что он уже не играет прежней роли в оборонительной системе страны, но это иллюзия. «Кронштадт спит, а служба идет», не без оснований утверждает кронштадтский фольклор.

Кто два раза в день не пьян, тот, простите, не улан

В 1809 году Конный полк его императорского высочества цесаревича Константина Павловича был переформирован и переименован в лейб-гвардии Уланский полк. Шефом полка была государыня Александра Федоровна. Полк квартировал в Петергофе. Репутация улан среди петербургского населения была невысокой: «Все красавцы и буяны лейб-гвардейские уланы»; «Вечно весел, вечно пьян ее величества улан»; «Кто два раза в день не пьян, тот, простите, не улан». Если верить городскому фольклору, на Васильевском острове в XIX веке популярностью у столичных гвардейцев пользовался безымянный трактир, который в армейской среде знали как «Уланская яблоня». Такое странное название объяснялось тем, что однажды невесть как появившиеся на Васильевском острове перепившиеся уланы ворвались в трактир, устроили всеобщую попойку и в конце концов надругались над юной дочерью хозяина. Девочка в ужасе повесилась на яблоневом суку во дворе трактира.

Трубач и рядовой лейб-гвардии Уланского полка

Надо сказать, что страстью к неумеренному распитию хмельной влаги гордились не только уланы. Этим отличались буквально все офицерские чины расквартированных в Петербурге гвардейских полков. В богатом арсенале фольклора военного Петербурга хранится на этот счет не одно свидетельство. Например, о гвардейцах Кирасирского полка говорили: «Кирасиры его величества не страшатся вин количества», а об офицерах лейб-гвардии Гусарского полка: «Лейб-гусары пьют одно лишь шампанское вино».

КузНевский мосПект

Такая фразеологическая конструкция со всеми формальными признаками каламбура могла родиться только в 1920-х годах, в рамках реализации общей революционной идеи разрушения старого мира и построения на его развалинах нового. Красный хмель, бродивший в неокрепших головах юных строителей нового мира, среди прочих химер XX века породил утопическую идею слияния двух крупнейших русских городов. Не мудрствуя лукаво, некий поэт предложил строить дома в Петрограде и Москве исключительно вдоль линии Октябрьской железной дороги. Через десять лет оба города должны были слиться в один, с центральной улицей — «КузНевским моспектом». В этом причудливом названии должна была сохраниться память о двух знаменитых улицах — Кузнецком мосте в Москве и Невском проспекте в Ленинграде. Правда, предпочтение в этом проекте отдавалось все-таки Москве. Потому, видимо, и предполагаемая новая магистраль называлась не проспектом, а моспектом. Но это и понятно. Москва только что вновь возвратила себе столичные функции.

От этого «петербургско-московского гибрида» в фольклоре остался еще один неуклюжий топоним, уготованный авторами проекта для нового административно-территориального образования: «Петросква».

Однако и от такого новоязовского кирпичика круги по воде пошли. Наряду с «Петросквой» появился проект незатейливого «Москволенинграда» и витиевато-причудливой «Санкт-Московии». Правда, в этих случаях фактическое объединение столиц уже не предполагалось.

«Москволенинград» должен был представлять собой новоявленный конгломерат неких двух «линейных» городов, возведенных вдоль идеально прямой железной дороги. По замыслу их авторов, можно было бы на несколько часов «съездить по магистрали в Москву или Ленинград — посмотреть музеи того и другого города». Москве и Ленинграду в этом фантастическом проекте позволялось сохранить свои первородные имена, но в целом их соединение нарекалось «Москволенинградом».

Что же касается сказочной «Санкт-Московии», то здесь, вероятнее всего, не было речи ни о Москве, ни о Санкт-Петербурге, ни о том, что стоит за этими понятиями, что они олицетворяют. Скорее всего, «Санкт-Московия» это не то и не другое. Не Москва, не Петербург. Не Европа, не Азия. Нечто среднее. Размытое и неопределенное. Проницательные и прагматичные иностранцы по этому поводу давно заметили, что «По дороге от Петербурга до Москвы переходишь границу Азии».

Бредовый проект гигантского мегаполиса вдоль линии московско-петербургской железной дороги канул в вечность и мог бы вообще исчезнуть из народной памяти, если бы не блестящий лексический курьез, который со временем приобрел дополнительное переносное значение. Теперь так называют любые несбыточные и бесплодные архитектурные химеры вроде маниловского каменного моста через пруд или Кузневского моспекта между Петербургом и Москвой.

Лекарь — из-под Литейного моста аптекарь

Петербургская Военно-медицинская академия была учреждена в 1798 году и первоначально располагалась в корпусах так называемой госпитальной «слободы для инвалидов», основанной на правом берегу Невы Петром I еще в 1715 году. Здание для Академии строилось по проекту доктора Арескина под руководством первого архитектора Петербурга Доменико Трезини. В 1798 году по проекту архитектора А. Порто возводится новый центральный корпус, выходящий на современную улицу Академика Лебедева. Здание, расположенное в глубине парадного двора, украшено шестиколонным портиком и увенчано куполом. Перед центральным портиком установлен фонтан, украшенный скульптурой Гигиены, дочери Асклепия, олицетворяющей здоровье.

Военно-медицинская академия с начала своего существования стала едва ли не главным учебным, научным и лечебным центром Петербурга. Между тем глухая Выборгская сторона, где она располагалась, пользовалась у столичного населения дурной славой. Да и тогдашним медикам простой народ не очень доверял. Если верить газетам того времени, «ни один извозчик ни за какие деньги не соглашался везти седока далее Литейного моста». По городу расползались слухи, один невероятнее другого. Согласно одному из них, студенты-медики Академии, или, как тогда ее называли, «Клиники», по ночам подкарауливали запоздавших прохожих и душили их для того, «чтобы иметь тело для опыта». В народной драме «Шайка разбойников», которая с успехом исполнялась в балаганах на петербургских площадях во время масленичных и пасхальных гуляний, была популярной песня доктора:

Я не русский, не французский,

Сам я доктор петербургский.

Лечу на славу,

Хоть Фому, хоть Савву,

Чирьи вырезаю,

Вереда вставляю,

На тот свет отправляю.

Я хорошо лечить умею

И уморить всегда поспею.

Этим телам для припарки

Сенной трухи поднести

Да раз десять кнутом оплести, —

Вот и выздоровеют.

Поэтому о медиках с Выборгской стороны говорили в Петербурге с нескрываемой опаской и в то же время с насмешливым пренебрежением: «Лекарь — из-под Литейного моста аптекарь». С высоты мостовых пролетов первоначальное старинное здание петровской клиники для инвалидов выглядит так, будто оно и в самом деле находится под Литейным мостом.

Ленинградский Институт Изучения Женского Тела

Университет путей сообщения был основан в 1809 году по инициативе известного инженера-механика А. А. Бетанкура и первоначально занимал здание Юсуповского дворца на Фонтанке. Затем были построены дополнительные здания на Московском проспекте (№ 9 — архитектор А. Д. Готман, 1823; № 11 — архитектор И. С. Китнер, 1893–1895; № 13 — архитекторы В. И. Кузнецов и В. В. Поздняков, 1949–1952). Среди его выпускников были многие выдающиеся инженеры, в том числе С. В. Кербедз и Г. П. Передерий, внесшие значительный вклад в петербургское мостостроение.

В Петербурге студенты-путейцы пользовались известным уважением, хотя инициалы «ПС» на их форменных касках и расшифровывались: «Плутуй Смелее!». Путейцы становились героями сентиментальных историй, городских романсов и блатных песен:

Она была девочка Надя,

А он был путеец-студент.

И часто на Наденьку глядя.

Он ей говорил комплимент.

Припев:

Ах, какие у вас локоточки,

Какой у вас пламенный стан.

С фуражки свои молоточки

За ваш поцелуй я отдам.

И часто в Удельнинском парке

Гуляли они как в раю,

И Наде он делал подарки,

Не глядя на бедность свою.

Припев.

Но Наде большую тревогу

Внушал его скорый отъезд.

Железную строить дорогу

Он ехал в Уржумский уезд.

Припев.

Он Наде был верен недолго,

И вскоре студент закутил —

В каком-то трактире за Волгой

С цыганкой любовь закрутил.

Летели шурша сторублевки.

Как рой легкомысленных пчел.

А утром с похмелья в «Биржевке»

Отдел происшествий прочел:

Вчера Полякова Надежда

Спрыгнýла с Тучкова моста.

Ее голубая одежда

Осталась на ветках куста.

Припев.

И с криком рванулся путеец,

И ровно четыре часа

В трактире рыдал как младенец

И рвал на себе волоса.

Он бросился в волжские волны —

Убийца и бывший студент —

И были отчаянья полны

Глаза его в этот момент.

Припев.

В недалеком прошлом Университет назывался Ленинградским институтом инженеров Железнодорожного транспорта, аббревиатура которого — ЛИИЖТ — была хорошо известна ленинградцам. Традиционная интерпретация этого казенного буквенного обозначения не отличалась оригинальностью и сводилась к оценке внеучебной студенческой жизни. Тем не менее, она представляет несомненный интерес, поскольку сохраняет черты уходящего времени. Студенты расшифровывали аббревиатуру как «Ленинградский Институт Изучения Женского Тела».

Но, оказывается, это еще не все. После незначительной паузы полагалось добавлять: «…при Министерстве Половых Сношений». То есть при МПС — Министерстве путей сообщения.

Традиционному остракизму подвергаются в Университете «Движки», как студенты пренебрежительно называют учащихся факультета Движения: «Курица не птица, движок не человек» и «Ученье свет, а неученье — факультет Движенья».

Лицейский дух

Царскосельский императорский лицей для подготовки высших государственных чиновников различных ведомств был открыт в 1811 году. Выбор его местоположения — в Царском Селе, а точнее в одном из флигелей Екатерининского дворца, был не случаен. Он определялся желанием царствующего императора Александра I дать европейское образование своим младшим братьям. В свое время дворцовый флигель был возведен архитектором И. В. Неёловым для великих княжон — дочерей наследника престола Павла Петровича, и из флигеля над Садовой улицей была перекинута галерея для непосредственной связи с царским дворцом. Стареющая Екатерина II таким образом могла чаще навещать своих внучек, не выходя из дворца. Это обстоятельство пригодилось как нельзя более кстати.

Для размещения Лицея флигель подвергли серьезной перестройке по проекту архитектора В. П. Стасова. Торжественное открытие Лицея состоялось 19 октября того же 1811 года.

К таким самоназваниям лицеистов, как «Лицейское подворье» и «Скотобратцы», в петербургских интеллектуальных кругах добавились понятия «Лицейская республика» (в узком смысле — лицейское товарищество первого выпуска, но чаще всего выражение трактуют гораздо шире) и «Лицейский дух» (метафора, вобравшая в себя все сложившиеся к тому времени представления о свободомыслии и независимости).

Лицей и Екатерининский дворец в Царском Селе. А. А. Тон. 1822 г.

Понятие «Лицейский дух» было теснейшим образом связано с другим — «Сады Лицея». В буквальном смысле имелась в виду совокупность всех садов и парков Царского Села — Екатерининского и Александровского, Лицейского садика, Старого, или Голландского сада. Однако уже тогда в петербургском обществе их отождествляли с миром свободы и вольности, мужской дружбы и мимолетной случайной влюбленности и, как заметил Д. С. Лихачев, миром «уединенного чтения и уединенных размышлений». И все это исключительно благодаря Лицею и лицеистам первого, пушкинского выпуска. Что к этому можно добавить? В 1912 году в журнале «Сатирикон» появился анекдот, весьма характерный как для XIX, так и для XX столетия. «Да, Пушкин был великий поэт». — «Более того, он был лицеистом».

Из фольклора, связанного с годами, проведенными юным Пушкиным в Лицее, особенно известны легенды о взаимоотношениях лицеиста с монаршими особами. Задиристое, а порой и просто дерзкое поведение Пушкина импонировало фольклору, становясь постоянным объектом его внимания. Согласно одной из легенд, однажды Лицей посетил император Александр I. «Ну, кто здесь первый?» — спросил он собравшихся лицеистов. «Здесь нет первых, ваше величество, — будто бы ответил юный Пушкин, здесь все вторые».

А. С. Пушкин. Художник К. Б. Гравер Е. Гейтман

Лицеисты первого выпуска решили оставить по себе память: в лицейском садике, около церковной ограды, они устроили пьедестал из дерна, на котором укрепили мраморную доску со словами: «Genio loci», что значит «Гению (духу, покровителю) места». Этот памятник простоял до 1840 года, пока не осел и не разрушился. Тогда лицеисты уже одиннадцатого выпуска решили его восстановить. В то время слава Пушкина гремела уже по всей России. Тогда и родилась легенда, что в лицейском садике установлен памятник Пушкину, воздвигнутый якобы еще лицеистами первого выпуска.

В 1843 году Лицей перевели из Царского Села в Петербург на Каменноостровский проспект, в здание, построенное в свое время архитектором Л. И. Шарлеманем для сиротского дома. Лицей стал называться Александровским. Памятник «Гению места», перевезенный сюда из Царского Села, еще несколько десятилетий украшал сад нового здания Лицея. Дальнейшая его судьба неизвестна. А в Лицейском садике Царского Села, там, где была первоначальная мраморная доска, в 1900 году по модели скульптора P. P. Баха был наконец установлен памятник поэту — юный Пушкин, сидящий на чугунной скамье царскосельского парка.

В 1980-х годах Ленинград посетил известный общественный и политический деятель, бывший президент Французской Республики Валери Жискар д'Эстен. Программа визита, помимо прочего, предполагала краткое посещение Царскосельского лицея и затем ознакомительную поездку по Ленинграду. Однако интерес гостя к Пушкину оказался настолько велик, что, забыв и о времени, и о программе, он подолгу останавливался у каждого экспоната в Лицее и буквально забрасывал вопросами его работников. Сопровождавшие высокого гостя официальные лица заметно нервничали. «Господин Президент, — осторожно напомнили они Жискар д'Эстену, — мы не успеем посмотреть Ленинград». — «Ничего, — ответил высокий гость, — это не страшно, ваш Пушкин и есть Ленинград».

Лошадь И Та Может Окончить

Ленинградский институт точной механики и оптики (ЛИТМО) был основан в 1930 году и находится на Петроградской стороне, на Кронверкском проспекте, 49, в здании бывшего Дома городских учреждений, построенном по проекту архитектора М. М. Перетятковича в 1912–1913 годах.

Ироничные студенты широко пользовались аббревиатурой ЛИТМО, оставив замечательные образцы самодеятельного творчества. Варианты отличаются бескомпромиссной категоричностью: «Чмо из ЛИТМО», «Лошадь И Та Может Окончить», «Лентяям И Тунеядцам Место Обеспечено» и даже: «Ленинградский Институт Тайных Международных Отношений».

Лучше один член Босха, чем сто членов ЛОСХА

Творческая организация ленинградских художников была создана в 1932 году как отделение Всероссийского союза художников и была широко известна по аббревиатуре ЛОСХ — Ленинградское отделение Союза художников. В конце 1960-х годов в ЛОСХе насчитывалось более двух тысяч членов. Многие стремились вступить в эту организацию исключительно ради получения элементарных возможностей для творчества. Союз художников занимался распределением материальных благ, от красок, кистей и бумаги отечественного производства до мастерских в чердачных или подвальных этажах коммунальных домов. Кроме того, членство в Союзе художников предполагало автоматическое признание профессиональной пригодности и давало возможность для участия в художественных выставках. Отказаться в советское время от членства в ЛОСХе было равносильно отказу от творчества. Участие в выставках и издательских проектах, творческие командировки и реализация готовых произведений в огромной степени зависели от ЛОСХа.

В то же время ЛОСХ был насквозь политизированной структурой, деятельность которой целиком зависела от идеологических отделов КПСС. Партийные функционеры на корню изничтожали всякое инакомыслие, не признавали никакого другого направления в искусстве, кроме соцреализма, и обладали абсолютной монополией на критику в средствах массовой информации. В этих условиях им трудно было избежать соответствующего отношения к себе со стороны настоящей творческой интеллигенции. В народе ЛОСХ называли «Управой маляров», а о его членах говорили: «Ни один из членов ЛОСХа не достоин члена Босха», или «Лучше один член Босха, чем сто членов ЛОСХа». Удачно найденное для каламбура имя нидерландского живописца XV–XVI веков Иеронима Босха, искусство которого всегда служило образцом подлинного новаторского отношения к творчеству, как нельзя более удачно контрастировало с консервативной косностью большинства формальных членов ЛОСХа, и в первую очередь многих его руководителей.

Люблю И Выпить И Закусить

«Ливиз» — это один из старейших в Петербурге заводов по производству спиртных напитков. На самом деле название «ЛИВИЗ» — это обыкновенная аббревиатура словосочетания «ликеро-водочные изделия». Говорят, она родилась в головах не лишенных художественного вкуса управленцев. Она и в самом деле звучит куда изящнее и эстетичнее, чем существовавшее раньше казенное название «Ликеро-водочный завод», который в свое время как только не называли: и «Ликерка», и «Военный завод», и «Завод имени Егора Кузьмича Лигачева». Этот известный в свое время деятель коммунистической партии был инициатором пресловутой борьбы с пьянством и алкоголизмом. То ли дело — «Ливиз». И звучит красиво, и реальность отражает. Правда, тут же нашлись пересмешники, которые предложили иную расшифровку этой, казалось бы, безобидной аббревиатуры. И завод, который, благодаря своему новому названию, вознесся было в романтические выси, вновь был сброшен в земную реальность: «Люблю И Выпить И Закусить».

Любого Идиота Сделаем Инженером

В 1832 году в Петербурге было основано Училище гражданских инженеров. Располагалось оно во 2-й роте Измайловского полка, как тогда называлась 2-я Красноармейская улица, в здании, построенном выпускником Училища архитектором И. С. Китнером в 1881–1883 годах. С тех пор статус училища неоднократно повышался. Сегодня это Санкт-Петербургский архитектурно-строительный университет. Историю Университета украшают имена таких архитекторов, как П. Ю. Сюзор, А. И. Гоген, А. И. Дмитриев, Л. А. Ильин, И. С. Китнер, М. М. Перетяткович, Г. В. Барановский, А. Ф. Бубырь, А. И. Гегелло и многие другие. Все они в разное время были студентами или преподавателями института, а их личное творчество оставило неизгладимый след в петербургском зодчестве.

По воспоминаниям выпускников училища дореволюционной поры, традиция вольной расшифровки училищных аббревиатур появилась давно. Так, инициалы «СУ» (Строительное училище), которые до революции красовались на форменных касках студентов, питерскими остроумцами расшифровывались: «Сайку! Сайку Украл». В советское время Ленинградский инженерно-строительный институт был широко известен по аббревиатуре ЛИСИ, а его студенты и выпускники, в соответствии с законами фольклорного жанра — по кличкам: «Лисички», или «Лисята». Тематика расшифровок аббревиатуры традиционна для студенческого фольклора: «Любого Идиота Сделаем Инженером» и «Ленинградский Институт Сексуальных Извращений».

На этом фоне особенно оригинальным выглядит фольклор студентов сантехнического факультета. У них до сих пор существует обычай приветствовать друг друга характерным движением руки сверху вниз, имитирующим слив воды в туалете. Такая самоирония делает честь будущим знатокам туалетных устройств и кухонных моек.

Майский дух

Понятие «Майский дух» выражает особое внутреннее высокоморальное состояние, присущее интеллигентному человеку. В 1856 году известный педагог, воспитанник Петершуле и выпускник Петербургского университета Карл Иванович Май основал первую в городе общеобразовательную гимназию. Она располагалась на Васильевском острове, первоначально в доме на углу 1-й линии и Тучковой набережной, затем в доме № 13 по 10-й линии. Только в 1909–1910 годах архитектор Г. Д. Гримм строит для гимназии специальное здание на участке № 39 по 14-й линии. Там она просуществовала до 1920-х годов, когда по решению новой власти была преобразована в обыкновенную трудовую школу.

Гимназия Мая прославилась не только методикой преподавания, но и своими выпускниками, среди которых были Н. К. Рерих, М. В. Добужинский, А. Н. Бенуа, В. А. Серов и многие другие. Все они в петербургском фольклоре остались «Майцами», или «Майскими жуками». А гимназию иначе как «Майской», по фамилии ее основателя, в Петербурге не называли. Причем вкладывали в это понятие не столько формальную связь с календарным месяцем, сколько идею расцвета и возрождения, заложенную в весеннем преображении природы.

Краеугольным камнем методики обучения и воспитания в гимназии Мая стал один из основополагающих принципов известного педагога Яна Амоса Каменского: «Сперва любить — потом учить». Этот принцип оказался настолько благотворным, что очень скоро в Петербурге заговорили о «Майском духе», как о некой, если и не универсальной, то оптимальной атмосфере взаимоотношений между воспитанниками школы и их педагогами.

Однако продлилось это не долго. После революции началось планомерное истребление «Майского духа», которое закончилось уничтожением в 1929 году эмблемы гимназии на фасаде здания — барельефного изображения жука, укрепленного еще при строительстве дома в 1910 году. Возникновение этой «фамильной» эмблемы, по воспоминаниям выпускников гимназии Мая, относится к концу 1850-х годов. Тогда, на одном из школьных спектаклей, участники представления, обыгрывая фамилию директора, несли над головами изображение майского жука.

Менс сана ин «Квисисана»

В начале XX века в петербургском салонном фольклоре появилась поговорка, которую щеголи той поры любили произносить по латыни: «Mens sana in Quisisana» — «Здоровый дух в „Квисисане“». По аналогии с древнеримской формулой гармонического развития духовных и физических сил гражданина и воина: «Mens sana in corpore sano» — «В здоровом теле здоровый дух». Родилась поговорка вскоре после открытия в первом этаже дома № 46 по Невскому проспекту популярного ресторана «Квисисана». Завзятые питерские гастрономы отмечали, что это название вполне соответствовало безупречной ресторанной кухне, отвечавшей высоким требованиям петербургских любителей изысканной кулинарии. Завораживала и звучная ритмика заморского названия, которая вызывала такие сложные ассоциации.

Век «Квисисаны» оказался недолгим. Пережив революцию и разруху времен Гражданской войны, ресторан более или менее благополучно сумел дожить до ярких и бестолковых 1920-х годов. Но вскоре его закрыли. Позже в его помещениях открылся новый ресторан под названием «Нева». В самом начале XXI века ресторан с заморским названием «Квисисана» открылся вновь. Правда, вход в него расположен не со стороны оживленного проспекта, а во дворе того же самого дома на Невском.

Меняю город дьявола на город святого

История возникновения официального названия города, основанного Петром I в устье реки Невы, довольно запутана и, вероятно, уже поэтому до сих пор щедро подпитывает одно из самых прекрасных заблуждений петербуржцев о том, что их город назван по имени своего основателя. Между тем это совсем не так. Вспомним, как было на самом деле. Петр I родился 30 мая 1672 года. Однако в силу ряда обстоятельств, в том числе семейного свойства, крещен был только через месяц, 29 июня, в день поминовения святого апостола Петра. По христианской традиции крещение считалось событием более важным, нежели рождение. Достаточно напомнить, что среди православных христиан именины всегда отмечались гораздо торжественнее, чем день рождения. Вот почему уже с юности Петром Алексеевичем завладела идея назвать какую-нибудь русскую крепость именем своего небесного покровителя — святого Петра. По замыслу Петра I, она должна была стать ключевой, открывающей России выход к морю, что полностью соответствовало значению апостола Петра в христианской мифологии, где он слыл ключарем, хранителем ключей от рая. За шесть лет до основания Петербурга, в 1697 году, в случае успеха Азовского похода такую крепость Петр собирался воздвигнуть на Дону.

Однако, похоже, итог Азовского похода Петра не устроил. Выйти в Европу через Черное море не удалось. Только через несколько лет, благодаря первым успехам в войне со Швецией за выход к Балтийскому морю, 16 мая 1703 года на Заячьем острове основывается крепость, названная в честь святого апостола Петра — Санкт-Петербург. Именно крепость: никакого города пока не было. А еще через полтора месяца, опять же в день святого Петра, 29 июня 1703 года, в центре крепости закладывается собор во имя святых апостолов Христовых Петра и Павла. Вот тогда-то крепость и стали называть Петропавловской, а старое ее название — Санкт-Петербург — перенесли на город, к тому времени уже возникший под защитой крепости. Вспомните, как долго историки спорили, когда следует отмечать день основания Петербурга — 16 мая или 29 июня. Во всяком случае, 250-летие Ленинграда торжественно отмечалось именно 29 июня.

Первое переименование постигло Санкт-Петербург в 1914 году. Начало Первой мировой войны вызвало такую бурю ура-патриотизма, что в столице это сопровождалось разгромом немецких магазинов и воинственными массовыми демонстрациями у Германского посольства на Исаакиевской площади. Подогреваемая погромными лозунгами толпа сбросила с карниза посольства огромные каменные скульптуры коней. В этих условиях переименование Санкт-Петербурга в Петроград было воспринято как должное. Новый топоним нравился. Он естественно входил в городской фольклор. Помните песню, которую распевали шкидовцы:

Ай! Ай! Петроград —

Распрекрасный град.

Петро-Петро-Петроград —

Чудный град!

Петроградом город назывался чуть меньше десяти лет. В январе 1924 года, якобы по просьбе трудящихся Петроград был переименован в Ленинград. На фоне всеобщего ликования по поводу этого события, как утверждали в советской печати, явным диссонансом выглядит реакция городского фольклора на это переименование. Шаляпин в своих воспоминаниях «Маска и душа» пересказывает популярный в то время анекдот: «Когда Петроград переименовали в Ленинград, то есть, когда именем Ленина окрестили творение Петра Великого, Демьян Бедный потребовал переименовать произведения великого русского поэта Пушкина в произведения Демьяна Бедного». Анекдот имел несколько вариантов, один из которых утверждал, что «следующим после декрета о переименовании Петрограда в Ленинград, будет выпущен декрет, по которому полное собрание сочинений Пушкина будет переименовано в полное собрание сочинений Ленина». Абсурд происходящего был настолько очевиден, что в фольклоре появились попытки довести его до предела. Вскоре после смерти Ленина, утверждает еще один анекдот, в Госиздате был выпущен популярный очерк по астрономии. Просмотрев книгу, Крупская, заведовавшая в Главполитпросвете цензурой по общественно-политическим вопросам, написала письмо в Госиздат: «Товарищи, ставлю вам на вид недопустимое политическое головотяпство. Предлагаю немедленно изъять эту книгу и выпустить ее в исправленном виде. И в соответствии с решением Совнаркома, поменять название „Юпитер“ на „Ю-Ленин“». Таким образом, далеким потомкам не придется гадать, в честь какой-такой Лены город был назван Ленинградом. Так или иначе, город был переименован.

Буквально через полгода в Ленинграде случилось второе в истории города по высоте подъема воды наводнение. Нева превысила уровень ординара на 369 см. Ленинград был буквально затоплен. Одни восприняли наводнение как Божью кару за издевательство над именем города, в то время как другие сочли наводнение божьим крещением. «Город утонул Петроградом, а выплыл Ленинградом», — говорили потрясенные ленинградцы.

Но при всех правителях, в Москве ли, в Ленинграде, питерцы остро чувствовали и четко различали границу между названиями, обозначавшими тот или иной период. «Что останется от Ленинграда, если на него сбросить атомную бомбу?» — «Останется Петербург».

Несмотря на официальную советскую идеологию, при которой история Ленинграда всегда и во всем превалировала над историей Петербурга, фольклор никогда на этот счет не заблуждался. «Какие три лучшие города в мире?» — «Петербург, Петроград и Ленинград».

На болоте родился,

Три раза крестился,

Врагу не сдавался —

Героем остался.

В 1991 году волей большинства ленинградцев, выраженной в ходе общегородского референдума, городу было возвращено его историческое имя — святого апостола Петра. Этому предшествовала нешуточная борьба. По одну сторону баррикад стояли коммунисты-ленинцы, создавшие специальный комитет, чтобы «оградить от любых попыток переименовать» Ленинград. В Ленинграде один за другим проходили многолюдные митинги, участники которых несли решительные и непримиримые лозунги: «Меняю город дьявола на город святого». Кто был святым, а кто дьяволом в этой формуле, в те бурные времена было очевидным. В конце концов победил опыт тысячелетий, записанный на скрижалях мирового фольклора. Любая, даже самая многотрудная одиссея заканчивается Итакой. Блудный сын возвращается в родительский дом.

Москва выросла, Петербург выращен

Эксперимент, затеянный Петром I в 1703 году на непроходимых финских болотах Приневья, оказался уникальным не только для полудикой азиатской России, но и для просвещенной цивилизованной Европы. В то время столиц не строили. Они вырастали в результате неспешной естественной эволюции. От одинокого хутора на каком-нибудь холмистом берегу реки до столицы целого государства порой проходили столетия. А уж о том, что этот хутор или деревня в будущем может стать столичным мегаполисом, и думать никто не думал. На географической карте Москвы до сих пор сохранились следы такого неторопливого, постепенного развития. Ее многочисленные криволинейные улицы и переулки напоминают о том, что первоначально они были тропинками между беспорядочно разбросанными на склонах холмов домами. Да и городской фольклор утверждает, что «Москва строилась веками, Петербург — миллионами». Что в этой пословице, записанной еще Владимиром Далем в начале XIX века, подразумевается под «миллионами» — финансовые затраты или людские потери при строительстве Петербурга, можно только догадываться, хотя подходит и то и другое в равной степени.

Петербург и вправду строился, если можно так выразиться, по новой градостроительной технологии. Он возникал сначала на бумаге в виде планов и чертежей. Вдоль будущих проспектов, или прешпектив, как тогда говорили, нарезались земельные участки, которые затем раздавались застройщикам для осушки и освоения. До сих пор об этом свидетельствуют сохранившаяся первоначальная планировка улиц на Петроградской стороне, которые лучами под равными углами сходятся к одному центру — кронверку Петропавловской крепости, и знаменитый «трезубец», образованный тремя городскими магистралями: Невским и Вознесенским проспектами и Гороховой улицей. Планы городских улиц утверждались царем лично, а внешний облик домов должен был строго соответствовать образцовым чертежам, которых ввели всего три: для подлых, то есть без всяких званий, именитых и «зело именитых» людей.

С известной долей условности можно сказать, что на начальном этапе строительства Петербурга и архитектор, и градостроитель у города был один-единственный, и имя его — Петр I. Без его железной воли и взыскательного пригляда не возводилось ни одно сооружение. Петербург был его любимым детищем, искусственно выращенным на болотистой, непригодной для жизни почве. В этом смысле городской фольклор не ошибался. Петербург действительно, в отличие от Москвы, был выращен.

Мурзинская корюшка

Эта питерская идиома происходит от названия небольшого пригородного поселения Мурзинка. Деревня с тюркским (от слова «мурза») названием находилась за Невской заставой, на берегу Невы, в месте впадения в нее реки Мурзинки. В начале XVIII века она принадлежала генерал-поручику А. Н. Румянцеву. Некоторые исследователи считают, что именно при нем это название впервые появилось в топонимике Петербурга. Будто бы усадьба с таким именем была среди владений Румянцева на Южном Урале, и он перенес его в окрестности Петербурга.

В екатерининские времена усадьбой в Мурзинке владел граф Александр Романович Воронцов, президент Коммерц-коллегии, отличавшийся, по свидетельству современников, исключительной честностью. Известна его принципиальная позиция в так называемом деле о «возмутительном сочинении» А. И. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву». Радищев был другом Воронцова и служил младшим членом Коммерц-коллегии. Как только ему вынесли смертный приговор, утвердить который должна была императрица Екатерина II, Воронцов начал борьбу за жизнь друга. Он демонстративно покинул Петербург и уехал в свое имение, перестав появляться при дворе. Так называемое «Мурзинское сидение» продолжалось, ни много ни мало, с мая по октябрь 1790 года. Наконец императрица сдалась. Смертная казнь Радищеву была заменена десятилетней ссылкой в Сибирь. Воронцов вновь появился в свете.

Название реки Мурзинки, на берегу которой некогда стояло имение графа Воронцова, в петербургском городском фольклоре стало нарицательным. Сама по себе небольшая и неглубокая, эта речка шириной всего от одного до трех метров, дала жизнь крылатому выражению «Мурзинская корюшка». Так в Петербурге называют всякую мелкую рыбешку, идущую, как правило, на корм кошкам.

Правда, существует одно исключение. Речь идет о знаменитой невской корюшке — небольшой рыбешке, весенний промысел которой давно уже превратился в гастрономический праздник питерских гурманов. Свежая корюшка приносит в город неповторимый запах морских просторов, а приготовленная в маринованном, жареном, тушеном или в каком-либо ином виде славится своим неповторимым экзотическим вкусом.

Корюшка воспринимается как чисто петербургский феномен, а городской фольклор навсегда связал появление на столах петербуржцев этого сезонного лакомства с началом долгожданной весны: «На Фонтанке треснул лед — в гости корюшка плывет».

На губах «ТЭЖЭ», на щеках «ТЭЖЭ», целовать где жé?

Немногочисленные специализированные парфюмерные магазины с загадочным и красивым, но маловразумительным названием «ТЭЖЕ» в послевоенном Ленинграде были хорошо известны. Самый посещаемый из них находился в доме № 76 на углу Невского и Литейного проспектов. Едва ли в Ленинграде той поры нашлась хоть одна женщина, которая не знала бы этого адреса. Здесь можно было увидеть помады, пудры, пасты, кремы или туши для ресниц в таком немыслимом для советской торговли ассортименте, что молва об этих магазинах передавалась из уст в уста. Мало кто знал, что это был один из многочисленных филиалов разветвленной сети торговых точек, принадлежавших всесоюзной организации «Трест Жиркость». А название «ТЭЖЕ» — всего лишь аббревиатура этого диковинного имени. Пожилые ленинградцы должны помнить, что известный парфюмерно-косметический комбинат «Северное сияние», что находится на улице Марата, 69, в 1930-х годах носил такое же название — «ТЭЖЕ».

Очень скоро таинственная аббревиатура исчезла из разговорного обихода, а на уличных вывесках сменилась безликим названием «Парфюмерия». Но память о всесоюзном тресте по использованию жира и костей домашних животных сохранилась в городском фольклоре. Питерские щеголи до сих пор при каждом удобном случае готовы произнести заветную поговорку, действующую безотказно на обворожительно милых дам: «На губах — „ТЭЖЕ“, на щеках — „ТЭЖЕ“, целовать где же?».

На Марсовом поле потолки красить

В 1912–1913 годах по проекту архитектора М. М. Перетятковича на Кронверкском проспекте Петроградской стороны было построено здание Дома городских учреждений, в котором с 1930 года находится Институт точной механики и оптики. Впрочем, свой институт вот уже многие годы студенты и преподаватели традиционно называют «Биржей труда». Известно, что в 1920-х годах в здании бывшего Дома городских учреждений работала крупнейшая в Ленинграде биржа труда. Ленинградский писатель Вадим Шефнер в повести «Имя для птицы» приводит короткое приветствие, которым вынуждены были обмениваться многие ленинградцы в те годы: «Ты куда?» — «На биржу труда». Поиски работы занимали значительную часть свободного времени. Об обстановке, царившей тогда в Ленинграде, можно судить по воспоминаниям одного пожилого ленинградца, который поделился с автором этого очерка замысловатой загадкой, популярной во времена нэпа: «Спереди газ, сзади пар. Ходит, ходит, ничего не выходит. Что это такое?» — «Это мой брат Гаспар ходит на биржу труда».

К этому же времени относится рождение горькой шутки питерских безработных. На вопрос: «Где работаешь?» — они отвечали: «На Марсовом поле потолки крашу». И это была не столько раздраженная реакция на надоедливые и не очень удобные вопросы, сколько попытка имитации хоть какой-то деятельности. Поиски работы были делом не легким. В известном смысле это тоже была работа. Надо заметить, что парадоксальность шутке сообщалась не только безжалостной самоиронией: какие уж потолки на Марсовом поле?! — но и тем фактом, что в городе потолки никогда не красили — их белили.

На углу Большой Морской и Тучкова моста

Традиция розыгрышей в Петербурге давняя. Она восходит еще к петровским первоапрельским шуткам, которые царь позволял себе не только в кругу приближенных, но и среди простого люда. Но особенно славились безобидными розыгрышами пасхальные и масленичные народные гулянья, когда Петербург сбрасывал с себя светскую чопорность и чиновное чванство. Наиболее изобретательными на всякие розыгрыши были владельцы легких дощатых или холщевых павильонов с характерными рекламными вывесками: «Исаакиевский собор в натуральную величину», «Панорама Петербурга» и т. д. Во всех случаях перед собравшимися внутри павильона распахивалось окно, и любопытные зрители разочарованно лицезрели в убогой оконной раме знакомую картину, которую не раз видели совершенно бесплатно. Однако признаться в том, что так легко дали себя обмануть, обыватели не могли, и нетерпеливая очередь в балаган не убывала.

Непревзойденной была шутка одного находчивого хозяина, повесившего на своем балагане лаконичную и соблазнительную вывеску: «Вход бесплатный». Вошедшим вежливо предлагалось осмотреть внутренность павильона — абсолютно пустого и с голыми стенами. Боясь обмануться в своих ожиданиях, сгорая от любопытства, посетители медленно обходили помещение, пока не наталкивались на табличку над внутренней стороной входной двери: «Выход 10 копеек». Эффект был ошеломляющий. Обижаться было бессмысленно.

География розыгрышей выходила далеко за пределы Марсова поля и Адмиралтейского луга. «Золотая молодежь» XIX века позволяла себе шалости почище, чем безобидные хитрости балаганщиков. Рассказывают, что один из соавторов бессмертных сентенций Козьмы Пруткова, «неистощимый забавник с необычным даром имитатора» Александр Жемчужников однажды ночью, переодевшись в мундир флигель-адъютанта, объехал всех архитекторов Петербурга с приказанием утром явиться в императорский дворец в связи с тем, что провалился Исаакиевский собор.

Богат петербургский городской фольклор и шуточными адресами, сохранившимися чуть ли не с самого начала XVIII века. В то далекое время названия улиц возникали стихийно — или по каким-либо характерным признакам, или по именам наиболее известных и значительных владельцев домов. Адреса же вообще носили описательный характер. Еще в начале XIX века Пушкин жил «у Цепного моста, против Пантелеймана в доме Оливье», а Дельвиг — «на Владимирской улице, близ Коммерческого училища, в доме Кувшинникова». Чем длиннее адрес, тем проще найти адресата. Александр Дюма в романе «Учитель фехтования» указывает петербургский адрес своей героини: «Мадмуазель Луизе Дюпон, у мадам Ксавье. Магазин мод. Невский проспект, близ Армянской церкви, против базара». Длинные и не очень вразумительные описательные адреса просуществовали вплоть до 1860-х годов, когда был радикально изменен сам принцип нумерации петербургских домов. Не случайно этот феномен сплошь и рядом пародировался в фольклоре. Появились такие шуточные адреса, как «В сам-Петербурге, в Семеновском полку, дом плесивый, фундамент соломенный, хозяин каменный, номер 9»; «В Семеновском полку, на уголку, в пятой роте, на Козьем болоте» и т. д.

Давняя традиция шутить над простаками, гостями города и наивными барышнями оказалась живучей: «Гостиница „Эрмитаж“, второй этаж, форточка номер первый». А уж как приятно блеснуть перед дамой, небрежно кивнув извозчику: «Угол Малой Охты и Васильевского острова», или «На углу Большой Морской и Тучкова моста». Даже в советские времена, по воспоминаниям ныне живущих петербуржцев, озорные девицы любили назначать свидания своим простодушным мальчикам «На углу Невского и Средней Рогатки». Главное, чтобы топонимы относились к разным частям города, но сам адрес звучал убедительно.

На Фонтанку, 35, коням яйца качать

В середине XIX века известный петербургский скульптор Петр Карлович Клодт работал над одним из проектов художественного оформления пристани на Неве, напротив величественного здания Академии художеств. Тогда набережную собирались украсить скульптурными группами коней, ведомых юношами, — наподобие тех, что оформляют въезд на Елисейские поля в Париже. Но планы изменились. На пристани были установлены древние изваяния сфинксов, доставленных из далекого Египта. И Клодт предложил установить своих коней на западных устоях перестроенного в это время Аничкова моста через Фонтанку в створе Невского проспекта.

Петербургская публика была в восхищении. Пресса наперебой публиковала восторженные отклики. Остался доволен и Николай I. Согласно преданию, во время церемонии по случаю торжественного открытия моста император, как известно, не отличавшийся изысканностью выражений, с солдатской непосредственностью хлопнул скульптора по плечу и громогласно заявил: «Ну, Клодт, ты лошадей делаешь лучше, чем жеребец!»

Скульптурная группа «Укрощение коня» на Аничковом мосту. Современное фото

Городской фольклор с готовностью подыгрывал казарменному юмору смахивающего на фельдфебеля императора. Рассказывают, что однажды на крупе клодтовского коня появились четыре зарифмованные строчки:

Барон фон Клодт приставлен ко кресту

За то, что на Аничковом мосту

На удивленье всей Европы

Поставлены четыре ж… —

а Николай, узнав об этой выходке петербургских рифмоплетов из полицейского рапорта, подхватил предложенную игру и размашистым росчерком пера вывел прямо на рапорте экспромт собственного сочинения:

Сыскать мне сейчас же пятую ж…

И расписать на ней Европу.

Если верить одному преданию, то, работая над конными группами для Аничкова моста, Клодт решился наконец отомстить одному из своих давних высокородных обидчиков, и месть избрал жестокую и изощренную. Он будто бы решил изобразить лицо этого человека под хвостом одного из вздыбленных коней. Говорят, узкий круг посвященных легко узнавал отлитый в бронзе образ несчастного. Правда, другие были убеждены, что между ног коня скульптор вылепил портрет ненавистного Наполеона, врага любимой и единственной его родины — России. А третьи утверждали, что одно из бронзовых ядер коня просто исписано непристойностями.

Динамичные классические скульптуры обнаженных юношей, мощные фигуры прекрасных диких животных, непривычная для монументальной скульптуры близость восприятия в сочетании с некоторой неоднозначностью, улавливаемой в тексте памятной бронзовой доски, укрепленной на одном из гранитных пьедесталов: «Лепил и отливал барон Петр Клодт в 1841 году», породили соответствующий фольклор, пикантная фривольность которого с лихвой искупается добродушной незлобивостью текстов. Вот анекдот, обыгрывающий двусмысленность бронзовых слов. Стоит на Аничковом мосту мужик и справляет малую нужду. Подходит милиционер и вежливо начинает стыдить мужика: «Как же это, гражданин… В центре города… На таком месте… Небось питерский рабочий…». — «Рабочий, рабочий… — нетерпеливо отмахивается мужик. — Не видишь, что написано: отливал барон Клодт. Как барону, так можно, а рабочему — так нет?!»

Одно из фольклорных имен нового моста родилось в середине XIX века. Долгое время его называли «Мостом восемнадцати яиц». С момента его торжественного открытия и вплоть до 1917 года одним из обязательных атрибутов моста был городовой, дежуривший на пересечении Невского и Фонтанки. Затем постоянное дежурство городовых у Аничкова моста было отменено. В связи с изменившейся ситуацией ленинградцы с готовностью откорректировали название. Мост стали именовать «Мостом шестнадцати яиц». Тема конских гениталий не покидала городской фольклор и в дальнейшем. Пожилые ленинградцы вспоминают, как питерские мальчишки, убегая из дома, на дежурный докучливый вопрос взрослых: «Ты куда?», — весело бросали: «На Фонтанку, 35, коням яйца качать».

Налабиринтиться

В начале XX века на участке домов № 10 и 12 по Каменноостровскому проспекту находился сад «Аквариум» с одноименным фешенебельным рестораном, принадлежавшим купцу Г. А. Александрову. Посещение ресторана было доступно только весьма состоятельной публике — так дороги были входные билеты. Постоянными посетителями «Аквариума» были великие князья, гвардейские офицеры из родовитых аристократических семей, да авантюристы, богатство которых могло неожиданно и случайно всплыть над зеленым сукном игорных столов и так же неожиданно могло утонуть в бокалах шампанского за обеденными столами в ресторанах подобного типа.

Развлекая богатую и изысканную публику, владелец «Аквариума» позаботился и о простом народе. Здесь был выстроен так называемый «Дворец льда», со множеством самых разнообразных затей, среди которых особенной славой пользовался ледовый лабиринт — любимая потеха столичного люда тех времен. Посещение лабиринта стало чуть ли не обязательной программой воскресного семейного отдыха. Память об этом сохранилась в петербургской городской фразеологии. Глаголам «запутаться», «заблудиться» и «намучиться» придумали универсальный аналог — «Налабиринтиться». А затем стали употреблять его и в переносном смысле, как синоним выражения «сыт по горло».

Кстати, в петербургском фольклоре это не единственный случай подобного словообразования. Например, существовало выражение «Набебелениться», то есть одуреть, обезуметь, очуметь от запаха кожи на кожгалантерейной фабрике имени А. Бебеля. В нем заключена контаминация слов «Бебель» и «белена». Белена — это ядовитая сорная трава с одуряющим запахом, известная по идиоме «белены объелся».

Напитириться

На протяжении всей своей истории Петербург манил к себе молодых людей из провинции. Одни приезжали с честолюбивыми намерениями добиться славы, карьеры, богатства. Другие — просто поправить свои денежные дела. Но столица не ко всем оказывалась благосклонной. И тогда одни опускались на дно и пополняли армию деклассированных элементов, а другие плыли по течению, не думая уже о богатстве и заботясь только о куске хлеба насущного. Они становились лакеями, разнорабочими, грузчиками, ямщиками. Некоторые возвращались в свои деревни. Но как по-разному уходили на заработки в столицу, так по-разному и возвращались. О грамотных крестьянах, поживших в столице и приобретших некоторый городской лоск, говорили: «Полированный питерец». Зато над парнями, которые уехали в Петербург в надежде разбогатеть, а вернулись в свою деревню нищими и разутыми, в Вологодской губернии смеялись: «Напитирились». Их возвращение в родные деревни становилось излюбленной темой городского фольклора во всех его жанрах — от частушек до лубочных картинок, сопровождавшихся подробными рифмованными назидательными подписями. О таких недотепах насмешливо говорили: «Поехал в Питер, да дунул взад витер, доехал до овина, думал, что половина, — назад и вернулся».

Были, правда, среди них напористые и упрямые, которые вновь и вновь пытались повернуть капризную госпожу удачу лицом к себе. Бесприютные, беспаспортные, изгнанные из Петербурга и лишенные права проживать в нем, они снова возвращались в столицу с маниакальной надеждой стать в конце концов петербуржцами. В просторечии их называли «Спиридоны-повороты». Но таких было немного. Почти всех вылавливали — и тех, кто не соглашался вернуться в деревню добровольно, отправляли по так называемому «вольному этапу» в сопровождении конвоира. Это называлось «Приехать на солдате». Но наиболее хитроумные и изворотливые даже из этого старались извлечь пользу. При высылке из Петербурга всем выдавался комплект одежды. Зимой, кроме обязательной ситцевой рубахи, порток и обуви, в него входил казенный полушубок. Чаще всего его тут же недалеко от городской заставы пропивали в трактире. А утром у Средней Рогатки, пошатываясь с похмелья, оборванцы снова брели в Петербург, как говорили знатоки этого обычая, «За шубой».

Постепенно выражение «Напитириться», смысл которого в XVIII и XIX веках частенько доходил чуть ли не до сокрушенно-горького, безрадостного «сыт по горло», стало терять свое первоначальное значение. Особенно это сделалось заметно в середине XX века, когда в Ленинград стремились попасть в поисках не столько финансового, сколько духовного обогащения. Тогда в стране и вправду особенно остро ощущался дефицит нравственного продукта. Домой возвращались переполненные яркими впечатлениями, сознанием собственной причастности к неповторимым ценностям мировой культуры, к уникальной атмосфере великого города. Тогда-то провинциальный фольклор и породил своеобразную формулу избранности. Побывавших в северной столице восторженных счастливцев одаривали особенным уважением и навечно метили почетным клеймом: «Оленинграженный», или «Эрмитажированный». Правда, иногда такая в общем-то лестная характеристика окрашивалась в едва уловимые иронические тона. Все-таки и пребывание в Ленинграде было кратким, и ознакомление с культурой носило поверхностный, беглый характер. Но суть оставалась та же.

Наша деревня Питером красна

Эта замечательная поговорка тесно связана с историей старинной Синопской набережной на левом берегу Невы, что идет от проспекта Обуховской Обороны до Смольного проспекта. Синопской набережная была названа так в 1952 году, в память победы русского флота над турецким в бою под Синопом в 1853 году. В середине XVIII века часть набережной называлась Амбарной, по складским амбарам на так называемой Хлебной пристани. С 1880-х годов значительная часть пристани принадлежала известному хлеботорговцу купцу Калашникову, по имени которого вся набережная с 1887 года стала называться Калашниковской. В обиходной речи современных петербуржцев до сих пор сохранившиеся старые амбары на набережной называются «Калачами», а сама набережная — «Берегом». Сюда, к пологому берегу Калашниковской набережной, приходили баржи со строительным кирпичом, на разгрузку которых, как правило, привлекались поденные рабочие, во множестве приходившие в Петербург на заработки из деревень, преимущественно — крестьяне из близлежащих губерний.

Работа по разгрузке кирпичей была тяжелой. Их носили на спинах на деревянных поддонах, укрепленных на специальных проволочных крючьях, накинутых на плечи. Красная кирпичная пыль насквозь пропитывала потные полотняные рубахи поденщиков. В арсенале городского фольклора сохранилась поговорка, которую любили повторять побывавшие на заработках в столице деревенские парни по возвращении в свои дома: «Наша деревня Питером красна». Чего тут больше: досады на свою провинциальную судьбу или нескрываемой гордости за близость к столице — судите сами.

Не лезь в бутылку

У этой фразеологической конструкции есть сравнительно точная дата рождения. Она появилась в конце 1830-х годов, когда на территории Новой Голландии было закончено строительство Морской следственной тюрьмы. Проект тюрьмы выполнил архитектор Военного ведомства А. Е. Штауберт, которому в Петербурге принадлежит авторство многих казарменных, училищных и других армейских сооружений. Здание тюрьмы до сих пор украшает западную стрелку Новой Голландии. Оно представляет собой круглое в плане неоштукатуренное краснокирпичное сооружение, под стать всему суровому и прекрасному архитектурному облику лесных складов Новой Голландии.

Морская тюрьма в Новой Голландии. Современное фото

Если верить фольклору, то уже во время проектирования сам архитектор называл будущую круглую тюрьму «Башней». Говорят, что это название было известно в Петербурге еще до окончания строительства. При передаче из уст в уста оно уточнялось и совершенствовалось. В конце концов фольклор остановился на варианте «Бутылка», не в последнюю очередь благодаря созвучию с названием подобного исправительного учреждения в Первопрестольной. В нескончаемом диалоге двух столиц прозвучала новая неожиданная реплика: «В Москве Бутырка, в Питере бутылка». Так или иначе, но Питер решил захватить инициативу и безоговорочно присвоил себе этимологию известного выражения: «Не лезь в бутылку». По-питерски это значит: веди себя достойно, благоразумно и тихо, не нарывайся на неприятности, иначе можешь оказаться в «Бутылке».

Не ходи в «Асторию» — попадешь в историю

Шестиэтажное с мансардным этажом здание гостиницы «Астория» построено в 1911–1912 годах по проекту архитектора Ф. И. Лидваля на одном из самых престижных участков города, на углу Большой Морской улицы и Исаакиевской площади. «Астория» заслуженно считалась одной из лучших гостиниц Петербурга. Во время начавшейся вскоре после ее открытия Первой мировой войны в ней проживали высшие офицерские чины. С тех пор в народе сохранилось ее неофициальное название, нет-нет да и встречающееся иногда в обиходе: «Военная».

Гостиница «Астория». Современное фото

Репутация лучшей гостиницы сохранялась за ней и позже, и, как утверждает молва, не только в Ленинграде, но и далеко за его пределами. Вероятно, с этим обстоятельством связана одна из самых загадочных легенд блокадного города — легенда о торжественном банкете в гостинице «Астория», который фашисты якобы задумали устроить в побежденном Ленинграде. Будто бы даже разослали приглашения с точной датой предстоящего банкета — 21 июля 1941 года.

Впервые в Ленинграде заговорили о несостоявшемся банкете весной 1942 года. Молву подхватили писатели и журналисты, и легенда зажила самостоятельной жизнью. Между тем, несмотря на якобы тщательнейшую подготовку этой победной акции, не сохранилось ни приглашений, ни билетов, ни меню этого банкета, в то время как, например, разрешения на въезд в Ленинград, которые действительно были загодя отпечатаны немцами, можно и сегодня увидеть в Центральном музее вооруженных сил.

Специфический след оставила в городском фольклоре и своеобразная слава ресторана при «Астории». Известная закрытость гостиничных ресторанов советского периода, таинственные слухи о якобы происходивших там в 1920-е годы бандитских сходках, а позже — партийно-номенклатурных застольях, заклеймили ресторан как место злачное и гибельное. Кроме того, как утверждают «осведомленные люди», в ресторане во всякое время суток дежурили сотрудники известных органов, от чьих преданных партии чекистских «всевидящего ока и всеслышащих ушей» невозможно было укрыться. «Не ходи в „Асторию“ — попадешь в историю», — предупреждал не без основания городской фольклор. Тревогой за собственную судьбу окрашена и фраза, извлеченная из популярного советского кинодетектива «Место встречи изменить нельзя»: «В „Астории“ поужинал». В лексиконе художников петербургской группы «Митьки» она объясняла помятый внешний вид или отвратительное утреннее настроение. Петербуржцы в свою очередь с готовностью подхватили эту фразу из митьковской азбуки и превратили ее в расхожую поговорку — характерный пример возникновения городского фольклора.

Незыблемей Александрийского столпа

Действительно, трудно подобрать более выразительный и точный образ для характеристики устойчивости — в общественном, политическом, физическом или каком-либо другом смысле, чем Александровская колонна на Дворцовой площади. Как известно, она не врыта в землю и не укреплена на фундаменте и держится исключительно с помощью точного расчета, ювелирной пригонки всех частей и собственного веса. Согласно одному из многочисленных преданий, в основание колонны был зарыт ящик отличного шампанского — чтоб стояла вечно, не подвергаясь ни осадке, ни наклону.

Памятник победителю Наполеона в Отечественной войне 1812–1814 годов Александру I — Александровская колонна («Александрийский столп», или «Колонна победы», как его стали называть в разговорной речи) была торжественно открыта 30 августа 1834 года. Колонна сооружена по проекту архитектора Огюста Монферрана. Объектом городского фольклора она стала едва ли не сразу. Петр Андреевич Вяземский записал анекдот о графине Толстой, которая запретила своему кучеру возить ее мимо колонны: «Неровен час, — говорила она, — пожалуй и свалится она с подножия своего?».

Памятник Александру I. К. П. Беггров по оригиналу П. И. Разумихина. 1834 г.

То уникальное обстоятельство, что Александровская колонна не укреплена на фундаменте, до сих пор рождает все новый и новый фольклор. Сравнительно недавно, в мае 1989 года, в Ленинграде был устроен блестящий розыгрыш, придуманный и проведенный компанией молодых людей. Собирались подписи против переноса Александровской колонны с Дворцовой площади в Александровский сад. Колонна якобы мешала проведению парадов и демонстраций. Причем, как потом выяснилось, был заготовлен даже специальный приз тому, кто разоблачит эту талантливую мистификацию. Список озабоченных судьбой памятника подписантов рос и рос. Приз так и остался невостребованным.

Еще через несколько лет петербуржцы услышали по радио ошеломляющую новость. Как выяснилось, Петербургу не грозит топливный кризис. Раскрыта еще одна неизвестная страница петербургской истории. Обнаружены документы, подтверждающие давние догадки краеведов. Под нами находится подземное море нефти. Наиболее близко к поверхности земли это нефтехранилище подходит в районе Дворцовой площади. Археологам это было известно давно. Именно ими и было рекомендовано использовать строившуюся в то время колонну в качестве многотонной затычки, способной удержать рвущийся из-под земли фонтан. В свете этого замечательного открытия становится понятно, почему колонна не врыта в землю и не укреплена на специальном фундаменте, что, казалось бы, должно было обеспечить ей дополнительную устойчивость, но стоит свободно на собственном основании и удерживается в равновесии с помощью собственного веса.

Еще в середине XIX века мифология Александровской колонны обогатилась блестящим каламбуром, авторство которого приписывали профессору Санкт-Петербургского университета B. C. Порошину. О колонне говорили: «Столб столба столбу». Кто был кем в этом маленьком фразеологическом шедевре, петербуржцам рассказывать было не надо. Колонна возводилась в царствование Николая I. Им же, согласно преданию, было приказано придать лицу Ангела сходство с лицом императора Александра I и одновременно указано скульптору Б. И. Орловскому, что морда змеи, попранной крестом Ангела, должна походить на лицо Наполеона. Столб Николая I Александру I.

И это не единственная солдатская ассоциация, владевшая умами либеральной общественности эпохи Николая I:

В России дышит все военным ремеслом:

И Ангел делает на караул крестом.

Военный образ неподкупного караульного проглядывается и в соответствующих поговорках: «Стоишь, как столп Александрийский»; «Очевиден, как Александрийский столп» или «Незыблемей Александрийского столпа».

Непотопляемый, как «Аврора»

Что дало повод фольклору использовать символическое имя революционного крейсера для характеристики изворотливого, ловкого, умеющего удержаться на плаву при всех самых невероятных обстоятельствах человека? Скорее всего, судьба самого корабля, которая несколько раз бросала его из бездны небытия к вершине славы с почетным статусом памятника Октябрьской революции. 17 ноября 1948 года «Аврора» стала на вечную стоянку у причальной стенки Большой Невки, напротив здания Нахимовского училища.

Напомним кратко историю крейсера. «Аврора» была спущена на воду со стапелей Адмиралтейского завода в апреле 1900 года. В 1904–1905 годах в составе Тихоокеанского флота участвовала в Цусимском сражении. Во время морского боя, чудом избежав гибели от неприятельских снарядов, едва не была расстреляна своими же кораблями. Говорят, один из наших офицеров, заметив японский корабль, силуэтом напоминавший «Аврору», дал команду: «Бить по вражескому кораблю типа крейсера „Аврора“»! Однако все обошлось. «Аврора» прорвалась на Филиппинские острова и в 1906 году вернулась в Кронштадт. Перед революцией крейсер находился в Петрограде. В октябре 1917 года Временное правительство, побаиваясь матросских волнений, приняло решение вывести крейсер из революционного города. Однако судьба распорядилась иначе. К тому времени на «Авроре» был избран судовой комитет, во главе которого оказались большевики. На мачте крейсера был поднят красный флаг. Судовой комитет отказался вывести корабль из Петрограда. Остальное известно из истории. 25 октября 1917 года в 21 час 40 минут холостой выстрел носового орудия «Авроры» дал сигнал к штурму Зимнего дворца.

Крейсер «Аврора». Современное фото

С 1918 года крейсер находился в резерве военно-морского флота. Его палубные орудия были сняты и переданы на вооружение Волжской флотилии. Только в середине 1920-х годов крейсер был вновь вооружен. На нем установили новые орудия, и он вошел в состав действующей эскадры. В 1940 году «Аврора» ошвартовалась в Ораниенбауме, где и простояла в течение всей Великой Отечественной войны. Среди защитников Ленинграда в то время родилась легенда о пушке с «Авроры», той самой, «которая в семнадцатом году по Зимнему огонь вела». На самом деле «та пушка» не воевала. Как мы уже говорили, еще в 1918 году четырнадцать 152-миллиметровых орудий системы «Капе», одно из которых действительно холостым выстрелом дало сигнал к началу штурма Зимнего дворца, были сняты и переданы Волжской флотилии. Поставленное вновь на «Аврору» вооружение было другим. Это были 130-миллиметровые пушки, к революции никакого отношения не имевшие. Именно они в 1941 году были сняты с «Авроры» и установлены на Дудергофских высотах. Одним орудием оснастили бронепоезд «Балтиец». Но солдаты Ленинградского фронта были убеждены, что как раз это и есть легенда, которую специально распространяют, «чтобы до фрицев не дошло, какой тут у нас ценный трофей есть. Они бы как черти сюда полезли — такое орудие захватить. А наши матросики узнали стороной: точно, то самое орудие».

После того как «Аврора» стала на «вечную стоянку», в городе родилась неожиданная легенда о ее подмене однотипным крейсером «Диана», построенном одновременно с «Авророй» на Адмиралтейских верфях. Судьба «Дианы» сложилась менее благополучно, чем жизнь ее знаменитой сестры. В 1922 году ее продали в Германию для разрезки на металлолом. Однако, если верить фольклору, дело выглядело иначе. Будто бы в свое время выяснилось, что корпус и механизмы «Дианы» находились в лучшем техническом состоянии, чем на «Авроре», и поскольку героическая судьба «Авроры» к тому времени была уже определена, то и решили заменить один корабль другим. От «Авроры» осталось ее легендарное имя, а «Диана» поделилась со своей сестрой более прочным корпусом. С участников этой совершенно секретной операции, как водится, взяли подписку о неразглашении тайны, и «Аврору» под именем «Дианы» будто бы отправили в Германию. На переплавку.

В 1984 году «Аврора» покинула место своей стоянки и была отбуксирована на судостроительный завод имени А. А. Жданова для капитального ремонта. На крейсере заменили почти все механизмы и многие детали корпуса. В средствах массовой информации всерьез обсуждался вопрос, что получится в результате такого ремонта — крейсер революции или его двойник, новодел, не представляющий никакой исторической ценности. Отсутствовала «Аврора» на Неве сравнительно недолго, а когда вновь стала на «вечную стоянку», то разговоры постепенно затихли. Забыли и то, что какое-то время «Авроры» вообще на Неве не было. Зато в Ленинграде снова родилась легенда о подмене. На этот раз заговорили о том, что во время ремонта подлинного крейсера на Неве стояла его точная копия, сработанная из дерева и картона. Разве может город трех революций остаться без своего символа даже на короткое время, говорили в длинных продовольственных очередях и на трамвайных остановках.

Наконец «Аврора» вернулась на свое место у причальной стенки Большой Невки. Но и тут главным претендентам на монополизацию этого уникального символа — коммунистам — снова не повезло. В очередной раз подтвердилась известная мысль о том, что история повторяется. Трагедия страны, начатая по сигналу с крейсера «Аврора», обернулась фарсом, невольными участниками которого стали сегодняшние верные и последовательные ленинцы. Их вполне искренний лозунг: «Ты наша слава в дни позора, / Семь футов под водой „Аврора“»! по иронии судьбы вызывает грустную улыбку. Если верить фольклору, «Аврора» и в самом деле стала непотопляемой. Она будто бы стоит на твердом основании — неком подобии фундамента, и под ее килем вообще никакой воды нет.

Нет бога кроме Гога

Этимология этой замечательной поговорки проста. Она восходит к уменьшительному имени выдающегося театрального режиссера Георгия Александровича Товстоногова. Он начинал свою режиссерскую деятельность в Тбилисском русском драматическом театре. В Ленинград Товстоногов приехал в 1949 году. Первую широкую известность приобрел уже в качестве главного режиссера театра имени Ленинского комсомола, где работал с 1950 по 1956 год. В 1956 году он стал главным режиссером Большого драматического театра имени Горького. С его приходом театр приобрел поистине новое дыхание. Каждая его постановка становилась событием театральной жизни Ленинграда. «Пять вечеров», «Прошлым летом в Чулимске», «Идиот», «Мещане», «Король Генрих IV» и многие другие спектакли становились легендами задолго до премьерного показа. Билеты на его спектакли достать было просто невозможно. Задолго до первого звонка набережная Фонтанки на сотни метров от театрального подъезда была заполнена желающими попасть в театр. Лештуков мост, что находится перед зданием театра, прозвали: «Нет ли лишнего билетика».

Г. А. Товстоногов

Очень скоро театр понял, как ему повезло. Одновременно с Георгием Александровичем на должность директора в театр пришел тезка Товстоногова Георгий Михайлович Коркин, и тогда, как об этом совсем недавно в эфире петербургского радио вспоминала актриса Нина Ольхина, среди актеров заговорили, что их вдруг наградили сразу двумя Георгиями, и они стали «Георгиевскими кавалерами всех степеней». А в пору работы Товстоногова над спектаклем по роману Достоевского «Идиот» Георгий Александрович получил от ленинградцев еще более ценную награду. Имена автора романа и создателя спектакля ленинградцы не только поставили в один ряд, но и объединили, превратив в замечательный каламбур: «Достоногов и Товстоевский».

Актеры вспоминают, что Товстоногов на репетициях всегда был строг, часто непримирим, не терпел возражений. Его побаивались. Но любили и уважали все без исключения. Чаще всего его мнение становилось последним и окончательным. За глаза актеры называли своего режиссера: «Любимый тиран». Но в глаза, памятуя о его грузинском прошлом, его уважительно называли грузинским уменьшительным именем Гога, и в один голос утверждали, что «Нет бога кроме Гога».

Ныне Академический большой драматический театр заслуженно носит имя Георгия Александровича Товстоногова.

Никто не забыт и ничто не забыто

Осенью 1941 года смертность оставшегося в Ленинграде населения достигла таких масштабов, что руководство города вынуждено было открыть новое кладбище. Оно предназначалось для массового захоронения ленинградцев, умерших от голода и погибших от артобстрелов и бомбежек во время блокады. Место для кладбища выбрали в одном из северных, наименее опасных при артобстрелах районов. По находившемуся здесь пригородному поселку кладбище было названо Пискаревским. В 1945 году оно получило статус мемориального.

Здесь, на Пискаревском кладбище, наша память становится особенно глубокой. На этом рубеже давно уже стали беспомощными слова, и только цифры да человеческое молчание оказались способными измерить космическую глубину скорби. За время Великой Отечественной войны на Пискаревском кладбище было погребено свыше 470 000 человек. 10 043 трупа только за один день 20 февраля 1942 года. 10 000 красных роз на 186 братских могилах. 45 километров гранитного поребрика вокруг мемориальных холмов.

Сооружение мемориального ансамбля Пискаревского кладбища началось в 1956 году по проекту архитекторов А. В. Васильева, Е. А. Левинсона и скульпторов В. В. Исаевой, Р. К. Таурита и других. Авторами памятных надписей на фризах павильонов и центральной стеле стали военный поэт Михаил Дудин и «Блокадная муза Ленинграда», всю войну проработавшая на ленинградском радио, Ольга Берггольц. Главная мысль всего мемориального комплекса выражена в коротких, как звуки блокадного метронома и точных, словно пословицы, словах Ольги Федоровны Берггольц. Они уже давно вошли в золотой фонд городского фольклора: «Никто не забыт и ничто не забыто».

Скульптура «Родина-Мать» на Пискаревском мемориальном кладбище. Современное фото

Проходит время и пропорция между умершими и живыми блокадниками, к сожалению, меняется не в пользу последних. С каждым днем блокадников становится все меньше и меньше. В последнее время все чаще в ответ на восклицание: «Ленинградцы!» — можно услышать: «Какие ленинградцы?! Все ленинградцы на Пискаревском кладбище лежат».

Всемирно известное имя «Пискаревка», как называют в обиходной речи Пискаревское кладбище петербуржцы, давно стало нарицательным. На вологодской земле есть кладбище, где похоронены тысячи блокадников, эвакуированных из Ленинграда и умерших от ран и болезней в Вологде. Среди местных жителей кладбище известно как «Вологодская Пискаревка».

Согласно давней традиции на Пискаревку приезжают после регистрации брака молодые пары, чтобы возложить цветы в память погибших и умерших в годы блокады ленинградцев. А уходя с кладбища, посетители бросают монетки в бассейн при входе в знак непременного возвращения в эти места памяти и скорби. Ибо, как верно сказано в одном из мемориальных текстов, «это нужно не мертвым — это нужно живым».

НинаАндреевский флаг

13 марта 1988 года, в разгар так называемой горбачевской перестройки, в газете «Советская Россия» появилось открытое письмо никому до того не известного преподавателя химии Ленинградского технологического института Нины Андреевой с красноречивым заголовком: «Не могу поступиться принципами». В статье, насквозь пронизанной животным страхом перед наступившими переменами, содержались откровенные призывы сохранить основные идеологические и политические принципы, выработанные за годы советской власти, остановить или круто изменить ход начавшихся реформ, прекратить либеральные демократические преобразования, начавшиеся в стране.

О самой Нине Андреевой можно было бы вообще не вспоминать, тем более что она уже давно выпала из исторического контекста, если бы не фольклор, возникший на волне ее короткой популярности, фольклор, сохранивший атмосферу того, навсегда ушедшего в прошлое, времени.

Тогда, в самом конце бурных 1980-х годов, ее с нескрываемой иронией называли «Железной леди Ленинграда» или с ядовитым сарказмом: «Генсек Нин Андреев». А «флаг» всех антиперестроечных сил, поднятый ею и подхваченный коммунистами-ленинцами, — «Нина-Андреевским флагом». На одном из плакатов антикоммунистического митинга того времени стояло: «Боря + Нина = любовь». Напомним, что последним первым секретарем Ленинградского обкома КПСС был тогда Борис Вениаминович Гидаспов.

На Загородном проспекте, напротив Технологического института, где некогда преподавала Нина Андреева, до сих пор существует малозаметное кафе. Здесь под негромкие разговоры за чашечкой горячего кофе любят проводить свободное время студенты и преподаватели института. В разговорной речи кафе называется: «У Нины Андреевой».

Ночевать под шарами

Такое выражение бытовало в старом Петербурге. «Ночевать под шарами», или «Отправить под шары», означало быть арестованным и отправленным в полицейский участок. Надо сказать, что иногда, в определенных социальных слоях, это даже почиталось за немалое благо. Многие бездомные бродяги, которым приходилось проводить ночи под открытым небом, или, как тогда говорили, «Ломать итальянку», в холодные или дождливые дни мечтали быть арестованными, чтобы получить возможность переночевать под крышей хоть какого-нибудь помещения. Такими помещениями и были так называемые съезжие, или съезжие дома, представлявшие собой совмещенные под одной крышей пожарно-полицейские части, которые строились в каждой административной части города.

Надо сказать, что съезжие дома были хорошо знакомы всей России. Их происхождение восходит к так называемым съезжим избам. Так еще в XVII веке на Руси назывались воеводские канцелярии, куда съезжались служилые люди. Известная идиома «Посадить на съезжую» была аналогом петербургскому фразеологизму «Посадить под шары».

В Петербурге и в самом деле съезжие дома приобрели одну характерную особенность. В 1718 году все съезжие дома подчинили созданной Главной полицмейстерской канцелярии, а в 1739 году город впервые разделили на пять административных частей. В конце XVIII века их было уже десять, а в начале XX века — двенадцать. В каждом из административных районов для съезжего дома строилось специальное здание, которое обязательно включало в себя высокую наблюдательную башню «для смотрения пожаров». На верхней площадке такой многоярусной каланчи устанавливалась мачта, на которой во время случавшихся в городе пожаров поднимались черные шары. Их количество указывало, в какой из частей города случился пожар, что обеспечивало своевременное прибытие к месту воспламенения пожарных расчетов из всех административных районов Петербурга.

Окно в Европу

В октябре 1833 года, находясь в имении Болдино, А. С. Пушкин менее чем за месяц написал поэму «Медный всадник». При жизни поэта она опубликована не была, за исключением одного отрывка. Полностью поэма появилась в печати только в 1837 году в журнале «Современник». Можно сказать, что именно тогда широкой публике стали известны две строки, сразу же ставшие крылатыми:

Природой здесь нам суждено

В Европу прорубить окно.

Пушкин сопровождает эти стихи собственным комментарием: «Альгаротти где-то сказал: Петербург — это окно, через которое Россия смотрит в Европу». Франческо Альгаротти, итальянский публицист и писатель, в 1739 году посетил Петербург, после чего опубликовал книгу «Письма из России». Там-то и были те строки, на которые ссылается Пушкин. В буквальном переводе с итальянского они звучат несколько иначе, не столь поэтично: «Город — большое окнище, из которого Россия смотрит в Европу». Но сути это, конечно, не меняет, тем более что такой взгляд на Петербург, в принципе, уже существовал. В одном из своих писем Вольтер ссылался на лорда Балтимора, который будто бы говорил, что «Петербург — это глаз России, которым она смотрит на цивилизованные страны, и если этот глаз закрыть, она опять впадет в полное варварство». А вот фольклор приписывает эту мысль самому Петру I. Один из потомков М. И. Кутузова, живущий в Ирландии, М. П. Голенищев-Кутузов-Толстой вспоминает, что в их семье существовала легенда о том, что Петр, закладывая первый камень в основание Петербурга, будто бы произнес: «Именую сей град Санкт-Петербургом и чрез него желаю открыть для России первое окно в Европу».

Чтобы понять подлинную цену произошедшего в 1703 году исторического события для всей русской цивилизации, достаточно сослаться на мнение одного из крупнейших современных исследователей феномена петербургской культуры М. С. Кагана, который в своей монографии «Град Петров в истории русской культуры» доказывает, что в истории России было две «культурные революции сверху»: принятие христианства и основание Петербурга. «В обоих случаях, — утверждает далее Каган, — обширное государство разворачивалось волей его правителей лицом к Европе: первый раз — к господствующей там христианской религии, второй раз — к светской культуре Просвещения». С одной стороны, из этого следует, что Петр I ошибся, говоря о Петербурге, как о первом окне в Европу. С другой, мы хорошо знаем, что Петр умел там, где это надо, совершать политически правильные ошибки. Он и место Невской битвы сознательно указал ближе к Петербургу, чтобы еще теснее связать новую столицу с именем ее небесного покровителя Александра Невского.

Интересно, что легенда о Петре I всплыла в памяти современного ирландского подданного в связи с другим событием русской истории — переименованием Санкт-Петербурга в Петроград. На следующий день после опубликования указа о переименовании Николай II будто бы опросил князя Волконского: «Скажите, князь, что вы думаете о моем недавнем решении?» — «Вашему величеству виднее, — ответил Волконский, — но боюсь, что вы, возможно, затворили то самое окно в Европу, что ваш предок некогда открыл».

Выражение «Прорубить окно в Европу» постепенно приобрело расширительное значение. Это стало означать получение неожиданно широких возможностей для расширения кругозора. Как образно заметил в одной из своих статей Илья Эренбург, «окно в Европу стало окном в жизнь».

«Окно в Европу» позволило России приобщиться к цивилизации. Хорошо чувствуют это дети. Вот цитата из школьного сочинения: «Петр I прорубил окно в Европу, и с тех пор начали строить избы с окнами».

Попытки закрыть это окно большевики начали предпринимать едва ли не сразу после октябрьского переворота. Окончательно процесс завершился при Сталине. В сталинских лагерях были известны стихи, написанные будто бы от его имени:

Что Петр сварганил начерно,

Я починил и переправил.

В Европу он пробил окно,

А я в него решетку вставил.

И даже после смерти великого кормчего его верные последователи вольно или невольно делали все, чтобы добиться полной изоляции России от остального мира. По утверждению фольклора, для этого надо было не так много: «Петр Романов пробил окно в Европу, а Григорий Романов закрыл его… дамбой».

Но наступили другие времена, и значение пробитого Петром окна в Европу еще более возросло и расширилось. В начале 1990-х годов на многотысячных митингах на Дворцовой площади звучали лозунги в поддержку требования Литвы о самоопределении: «Петербуржцы, не дадим захлопнуться литовской форточке в Европу». Тут же рождались новые анекдоты: «Какой самый популярный вид самоубийства?» — «Выброситься в окно… в Европу».

В заключение надо сказать, что значение Петербурга в истории современной России уже давно переросло смысл, некогда заложенный в знаменитую метафору. Сегодня это далеко не только окно, через которое Россия триста лет смотрела на Европу. В 2004 году на встрече с группой депутатов Законодательного собрания Петербурга Папа Римский Иоанн Павел II заявил, что «Петербург — это ворота, ведущие в великую страну — Российскую Федерацию». Вполне возможно, что найденное Папой удачное сравнение «Ворота в Россию» очень скоро превратится в новую метафору, ничуть не менее сильную и значительную, чем «Окно в Европу».

От воды до воды

Такой яркой и выразительной фразой пользуются василеостровцы, говоря о своих знаменитых линиях. Они и в самом деле являются, пожалуй, единственными в городе улицами, перспективы большинства из которых с обеих сторон замыкаются набережными. Начиная от Съездовской линии и вплоть до Шестнадцатой, все они берут свое начало у набережной Большой Невы, прорезают Васильевский остров насквозь и выходят к Малой Неве или реке Смоленке, которая отделяет его от соседнего острова Декабристов. Впрочем, согласно первоначальным планам, они должны были прорезать и остров Голодай, ныне Декабристов. Очень может быть, что в фольклоре сохранилась память именно о том времени, когда все линии собирались протянуть «От воды до воды», то есть от Невы до Невы.

Петра I захватила идея создать центр Петербурга на Васильевском острове, и он доверил разработку проекта французскому архитектору Жану Батисту Леблону, который работал в России с 1716 по 1719 год. Леблон хотел окружить Васильевский остров крепостной стеной в виде правильного эллипса и прорезать сетью каналов, которые должны были заменить собой улицы. В условиях продолжавшейся в то время Северной войны эти каналы предполагалось устроить так, чтобы при попытке неприятеля захватить первый ряд укреплений можно было, открыв шлюзы, взятые укрепления затопить. Глубина каналов должна была позволить им принимать самые большие морские корабли того времени.

Весь этот грандиозный замысел остался неосуществленным якобы из-за того, что, завидуя талантливому французу, губернатор Петербурга Александр Данилович Меншиков решил помешать его планам. Он велел рыть каналы и уже и мельче тех, что задумал Леблон. И когда царь приехал однажды осматривать работы, то оказалось, что исправить уже ничего невозможно. Придя в неистовую ярость, он в очередной раз прогулялся дубинкой по спине всесильного князя. Каналы же распорядился засыпать. От проекта остались только названия линий Васильевского острова, каждое из которых обозначает предполагавшуюся по проекту сторону канала, да старинная легенда о том, как рухнула юношеская мечта Петра создать подобие Амстердама или Венеции. Рассказывают, что царь раздобыл карту столицы Нидерландов, лично измерял по ней ширину амстердамских каналов, пока не убедился в том, что питерская идея загублена окончательно. А вскоре в Петербурге начали поговаривать, что Меншиков построил что-то не то. И добавляли при этом, что «не то» — это и есть собственный дворец, который светлейший князь выстроил на деньги, выделенные казной для сооружения каналов.

Линии Васильевского острова — единственные в городе магистрали, каждая сторона которых имеет собственное название. Эта особенность еще в XVIII веке стала использоваться для веселых и безобидных розыгрышей. Крикнуть извозчику: «На пересечение 21 и 22-й линий», — у «золотой молодежи» считалось неким шиком, способом блеснуть перед барышней.

За всю историю Петербурга линии Васильевского острова, за исключением Кадетской, которую в 1918 году переименовали в Съездовскую, ни разу не изменяли своих исторических названий, оставаясь своеобразным памятником неосуществленной идее. В советские времена это обстоятельство стало поводом к осмеянию неизлечимой страсти советских чиновников ко всякого рода переименованиям, большинство из которых носили явно выраженный идеологический характер. Согласно одному популярному анекдоту, Ленгорисполком принял однажды решение о переименовании линий Васильевского острова. Впредь они должны называться: 1-я — Ленинской, 2-я — Сталинской, 3-я — Маленковской, 4-я — Булганинской, 5-я — Хрущевской, … Косая — Генеральной. В другом варианте того же анекдота каждой линии был присвоен порядковый номер одного из съездов партии: 1-го, 2-го, 3-го и т. д. При этом Косая линия должна была называться Линией имени Генеральной линии КПСС.

В настоящее время, кроме 27 исторических линий, имеющих свои порядковые номера, на Васильевском острове есть Съездовская, Кожевенная, Косая и Менделеевская линии. В 1989 году на карте Васильевского острова появились еще две линии — 28-я и 29-я. Такими порядковыми номерами были названы две стороны некогда безымянного проезда, параллельного 26 и 27-й линиям.

От Михаила до Михаила

21 февраля 1613 года Высшее сословно-представительское собрание России — Земский собор избрал на русский престол первого царя из новой династии — Михаила Федоровича Романова. На Руси это был один из самых древних и почтенных родов. По одним преданиям, Романовы происходили «из литвы», по другим, «из прусс». Если верить фольклору, в последней четверти XIII века некий князь Прусский по имени Гланда Камбила Дивонович приехал в Россию и в 1287 году «принял святое крещение с именем Ивана». Постепенно прусский Камбила стал называться по-русски — Кобыла. В летописях за 1347 год под такой фамилией известен приближенный великого князя Симеона Иоанновича некий боярин Андрей. Смена фамилии на Руси была делом привычным. Чаще всего фамилии присваивались по имени или прозвищу отца. Так, сын боярина Андрея — Федор — имел прозвище Кошка, а его дети числились в летописях уже Кошкиными. В XVI веке боярин Никита Романович принял фамилию Романов — по имени своего отца окольничего Романа Захарьина-Юрьева. Никита Романович был дедом первого царя из этого рода.

Из трехсот лет царствования династии Романовых две трети приходятся на петербургский период отечественной истории. Последним царем был восемнадцатый по счету монарх из этого рода — Николай II Александрович.

Николай II вступил на престол в 1894 году. В то время весь христианский мир готовился к встрече нового столетия. Как всегда это бывает, на рубеже веков в обществе особенно обострились мистические настроения. Тогда-то и вспомнили о старом, более чем трехсотлетней давности, проклятии, произнесенном супругой убитого 11 декабря 1611 года Лжедмитрия II Мариной Мнишек. Марина, помазанная на царство еще в 1606 году, в момент убийства своего мужа была на последнем месяце беременности. Вскоре появился на свет младенец Иван, который, что бы там ни говорили историки, формально являлся наследником русского престола. Поэтому он представлял несомненную опасность для только что избранного на царство первого Романова — Михаила. Мальчика обманом взяли у находившейся в заточении Марины, уверив мать, что новый царь не будет мстить ребенку. Марина поверила. Однако в октябре 1614 года Иван был повешен. По преданию, Марина Мнишек, узнав об этом, в отчаянье прокляла весь род Романовых «От Михаила до Михаила», вплоть до последнего царя, «пока вся династия не угаснет».

Проклятие Марины Мнишек породило целую серию и других предсказаний, которые с пугающей периодичностью стали появляться в России. Уже в 1660-х годах некий монах пророчил смерть всем Романовым, которые решаться связать свою судьбу с Долгорукими. О давней вражде этих родов в обществе хорошо помнили, однако о пророчестве забыли и впервые вспомнили сразу же после безвременной кончины юного императора Петра II, случившейся в 1730 году неожиданно, за несколько дней до его свадьбы с Екатериной Долгорукой. Затем, через полтора столетия, это пророчество вновь нашло подтверждение в трагической гибели императора Александра II, произошедшей опять же накануне его венчания уже с другой Долгорукой, но тоже Екатериной, известной княгиней Юрьевской, вот-вот готовой стать императрицей Екатериной III.

Летом 1825 года, незадолго до загадочной смерти императора Александра I, в Литейной части Петербурга сгорел пятиглавый Преображенский собор. На глазах сбежавшихся на пожар горожан один за другим рухнули все пять куполов гвардейского храма. А на следующий день по городу разнеслось зловещее предсказание небезызвестного монаха Авеля о неминуемой гибели династии Романовых: «У России осталось пять императоров, и все они так же, как эти пять куполов, один за другим исчезнут в пожаре истории. Начнется все с царствующего Александра I и закончится Николаем II, который погибнет в огне гражданской войны». Мало кто мог предположить тогда, сколь точным будет императорский счет Авеля. России и в самом деле оставалось пережить пятерых представителей рода Романовых. Тогда же снова заговорили о том, что династия, начавшаяся с Михаила, Михаилом и закончится. «От Михаила до Михаила» — стало зловещей формулой ожидания катастрофы. В конце концов так и случилось на самом деле.

Как известно, в марте 1917 года император Николай II отрекся от престола в пользу своего брата Михаила Александровича. Михаил еще раньше был наследником престола, но не по возрасту, а в результате печального семейного обстоятельства. В 1890 году неожиданно умер от туберкулеза его старший брат Георгий, прямой наследник престола. В течение пяти лет, вплоть до рождения в 1904 году у Николая II долгожданного сына — царевича Алексея — Михаил был официальным наследником. Если верить фольклору, это обстоятельство всегда вызывало в нем досаду, так как «быть престолонаследником ему было не по вкусу». Рождение царевича Алексея, ко всеобщему удовлетворению, все ставило на свои места. И вдруг 2 марта 1917 года Михаил Александрович получает телеграмму от Николая II, которая начинается словами: «Петроград. Его императорскому величеству Михаилу Второму». Для Михаила это стало полной неожиданностью. После мучительных размышлений он заявил, что отказывается от престола в пользу… Учредительного собрания. Правда, это было уже на следующий день. Таким образом, формально можно считать, что Михаил Второй, как назвал его Николай II, в течение одних суток все-таки был русским царем, а династия Романовых, начавшаяся Михаилом в 1613 году, как это и было предсказано в фольклоре, закончилась Михаилом в 1917-м.

Дальнейшая судьба Михаила Александровича мало чем отличается от судеб других членов царской фамилии, рискнувших после октябрьского переворота остаться в большевистской России. Сразу после отречения он выехал в Гатчину. Оттуда он обратился к управляющему делами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевичу с просьбой «легализовать его положение в Советской республике». Тот откликнулся и прислал бывшему великому князю на бланке Совнаркома разрешение на «свободное проживание в России в качестве свободного гражданина». Но уже 9 марта следующего 1918 года ему было предписано выехать в Пермь. А в ночь на 13 июня того же года он был убит в Перми вместе со своим секретарем.

От Петра до метрá

В 1918 году в Петрограде был открыт Государственный музей истории города. Основой его экспозиций стали коллекции художественно-исторического музея «Старый Петербург», созданного еще в 1907 году при петербургском Обществе архитекторов-художников. Члены общества, опасаясь, что из-за расцветшего в те годы вандализма многие художественные ценности старого Петербурга могут быть утрачены, решили сохранить все, что так или иначе касалось его истории и архитектуры. Коллекции стали стремительно пополняться архитектурными чертежами и рисунками, фрагментами разрушаемых и перестраиваемых зданий, элементами утраченных оград и решеток, предметами быта и мебелью, фотографиями снесенных домов и другими образцами бытовой петербургской культуры. Музей размещался в собственном доме архитектора П. Ю. Сюзора на Кадетской линии Васильевского острова. В 1918 году коллекции были переведены в Аничков дворец.

В 1939 году Музею истории города передается бывший дом Румянцева на набережной Красного флота (ныне Английской), 44, где в свое время размещался так называемый «Румянцевский музеум», перевезенный затем в Пашков дом, в Москву.

В 1953 году Музей был пополнен материалами закрытого в процессе пресловутого «Ленинградского дела» Музея обороны Ленинграда. Сегодня Музей истории города представляет собой огромный музейный комплекс, в который, кроме Румянцевского особняка, входят Иоанновский равелин, Комендантский и Инженерный дома петропавловской крепости, а также Смольный собор.

По традиции Музей собирает абсолютно все, что имеет отношение к городу, от проектных чертежей до личных вещей петербуржцев. В кругах эстетствующих ценителей прекрасного родилась даже ироничная поговорка о характере такого всеядного собирательства: «От Петра до метрá», хотя музей любим и посещаем, а все его бесчисленные экспонаты представляют исключительную ценность для истинных петербуржцев. Со временем эта поговорка приобрела и иносказательный смысл: смесь, всякая всячина, винегрет.

Между прочим, имя великого реформатора и основателя Петербурга Петра I в качестве некоего зримого и понятного временнóго рубежа использовалось в фольклоре неоднократно. Все, что происходило в давние, для города доисторические времена, на языке петербуржцев называется: «До Петра». А то, что началось давно, но все-таки в обозримый, а главное, в петербургский период истории, обозначается фразой: «С петровских времен».

От Смоленского и Волкова кладбища

Неоднократные переименования Петербурга наложили определенный отпечаток на самоидентификацию петербуржцев не только по отношению к имени самого города, но и к его возрасту. Тонкий, внимательный и ироничный наблюдатель, писатель Леонид Борисов еще в начале XX века в повести «Волшебник из Гель-Гью» заметил: «Был поздний холодный вечер… Питеряне в этот час ужинали, петербуржцы сидели в театрах, жители Санкт-Петербурга собирались на балы и рауты». Этот выразительный ряд, связанный с названием города можно легко продолжить. Вместе с очередным новым именем города его жители последовательно становились то петроградцами, то ленинградцами. Этот опыт распространялся даже на отдельные районы города. Например, коренные василеостровцы, которых в обиходной речи называли «Васинцами», демонстративно дистанцировались от случайных приезжих провинциалов, обитателей так называемой «Васиной деревни» — района дешевых доходных домов, принадлежавших некоему домовладельцу Васину. «Мы васинцы! А они васины», — с нескрываемой гордостью, подчеркивая тонкую разницу, говорили истинные василеостровцы.

Даже в 1970-е годы, когда в силу естественных причин, а также известных обстоятельств, связанных с террором, Гражданской и Отечественной войнами, коренных ленинградцев становилось все меньше и меньше, они всячески старались подчеркнуть свою особость по отношению к другим слоям населения. Помните грустный анекдот о том, где в Ленинграде можно встретить коренного ленинградца? И печальный ответ: «В бане и в коммунальной квартире». При этом в статусе ленинградцев не отказывали ни второму, ни даже первому поколению жителей города. Просто считалось, что они, по определению, живут в отдельных квартирах со всеми удобствами, включая недоступные для коренного населения города ванные и душевые комнаты.

В последнее время интерес петербуржцев к своему прошлому стал особенно острым. Поиски собственных корней, желание отыскать, откуда «пошли есть» их фамилии, постепенно превращаются из досужего увлечения в болезненную необходимость. В этом смысле становится понятным естественный интерес к заброшенным и забытым погостам.

Церковь прав. Иова на Волковском кладбище

Напомним, что согласно энциклопедическим словарям поколением считается время, равное чуть менее чем 30 годам. Это соответствует промежутку между рождением родителей и детей. Если это так, то как ни считай, а из примерно 200 поколений людей, живших на земле от сотворения мира по Библии, около 11 поколений имеют прямое отношение к Петербургу. Именно столько поколений прошло через триста лет его существования. Пользуясь условным языком статистики, скажем, что чуть более 3-х из них живут в сегодняшнем Петербурге. Это, как выражаются ученые, родственники одной ступени родства: родители, дети, внуки, иногда — правнуки. Но ведь и те восемь поколений горожан, которые покоятся на петербургских погостах, тоже наши с вами родственники. И все они имеют право на память. А то, что их гораздо больше «там», чем «здесь», так об этом со знанием дела говорили еще древние римляне, не случайно возводя «любовь к отеческим гробам» в высшую степень человеческих добродетелей.

Вот почему, подчеркивая право на родовитость по-петербургски, городская фразеология обратилась к старейшим городским кладбищам — Смоленскому и Волкову. Поговорка «От Смоленского и Волкова кладбища», образованная по аналогии с известной идиомой «от младых ногтей», означает, что речь идет об истинном петербуржце, фамильные корни которого восходят к самому юному возрасту Петербурга.

ОТМАХАЛ

Известно, что по своему характеру император Николай II был более предназначен для частной, семейной жизни, нежели для общественной или государственной службы. Он отличался домашней простотой, верностью семейным традициям, скромностью в общении и искренней преданностью в любви. Но именно личная жизнь Николая II была окрашена в тона драматизма, безысходности и мрачного пессимизма. Причиной этого, среди прочего, были два обстоятельства, связанные с женой императора Александрой Федоровной. Первое заключалось в том, что беззаветная и искренняя любовь Николая II к своей супруге вступала в неразрешимое противоречие с чувством неприязни и даже ненависти, которые испытывало к ней практически все русское общество, начиная с ближайшего окружения царя и кончая простым народом. Это обстоятельство в значительной степени вытекало из другого: у царственных супругов рождались только девочки, в то время как страна ожидала от монарха законного наследника престола. Традиционно считалось, что именно в этом состоит одна из его основных государственных обязанностей. В этом смысле перенос вины с супруги на отца ожидаемого наследника был неизбежен. Он был заложен в многовековых традициях христианской религии. Достаточно вспомнить евангельское: «Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова…» и т. д.

Можно только догадываться, сколь велики были внутренние переживания Николая II. Они не изгладились даже после рождения долгожданного царевича Алексея. А тут еще питерские остроумцы с нескрываемой насмешкой из уст в уста передавали издевательскую выдумку: «ОТМАХАЛ», зашифровывая в этой несложной аббревиатуре имена всех его детей (Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия, Алексей). Неисправимые зубоскалы не забыли при этом даже об одном выкидыше, случившемся у Александры Федоровны. Они обозначили его литерой «X». Надо сказать, что корни этой обидной аббревиатуры вполне невинные. Как известно, дочери Николая II были так дружны и неразлучны друг с другом, что даже праздничные поздравления родителям подписывали одним, придуманным ими общим именем ОТМА. (Все литеры этой милой аббревиатуры обозначали первые буквы имен сестер — Ольги, Татьяны, Марии и Анастасии.) Так что до уничижительного ОТМАХАЛ было совсем недалеко.

Судьба всех без исключения детей Николая II и Александры Федоровны сложилась трагически: вместе со своими родителями они были расстреляны большевиками в 1918 году в Екатеринбурге, в доме инженера Ипатьева. Некоторые из них продолжают жить в петербургском городском фольклоре. Память о старшей дочери Ольге сохранилась в микротопониме «Ольгинская петля». Так в Петербурге называют трамвайное кольцо, проложенное в 1910-х годах на Среднем проспекте Васильевского острова у современного здания научно-исследовательского Геологического института. Происхождение этого названия восходит к истории строительства Детского приюта трудолюбия на углу Среднего проспекта и 23-й линии. Трехэтажное кирпичное здание приюта возводилось в 1899–1900 годах по проекту архитектора М. Ф. Гейслера. Приют был назван именем святой Ольги в честь великой княгини Ольги Николаевны. Ее имя сохранилось и в современном фольклорном названии дома № 80 по Среднему проспекту, где в свое время находился приют. Местные жители его и сегодня называют «Ольгинским домом».

Памятью о ее младшей сестре Татьяне служит название железнодорожной станции в Гатчине. Она была устроена на окраине города, на территории деревни Малая Гатчина в годы Первой мировой войны и названа по имени второй дочери императора Николая II великой княжны Татьяны Николаевны, родившейся в 1897 году. Во время войны Татьяна много времени отдавала благотворительности. Широкой известностью пользовались так называемые кружечные сборы, организованные ею в Петербурге в пользу раненых солдат.

В современной Гатчине бытует легенда, что призрак Татьяны Николаевны часто появляется на железнодорожной станции ее имени. Женщина в длинном платье бродит по платформе и восклицает: «Как все изменилось!»

Наиболее загадочной оказалась посмертная жизнь младшей дочери Николая II Анастасии. Вскоре после расстрела царской семьи в Европе появилась очень похожая на Анастасию женщина, которая выдавала себя за дочь императора Николая II. Родилась легенда о том, что Анастасии чудом удалось избежать смерти. Она будто бы спаслась и через некоторое время объявилась в Германии. Сходство этой очевидной самозванки с подлинной Анастасией было столь велико, что многие, жившие за границей великие князья и княгини признали в ней свою родственницу. Сомневалась, пожалуй, только бабка Анастасии, вдовствующая императрица Мария Федоровна, жившая в то время в Копенгагене. Чтобы убедиться в подлоге, она решила ехать в Германию. Но германское правительство, вероятно, также сомневавшееся в подлинности этой Анастасии, настоятельно рекомендовало ей не посещать Берлин. Тогда Мария Федоровна попросила удостовериться в подлинности Анастасии бывшую няньку царских детей Теглеву. Теглева действительно повидала Лжеанастасию и «убедилась, что она самозванка».

Впрочем, за несколько десятилетий после 1918 года в мире всплыло около 30 Анастасий, несколько Марий и Татьян, одна Ольга и даже один царевич Алексей.

Отправить в желтый дом

Такой широко известный эвфемизм, означающий «усомниться в чьих-либо умственных способностях» и заменяющий менее изящное восклицание: «Ты что, дурак?», появился в Петербурге вскоре после открытия Обуховской больницы. Больница расположена на территории между Фонтанкой и Загородным проспектом, на участке, принадлежавшем в первой половине XVIII века кабинет-министру в правительстве императрицы Анны Иоанновны Артемию Петровичу Волынскому. В старом Петербурге его усадьба была известна как «Волынский двор». В 1740 году Волынский был обвинен во всех смертных грехах и казнен на эшафоте Сытного рынка, а в 1779 году на территории его бывшей усадьбы возвели шесть корпусов одной из первых в России городских больниц. Больницу назвали Обуховской — от Обуховского моста через Фонтанку, возле которого она появилась.

В состав Обуховской больницы входил и так называемый Дом призрений для умалишенных. Это было первое в Петербурге, да и во всей России учреждение подобного рода. Первоначально Дом призрения был выкрашен в традиционный для тогдашнего Петербурга желто-песочный цвет. Но именно он стал решающим признаком для фольклорного названия этого богоугодного заведения — «Желтый дом». Очень скоро так стали называть вообще все сумасшедшие дома. Достаточно вспомнить стихотворение А. Ф. Воейкова «Дом умалишенных»:

Снилось мне, что в Петрограде

Чрез Обухов мост пешком

Перешел, спешу к ограде

И вступаю в желтый дом.

Согласно одной из петербургских легенд, знаменитый лесковский Левша умер в Обуховской больнице, «Обуховке», или «Обители скорби», как называли эту больницу сострадательные петербуржцы. По другой легенде, Пушкин неоднократно бывал в Обуховской больнице, навещая некого знакомого офицера, помешавшегося на игре в карты. Будто бы именно в стенах этого «Желтого дома» родился замысел «Пиковой дамы», по крайней мере отчасти, поскольку на этот счет есть и другие легенды. Но уж его драматический эпилог — точно: «Герман сошел с ума. Он сидит в Обуховской больнице в 17-м нумере, не отвечает ни на какие вопросы и бормочет необыкновенно скоро: „Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, туз!..“».

Несколько позже в обществе была понята абсурдность совместного содержания не опасных для окружающих нервнобольных с несчастными умалишенными. Больницы стали разделять. Так в первой половине XIX века по инициативе императрицы Марии Федоровны в Ульянку из Обуховской городской больницы был переведен Дом призрения умалишенных. Клиника разместилась на Петергофской дороге, ныне проспект Стачек, 158, на бывшей даче Г. А. Потемкина, перестроенной для этого архитекторами Д. Квадри и П. С. Плавовым. Новая лечебница носила название «Больница Всех Скорбящих», по одноименной церкви, возведенной в 1832 году по проекту Доменико Квадри. Городской фольклор с завидной оперативностью откорректировал известную идиому «Отправить в желтый дом». Теперь шутливая угроза принудительного лечения выглядела иначе: «Отправить на одиннадцатую версту ко всем скорбящим». Иногда в литературе встречается вариант: «На тринадцатую версту». Видимо, появление этого варианта пришлось на время переноса границы города с Фонтанки к Обводному каналу или от последнего к Нарвским воротам, что в данном случае принципиального значения не имеет. Оба варианта относятся к одному и тому же объекту городского фольклора.

В 1920-х годах больнице присваивается имя прославленного швейцарского психиатра Огюста Фореля, после чего весь район вокруг больницы в фольклоре стал называться «Форели». И тут началась, что называется, новая мифологизация. Весь район вокруг больницы Фореля стал называться «Форели». При этом рассказывали о речке, которая славилась форелью, о домике, в котором жила крестьянка Ульяна, «добро варившая уху», о рыбалке, на которую съезжалась петербургская знать, и ни слова о знаменитом психиатре и невропатологе, имя которого, фонетически совпадающее с названием царской рыбы, носила больница.

Во время последней войны больница Всех Скорбящих была уничтожена фашистами. Вместе со всеми ее обитателями. В 1950-х годах в восстановленном здании больницы разместился Дом культуры «Кировец».

Со временем и понятие «Желтый дом» стало нарицательным. Например, здание Кораблестроительного института, часть которого занимает заводоуправление судостроительного предприятия «Адмиралтейские верфи», в народе называется «Желтый дом». И, как утверждают сами заводчане, не только потому, что его стены окрашены в традиционные классические желтые тона. «Желтым домом» в народе назывался и Смольный, в те времена, когда в его помещениях находился Ленинградский обком КПСС.

Пей до дна

27 ноября 1718 года в Петербурге состоялось первое, введенное Петром I для отдыха и развлечений, собрание высшей петербургской знати. Такие собрания, названные в России по-французски «ассамблеями», в отличие от процветавших до того заседаний пресловутого петровского «всепьянейшего собора», где ничего, кроме пьянства, обжорства и беспутства, не происходило, наряду с умеренными развлечениями предполагали и деловое общение. Впервые в России на такого рода собрания были допущены женщины. На ассамблеях учились танцевать и вести светские беседы, играть в застольные игры и демонстрировать друг перед другом праздничные одежды.

Но даже присутствие дам не избавляло эти собрания от привычных стародавних казарменных шуток, инициатором и исполнителем которых чаще всего был сам император Петр I. Так, опоздавшему или провинившемуся, независимо от его пола и положения, подносился огромный штрафной кубок вина — так называемый «кубок большого орла», на крышке которого было выгравировано: «Пей до дна». Многие, выпив его, тут же под громкий хохот собравшихся валились с ног. Для некоторых эта доза оказывалась смертельной. Фраза «Пей до дна» стала раннепетербургской формулой щедрости и неумеренности и вскоре была подхвачена городским фольклором. Ритмическая хоровая мелодекламация этих трех слов до сих пор входит в обязательный ритуал русского обряда широкого гостеприимства.

Позже арсенал традиционных приемов хлебосольного радушия расширился за счет еще одного ритуала, появившегося на Руси благодаря небезызвестному народному умельцу Петру Телушкину. Это был казенный крестьянин Ярославской губернии, мастер кровельного цеха, редкий искусник, имя которого в первой половине XIX века не сходило с уст петербуржцев. Все хорошо знали, как без помощи строительных лесов он отремонтировал фигуру ангела на шпиле Петропавловского собора, погнувшуюся во время сильного урагана 1829 года. Телушкина в Петербурге прозвали «Небесным кровельщиком». Он был принят императором Николаем I и награжден за свою работу суммой в пять тысяч рублей. Однако в Петербурге восторженное упоминание имени смельчака сопровождалось легендой о том, что за свой труд Телушкин будто бы получил еще и пожизненное право на бесплатную чарку водки во всех казенных кабаках России. Для этого достаточно было щелкнуть пальцами по несмываемому клейму, которое ему будто бы поставили на правой стороне подбородка. Чтобы кабатчики узнавали и препятствий к выпилке не чинили. Отсюда, как утверждает легенда, и берет начало русский характерный жест, приглашающий к выпивке.

Между тем век петровских ассамблей оказался недолог. После смерти Петра I они начали утрачивать свою роль одной из форм делового общения. Постепенно ассамблеи превратились в церемонные великосветские танцевальные балы, которые преследовали чисто развлекательные цели. Последний такой бал состоялся в Зимнем дворце накануне Первой мировой войны.

Передерий передерил

В 1843 году в Петербурге по проекту выпускника Института путей сообщения Станислава Валериановича Кербедза начали возводить первый постоянный мост через Неву. Строительство велось в исключительно сложных условиях коварной глубоководной реки и опасного болотистого грунта. Несколько тысяч человек были заняты на забивке свай. Петербуржцы реагировали на это строительство, из уст в уста передавая расхожую фразу, которую с удовольствием приписывали одному из питерских остроумцев князю А. С. Меншикову: «Достроенный Исаакиевский собор мы не увидим, но дети наши увидят; Благовещенский мост мы увидим, но дети наши не увидят; а железной дороги ни мы, ни дети наши не увидят». Эти три гигантские стройки в то время велись одновременно, и мало кто верил в их успешное окончание. Косвенное подтверждение непредсказуемых трудностей, выпавших на долю строителей первого постоянного моста, можно увидеть в широко распространенной в Петербурге XIX века легенде. Рассказывали, что Николай I, понимая сложность и необычность строительства, распорядился повышать Кербедза в чине за возведение каждого нового пролета. Узнав об этом, Кербедз пересмотрел проект и увеличил количество пролетов. И действительно, начав сооружение моста в чине простого капитана, Кербедз закончил его в генеральском звании.

Мост был назван Благовещенским, по одноименному собору, стоявшему на нынешней площади Труда. В 1855 году, после кончины императора Николая I, мост был переименован в Николаевский. Архитектор А. И. Штакеншнейдер построил на нем часовню Святителя Николая Чудотворца, которую в народе называли «Николай на мосту». В 1930 году часовню снесли. К тому времени она превратилась в склад лопат и метел мостового уборщика. Среди ленинградцев в те годы ходило поверье, что Николай Угодник время от времени посещает свою питерскую обитель, благословляя и молясь за страждущих. Многие уверяли, что «сподобились» видеть лик святого.

Николаевский мост со стороны Английской набережной. Л. Ж. Жакотте и Гегаме по рисунку И. И. Шарлеманя 1850-е гг.

В 1918 году мосту присвоили имя лейтенанта Шмидта. Между прочим, по одному из проектов того времени памятник руководителю севастопольского восстания 1905 года Петру Шмидту собирались установить посредине моста, на месте снесенной часовни.

Мост исправно служил городу более 70 лет и только в 1930-х годах был подвергнут коренной реконструкции. Собственно, это была даже не реконструкция, а возведение нового моста с центральным разводным пролетом на старых устоях. Во внешнем оформлении были сохранены только перильные ограждения, выполненные по рисункам Александра Брюллова. Новый мост сооружался по проекту видного петербургского инженера-мостостроителя Г. П. Передерия, что, в свою очередь, вызвало новый всплеск творческой активности ленинградских пересмешников. Родился беззлобный каламбур, до сих пор сохранившийся в арсенале городского фольклора: «Передерий передерил».

И в наши дни мост продолжает жить в городской мифологии. В 1960-х годах его облюбовал для ежедневных утренних рыбалок известный актер Николай Черкасов. В театральных кругах его так и называли: «Оккупант моста Лейтенанта Шмидта». В конце 1980-х — начале 1990-х годов, в пресловутую пору перестройки, когда над Петербургом всерьез нависла угроза нехватки продовольствия, прошел слух, что некая японская фирма готова приобрести мост Лейтенанта Шмидта и выставить его в музее как памятник технической мысли XIX века. Якобы мост предполагалось разобрать и по частям перевезти на Японские острова.

В последнее время петербуржцы с недоумением наблюдают за возвращением в нашу жизнь символов и атрибутов ушедшей в прошлое социалистической эпохи. То новый государственный гимн со старым текстом известного «гимнюка» Сергея Михалкова, то красные звезды в символике армейских знамен новой России. Внес свой вклад в этот сомнительный процесс и петербургский городской фольклор. Вот текст постановления губернатора Петербурга: «В связи с Указом Президента о посмертном присвоении за особые заслуги перед отечеством лейтенанту Шмидту воинского звания капитана 3 ранга, мост Лейтенанта Шмидта в Петербурге переименовать в мост Капитана 3 ранга Шмидта».

Петербург будит барабан, Москву колокол

В России понятие лейб-гвардии, то есть личной, императорской гвардии, впервые появилось в 1690-х годах. Ее название было заимствовано из Германии и в буквальном переводе означает: leib — тело и gward — охрана, а в смысловом — королевская охрана, или царская стража. Первыми воинскими подразделениями, получившими такое название, стали Преображенский и Семеновский полки. Свою родословную они ведут от так называемых «потешных полков», собранных Петром еще в пору юности из сверстников из двух подмосковных сел — Преображенского и Семеновского. Уже в 1697 году эти полки выполняли роль личной охраны государя. Так, во время Великого посольства в Западную Европу Петра сопровождал караул из 62 преображенцев.

К середине XIX века в Петербурге постоянно находились двенадцать кавалерийских и пехотных гвардейских полков, казармы которых, составляя мощный резерв сил внутренней безопасности царского двора, тесным кольцом опоясывали столицу. Семеновский полк располагался на Загородном проспекте, Московский — на Фонтанке, Измайловский — между Фонтанкой и Обводным каналом, Гренадерский — на Карповке, Финляндский — на Васильевском острове, Литовский — на Выборгской стороне. Гвардейские полки квартировали во всех царских резиденциях — в Гатчине, Царском Селе, Петергофе. И это еще не все. В Петербурге находился Главный штаб и штабы армейских соединений, военные училища и гвардейские корпуса. Петербург славился ежедневными разводами караулов и военными парадами на Марсовом поле. Ежедневные зимние занятия в городских манежах и ежегодные летние воинские учения в Красном Селе привлекали внимание буквально всех петербуржцев — от простых обывателей до вельможных сановников. Созданный объединенными усилиями писателей и художников, привычный облик Петербурга в армейской шинели вполне соответствовал представлению о нем даже нечитающей публики. Призывные звуки армейского барабана давно уже стали в Петербурге альтернативой колокольному звону, характерному для многих других российских городов, включая Москву. У Пушкина были все основания назвать Петербург «военной столицей».

При этом Петербург вовсе не уступал Москве в количестве молитвенных домов. Достаточно сказать, что в начале XX века в северной столице насчитывалось более 600 кафедральных, приходских, ведомственных, домовых и прочих церковных сооружений. Нет, скорее всего, пословица «Петербург будит барабан, Москву — колокол» отражала не формальную, количественную, а сущностную разницу между двумя столицами. Петербург заметно отличался от Москвы строгой воинской подтянутостью в людях, логической стройностью в архитектуре, собранностью, организованностью и дисциплиной в работе и службе.

Питер бока повытер

Необратимые процессы капиталистического развития пореформенного Петербурга тонко почувствовала всегда совестливая и внимательная к изменениям в обществе русская литература. Пушкинский Петербург катастрофически превращался в Петербург Достоевского — город, представлявший собой социальный тупик, в котором сходятся все дороги и из которого не ведет ни одна. Опьяненные иллюзией свободы и призраком обогащения провинциальные русские растиньяки бросились на завоевание русского Парижа в честолюбивой надежде стать вершителями судеб и властителями умов. В столицу приезжали на заработки, на службу, «на ловлю счастья и чинов», на учебу. В особняках знати жило множество слуг, выписанных вельможами из своих сельских имений. Слуг было так много, что даже у Пушкина, который, как известно, вечно нуждался в деньгах и умер, не оплатив гигантские долги, их насчитывалось пятнадцать. Не говоря о графе Строганове, у которого служило едва ли не 600 человек.

Вся эта огромная масса пришлого населения, завороженная фантастическими снами и святочными рассказами, верила в «свой» Петербург, когда бросала насиженные места и устремлялась в столицу. Но холодный, расчетливый, недосягаемо вельможный Петербург все ставил на свои места. Он славился стремительными обогащениями и катастрофическими падениями; одних любил, к другим был равнодушен, одних безоговорочно принимал, других отталкивал как инородные тела. В городском фольклоре это фиксировалось безошибочно точными пословичными формулами успеха, а чаще всего неуспеха: «Кого Питер полюбит — калач купит, кого не полюбит — последнюю рубаху слупит»; «Питер бока повытер»; «Матушка Нева испромыла нам бока»; «Питер — карман вытер» и т. д.

Чопорный сословный Петербург быстро разрушал иллюзии искателей счастья. Отрезвевшие псковичи и ярославцы, помятые жизнью и потертые бедностью и унижением, если не возвращались на «круги своя», то превращались в извозчиков и лакеев, мелких чиновников и ремесленников, на всю жизнь усвоив житейскую истину о хорошем городе Питере, который «бока вытер».

А вокруг, старый город Питер,

Что народу бока повытер

(Как тогда народ говорил), —

В гривах, в сбруях, в мучных обозах,

В размалеванных красных розах

И под тучей вороньих крыл.

Таков литературный образ столицы Российской империи, созданный на основе петербургского городского фольклора гениальной Анной Ахматовой в «Поэме без героя».

Питер женится, Москва замуж идет

Вот уже три столетия идет сравнительно мирный диалог между двумя столицами — степенной и многоопытной, со сложившимся за многие столетия менталитетом Москвой и Петербургом — самозванным выскочкой, презревшим законы столонаследия, детищем Северной войны, менталитет которого к началу этого диалога только складывался. И город, и его население еще только накапливали свой умственный и духовный навык. Правда, вопреки житейской логике, первый выпад в этом трехвековом диалоге принадлежал все-таки не разгоряченному юношеским максимализмом Петербургу, а старшей по возрасту Москве. Устами своего апологета — заточенной в монастырь нелюбимой жены Петра I, московской боярыни Евдокии Лопухиной, с домостроевском категоричностью Москва заявила: «Быть Петербургу пусту!» Петербург ответил со сдержанным достоинством. В 1712 году состоялась свадьба Петра I и его новой избранницы, бывшей ливонской пленницы Марты Скавронской, при переходе в православие нареченной Екатериной Алексеевной. Свадьбу справляли в Петербурге, столичный статус которого еще не был узаконен. Кстати, и потом никаких официальных документов о переносе столицы из Москвы в Петербург не появилось. Вплоть до наших дней. Просто на царскую свадьбу съехались из Москвы все государственные учреждения, весь дипломатический корпус и все царские ближние и дальние родственники. Да так здесь и остались. С тех пор Петербург стал столицей. De facto. Но это не было самозванством в полном смысле слова. И петербуржцы это хорошо понимали, запуская в речевой оборот расхожую в свое время поговорку: «Питер женится, Москва замуж идет». То есть добровольно. Другое дело, что москвичи с этим не вполне согласились. Их фольклор утверждает другое: «Питер женится, Москву замуж берет». Но даже в московском варианте «берет» — это вовсе не означало «берет в полон», скорее, «берет под свою защиту, под свое покровительство». В полном соответствии с обычаем брать невесту под свою опеку.

С тех пор количество пословиц и поговорок, в которых подчеркивается «женское» начало Москвы и «мужское» Петербурга, множится и множится. «Москва девичья, Петербург — прихожая», надо полагать, прихожая, где толпятся многочисленные претенденты на руку и сердце единственной капризной красавицы; «Москва женского рода, Петербург — мужского»; «Москва — матушка, Петербург — батюшка»; «Москва невестится, Петербург женихается».

И действительно, Петербург всегда был городом более мужским, чем женским. Его население составляли преимущественно чиновники правительственных ведомств, солдаты и офицеры гвардейских полков, студенты университета и кадеты военных училищ, фабричные и заводские рабочие. В XIX веке более двух третей жителей Петербурга были мужчины. Но и в 1970-х годах, когда этой разницы давно уже не существовало, в городе бытовала пословица: «В Ленинграде женихи, а в Москве невесты». И это не было данью традиции. Скорее всего, речь шла уже не о сравнительной численности женихов и невест, а об иных свойствах юных претендентов на брачный союз. В народе высоко ценилась просвещенность и образованность, внутренняя культура и цивилизованность молодых ленинградцев, с одной стороны, и пресловутая домовитость московских красавиц — с другой.

Во всяком случае, фольклор всегда старался подчеркнуть разницу между представителями обеих столиц. В трамвай входит дама. Молодой человек уступает ей место. «Вы ленинградец?» — спрашивает дама. «Да, но как вы узнали?» — «Москвич бы не уступил». — «А вы москвичка?» — «Да, но как вы узнали?» — «А вы не сказали мне спасибо».

Признаки мужского и женского начала в столицах отмечены не только в низовой, фольклорной культуре. Вкус к раскрытым в пространство широким проспектам и прямым улицам, тяготение к острым, прямым углам в зодчестве и к логической завершенности архитектурных пространств заметно отличали Петербург от Москвы с ее запутанными лабиринтами узких переулков, тупичков и проездов, уютными домашними двориками и тихими особнячками чуть ли не в самом центре города. Впрочем, хорошо известны не только архитектурные и градостроительные различия. На фоне подчеркнуто ровного, уверенного и достаточно твердого петербургского произношения, которое москвичи язвительно приписывали гнилому воздуху финских болот и дрянной погоде, когда «не хочется и рта раскрыть», выигрышно выделяется мягкость и певучесть московского говора. Роковой юношеский максимализм революционного Петрограда противопоставляется степенной осмотрительности сдержанной и флегматичной матушки-Москвы. Наконец, не случайно по отношению к Москве используется существительное женского рода «столица», в то время как Петербург в представлении многих — скорее стольный град.

Плюс-минус Нарвские ворота

Этой удивительной фразой, выражающей высшую степень приблизительности, неточности, словарь петербуржцев обогатился в середине XIX века, благодаря появлению второго, нового варианта мемориальных Нарвских триумфальных ворот. «Трухмальные» ворота, как их часто называли простодушные обыватели, и в самом деле возводились дважды, на разных местах, в разное время, из разных материалов и по проектам разных архитекторов. Вторые, существующие ныне ворота — и те, и не те, что первые.

Первые Триумфальные ворота были установлены на границе города, вблизи Обводного канала в 1814 году. Они предназначались для торжественного прохождения гвардейских частей русской армии — победителей Наполеона, возвращавшихся из Парижа в столицу Отечества. Ворота строились по проекту архитектора Джакомо Кваренги. Это была величественная однопролетная арка, украшенная колоннами ионического ордера и увенчанная фигурой Славы, управляющей шестеркой коней. Все лето 1814 года через Триумфальные ворота, приветствуемые ликующими петербуржцами, в город вступали полки, славные имена которых золотом сияли на фасадах ворот.

Вид Нарвских триумфальных ворот. К. П. Беггров по рисунку К. Ф. Сабата и С. П. Шифляра. 1823 г.

Но возведенные из недолговечных материалов — дерева и алебастра — ворота постепенно ветшали и через десять лет уже представляли серьезную угрозу для прохожих. В то же время все понимали, что столица империи не может лишиться памятника славы и доблести: еще свежи были воспоминания о войне, еще живы были ветераны.

Ворота решили восстановить. Но уже «в мраморе, граните и меди», как об этом было сказано в «высочайшем рескрипте». К тому времени граница города передвинулась на запад от Обводного канала, там и решено было установить новые ворота. Их проектирование было поручено архитектору В. П. Стасову. Строгий и последовательный классицист, он в основном сохранил замысел, идею и пропорции кваренгиевских ворот. Конную группу для них создал П. К. Клодт.

Торжественное открытие новых триумфальных ворот состоялось 17 августа 1834 года, в двадцатую годовщину возвращения русских войск на родину. Тогда-то остроумные петербуржцы и предложили новую уникальную формулу приблизительности, или неопределенности: «Плюс-минус Нарвские ворота».

ПоГолодаю, поГолодаю — и на Волково

Дважды за всю свою долгую историю старинное название острова Голодай вошло в пословицы. И оба раза благодаря ассоциации со словом «голод». Первый раз давно, еще в XVIII веке, в связи с содержавшимися на острове каторжниками, сострадание к которым родило среди петербуржцев пословицу: «Голодай да холодай, а колоднику отдай». Отсюда будто бы и остров так назван. Второй раз это произошло через двести лет, уже в наши дни, во время блокады Ленинграда. В то время на острове Голодай находилось трамвайное кольцо, откуда начинался один из самых протяженных маршрутов — № 4. Он проходил по Васильевскому острову, пересекал Неву по Дворцовому мосту, продолжался по Невскому проспекту, поворачивал на Лиговку и заканчивался вблизи старинного Волкова кладбища. Его хорошо знали и им пользовались практически все ленинградцы. Люди они были самые обыкновенные. И проблемы у них были самые обыкновенные, человеческие. «Как поживаешь?» — спрашивает при встрече один блокадник другого. «Как трамвай четвертого маршрута: поГолодаю, поГолодаю — и на Волково».

Другим, столь же продолжительным путем следовал трамвай маршрута № 6. Он также начинался на острове Голодай, но заканчивался у ворот Красненького кладбища. В фольклорной летописи блокады сохранился и этот маршрут: «ПоГолодаю, поГолодаю — и на Красненькое».

Одним из самых коротких маршрутов того времени был одиннадцатый. Он проходил по тому же Голодаю и делал кольцо недалеко от Смоленского кладбища. Можно сказать, маршрут был свой, островной, домашний. Многие его просто игнорировали, предпочитая пешие путешествия: «ПоГолодаю, поГолодаю, да и пешком на Смоленское».

Под одну Гребенку

Один из самых успешных архитекторов так называемого «второго», или «рядового», плана петербургского строительства второй половины XIX века Николай Павлович Гребенка был выходцем из Украины. Он родился в Полтавской губернии. В 1835–1843 годах учился в Петербургской академии художеств на архитектурном отделении, в 1852 году стал академиком архитектуры. Пик его деятельности пришелся на 1850–1870 годы, когда массовое строительство доходных домов приобрело в Петербурге невиданный до того размах.

В петербургский городской фольклор Гребенка вошел благодаря доходному дому купца В. Г. Жукова, построенному им в 1845 году на углу Гороховой и Садовой улиц (№ 34/31). Четырехэтажный дом на высоких подвалах был возведен в невиданно короткий срок, всего за 45 дней. Тогда-то среди архитекторов, строителей, да и просто горожан и возникло устойчивое словосочетание, на долгое время определившее популярность того или другого петербургского зодчего: «Строить под Гребенку», или «Под одну Гребенку», то есть быстро, качественно, но при этом не особенно заботясь об индивидуальном облике каждого отдельного здания.

Согласно толковым словарям русского языка, идиома «стричь под одну гребенку» действительно имеет иронический, уничижительный оттенок и означает «всех уравнивать». Но не надо забывать, что именно такая рядовая архитектура во многом определила облик Петербурга второй половины XIX века. Пройдите по Литейному проспекту, по Большой или Малой Морским улицам, по набережным петербургских рек и каналов, и вы легко в этом убедитесь. И в том, что из сотен и сотен петербургских архитекторов того времени фольклор выбрал именно Николая Павловича Гребенку заслуга не только его фамилии. Историк петербургской архитектуры Б. М. Кириков в справочнике «Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX — начала XX века» перечисляет 79 зданий и сооружений, построенных Гребенкой, а другой знаток петербургского зодчества В. Г. Исаченко утверждает, что Гребенка проектировал, строил или принимал участие в возведении «не менее ста, а может быть и более, добавляет он, зданий». Недаром современники о Гребенке говорили, что «почти 1/8 часть Петербурга обстроена им».

В большинстве своем это были доходные дома, жилые флигели или небогатые особняки на Садовой улице, набережной Фонтанкп, Екатерингофском проспекте, на Васильевском острове, в ротах Измайловского полка и во многих других районах города. Среди сооружений Гребенки, сохранившихся до сих пор, есть возведенные или перестроенные им торговые и складские здания, церковные постройки, съезжие и училищные дома. В любом случае Николай Павлович Гребенка заслужил право навсегда остаться не только в петербургском городском фольклоре, но и в истории зодчества.

Подышать сырым воздухом Финского залива

Можно предположить, что понятие «пригород» в современном понимании этого слова, то есть небольшой населенный пункт, примыкающий к большому городу, возникло на Руси только в начале XVIII века и связано непосредственно со строительством Петербурга. До этого подобного аналога просто не существовало. Испокон веков на Руси был город. Его беспорядочно разбросанные постройки окружались рвами и обносились, то есть огораживались, крепостными стенами. А далеко за ними, разбросанные в бескрайних пространствах, существовали поселения, служившие загородными резиденциями царей, князей и приближенной знати. В большинстве своем поселения были наследственными, родовыми и принадлежали фамилии, имени. Потому они и назывались «имениями». Пригородов же как таковых не было вовсе.

Вид с террасы Большого Петергофского дворца. Современное фото

Первым русским пригородом следует считать Петергоф, который возник на берегу Финского залива ярким праздничным антиподом холодному официальному Петербургу. Он был весь пронизан политической символикой восемнадцатого века. Она легко прочитывалась современниками в плане архитектурного ансамбля, объединенного с морем торжественной лестницей и каналом, и в мощной аллегорической фигуре Самсона, разрывающего пасть льву. Библейский герой символизировал Россию, а лев, изображение которого является частью шведского герба, — побежденную Швецию. Раскинувшиеся вокруг Верхний и Нижний парки были распланированы по законам одного художественного стиля. Их регулярный характер в сочетании с ликующим буйством вырвавшихся на свободу водяных струй фонтанов полностью отвечал государственному размаху и политическим претензиям при абсолютной феодальной регламентации всего жизненного уклада русской общественной жизни первой четверти XVIII века.

Стараясь ни в чем не отставать от своего монарха, Александр Данилович Меншиков — первый губернатор Петербурга — закладывает на южном берегу Финского залива, напротив Кронштадта, дворцовый комплекс, положивший начало городу Ораниенбауму и великолепному парку, достигшему своего наивысшего расцвета в середине восемнадцатого века, благодаря праздничной архитектуре Антонио Ринальди.

Вид на парк и дворец в Ораниенбауме. А. Е. Мартынов. 1821–1822 гг.

К первой четверти XVIII века относится и возникновение первого каменного дворца на Сарской мызе и регулярного сада, послужившее толчком к развитию Царскосельских парков, равно знаменитых как парковой архитектурой, так и образами пушкинской поэзии. В регулярной части Екатерининского парка в Царском Селе, куда водили иностранных дипломатов, было чисто, как в Зимнем дворце. Природа демонстрировала образцы покорности и послушания. Во всем виделся исключительный порядок, олицетворявший математическую точность и отлаженность государственного механизма управления. Четкая планировка дорожек, каждая из которых замыкалась скульптурой или павильоном, аккуратно подстриженные деревья, послушным кронам которых придавались ясные геометрические формы, яркие цветники, напоминавшие наборные паркеты дворцовых покоев. Дипломаты могли смотреть, анализировать, сопоставлять.

Вид на Камеронову галерею в Царском Селе. К. К. Шульц по оригиналу И. Я. Мейера. 1840-е гг.

Несколько особняком стоит Гатчинский парк с загадочным ринальдиевским колоссом царского дворца, благодаря которому Гатчина кажется более пригодной для военных парадов и армейских смотров, нежели для массовых воскресных гуляний. На этом фоне обыкновенный человек мог бы потеряться окончательно, если бы не уникальный опыт, предпринятый однажды архитектором Николаем Александровичем Львовым. Его блестящая землебитная миниатюра Приората, зрительно равно удаленного от Земли как в небо, так и в зеркальную бездонность озера, может кого угодно примирить с естественной природой.

Дворец в Гатчине. Вид со стороны сада. К. К. Шульц по оригиналу И. Я. Мейера. 1840-е гг.

И, наконец, Павловск, пожалуй, наиболее крупная и драгоценная жемчужина в зеленом ожерелье Петербурга. Павловский пейзажный парк формировался в то время, когда на знаменах общественной жизни привычные лозунги неограниченной власти над природой сменились демократическими призывами к единству того и другого. Вмешательство в природу должно было лишь подчеркнуть красоту, первозданную прелесть и самостоятельную значимость естественной жизни. Реабилитировались такие породы деревьев как дуб, ива, береза, которые не поддавались культурной стрижке и потому практически исключались из жизни регулярных парков. Постепенно от стрижки отказались вообще. Дорожки и берега водоемов приобретали извилистые, близкие к естественным, очертания. В структуру парков включались лесные массивы и долины рек.

Павловский парк. Павильон Храм Дружбы. Современное фото

Золотая эпоха русского пригородного паркостроения практически уложилась в хронологические рамки одного столетия. Несмотря на сравнительно частую смену стилей и вкусов, были созданы парковые ансамбли, отличающиеся редким композиционным единством и цельностью. За исключением петергофских парков, распланированных в одном стиле, все остальные парки представляли собой удачное сочетание участков регулярного (французского), каскадного (итальянского) и пейзажного (английского) стилей. В различных случаях это проявлялось по-разному, но везде исключительный художественный такт и внутренняя культура паркостроителей давали возможность уживаться на одной территории полярно противоположным эстетическим принципам. Дополняя и обогащая друг друга, они в конце концов сложили тот тип русского парка, который отвечал требованиям своей эпохи. В то же время петербургским пригородам присущи такие вневременные свойства, которые вот уже несколько столетий делают их всегда современными.

Не случайно именно в Петербурге так прочно укоренилась традиция воскресного отдыха в пригороде. Фольклор откликнулся на это двумя характерными поговорками, объясняющими сезонную привязанность петербуржцев к тому или иному пригородному парку. В знойную летнюю жару петербуржцы любят ненадолго покинуть Петербург и «Подышать сырым воздухом Финского залива» среди солнечно сверкающих фонтанных струй Нижнего парка старинного Петергофа, а осенью «Пошуршать листвой» в задумчивой пряной тишине живописных парков Павловска или Царского Села.

Пойдет в Питер с котомочкой, а придет домой с ребеночком

Отходничество как социальное явление, когда крестьяне, гонимые голодом и необходимостью платить оброк, временно покидали места постоянного проживания и отправлялись в поисках заработка в крупные промышленные города, было известно на Руси давно. Традиция уходить на сезонные заработки сохранилась в XVIII, XIX, да и XX веках. Но особенно заметным это явление стало после отмены в 1861 году крепостного права. Петербург в это время становится центром притяжения для тысяч крестьян, порвавших с землей и ищущих в одном случае постоянного заработка, в другом — случайного обогащения, легкой свободной жизни, неожиданного поворота судьбы. В основном на заработки уходили мужчины. Однако среди крестьян было и немало женщин, готовых с головой ринуться в омут столичной жизни в поисках счастья.

Между тем судьба женщин в столице складывалась особенно драматично. Напомним, что Петербург был городом преимущественно мужским. Это накладывало определенный отпечаток на взаимоотношения полов. А если учесть, что только в «домашней прислуге» в конце 1860-х годов состояло ни много ни мало около десяти процентов всего петербургского населения, то легко понять положение робких и застенчивых недавних крестьянок в столице. Многие из них становилась жертвами мужской сексуальной агрессивности, многие — в отсутствие родительского пригляда и гнета строгой деревенской морали — просто не выдерживали мучительного испытания свободой. Их ждала улица.

В 1843 году в Петербурге был создан Врачебно-полицейский комитет, который зарегистрировал 400 женщин, занимавшихся проституцией. А к середине 1860-х годов в столице исправно функционировало уже около 150 публичных домов. Дорога от фабричных ворот до подъездов под красными фонарями была короткой. Короче, чем из деревни в Петербург.

Фольклор, как городской, так и провинциальный, эту тему без внимания не оставил. Исключительной популярностью пользовались на деревне частушки, содержание которых одновременно и радовало, и огорчало односельчан. Во многих семьях трагедии, подобные тем, о которых пелось в частушках, не были редкостью. Каждую из этих коротких частушек легко можно было развернуть в сентиментальную повесть или нравоучительный роман, но чем бы тогда отличалось правдоподобие литературы от правды фольклора:

В Питер-то с котомочкой,

Из Питера с ребеночком.

Натко, маменька, на чай,

Да петербуржца покачай.

Ванючиха старая

Самовар поставила,

Не успела вскипятить —

Дочка с Питеру катить.

Пришла с Питера девчонка,

Принесла маме ребенка.

Вот тебе, маменька, на чай,

Толстопузова качай.

Широчайшую известность как в Петербурге, так и в провинции приобрела в свое время поговорка: «Пойдет в Питер с котомочкой, а придет домой с ребеночком». В разных вариантах и на все лады ее пели, декламировали и выкрикивали так часто, что сейчас уже трудно разобраться, что было первично: то ли частушка, цитата из которой превратилась в расхожую поговорку, то ли самой поговорке стало тесно в короткой пословичной форме и она вошла фрагментом в озорную частушку.

Пока «Аврора» не выстрелит

Известно, какие надежды возлагала на советскую власть оболваненная большевистской революционной пропагандой рабоче-крестьянская масса населения огромной России. Обещания земли и мира, звучавшие в каждом выступлении большевистских лидеров, достигали самых потаенных глубин очерствевшей в окопах Первой мировой войны человеческой души и вселяли надежды на недалекое светлое будущее. Простые и понятные неграмотным мужикам лозунги «Мир хижинам, война — дворцам»; «Кто не с нами, тот против нас»; «Грабь награбленное» предполагали четкую и конкретную программу действий. В отличие от наукообразного теоретизирования представителей других политических партий, большевики призывали к делу, тут же обещая превратить это дело в революционный подвиг. Что ж удивляться тому, что им верили. Правда, самим большевикам и их последователям это будущее виделось по-разному. Согласно одному из анекдотов, после октябрьского переворота Ленин взобрался на броневик и произнес речь: «Товарищи! Революция, о которой так долго мечтали большевики, свершилась! Теперь, товарищи, вы будете работать восемь часов в день и иметь два выходных дня в неделю». Площадь потонула в криках «Ура!» — «В дальнейшем вы, товарищи, будете работать семь часов в день и иметь три выходных дня в неделю». — «Ура-а-а-а!» — «Придет время, и вы будете работать всего один час и иметь шесть выходных дней в неделю». — «Ура-а-а-а-а-а!!!» — Ленин повернулся к Дзержинскому: «Я же говорил вам, Феликс Эдмундович, работать они не будут».

Пройдет много времени, прежде чем станет ясно, что ни обещанной земли, ни декларированного мира не будет. Причем ни мира внешнего, ни мира внутреннего. Начиная с братоубийственной Гражданской и кончая Великой Отечественной, Советский Союз будет постоянно воевать, к земле будет намертво приковано цепями нового советского, колхозного крепостного строя все беспаспортное многомиллионное сельское население страны, а 1937-й год станет неизбежным следствием великой октябрьской трагедии 1917-го года. В городском фольклоре это будет облечено в точную и лаконичную формулировку: «Выстрел „Авроры“ — начало террора».

Но так уж издавна повелось на Руси: «Пока гром не грянет…», или «Пока жареный петух в зад не клюнет, мужик не перекрестится». Горький опыт всеобщей политической беспечности и породил новый аналог старинных русских поговорок.

Пользы ни хрена от института Герценá

Педагогический университет имени А. И. Герцена является одним из старейших учебных заведений Петербурга. Он ведет свою историю от Воспитательного дома, основанного по инициативе крупного общественного деятеля екатерининской эпохи И. И. Бецкого. В сквере перед одним из его корпусов тогдашние мамы оставляли нежелательных детей; с тех пор в фольклоре сквер называется «Мамкиным садом».

Имя Александра Ивановича Герцена институт носит с советских времен. В начале 1990-х годов, при переименовании института в университет имя «небесного покровителя» сохранилось, хотя первоначально название «Государственный педагогический университет» и ассоциировалось с другим ГПУ — печально известным Главным политическим управлением. К чести студенческого фольклора, он с достоинством сумел выйти из этого положения, превратив все название в замысловатую грамматическую конструкцию, состоящую из аббревиатур собственно Педагогического университета и Государственной автоинспекции: «ПЕДУН имени ГАИ», которая расшифровывалась как ПЕДагогический Университет имени Герцена Александра Ивановича. Хотя студенты пользовались и более упрощенным прозвищем своей alma mater: «Герцовник».

Между тем в социалистическом Ленинграде полное название этого учебного заведения — Ленинградский государственный педагогический институт — укладывалось в привычную аббревиатуру ЛГПИ. А в переводе со студенческого она означала: «Ленинградский Государственный Педерастический Институт» или «Ленинградский Государственный Приют Идиотов».

В копилку петербургского городского фольклора герценовцы внесли немалый вклад. В основном весь их фольклор ироничен и составлен по принципу доказательства от противного, в нем чувствуется некоторое лукавство, такой универсальный способ самоутверждения: «Ума нет — иди в ПеД», «Пользы ни хрена от института Герценá», или «Пользы — хер цена от института Герценá». Дело в том, что в истории герценовского института был период, когда институт не пользовался популярностью среди выпускников ленинградских школ. Считалось, что здесь и учиться сравнительно легко, и поступают сюда наименее способные абитуриенты, причем в основном одни девочки. И связано это было в первую очередь с низкой репутацией профессии школьного учителя, к которой готовили в институте. Скорее всего, это давнее обстоятельство и зафиксировалось в фольклоре ныне успешного и весьма модного высшего учебного заведения.

Послать в баню

Согласно русским толковым словарям, глагол совершенного вида «послать» в сочетании с некоторыми бранными словами образует обыкновенное ругательство. Послать к черту, или еще «куда подальше», давно уже означает: обругать, чтобы не приставал, отвязался. Те же словари утверждают, что и слово «баня», кроме своей основной языковой обязанности обозначать специальное помещение, где моются и парятся, в разговорной речи, вступая во взаимодействие с таким словом, как «задать», может приобрести и другой смысл: «задать баню», то есть кого-то сильно разбранить. Это значение, вероятно, возникло по ассоциации с древним банным обычаем нещадно, вплоть до появления кровоподтеков, хлестать друг друга вениками, чтобы вызвать обильное потовыделение. Отсюда еще одна «банная» лексическая конструкция: «кровавая баня», в смысле «беспощадное кровопролитие». Понятно, что такая многовариантность значений в городском фольклоре однажды спровоцировала появление чисто петербургского каламбура «Послать в баню», где в слове «баня» обыгрывается официальная аббревиатура названия Библиотеки Академии наук (БАН).

Библиотека Академии наук была основана Петром I в 1714 году. Первоначально она располагалась в Кунсткамере, затем в новом здании самой Академии на набережной Невы на Васильевском острове. В 1911–1914 годах по проекту архитектора P. P. Марфельда для библиотеки строится специальное здание на северной стороне Васильевского острова. Аббревиатура БАН, которой горожане пользуются в обиходной речи, очень скоро превратилась в просторечную «Баню», или «Баньку». Судя по всему, кажущееся несколько уничижительным прозвище принято и самими работниками библиотеки. Во всяком случае, их собственная стенная газета в свое время называлась: «Банный лист». Отдадим должное гражданскому мужеству работников библиотеки. В советские времена, когда стенная газета считалась едва ли не основой идеологической работы партии в коллективе, назвать газету «Банным листом» было вовсе не безопасно. Ведь на просторечном языке «банным листом» обозначалось все, что неотвязно и нестерпимо надоедает: «Пристал, как банный лист».

Почем фунт лиха?

Вопреки расхожему мнению, ведущему свое начало от пушкинской строчки «на берегу пустынных волн», Петербург вырос далеко не на пустом месте. Только в границах исторического центра города существовало около сорока различных поселений. Некоторые из них еще до шведской оккупации Приневья принадлежали Новгороду. Однако большинство этих поселений были финскими. До сих пор в топонимике многих районов Петербурга отчетливо слышатся финские корни: Купчино, Парголово, Автово, Шушары…

В начале XVIII века район от Мойки в сторону современной Дворцовой площади, где находилась финская слобода, называли «Финскими шхерами». Проживали финны и на Выборгской стороне. Авторитет трудолюбивых и добросовестных финских крестьян в Петербурге был настолько высоким, что среди русских молочниц сложилась языковая традиция произносить «молоко», «масло», «сливки» на финский манер, с подчеркнутым акцентом, демонстрируя тем самым высокое качество своего товара. А привычный для Петербурга XIX века образ девушки-молочницы с Охты был запечатлен Пушкиным в «Евгении Онегине»: «С кувшином охтенка спешит, / Под ней снег утренний хрустит».

Молочница-финка, фото 1860-х гг.

Кроме молока и молочных продуктов, финские крестьяне снабжали постоянно растущее население столицы и другими товарами. Постепенно складывался так называемый «Финский пояс Петербурга», обитатели которого, или «Пригородные чухны», как их называли в обиходной речи, долгое время довольно успешно справлялись с этой задачей.

Финские крестьяне были постоянными и непременными участниками всех, особенно зимних, народных гуляний. Тысячи извозчиков наезжали в Петербург на две короткие масленичные недели со своими легкими расписными, празднично украшенными санками, которые, как и их возниц, петербургские обыватели называли «Вейками» — от финского слова «veikko», что в переводе означает «друг», «товарищ», «брат». Считалось, что не прокатиться на масленице, как тогда говорили, «На чухне», все равно, что и самой масленицы не видеть. Это было красиво и весело. А главное — дешево. Дешевле, чем у русских ямщиков. Плата за проезд в любой конец города составляла тридцать копеек. Широкой известностью пользовалась в Петербурге поговорка финских легковых извозчиков, которую, имитируя финский выговор, любили повторять горожане: «Хоть Шпалерная, хоть Галерная — все равно рицать копеек».

«Вейки» в Петербурге были любимыми персонажами городского фольклора. До сих пор от старых людей можно услышать: «Расфуфырился, как вейка», «Вырядился, как вейка». Их называли «Желтоглазыми», или «Желтоглазыми гужеедами», чаще всего не понимая этого насмешливого, а порой и бранного прозвища. На самом деле оно появилось еще в первой половине XVIII века. В 1735 году был издан указ, обязывающий всех петербургских извозчиков красить свои экипажи в желтый цвет.

О финнах ходили добродушные анекдоты. Приехал чухна на Пасху в Петербург и по совету русских приятелей пошел в церковь. «Ну как, — спросили его приятели, когда тот вернулся, — понравилось?» — «Понравилось-то, понравилось, только вот ничего не понял». — «?!» — «Выходит поп и кричит: „Крестовский остров“, а толпа ему хором отвечает: „Васильевский остров“». Русские хохочут над простодушным финном, которому в восклицаниях: «Христос воскрес!» — «Воистину воскрес!» слышатся названия островов. Финн не понимает, но тоже смеется.

До сих пор в Петербурге бытует ругательство: «Чухна парголовская». Впрочем, скорее всего оно имеет не национальный, а территориальный характер, по типу: «Шпана лиговская». Хотя не исключено, что этимология ругательства иная. В арсенале городского фольклора имеются самые неожиданные варианты ругани: от пренебрежительного «Чухна» и раздражительного «Сатана-Пергана» до оскорбительного «Вейки — от х… шейки».

Впрочем, ни враждой, ни ненавистью, ни антагонизмом это не назовешь. Те же русские известную поговорку: «Поскребите любого русского — и вы обнаружите татарина» с легкостью готовы были изменить в пользу финнов. Вариант: «Поскреби любого русского — и обнаружишь чухонца» находил подтверждение в многовековом соседстве славянских и финно-угорских племен, некогда совместно проживавших на территории Восточно-Европейской равнины. Поиски общих корней иногда приводят к неожиданным результатам. Петербургские финны утверждают, что пословица «Почем фунт лиха?» этимологически восходит к финскому слову «liha», что означает обыкновенное «мясо», которое окрестные финны в избытке завозили на питерские рынки и фунтами продавали горожанам. Видимо, фунт мяса стоил не так дешево, если в фольклоре «liho» могло трансформироваться в «беду» или «несчастье».

Пригласить на Черную речку

Рек и речушек с таким названием в Петербурге было несколько, но в городской фольклор попала только одна. Именно на ее заснеженном берегу в морозном январе 1837 года произошла трагическая дуэль, унесшая жизнь величайшего поэта России Александра Сергеевича Пушкина. С тех пор выражение «Пригласить на Черную речку» стало не только эвфемизмом прямого вызова на боевой поединок для разрешения какого-либо, чаще нравственного, спора, но и метафорой, означающей требование немедленных объяснений по поводу неблаговидного поступка или даже обыкновенной непорядочности.

Дуэли как общественное явление впервые появились в России только в начале XVIII века. По мнению некоторых историков, этот рыцарский западноевропейский обычай принесли с собой иноземные офицеры, во множестве служившие в русской армии, да русские дворяне, обучавшиеся за границей. Но почва для этого была хорошо подготовлена петровскими реформами, и в первую очередь реформой армии. Беззаветную службу государству, которая предполагала абсолютное внешнее подчинение державным интересам, должна была хоть как-то уравновешивать возможность личной защиты собственного человеческого достоинства. Свидетельством такого своеобразного раскрепощения и стало право дворянина на дуэль. Такое право давалось нелегко. Оно завоевывалось ценой ареста, разжалования в солдаты, потери здоровья, а порой и ценой собственной жизни.

Насколько этически высоким был неписаный дуэльный кодекс, можно судить по легенде, согласно которой перед дуэлью Дантес ради спасения жизни надел под мундир кольчугу. На самом деле обычаи и нравы первой половины XIX века, кодекс офицерской чести, дворянский этикет, позор разоблачения, страх быть подвергнутым остракизму и изгнанным из приличного общества исключал всякое мошенничество и плутовство в дуэльных делах. Правила дуэли соблюдались исключительно добросовестно и честно. На роковой исход более влияли преддуэльные, нежели дуэльные обстоятельства. В деле Пушкина именно так и случилось.

Дуэли были явлением чисто петербургским. По остроумному замечанию современного исследователя, они «были одним из краеугольных элементов новой — петербургской — культуры поведения, вне зависимости от того, в каком конце империи они происходили». Вот почему наиболее знаменитые фамилии известных нам дуэлянтов принадлежат Петербургу. Мы уже упоминали о Пушкине, биография которого насчитывает более десяти вызовов на дуэль. Еще более завзятым любителем смертельных поединков был приятель Пушкина Федор Иванович Толстой по прозвищу «Американец».

Имя Федора Толстого-«Американца» не сходило с уст светского Петербурга. Оголтелый распутник и необузданный картежник, «картежный вор», по выражению Пушкина, Федор Толстой был проклятием древнего и почтенного рода Толстых. Только убитых им на дуэлях, если верить слухам, насчитывалось одиннадцать человек. Имена убитых Толстой-«Американец» тщательно записывал в «свой синодик». Так же старательно в тот же «синодик» он вносил имена нажитых им в течение жизни детей. Их у него было двенадцать. По странному стечению обстоятельств одиннадцать из них умерли в младенчестве. После смерти очередного ребенка он вычеркивал из списка имя одного из убитых им на дуэлях человека и сбоку ставил слово «квит». После смерти одиннадцатого ребенка Толстой будто бы воскликнул: «Ну, слава Богу, хоть мой курчавый цыганеночек будет жив». Речь шла о сыне «невенчаной жены» Федора Толстого цыганки Авдотьи Тураевой. По другой легенде, однажды количество умерших детей Толстого и количество убитых им на дуэлях совпало. И тогда Толстой, глядя в небо, проговорил: «Теперь мы с тобой квиты, Господи».

Неисправимыми дуэлянтами были М. Ю. Лермонтов, А. С. Грибоедов, М. С. Лунин и многие другие известные люди.

Одной из важнейших особенностей, выработанных дуэльным кодексом, было абсолютное равенство противников в поединке. У «барьера» встречались боевые полные генералы и безусые подпоручики, родовитые аристократы и провинциальные дворяне, известные флигель-адъютанты и безродные нищие офицеры. Уравнивала в правах не только смерть одного или обоих дуэлянтов, но и обязательное дружеское примирение после ритуала поединка при благополучном его исходе. Но вот что интересно. В Петербурге существовало еще одно дополнительное неписаное дуэльное правило, в фольклоре сформулированное как ответ на каверзный вопрос: «На кого не обижаются в Петербурге?» — «На женщин, дураков и великих князей». То есть на тех, кого было не принято вызывать на дуэль. Понятно, что женщин не вызывали на поединок по этическим соображениям; великих князей — потому что они ни при каких обстоятельствах не могли быть приравнены к кому бы то ни было; а вот с дураками сложнее. С одной стороны, «бросить перчатку» дураку неприлично уже потому, что дурак не может отвечать за свои поступки. С другой — определение «дурак» настолько размыто, что всегда остается на совести назвавшего.

Кстати, именно поэтому в обществе отказ вызвать на дуэль зачастую рассматривался как еще большее оскорбление. В глазах окружающих это выглядело публично выраженным сомнением в умственных способностях. Поэтому объективно вызов на дуэль был обоим участникам конфликта. Выйти за пределы этого замкнутого круга в дворянско-офицерской среде XVIII–XIX веков было почти невозможно. Да и дуэли в России резко пошли на убыль только после отмены крепостного права, когда рухнула мечта передового дворянства о создании так называемого дворянского государства.

В наши дни, когда дуэли как таковые уже не существуют вообще, поговорка «Пригласить на Черную речку» получила еще и новое, дополнительное значение: пригласить на публичный спор, философский или научный диспут, поэтическое соревнование и т. д.

Пришел Кутузов бить французов

Один из величайших наших сограждан, генерал-фельдмаршал светлейший князь Михаил Илларионович Кутузов военную карьеру начал рано, сразу после окончания Соединенной артиллерийской и инженерной дворянской школы в 1759 году. Служил под началом Суворова и не однажды бывал им отмечен. Известно характерное для Суворова образное высказывание о Кутузове: «Он был у меня на левом фланге, но был моей правой рукой». Его легендарные ранения (он дважды был тяжело ранен в висок) расценивались современниками как дерзкий вызов судьбе.

Внутренний мир Кутузова под стать его бурной и деятельной внешней жизни был сложным и противоречивым. Во всяком случае, если верить преданиям, поиски «сил для борьбы со страстями», терзающими будущего полководца, привели его в масонскую ложу. При посвящении в таинства ложи ему вручили девиз: «Победами себя прославит». Это было задолго до нашествия Наполеона на Россию, до Бородина и сокрушительного поражения французов в Отечественной войне 1812 года. Поэтому можно сказать, что девиз оказался пророческим.

«Пришел Кутузов бить французов», — говорили в Петербурге сразу после назначения его командующим русскими войсками. Позже так стали говорить вообще обо всех, на кого возлагали большие надежды и ожидания.

Впервые Кутузов столкнулся с Наполеоном в качестве командующего русско-австрийскими войсками под Аустерлицем. Вынужденный действовать, как сказано в советских энциклопедиях, «по одобренному Александром I неудачному плану австрийского генерала Ф. Вейротена», Кутузов потерпел поражение. В одной из исторических легенд того времени об этом рассказывается так. Когда на поле Аустерлица союзные войска только начали разворачиваться, император Александр I нетерпеливо спросил Кутузова, не пора ли идти вперед. Командующий ответил, что для этого надо дождаться, когда соберутся все войска. «Но вы же не на Царицыном лугу, где не начинают парад, пока не придут все полки», — возразил император. «Поэтому я и не начинаю, что мы не на Царицыном лугу, — парировал Кутузов, — но если вы прикажете…» Александр приказал. И сражение было проиграно.

Прошло восемь лет. За эти годы произошло вторжение Наполеона в Россию. Отступление русских войск. Бородинское сражение. Пожар Москвы. Бегство Наполеона. Освобождение Европы. Особенно прославился полководец уникальной тактикой, состоявшей в том, чтобы заманить противника в глубь страны и вымотать его, не прибегая к решающему сражению. «Северный лис» — называли Кутузова в Европе. Эта тактика оказалась безошибочной. Она привела к окончательному поражению, а затем и полному изгнанию Наполеона из пределов России.

16 апреля 1813 года Кутузов неожиданно скончался на одной из военных дорог в Силезии. Тело полководца набальзамировали и перевезли в Петербург, а часть останков, извлеченных при бальзамировании, запаяли в цинковый гробик и захоронили в трех километрах от Бунцлау на кладбище Тиллендорф. Впоследствии на этом месте был установлен памятник. Вероятно, тогда и родилась легенда, которая вот уже более двух столетий поддерживается довольно солидными источниками.

Монумент Кутузову перед Казанским собором. П. С. Иванов по рисунку В. С. Садовникова. 1833 г.

Согласно ей, в Петербурге, в Казанском соборе покоится только тело великого полководца, а сердце, во исполнение последней воли фельдмаршала, будто бы осталось с его солдатами и захоронено на кладбище Тиллендорф. «Дабы видели солдаты — сыны Родины, что сердцем я остался с ними», — якобы сказал, умирая, Кутузов. Легенда со временем приобрела статус исторического факта и даже попала на страницы Большой советской энциклопедии.

Между тем еще в 1933 году специальная комиссия произвела вскрытие могилы Кутузова в Казанском соборе. Был составлен акт, где сказано, что «вскрыт склеп, в котором захоронен Кутузов… слева в головах обнаружена серебряная банка, в которой находится набальзамированное сердце».

Тогда появилась еще одна легенда. Да, утверждала она, сердце Кутузова действительно было захоронено в Бунцлау, но церковь отказалась хоронить тело без сердца, и по повелению Александра I сердце полководца было извлечено из могилы в Силезии и перевезено в Петербург.

Похороны полководца состоялись 13 июня 1813 года. По словам газетных сообщений, в Петербурге «все дороги и улицы усыпаны были зеленью, а по иным местам и цветами». Рассказывали, что при въезде в город, у Нарвской заставы, народ будто бы выпряг лошадей и сам вез траурную колесницу до Казанского собора.

Со временем имя Кутузова стало нарицательным. Кроме уже знакомого нам «Пришел Кутузов бить французов», в фольклоре зафиксированы и другие значения славного имени полководца. Так, из «Большого словаря русского жаргона», изданного в 2000 году петербургским издательством «Норинт», можно узнать об исключительно интересном с точки зрения городского фольклора понятии «Кутузов». Согласно словарю, это человек, который всех обхитрил, проделав маневр, многим казавшийся невыгодным.

Псковский да Витебский народ самый питерский

В XVIII веке население Петербурга в основном росло за счет принудительных мер правительства, которое насильно сгоняло на строительство города плотников, каменщиков, землекопов, мастеровых и даже торговых людей. Кроме того, богатая петербургская знать переселяла в столицу своих крепостных, пополнявших их многочисленную челядь.

В XIX веке, особенно во второй его половине, положение изменилось. С отменой крепостного права Петербург стал центром притяжения тысяч крестьян, порвавших с землей и в большинстве своем искавших постоянного заработка, в меньшинстве — случайного обогащения, легкой свободной жизни, неожиданного поворота судьбы. Население столицы начало стремительно расти. Город, едва насчитывавший в 1861 году полмиллиона жителей, к 1900 году занял четвертое место в мире по численности населения, уступая лишь Лондону, Парижу и Константинополю. Перепись 1900 года среди полутора миллиона жителей столицы зарегистрировала 718 410 крестьян, прибывших из 53 губерний необъятной России.

Причины миграции сельского населения в разных регионах страны были различными. Но хотя фольклор утверждает, будто бы «От каждого порога на Питер дорога», легко заметить, что наибольшей миграционной активностью отличались близлежащие к Петербургу губернии: Ярославская, Тверская, Новгородская и особенно — Псковская и Витебская, по территории которых в середине XIX века пролегла первая в России железнодорожная колея. Вот почему псковские и витебские крестьяне чаще всего становились кузнецами и текстильщиками, портными и сапожниками, работницами табачных фабрик и прачками, то есть петербуржцами в первом поколении, петроградцами во втором и третьем, ленинградцами и вновь петербуржцами в последующих.

Производство кирпича по системе Ильича

Впервые об охране памятников истории и культуры заговорили в Петербурге в начале XX века. Внимание общественности к памятникам петровской и последующих эпох привлекли деятели объединения «Мир искусств». Первый список таких памятников был составлен знатоком петербургского зодчества, историком искусства В. Я. Курбатовым и в 1910 году опубликован в журнале «Зодчий». Тогда же при Министерстве внутренних дел была создана Межведомственная комиссия по выработке постановлений об охране «древних памятников и зданий». Идею охраны памятников сразу после Февральской революции подхватило и Временное правительство. Уже в марте 1917 года для этого был создан специальный комитет под руководством М. Горького. Свое отношение к культурным ценностям продемонстрировали и большевики. Буквально на другой день после октябрьского переворота были назначены специальные комиссары по защите музеев и художественных коллекций.

Однако, чем это обернулось на самом деле, нам хорошо известно. Ленинский План монументальной пропаганды прямо и недвусмысленно призывал к физическому уничтожению памятников. Декрет Совнаркома от 12 апреля 1918 года так и назывался: «О снятии памятников, воздвигнутых в честь царей и их слуг, и выработке проектов памятников Российской Социалистической Революции». Ретивые большевистские комиссары на местах поняли это как прямое указание к действию. Тысячи скульптурных и архитектурных памятников старины были снесены только потому, что они не укладывались в рамки большевистской идеологии. Церкви и монастыри разрушались, становясь строительным материалом для возведения новых сооружений. В народе это получило хлесткое обозначение: «Производство кирпича по системе Ильича».

В этих условиях в Ленинграде, как насмешка над здравым смыслом, была создана Государственная инспекция по охране памятников (ГИОП), с молчаливого согласия которой или вообще без ее ведома церковные здания продолжали превращаться либо в руины, либо в склады театральных декораций и овощехранилища, а дворцы, переданные для размещения в них секретных конструкторских бюро и воинских подразделений, подвергались разорению и перестройкам в угоду сиюминутным хозяйственным нуждам. Об отношении общественности к работе Инспекции можно судить по ругательству, которое невольно вырывалось из уст ленинградских интеллигентов, узнававших об очередной безвозвратной утрате: «Гиоп твою мать» и прозвищу этого пресловутого учреждения: «Архиломсносплан».

Полное бессилие советской власти в вопросах охраны памятников было особенно заметно по суете, которой сопровождалось создание все новых и новых комитетов по их охране и преобразованию одних комиссий и обществ в другие. В 1966 году была создана очередная такая организация — Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры. Деятельность общества в основном сводилась к просветительской работе. Ленинградское отделение общества удобно расположилось на улице Воинова (ныне Шпалерной) в церкви Всех Скорбящих, отобранной у верующих еще в 1932 году. Уже одно это вызывало ощущение полного абсурда. Не случайно в народе общество было известно как «Общество всех скорбящих о разрушающихся памятниках».

В настоящее время Государственная инспекция по охране памятников в очередной раз переименована и теперь называется Комитетом по Государственному использованию и охране памятников (КГИОП). Как отнесется к нему общественность и превратится ли новая труднопроизносимая аббревиатура в очередное ругательство, покажет время.

Разве можно верить пустым словам балерины

В XVIII веке участок вдоль современного Загородного проспекта от Звенигородской улицы до Московского проспекта был выделен под строительство светлиц для офицеров и казарм для рядовых Семеновского полка. Их строили вдоль пробитых в заболоченном лесу линий-просек. Уже тогда весь этот район стали называть «Семенцами», а чуть позже появились и первые конкретные адреса семеновцев. Они были шуточными: «В Семеновском полку, на уголку, в пятой роте, на Козьем болоте» или: «В сам-Петербурге, в Семеновском полку, дом плесивый, фундамент соломенный, хозяин каменный, номер 9».

В середине XIX века деревянные казармы Семеновского полка заменили каменными, а линии превратили в улицы, которые постепенно начали застраиваться обывательскими домами. Тогда же они были названы по городам Московской губернии, откуда полк был переведен в Петербург. Так появились Рузовская, Можайская, Верейская, Подольская, Серпуховская, Бронницкая улицы. Традиция тематического, то есть единообразного, посвященного одной теме, наименования улиц в Петербурге давняя. Первым опытом в этом смысле можно считать линии Васильевского острова. Но если улицы не обозначены порядковыми номерами, запомнить их имена и определить, какая улица за какой следует, не так-то просто.

Выход был найден с помощью древнегреческой богини памяти Мнемозины. В Петербурге возникло первое мнемоническое правило. Достаточно было произнести: «Разве Можно Верить Пустым Словам Балерины», и по первым буквам слов этой замечательной абракадабры в памяти легко восстанавливались и названия улиц, и порядок их следования друг за другом. Опыт оказался настолько плодотворным, что вскоре появились дворовые, правда, не претендующие на появление в печати варианты: «Разве Можно Верить Пустым Словам Б…» и более драматический: «Разве Можно Верить Подлому Сердцу Б…».

Казалось бы, какие еще варианты могут дать названия всего шести улиц между Витебским вокзалом и станцией метро «Технологический институт». Но вот еще один, предложенный низовой культурой в самые последние годы: «Разве Можно Верить Пустым Словам Большевиков». Впрочем, не исключено, что этот «диссидентский» вариант родился давно, еще в советские времена, когда фольклор по определению был одной из форм общественного протеста против тоталитарного режима. Он был в подполье. И потому в то время мы его не сразу услышали.

Развесистая клюква

Как правило, так говорят либо о вздорных журналистских сообщениях, либо о чем-то совершенно неправдоподобном, бредовом, обнаруживающем полное незнакомство с предметом. Фольклорная традиция считает, что этот фразеологизм связан с коротким петербургским периодом жизни известного французского писателя Александра Дюма-отца. Автор всемирно известных исторических приключенческих романов «Три мушкетера», «Двадцать лет спустя», «Королева Марго», «Граф Монте-Кристо» и других был хорошо известен в Петербурге. С 1829 года его пьесы регулярно шли на сцене столичных театров. Театральная и литературная критика писала о нем с восхищением и восторгом. Все это навело Дюма на мысль получить русский орден из рук самого русского царя. Однако из этой авантюрной затеи ничего не вышло. К тому времени во Франции вышел его роман на русскую тему «Учитель фехтования». Он был посвящен восстанию 1825 года на Сенатской площади. В романе Дюма не очень одобрительно отозвался о Николае I. Его сочувствие оказалось полностью на стороне восставших. Оказалось, что император был об этом неплохо осведомлен. Поэтому приезд писателя в Петербург стал возможным только после смерти Николая I.

А. Дюма. Литография де Мотта с портрета А. Девериа. 1830 г.

Дюма приехал по частному приглашению графа Г. А. Кушелева-Безбородко и жил на его даче на Полюстровской набережной. Отсюда он регулярно отправлял корреспонденцию на родину. Этому обстоятельству русская образная лексика и обязана «Развесистой клюквой». Согласно легенде, такая фраза, мгновенно ставшая крылатой в обеих столицах — и в Петербурге, и в Париже, — однажды сорвалась с легкого пера Александра Дюма-отца, снабдившего очередное письмо во Францию этаким эпическим зачином: «Сижу под сенью величественной клюквы…».

Распутин

В 1903 году духовному лидеру русского православия отцу Иоанну Кронштадтскому был представлен крестьянин Тобольской губернии Григорий Ефимович Новых. Распутиным он назвался позже; тем не менее существует легенда, что проницательный Иоанн, заметив, что в Григории есть «искра истинной веры» и что-то такое, что дает возможность, как он выразился, «почувствовать его присутствие», будто бы добавил: «Смотри, чтобы твое имя не отразилось на твоем будущем». И как в воду глядел. И без того достаточно говорящая фамилия Распутина в фольклоре приобрела форму аббревиатуры, которая с особым удовольствием расшифровывалась обывателями: «Романова Александра Своим Поведением Уничтожила Трон Императора Николая». Так фольклор связал в одно целое имя императрицы Александры Федоровны с именем политического авантюриста Григория Распутина.

Дочь великого герцога Гессен-Дармштадтского Алиса-Виктория-Елена-Луиза-Беатрисса стала женой наследника русского престола Николая Александровича, будущего императора Николая II 14 ноября 1894 года. При обязательном в подобных случаях обряде перехода в православие она получила русское имя Александра Федоровна. Волею судьбы, едва ступив на российскую землю, она сразу же стала объектом сплетен и пересудов. Случилось так, что она приехала в Ливадию, когда Александр III уже умирал, а венчались молодые через неделю после его похорон. Более того, ей пришлось сопровождать гроб с телом покойного из Крыма, через всю Россию, в Петербург. А в столице от Николаевского вокзала до Петропавловского собора она была вынуждена идти за катафалком, даже не подозревая того, что обыватели восприняли это как недобрый знак. Суровая, молчаливая толпа тысячами глаз всматривалась в свою будущую императрицу, старухи шептали: «Она пришла к нам за гробом. Она принесет нам несчастье».

Николай II с женой Александрой Федоровной. Фото 1894 г.

Неприязнь общества к Александре Федоровне с каждым годом все больше усиливалась и обострялась. Одна за другой в царской семье рождались девочки: первая, вторая, третья, четвертая. Над императрицей будто бы тяготело некое «зловещее предсказание», относящееся к судьбе ее детей, сделанное саровским отшельником Серафимом еще деду Николая II Александру II. Смысла этого предсказания никто не знал, потому что даже Александр II в свое время ужаснулся ему и решил скрыть его от близких. Но в народе об этом пересказывали, а впоследствии связали его с тем, что Александра Федоровна пренебрегла старинным обычаем, издавна существовавшим в царской семье: невеста перед венцом должна заехать в Казанский собор и помолиться. Иначе это грозит ей или бесплодием, или рождением одних девочек. Александра Федоровна не заехала, а когда ей напомнили об этом, рассмеялась. Между тем угроза старого предания с неумолимой жестокостью сбывалась. В конце концов императрица не выдержала. Она стала набожной.

К несчастью, ее набожность приобрела явно выраженный суеверный характер. Она впала в мистику, окружила себя юродивыми, блаженными, гипнотизерами, среди которых попадались откровенные мошенники, авантюристы и проходимцы. Так, один из них, некто француз мсье Филипп, вымаливал зачатие мальчика, еженощно прячась под супружескую кровать императрицы. Долгожданный мальчик, царевич Алексей, родился только через десять лет. К ужасу родителей вскоре выяснилось, что он страдает гемофилией — наследственной болезнью, передающейся только по мужской линии. Молва и в этом обвинила несчастную императрицу.

К этому времени относится появление на русской политической сцене Григория Распутина, которого императрице настоятельно рекомендовали, как человека способного излечить наследника от страшной болезни. Распутин полностью подчинил своей воле как императора, так и императрицу, которые во всем следовали его советам. В народе Распутина считали любовником Александры Федоровны.

С началом Первой мировой войны всеобщая неприязнь к императрице переросла в ненависть. Николая II и Александру Федоровну язвительно называли: «Гражданин Романов и его жена Александра Немецкая». Ее считали шпионкой и иначе, чем «Немецкая царица», не называли. «Старец» же, как называли Распутина, согласно легендам того времени, был ее любовником. «Царь с Егорием, царица с Григорием» — говорили в солдатских окопах и на улицах Петербурга. (Егорий — здесь орден Св. Георгия.)

Царь Николашка

Вином торговал,

Гришка Распутин

С царицей гулял.

Александра Федоровна занималась довольно активной благотворительной деятельностью. Она часто ездила по госпиталям, разнося подарки раненым солдатам. Иногда от имени государя вручала ордена, но среди солдат того времени была распространена суеверная примета: георгиевский крест из рук императрицы обязательно приведет к гибели на фронте.

В то же время и Распутин восстановил против себя общественность Петербурга не только вызывающим, безраздельным влиянием на императорскую семью и активным бесцеремонным вмешательством в государственную политику России, но и дикими оргиями, в которые были вовлечены многие дамы высшего света, посещавшие квартиру Распутина с вполне определенной целью. С более откровенным и циничным распутством Петербург никогда ранее не встречался.

Распутин в кругу почитательниц. Фото 1910-х гг.

Распутин был убит в результате заговора в ночь на 17 декабря 1916 года в Юсуповском дворце на Мойке. Остается добавить, что на протяжении многих лет предпринимались неоднократные попытки канонизировать Распутина. Надо заметить, что такое желание появилось уже сразу после кончины Григория Ефимовича. Его высказывала царская семья. Однако уже тогда эти попытки натолкнулись на непреодолимое препятствие. Дело в том, что при вскрытии извлеченного из воды тела Распутина никаких признаков отравления обнаружено не было. Более того, старец умер даже не от пули заговорщиков. Официально была констатирована смерть в результате того, что Распутин захлебнулся, когда его, якобы умершего, уже сбросили под лед. Значит, он просто утонул. А согласно церковной традиции, утопленник приравнивается к самоубийце и никакой канонизации не подлежит.

Драматически сложилась в России и судьба бывшей немецкой принцессы. И если Александра Федоровна и была в чем-то виновата пред своим новым отечеством, то она полностью искупила эту вину в ночь с 16 на 17 июля 1918 года, когда была расстреляна большевиками в Екатеринбурге вместе со своим мужем, любимыми детьми и преданными слугами.

Рыбацкий куркуль — вместо корюшки омуль

В 1716 году по указу Петра I на левом берегу Невы, между впадающими в нее реками Мурзинкой и Славянкой, появилось село Рыбацкое. Сюда были поселены рыбаки из северных губерний России, которым вменили в обязанность обеспечивать рыбой столичных жителей. Первоначально слобода так и называлась Рыбной. До сих пор овраг в современном Рыбацком местные жители называют «Щучьей гаванью». По преданиям, в давние времена сюда по весне заходила невская рыба, поймать которую уже не составляло никакого труда. Должно быть, этимология старинного названия проезда на берегу Славянки — «Заверняйка» — восходит к тому же времени.

Рыбацкий промысел оказался прибыльным. Село богатело и процветало. Зажиточные крестьяне, вызывавшие зависть, в старом Петербурге имели вполне определенное прозвище: «Рыбацкий куркуль». Вместе с тем их нелегкий труд вызывал и восторженные оценки: «Рыбацкий куркуль — вместо корюшки омуль». Степенные потомки северных поморов примирительно и беззлобно советовали: «А ты поймай угря в Рыбацком, да продай за рупь в кабацком».

Впрочем, как работали, так и гуляли. Многодневные пьяные загулы рыбаков после удачного улова породили еще одну идиому «Рыбацкое — кабацкое». Ее хорошо знали петербуржцы еще с XVIII века.

Стойкий аромат моря и рыбы в мифологии Рыбацкого сохраняется до сих пор. В 1980-х годах началась массовая застройка Рыбацкого современными жилыми домами. Ленинград обзаводился новым спальным районом. Тогда же родилась и соответствующая поговорка. Получить квартиру в удаленном от центра Ленинграда Рыбацком иронически называлось «Рыбацким счастьем».

С бодуна на трахалку

Этот озорной каламбур обыгрывает названия двух пригородных поселков, расположенных на разных железнодорожных ветках по обе стороны озера Сестрорецкий разлив — Дибуны и Тарховка. Как дачные места они начали развиваться еще во второй половине XIX века. Сюда любила выезжать на лето петербургская публика. Популярны они и сегодня, благодаря удобному железнодорожному сообщению с Петербургом. Повторимся, ничего общего, кроме озера, на противоположных берегах которого они находятся, у поселков нет. Но иногда электричка Зеленогорск-Петербург вместо того, чтобы идти по прямой железнодорожной линии к Финляндскому вокзалу, неожиданно от станции Дибуны поворачивает к станции Тарховка и далее, делая огромную петлю вокруг озера, следует к Петербургу через Сестрорецк. Тогда-то из уст юных пересмешников и вырывается недоуменное восклицание: «С бодуна на трахалку!» И вправду, после большой пьянки не до радостей грешной любви, молча размышляют, с трудом примиряясь с неожиданной задержкой в пути, застигнутые врасплох пассажиры. Таким неестественным кажется им маршрут с Дибунов на Тарховку.

Впрочем, более низкий, по сравнению с Тарховкой, «статус» Дибунов, которые в фольклоре ассоциировались всего лишь с обильной выпивкой, недавно самым неожиданным образом повысился. С названия поселка на здании железнодорожного вокзала таинственно исчезла первая буква и Дибуны на зависть Тарховке превратились в «ИБУНЫ». Случилось это летом 2004 года, и остается только гадать, сколь долго должна отсутствовать буква «Д», чтобы новое фольклорное название прижилось.

С бороды на лысину

Говорить всерьез о маршрутах такси невозможно в принципе. Строго определенных маршрутов у такого вида транспорта, как такси, существовать не может. И, пожалуй, только в городском петербургском фольклоре маршруты такси все-таки существуют. И даже имеют свои названия, понятные любому петербуржцу. Они пользуются исключительной популярностью у таксистов, которые в ответ на длинные, путаные и малопонятные объяснения пассажиров, куда им нужно ехать, коротко и ясно уточняют: «С бороды на лысину». Это значит с проспекта Карла Маркса, ныне Сампсониевского, на площадь Ленина. Другой маршрут: через Исаакиевскую площадь на проспект Майорова. Правда, в его шаловливом названии присутствуют легкие вульгарные тона, зато от этого он сразу кажется более коротким и точным: «Через Саки на Майнаки».

Очень может статься, что через какое-то время и бородатый основоположник марксизма, чьим именем в советское время был назван старинный Сампсониевский проспект, и его верный лысый ученик на гранитном подобии революционного броневика на площади перед Финляндским вокзалом останутся в памяти потомков исключительно благодаря городскому фольклору. Уже сегодня старые ориентиры и символы становятся настолько размытыми, что даже главные из них, казавшиеся в недалеком прошлом незыблемыми, теряются в сознании нового поколения деидеологизированных петербуржцев. А высокое значение топонима «Площадь Ленина» становится малопонятной и отвлеченной архаикой. Фольклор уже отметил эту любопытную и неизбежную перемену. Старушка обращается к новому русскому: «Скажите, пожалуйста, как найти площадь Ленина?» Новый русский надолго задумывается, смотрит на старушку… «Надо длину Ленина умножить на его ширину, бабуля», — уверенно говорит он.

Впрочем, еще задолго до появления новых русских, в Ленинграде ходил анекдот о бабке, которая натолкнулась на хиппи. «Милый, как пройти с проспекта Карла Маркса на площадь Ленина?» — «Во-первых, бабка, не пройти, а кинуть кости, во-вторых, не с Карла Маркса на Ленина, а с бороды на лысину, а в-третьих, спроси у мента». Анекдот заканчивается традиционно, но поскольку его окончание принципиального значения для нашей темы не имеет, мы его опускаем.

С миру по нотке — Дунаевскому орден

Крупнейший советский мастер массовой песни Исаак Осипович Дунаевский основные свои произведения, прославившие его как композитора, создал в так называемый ленинградский период творчества. Здесь он написал музыку к кинофильмам «Веселые ребята», «Вратарь», «Цирк», «Дети капитана Гранта», «Волга-Волга», хотя все они и ставились на Мосфильме. Песни к этим любимым фильмам нашего детства, едва прозвучав с экрана, становились поистине народными. Их можно было услышать на улице, в парке, во дворе. Они неслись буквально изо всех распахнутых настежь окон квартир. В Ленинграде Дунаевского помнят и как главного дирижера Мюзик-холла, и как создателя и художественного руководителя Ансамбля песни и пляски Дворца пионеров. В 1937 году Дунаевский был избран председателем Ленинградского отделения Союза композиторов.

С 1941 года Дунаевский жил в Москве. Мы бы не акцентировали внимание читателей именно на этом факте, если бы не фольклор о композиторе, который, как это ни удивительно, связан именно с московским периодом жизни и творчества Дунаевского, или «Дуни», как его называли в узком кругу друзей, родственников и коллег. Появились завистники, которые стали обвинять композитора то в избыточном употреблении музыкальных цитат, то в откровенном плагиате, а то и вовсе в том, что он наполнил советские песни еврейскими мелодиями. Будто бы у Дунаевского один из близких родственников, «то ли дядя, то ли двоюродный дедушка был кантором» в местной синагоге, и будущий композитор с детства запомнил мелодии псалмов и народных еврейских песен, которые оставалось только умело орнаментировать. А вскоре заговорили и о том, что творческий потенциал, отпущенный Дунаевскому Богом, вообще исчерпан.

В то же время многих раздражало повышенное внимание, которое постоянно оказывали композитору партия и правительство. Награды и поощрения действительно сыпались на него как из рога изобилия. Наконец, московская молва нанесла композитору обидную и несправедливую оплеуху: «С миру по нотке — Дунаевскому орден», а с легкой руки ядовитого Никиты Богословского пошли гулять по Москве новые прозвища композитора: «Исаак Иссякович» или «Иссяк Осипович».

Слава Богу, время все расставляет по местам. Имена завистников давно уже безвозвратно канули в Лету, а жизнеутверждающая музыка Исаака Осиповича Дунаевского остается одной из главных жемчужин в сокровищнице отечественной песенной культуры.

Сексапилки из лесопилки

Санкт-Петербургская лесотехническая академия является одним из старейших отраслевых учебных заведений в Европе. Она ведет свою родословную от Практического лесного училища, основанного в 1803 году в Царском Селе. В 1811 году училище получило статус института, в 1862-м институт был реорганизован и переименован в Академию. Корпуса Лесотехнической академии раскинулись вдоль Институтского переулка, посреди парка, который на студенческом сленге известен как «Парк короедов».

Современные студенты Академии имеют обыкновение обыгрывать основной объект своего изучения, и поэтому любимую alma mater они называют не иначе, как «Деревяшкой», «Лесопилкой», «Дубовым колледжем», «Деревянной академией». Да и сами себя они зовут «Короедами». Даже образ представительниц лучшей половины студенчества у молодых людей ассоциируется только с профессиональным профилем родного вуза. Своих подруг они и в глаза, и за глаза называют: «Сексапилки из Лесопилки».

Сельмаг-сельпо-Ленинград-Московская товарная

Более мощного и физиологически оправданного выброса адреналина, какой происходит при выкрике этого едва ли не бессмысленного набора слов, вряд ли можно добиться даже с помощью самых что ни на есть неприличных ругательств или общеупотребительных цензурных междометий. Сегодня, когда высокое искусство в лице своего передового авангарда — художественной литературы — прилагает столько усилий для легализации ненормативной лексики, можно только удивляться тому, с каким завидным благородным упорством петербургский городской фольклор предлагает для тех же самых целей яркие и выразительные эвфемизмы, по экспрессивности не уступающие самому изощренному сквернословию.

Что послужило поводом для появления столь яркой, похожей на изящную вязь, грамматической конструкции, выяснить вряд ли возможно. Остается предположить, что этому способствовал целый ряд ассоциаций, связанных с завораживающей паутиной стремительно переходящих друг в друга и никогда не пересекающихся чугунных путей при подъезде к Московскому вокзалу в Петербурге. Раскинувшаяся на несколько километров Ленинград-Московская товарная станция, сквозь которую, привычно постукивая на стыках, проносятся пригородные электрички, действительно околдовывает своим индустриальным размахом и организационной четкостью. Можно бесконечно вглядываться в неуловимо уносящиеся под колеса поезда чугунные рельсы и удивляться тому, каким образом остаются целыми и невредимыми мелькающие тут и там убогие будочки стрелочников, длинные корпуса товарных складов, сельские, невзрачного вида магазинчики для железнодорожных служащих и прочие невзрачные приметы станционной жизни, мимо которых с пугающим грохотом проносятся груженые товарные составы. Вслушайтесь в размеренный ритм вынесенного в заголовок фразеологизма и вы непременно почувствуете сходство с говором колесных пар, ловко перебегающих с одной железнодорожной колеи на другую на подъездных путях Ленинград-Московской товарной станции.

Сенат и синод живут подАрками

В 1711 году Петр I учреждает высший орган государственной власти — Правительствующий Сенат, а через десять лет, в 1721 году, вместо упраздненного патриаршества — высший орган управления Русской православной церковью — Святейший Правительствующий Синод. Первоначально здание Сената находилось на Троицкой площади. Затем Сенат разместился в здании Двенадцати коллегий на Васильевском острове, а в 1762 году ему предоставляется особняк канцлера А. П. Бестужева-Рюмина на углу Сенатской площади и Английской набережной. Синод же, который подчинялся непосредственно императору и состоял из двенадцати не освобожденных от основных должностей членов, в отличие от Сената, вообще не имел постоянного места для своих заседаний.

В 1829–1834 годах было принято решение о строительстве для обоих учреждений — Сената и Синода — специальных зданий. Местом для их возведения была избрана Петровская или Сенатская площадь. Проект зданий выполнил архитектор Карл Росси. Комплекс зданий Сената и Синода представляет собой два отдельно стоящих величественных здания по обе стороны Галерной улицы, объединенных торжественной аркой. Арка символизировала единство церкви и государства.

Однако у народа были свои представления о деятельности государственного аппарата. Громоздкая и неуклюжая машина управления давно проржавела, а чиновники были коррумпированы и издавна славились своей продажностью. Городской фольклор хранит бесконечное множество свидетельств этому. Вот только один исторический анекдот.

Сенатская площадь. Фото 1870-х гг.

Осенью 1820 года в Петербурге появился неизвестный чудак, который и в хорошую погоду, и в дождь, и в ветер с утра до сумерек неустанно бродил вокруг памятника Петру Великому и что-то бормотал, взмахивая руками. Вскоре в городе уже все говорили о нем. Обратил на него внимание и государь. «Что это за человек?» — сказал он обер-полицмейстеру. — «Ежели безумный, надо убрать. Узнай». Чудака взяли в квартальную часть. Он оказался разоренным тяжбой дворянином-помещиком. Больше от него добиться ничего было нельзя. Относительно же своего странного поведения он заявил, что только одному царю он может сообщить это. «Приведи его ко мне, когда я буду на разводе», — сказал государь. Развод кончился. Обер-полицмейстер привел к государю одетого в зипун, взлохмаченного, с растерянным взглядом человека «Кто ты?» — спросил его государь. «Десять лет уж тут и весь прожился». — «Что тут делаешь?» — «А вот хожу вокруг памятника и думаю, какой великий государь был Петр. Все видел». Государь нахмурился. «Что ты болтаешь? Что видел?» — «А вот он сидит и сейчас на коне и одной рукой на Сенат показывает, а другой на Неву. А вот что это значит?» — «Что?» — «А значит это без слов: кто имеет дело в Сенате, тот бросайся в Неву! — ответил разоренный. — Десять лет уж как я подал жалобу Сенату на неправедный суд и до сих пор не вижу решения». — «Встань, я твое дело велю рассмотреть!» — сказал царь. Дело было рассмотрено и решено в пользу обиженного в одну неделю.

Благодаря счастливой архитектурной находке — объединить два самостоятельных ведомства одной аркой — в Петербурге родился блестящий каламбур, характеризующий деятельность всего государственного аппарата, сразу же облетевший обе столицы: «Сенат и Синод живут подАрками».

Славна Москва калачами, Петербург — усачами

Известно, что преобразования, начатые Петром I, коснулись не только всех сторон деятельности государства, но и частной жизни самого человека, включая даже одежду и внешний вид. Принудительно укорачивались на европейский лад не только длиннополые кафтаны, но изменялись и лица русских людей. Под угрозой наказания царь приказывал резать бороды, на Руси бывшие обязательным атрибутом православного человека. За ношение бороды вводился штраф, сумма которого чаще всего была непосильной для простых мужиков. В фольклоре сохранились поговорки того времени. И хотя с одной стороны говорили, что «Борода — лишняя тягота», а с другой — «Без рубля бороды не отрастишь», но была третья, самая непримиримая сторона, представители которой — раскольники — на дыбе могли крикнуть в лицо палачу: «Режь наши головы, не тронь наши бороды». Нельзя забывать и то, что издревле на Руси растительность на лице считалась приметой мужской возрастной зрелости, проще говоря, вторым признаком пола, и лишиться ее было еще и совестно, тем более мужикам, которые редко порывали свои связи с деревней. Показаться перед односельчанами с голым лицом было еще обиднее, чем прилюдно быть выпоротым.

Вот почему, несмотря на то, что в народе говорилось: «Борода в честь, а усы и у кошки есть», оставленное гвардейцам право носить усы так высоко ценилось и так ревниво оберегалось его обладателями. Фольклор может поведать о случаях, когда нарушение этого незыблемого правила приводило к трагическим последствиям. Достаточно вспомнить смерть архитектора Огюста Монферрана, которому, если верить легенде, во время торжественной церемонии освящения построенного им Исаакиевского собора царь сделал замечание за ношение усов. Видимо, Монферран, будучи человеком сугубо штатским, да еще и приезжим, недостаточно хорошо усвоил российские обычаи. Во всяком случае, он так расстроился, что ушел с церемонии, не дождавшись ее окончания. А на следующий день заболел и вскоре скончался. Говорят, от этого.

Музыкант лейб-гвардии Семеновского полка. 1796–1797 гг.

В Петербурге ношению усов придавался еще и особый, дополнительный смысл, который наиболее остро проявился в диалоге двух столиц — Петербурга и Москвы — о неких преимуществах друг перед другом. Известный знаток русской фразеологии Владимир Даль еще в то время, когда Петербургу исполнилось всего лишь 100 лет, записывает пословицу: «Славна Москва калачами, Петербург — усачами». С тех пор появилось еще два варианта этой пословицы. В них «усачи» заменены на «пиджаки» и «сиги». Но сути это не меняло. И в том, и в другом, и в третьем случае калачи олицетворяли медлительную, тугодумную, старосветскую Москву с ее неторопливыми купеческими чаепитиями, а усачи, пиджаки и сиги напоминали о невском просторе, которому более всего подходили элегантные пиджаки европейского покроя и усы, исключительную привилегию носить которые имели только блистательные императорские гвардейцы. Это о них в Петербурге говорили: «Видно птицу по полету, а гвардейца — по усам». В глазах российского обывателя это свидетельствовало о бесспорном преимуществе Питера перед Москвой.

Смерть мужьям, тюрьма любовникам

Такая поговорка сложилась в народе о знаменитом в советские времена привилегированном трикотажном женском ателье высшего разряда, которое существовало в 1960–1970-е годы в старинном доме, перестроенном и приспособленном в 1910 году архитектором Ван дер Гюхтом для нужд банкирского дома «Юнкер и К°» на Невском, 12. Ныне ателье уже не существует, но ленинградцам оно хорошо запомнилось. И в первую очередь своими исключительно высокими, почти недоступными для обыкновенных трудящихся ценами на услуги, которые среди населения считались разорительными не только для законных супругов, но даже для богатых любовников. Причем, если «смерть мужьям» фольклор предполагал в переносном, метафорическом смысле, то судьба любовников в его представлении была более чем реальной. Хотя и допускалось, что тюрьмы все-таки можно избежать. На этот случай был готов другой вариант поговорки: «Смерть мужьям, петля любовникам».

В настоящее время в доме № 12 по Невскому проспекту вновь, как и в прежние времена, работает отделение иностранного банка. Но поговорка сохранилась. Ее довольно охотно употребляют, когда хотят сказать об очень дорогом щедром подарке, позволительном разве что для влюбленного авантюриста.

Смотреть, как Ленин на буржуазию

Категорически непримиримое отношение «вождя всемирного пролетариата» Владимира Ильича Ленина к представителям социальных слоев, мировоззрение которых, мягко выражаясь, не соответствовало его большевистским принципам, поражает воображение. Цитаты из теоретических работ и выступлений Ильича изобилуют такими бесцеремонными уничижительными характеристиками, как «проститутки», по отношению к меньшевикам или «говно» в адрес всей русской интеллигенции. Что говорить об идеологических противниках, если даже во внутренних партийных дискуссиях с товарищами по общей борьбе Ленин не чуждался оценок, граничащих с вульгарным сквернословием. Еще говорят, что широко известное тюремное выражение «редиска», что на уголовном жаргоне означает «плохой, ненадежный человек», появилось исключительно благодаря Ленину. Будто бы так он однажды отозвался о Троцком, характеризуя его как человека неискреннего и двуличного: красного снаружи и белого внутри.

Буржуазия же с ее Февральской революцией, которая, по Ленину, должна была неизбежно перерасти в социалистическую, пользовалась особой ненавистью большевистского вождя. А уж когда вторая революция и в самом деле победила, буржуазия стала врагом по определению. Не требовалось никаких доказательств вины, достаточно было принадлежать к враждебному классу, чтобы быть уничтоженным. Вот почему пословица: «Смотреть, как Ленин на буржуазию» со временем стала выражать подозрение, обвинение и приговор одновременно. Смотреть, как Ленин на буржуазию, можно только на смертельного врага.

Истоки такой ленинской непримиримости и даже жестокости по отношению ко всему, что не касалось главного дела его жизни — революции, таятся в его характере. Сохранилась любопытная и поучительная легенда. Мать Надежды Константиновны Крупской скончалась за границей, когда они, все втроем, жили в Швейцарии. Однажды Крупская, смертельно уставшая от бессонных ночей у постели больной матери, решила ненадолго прилечь отдохнуть и попросила Ленина, что-то писавшего тут же за столом, разбудить ее, если матери потребуется помощь. И ушла в другую комнату. На следующее утро, проснувшись, она к ужасу своему увидела, что мать уже умерла, а Ленин все еще продолжает работать. Надежда Константиновна потребовала объяснений. И услышала в ответ: «Ты просила тебя разбудить, если матери потребуется помощь. Она умерла. Твоя помощь ей не нужна».

Между тем поговорка, вынесенная в заголовок, далеко не единственный факт использования имени Ленина в петербургской фразеологии. Среди подобных примеров можно вспомнить и философское «Сытое брюхо к Ленину глухо» и «Ленин и теперь лживее всех лживых»; ироничное «Все путем и Ленин в кепке»; сравнительное «Я и Ленин» и «Рванулся, точно Ленин в Петроград». Взрывная сила метафоры, заложенной в имени Ильича, не ослабевает до сих пор. «Урок истории» в школе, по утверждению советских школьников, — это знакомство с Лениным, «Ленинские места», согласно словарям русского жаргона, — зад и половые органы; «По ленинским местам» — на уголовном жаргоне удар в область паха, «Запах Ильича» — это и запах политуры, суррогата спирта, и вонь тюремной камеры, а «Невыносимый Ленин» это мумифицированный музейный экспонат, выставленный посреди Красной площади в самом центре Москвы. Какой смысл превалирует в многозначном слове «невыносимый» остается только догадываться.

Солдаты Преображенского полка достают головой до потолка

Преображенский полк был одним из двух первых гвардейских полков, созданных Петром I. Он сформирован в 1690-х годах из так называемой «потешной команды», размещавшейся в подмосковном селе Преображенское. Другая такая «команда» была в селе Семеновском. Это были две знаменитые «Петровские бригады», как их называли в народе. Оба полка — Преображенский и Семеновский — прославились в Северной войне. Согласно легенде, за мужество, проявленное во время битвы под Нарвой, солдатам обоих полков было велено носить красные чулки, в память о том, что они «отражали атаки врага, стоя по колено в крови». А в память о боевых заслугах в битве при Гангуте, где преображенцы находились в составе гребного флота, перед казармами Третьей роты 1-го батальона Преображенского полка, что располагались на берегу Зимней канавки, был установлен катер «Потешный», по преданию, принадлежавший лично Петру Великому.

В 1687 году «Потешным командам» Петра I было велено называться «полками». Во всяком случае, когда в 1697 году в Европу выехало так называемое Великое посольство, царь Петр числился в нем «Преображенского полка урядником Петром Михайловым». В 1723 году оба полка были переведены в Петербург. Для строительства полковой слободы им был отведен участок в Литейной части между современными Литейным и Суворовским проспектами. Квартал за домом № 32 по Суворовскому проспекту, где некогда находился полковой плац, и сегодня в народе иногда называют «Преображенским полем». Как и Марсово поле, оно было вытоптано солдатскими сапогами и в летнюю сухую погоду становилось нестерпимо пыльным. Местные жители называли его «Петербургской Сахарой».

Барабанщик лейб-гвардии Преображенского полка. 1700–1720 гг.

В начале 1740-х годов императрица Елизавета Петровна сформировала из верных ей преображенцев личную гренадерскую роту, которую в Петербурге прозвали «Триста каналий». По свидетельству мемуаристов, Преображенских солдат в Петербурге недолюбливали. Их прозвищами были: «Железные носы» или «Самохвалы». В преображенцы набирали дюжих брюнетов, темных шатенов или, наоборот, светло-русых и рыжих. На привлекательность никакого внимания не обращали. Главными были рост и богатырское сложение: «Солдаты Преображенского полка достают головой до потолка», — говорили о преображенцах в известной поговорке. В начале XIX века их мундиры были белого цвета, за что их дразнили «Мельниками».

При императрице Елизавете Петровне за преображенцами закрепилось еще одно имя. Их называли «Захарами». О происхождении такого прозвища сохранилась легенда. Известно, что тезоименитство императрицы приходилось на день поминовения святых Захария и Елизаветы. В один из таких дней императрица прибыла к своим любимым «лейб-компанцам» в Преображенскую слободу. По этому случаю в полку было устроено богатое застолье. Преображенцы радостно приветствовали и поздравляли императрицу. В разгар веселья Елизавета Петровна спросила: «А среди вас есть именинники, носящие имя Захар?» И подвыпившие преображенцы все, как один, дружно ответили: «Мы все сегодня именинники, раз наша благодетельница делит с нами нашу трапезу». Елизавета Петровна рассмеялась: «Так вы, выходит, все Захары». С того времени будто бы и повелось называть преображенцев «Захарами».

Более 200 лет верой и правдой служили преображенцы царю и Отечеству и только однажды, если верить фольклору, вызвали монаршее неудовольствие. Произошло это при императоре Павле I прямо во время парада на Марсовом поле. Чем был вызван гнев царя, неизвестно, только Павел неожиданно закричал: «Направо, кругом, марш… в Сибирь!» И полк, отличавшийся высокой дисциплинированностью, в полном составе стройно прошагал с Марсова поля по улицам Петербурга до Московской заставы и «направился далее по Сибирскому тракту». Только около Новгорода преображенцев догнал посланец от императора и объявил ему государево «прощение и позволение вернуться в столицу».

В 1918 году Преображенский полк был расформирован.

Сушить портянки боженьке

Петербург — самый северный из городов мира, население которых превышает один миллион человек. Он находится на 60-й параллели, расположен севернее Новосибирска и Магадана и всего на два градуса южнее Якутска. Шестидесятая параллель, по мнению многих ученых, считается «критической для существовать человека». Как утверждают специалисты, именно здесь возникает «крайнее напряжение ума и психики, когда границы существования, сон, бред, лихорадка, границы этого мира и мира потустороннего, иного — все двоится» и начинается «искушение разума и искушение разумом», способствующее развитию неврозов и некого «шаманского комплекса». Сами петербуржцы, правда, не столь категоричны, но и они не спорят с очевидными фактами: «Климат в Петербурге хороший, только погода его портит», — утверждают они.

Границы времен года в Петербурге так размыты и неопределенны, что за 300 лет существования города в фольклоре сложился целый цикл пословиц и поговорок, каждая из которых способна еще больше запутать питерский календарь: «В Петербурге три месяца зима, остальное — осень»; «Поздняя осень Петербурга, незаметно переходящая в раннюю весну»; «Лето в Петербурге короткое, но малоснежное»; «В Петербурге лета не бывает, а бывает две зимы: одна белая, другая — зеленая». Японский путешественник, посетивший Россию в XVIII веке, с изумлением писал на родину, что «землетрясения в Петербурге случаются редко и что императрица отправляется весной в Царское Село, чтобы полюбоваться снегом».

В середине XIX века зимой на центральных улицах Петербурга устанавливались легкие дощатые павильоны, в центре которых разводили костры. Вокруг них, греясь, попивая сбитень и балагуря, собирались извозчики в ожидании своих хозяев после ночных балов и вечерних спектаклей. Про такие костры язвительные петербургские пересмешники говорили: «Сушить портянки боженьке». Иностранцы, во множестве посещавшие Петербург, с восторгом рассказывали своим соотечественникам, что зимой в России так холодно, что «русские принуждены топить улицы — иначе бы им и на улицу нельзя выйти».

Впрочем, в конце концов наступало время, когда и в Петербурге чувствовалось всеобщее радостное предвкушение весны. Раньше всего приметы зимы начинали исчезать с главных улиц и площадей города. По воспоминаниям художника Мстислава Добужинского, в конце зимы «целые полки дворников в белых передниках быстро убирали снег с улиц»; это называлось: «Дворники делают весну в Петербурге». Затем начинался торжественный проход по Неве ладожского льда, или «Ладожских караванов», как называли петербуржцы неторопливо проплывающие между гранитными берегами ледяные глыбы. Они вселяли окончательную уверенность в приходе долгожданной весны. В петербургский климат ледоход вносит некоторые изменения. Среди обывателей живут давние питерские приметы: «Пойдет ладожский лед — станет холодно», «Ладожский лед прошел — тепло будет».

В начале XX века в Москве вышел известный двухтомник «Опыт русской фразеологии» М. И. Михельсона, в котором автор, наряду с другими устойчивыми фразеологизмами дает и такое понятие, как «Петербургский климат» — в смысле «нехороший», «нездоровый», и «Петербургская погода» — в значении «нездоровая, переменчивая». «Жить в Петербурге и быть здоровым?!» — успокаивают петербуржцы сами себя, и кашель на память о петербургской погоде называют: «Сувенир из Петербурга». Придавать особенное значение этому не следует. Так уж случилось исторически, что абсолютная, полярная противоположность петербургского морского климата и московского континентального, олицетворявшего в глазах петербуржцев восточную, азиатскую составляющую вековых традиций России, всегда являла собой известный соблазн для рискованных противопоставлений — как в Москве, так и в Петербурге: «В Москве климат дрянь, в Петербурге еще хуже».

Съездить в Ригу

У этой поговорки есть и другой вариант: «Съездить в Москву». Но ни Москва, ни Рига прямого отношения к ней не имеют. Фраза типично петербургская, и родилась она среди прекрасной половины населения северной столицы. Сначала в «рижском» варианте, а затем и в «московском», с появлением железной дороги между Москвой и Петербургом.

Речной и морской пассажирский транспорт играл заметную роль в повседневной жизни старого Петербурга. По процентному соотношению водной поверхности и суши Петербург стоит на одном из первых мест в мире. Даже в наше время вода занимает десять процентов городской территории. Легко представить, какой была эта пропорция в XVIII и XIX веках. Первыми средствами сообщения между многочисленными островами дельты Невы были паромные или лодочные переправы. Развивалось и пароходное сообщение. В XIX веке особенно любили петербуржцы морские путешествия в Кронштадт.

Постепенно пассажирские суда освоили всю территорию Финского залива. Регулярное сообщение было налажено с Ригой. Путешествие по морю оказывалось гораздо дешевле железнодорожного и поэтому пользовалось большой популярностью у населения. Но ходить на убогих каботажных суденышках было небезопасно. Пассажиров укачивало. Их постоянно тошнило. Родилась даже пословица: «В Ригу хочется», или «Съездить в Ригу». Название города Риги в этом случае служило удобным эвфемизмом грубоватого слова «рыгать».

Со временем появился и второй смысл этой идиомы. Иносказательно «Съездить в Ригу» означало тошноту в известном физиологическом состоянии. Таким витиеватым образом в целомудренном XIX веке женщины сообщали окружающим о своей беременности.

Но, как только наладилось более или менее регулярное железнодорожное сообщение с Москвой, петербургские красавицы тут же поменяли географические ориентиры. Дело в том, что количество дней, необходимых для тайного избавления от нежелательной беременности, совпадало с временем, которого вполне хватало для деловой поездки в Москву и возвращения обратно. Таким образом, в обществе можно было легко сослаться на необходимость такого краткого путешествия, и, не вызывая досужего любопытства, никуда не выезжая из Петербурга, благополучно уладить все медицинские вопросы.

Тверь городок — Петербурга уголок

Впервые опыт типового строительства жилых домов был предпринят в Петербурге еще при Петре I. Разработанные архитекторами Д. Трезини и Ж. Б. Леблоном так называемые образцовые дома для «бедных», «именитых» и «зело именитых», которыми должны были застраиваться улицы Петербурга, представляли собой не что иное, как попытку стандартизировать все строительство. В 1768 году Екатерина II учредила Комиссию для устройства городов Санкт-Петербурга и Москвы, в обязанности которой вменялось создание «всем городам, их строениям и улицам специальных планов по каждой губернии особо». Комиссия за время своего существования успела перепланировать 416 городов из 497, существовавших тогда в России. Первым крупным городом в этом ряду была Тверь. При проектировании Твери был использован петербургский опыт. Проект предполагал и трехлучевую застройку вдоль набережной Волги, и регламентацию высоты зданий, которые, как в столице, повышались от периферии к центру, и деление жилой застройки на кварталы, и строительство «сплошной фасадою», и так далее и тому подобное. Словом, как в Петербурге. В стране появилась даже соответствующая пословица: «Тверь городок — Петербурга уголок», по аналогии с древнерусской: «Ярославль городок — Москвы уголок».

Успешному развитию типового строительства способствовал господствовавший тогда в России архитектурный стиль классицизм, который провозглашал строгость формы, скупость декора и превосходство функциональных особенностей над внешней эффектностью. Во второй половине XIX века о типовом строительстве уже не говорили. Каждое здание старалось отличаться от соседнего в первую очередь индивидуально решенными фасадами. Типовой могла оставаться разве что общая планировка доходных домов. Но и эта особенность с развитием эклектики и особенно модерна все более и более исчезала, уступая место свободной планировке.

Первая попытка реанимировать типовое строительство была предпринята в 1930-х годах при проектировании в Ленинграде рабочих жилых городков в разных районах города — Кировского, Ботенинского и других. Тогда же началось возведение так называемых «Сталинских домов». Они предназначались для среднего и высшего звена партийных и государственных чиновников и поэтому отличались повышенным качеством строительства и улучшенной планировкой квартир. С 1931 по 1956 год в Ленинграде было построено 1956 таких домов. Сегодня это составляет ни много ни мало 9,1 процента всего петербургского жилого фонда.

Но особенно пышным цветом расцвело типовое строительство в 1960–1970-е годы. Начатое по инициативе Н. С. Хрущева, массовое жилищное строительство породило целые типовые однообразные кварталы так называемых «Хрущевок», или «Хрущоб». Всего таких домов было выстроено 5874, что составило 26 процентов всех зданий в Петербурге. Автором первого экспериментального проекта таких домов был эстонский архитектор Март Порт. Поэтому среди архитекторов и строителей бытует еще одно фольклорное название «Хрущоб»: «Портянки». Затем появились дома, которые якобы строились по индивидуальным проектам, но на самом деле по существу оставались такими же типовыми. Это можно легко проверить по прозвищам, которые они получили в городском фольклоре: «Китайская стена» на Придорожной аллее, 21; Варшавской улице, 51; Серебристом бульваре, 15; улице Типанова, 29; раскрашенные в разные цвета «Попугаи», или «Попугайники», вдоль Ленинского проспекта на Юго-Западе; «Этажерки» и «Свечи» — соответственно на Площади Победы и у Володарского моста; «Коробки» в районе улицы Костюшко; многочисленные «Куриные ножки» на набережной реки Смоленки Васильевского острова и, наконец, «Корабли» практически во всех районах города.

В настоящее время строить по типовым проектам считается неприличным. Благодаря этому отрадному обстоятельству застройка новых районов Петербурга становится если не ярко индивидуальной, то все-таки более разнообразной. Но старинная поговорка жива, и мы ею пользуемся, когда сравниваем однообразные, скучные, как две капли воды похожие друг на друга, жилые кварталы, выросшие в 1960–1980-х годах в многочисленных городах и поселках бескрайней страны.

Темен, как Ганнибал

Более удачного материала для уничижительной характеристики человека как малообразованного и невежественного, чем зримый образ единственного в нашей истории высокопоставленного чернокожего вельможи, Абрама Петровича Ганнибала, пожалуй, не сыскать. Известность прадеда А. С. Пушкина по материнской линии, военного инженера и генерал-аншефа, который начинал свою карьеру с должности камердинера и личного секретаря Петра I, была поистине всероссийской. Да и мифология, сложившаяся за три столетия вокруг имени этого незаурядного и высокообразованного человека, в основном сводилась к его экзотическому африканскому происхождению и необычному для северного края цвету кожи.

Как Ганнибал появился в России, истории хорошо известно. В 1705 или 1706 году русский посланник в Константинополе Савва Рагузинский прислал приобретенного им на рынке рабов чернокожего ребенка в подарок Петру I. Царь крестил десятилетнего мальчика, дав ему, в качестве восприемника, свое отчество и имя Абрам. С фамилией сложнее. Согласно одной легенде, Абрам Петрович получил ее лично от Петра в честь легендарного полководца Древнего мира — покорителя Карфагена Ганнибала; согласно другой — присвоил себе сам, в память о своем африканском происхождении. И произошло это гораздо позже, уже после смерти Петра I. Во всяком случае, известно, что первоначально чернокожего генерала звали Абрам Петров и только потом, через несколько десятилетий, «Петров» превратилось в «Петрович». Тогда же появилось и добавление — Ганнибал.

Предполагаемый портрет А. П. Ганнибала. Неизвестный художник. XVIII в.

Как мальчик, родившийся в Эфиопии, попал на невольничий рынок в Турции — неизвестно, но в семье Пушкиных сохранилась легенда о том, что единокровный брат Ганнибала однажды отправился на поиски Ибрагима, как звали мальчика на его родине. Не найдя Ибрагима у турецкого султана и узнав каким-то невероятным образом, где надо его искать, брат будто бы явился в Петербург с дарами в виде «ценного оружия и арабских рукописей», удостоверяющих княжеское происхождение Ибрагима. Братья встретились, но ставший к тому времени православным Абрам Петрович Ганнибал, как рассказывает предание, не захотел вернуться к язычеству, и «брат пустился в обратный путь с большой скорбью с той и другой стороны».

Совсем недавно, уже в наше время, эта легенда вроде бы получила неожиданное подтверждение. Некий Фарах-Ажал, проживающий в поселке Неве-Кармаль на территории современного Израиля, рассказал журналистам, что один из его предков в Эфиопии по имени Магбал мальчиком был подарен «белому царю». Это происходило во время какой-то войны, когда «белый царь» помогал эфиопам оружием. В деревне до сих пор живет легенда, что Магбал был обменен на это оружие. Через много лет до эфиопской деревни дошли сведения о том, что Магбал стал большим человеком у «белого царя». Портрет мальчика, сделанный художником, находившимся в составе миссии «белого царя», по утверждению Фараха, до сих пор хранится у одного из многочисленных родственников Магбала. Кстати, определение «белый» на родном языке Фараха обозначает не только цвет кожи, но и такие понятия, как «холод», «лед», «снег», что придает легенде еще большую достоверность.

В народе Ганнибала окрестили «Арапом Петра Великого» и «Черным барином». Напомним, что «арапами» до сих пор на Руси называют чернокожих, или просто темнокожих людей. В старые времена такое определение было довольно широко распространенным. Иногда это обстоятельство приводило к самым невероятным происшествиям. Одно из преданий рассказывает, как однажды ночью, возвращаясь из Петербурга в свое имение Суйду, Ганнибал нанял извозчика. К утру приехали в Суйдинскую вотчину. Было уже довольно светло. Извозчик повернулся к барину, чтобы получить плату за проезд, но, взглянув на него, в ужасе закричал: «Вез барина, а привез черта!» Потерял сознание и упал с тарантаса.

Между тем в современной Суйде память о любвеобильном «Черном барине» сохраняется до сих пор. Многие суйдинцы считают, что в их жилах течет африканская кровь и вполне откровенно называют себя побочными потомками Абрама Петровича.

Точно, как из пушки

По некоторым источникам, традиция ежедневного сигнального выстрела из вестовой пушки, производимого с Нарышкина бастиона Петропавловской крепости ровно в 12 часов дня, возникла в 1856 году, когда в Петербург начали поступать по телеграфу сигналы точного времени из Пулковской обсерватории. Однако, если верить фольклору, этот обычай зародился еще при Петре I. Будто бы однажды, прибыв в Кронштадт для решения исключительно важного дела, он потребовал к себе главного подрядчика на строительстве крепости. Но тот, как назло, оказался на обеде. «Хорошо, — проговорил Петр, — подождем, пока он отобедает». Когда тот наконец явился, царь вызвал другого строителя. И услышал ответ: «На обеде он, государь». — «Ладно, потерпим», — едва сдерживая монарший гнев, проворчал Петр. Но когда эти двое предстали перед царем, оказалось, что и третий человек, который был нужен Петру, только что ушел перекусить. «Да что же это такое! — в сердцах воскликнул Петр. — Пусть же отныне все обедают одновременно. А чтобы никто не смог перепутать время обеда, впредь пусть с крепостной стены пушка палит. Это и будет время начала обеда».

Так это или нет, сказать невозможно, но известно, что первое упоминание о полуденном выстреле в Петербурге относится к 1736 году. Тогда пушка стреляла с Адмиралтейской верфи. Впрочем, в XVIII веке палили из пушек и по иным поводам. Стреляли в честь встречи царя после долгого отсутствия в столице, выстрелом из пушки объявляли о рождении наследника престола, предупреждали население об угрозе наводнения или о начавшемся пожаре. Были и другие причины для выстрелов. В 1873 году сигнальная пушка была переведена в Петропавловскую крепость. С тех пор и полуденный выстрел, или «Невский гром», как его называли в народе, гремел ежедневно, вплоть до 1930-х годов.

Прекращение традиционных полуденных выстрелов со стен Петропавловской крепости фольклор связывает с убийством Кирова. Крепостная гаубица, действительно, надолго замолчала после трагического для всего Ленинграда 1934 года. По одной из версий, имеющей, скорее всего, официальный характер, это совпало с началом работы радиостанции «Маяк», с его сигналами точного времени. Вроде бы выстрел из пушки оказался просто не нужным для проверки точного времени. По мнению же многих ленинградцев, «Маяк» тут вовсе ни при чем. Дело в том, утверждали они, что Сталин никогда не любил Ленинград, в котором все напоминало о революционном прошлом, и только Кирову, имевшему «большой авторитет в ЦК», удавалось защищать «Петропавловский ритуал». В арсенале городского фольклора сохранился анекдот — правда, более позднего происхождения, но сути это не меняет, отношение Москвы к Ленинграду всегда было одинаково настороженное. Приезжий спрашивает: «Почему у вас пушка стреляет?» — «Как, вы не знаете? Леонид Ильич приехал». — «Так ведь и вчера стреляла». — «Значит, не попала».

Артиллеристы у полуденной пушки в Петропавловской крепости. 1924 г.

Традиция полуденного выстрела была восстановлена только после смерти Сталина, в 1957 году. Если верить легенде, она еще раз оказалась под угрозой в начале 1990-х годов. Тогда у пушкарей будто бы осталось всего несколько снарядов, а средств на приобретение новых не было. Спас командир расчета, который заявил, что, если новые демократические власти Петербурга не выделят средства для обеспечения ежедневных выстрелов, то последний заряд он направит в сторону Смольного. Вроде бы подействовало. Так, если верить фольклору, традиция не была прервана.

Благодаря ей появилась одна из самых замечательных питерских поговорок: «Точно, как из пушки». Ее происхождение относится к XVIII веку, когда петербуржцы личных часов не имели и определяли время по редкому солнцу, заводским гудкам, колокольному звону и даже по такому любопытному признаку, как цвет неба. Понятно, что такое время было приблизительным, неточным. Но один раз в сутки, в 12 часов дня, его можно было сверить по полуденному выстрелу. И можно было не сомневаться, что оно было точным… как из пушки.

Эта питерская поговорка вошла даже в качестве фрагмента в бесконечно длящийся диалог двух столиц, диалог, в котором используются любые аргументы для уязвления друг друга. Судя по тому, с какой уничижительной интонацией сказано о московской Царь-пушке, поговорка родилась в Петербурге: «В Питере пушка, которая стреляет каждый день, в Москве пушка, которая не стреляет никогда».

Трёкнуть с броневичка

7 ноября 1924 года, в ознаменование очередной годовщины Октябрьской революции, в Ленинграде был открыт первый монументальный памятник В. И. Ленину. Памятник представляет собой ставшую с тех пор традиционной фигуру пламенного оратора с призывно вытянутой вперед рукой, выступающего с башни стилизованного броневика, — этакий зримый образ революции. Между прочим, в сознании обывателей всегда жило стремление снизить идеологический пафос монументальной пропаганды. Так, адрес встречи у Финляндского вокзала никогда не отличался революционной патетикой. Он был по-обывательски простым и понятным: «Под рукой».

Объектом городского мифотворчества памятник стал почти сразу после его открытия. Напомним, что с появлением в 1909 году на Знаменской площади памятника Александру III горожане, отправлявшиеся к Московскому вокзалу, любили крикнуть кучеру: «К пугалу!» Когда же поставили памятник Ленину у Финляндского вокзала, то извозчики, лукаво подмигивая, уточняли: «К какому, вашество? К Московскому, аль к Финляндскому?» Один из первых анекдотов о памятнике — своего рода сравнительный анализ философствующего обывателя: «Вот как правители обустраиваются и государством управляют: Петр сидит на коне, за спиной у него Исаакиевский собор как оплот православия, с одной стороны Адмиралтейство, корабли строить, с миром торговать, с другой — Сенат и Синод, государством управлять, а рукой он указывает на Университет и Академию наук — вот куда нужно стремиться. Ленин влез на броневик, с одной стороны у него райком партии и тюрьма „Кресты“, неугодных сажать, с другой Артиллерийская академия, обороняться, за спиной — вокзал, чтобы если что сбежать, а указывает он на Большой дом — „все там будете!“»

Памятник В. И. Ленину у Финляндского вокзала. Современное фото

Но особенное внимание фольклора памятник приобрел позже, когда непосредственная реакция на Октябрьскую революцию сменилась на опосредованную, когда ее стали воспринимать через сомнительные достижения советской власти, либо через ее пропагандистские символы. Монументальная скульптура в этом смысле представляла собой бесценный материал. Памятники вождю революции подверглись остракизму в первую очередь, поскольку были, что называется, у всех на виду.

Это что за большевик

Лезет к нам на броневик?

Он большую кепку носит,

Букву «р» не произносит,

Он великий и простой.

Угадайте, кто такой.

Тот, кто первый даст ответ,

Тот получит десять лет.

В словаре лагерно-блатного жаргона, которым нельзя пренебрегать уже потому, что внутренняя свобода и раскованность позволяли обитателям тюрем и лагерей говорить то, что по другую сторону колючей проволоки боялись произнести вслух, памятники Ленину занимали далеко не последнее место. Так, произнести подчеркнуто патриотическую речь в красном уголке называлось: «Трёкнуть с броневичка», а сам памятник у Финляндского вокзала имел несколько прозвищ: «Трёкало на броневичке», «Финбанское чучело», «Экспонат с клешней», «Лысый камень», «Ленин, торгующий пиджачком». Помните старый анекдот? Дзержинский спрашивает у Ленина: «Владимир Ильич, где вы такую жилеточку достали?» Ленин закладывает большой палец левой руки за пуговицу: «Эту?» — затем резко выбрасывает правую руку вперед и вверх. — «Там!» Именно таким запечатлел скульптор трибуна революции у Финляндского вокзала.

Несколько позже фольклор обратил внимание на композиционную связь памятника с «Большим домом» и превратил эту формальную связь в смысловую. В годы пресловутой перестройки она уже не могла импонировать хозяевам мрачного символа сталинской эпохи на другом берегу Невы. Забеспокоились о чистоте мундира. Фольклор ответил анекдотом: «Партийное собрание в Большом доме. Голос с места: „Товарищи, Ленин, который указывает рукой на Большой дом, как бы приветствуя его, дискредитирует нашу историю. Предлагаю повернуть его лицом к Финляндскому вокзалу“. Голос из президиума: „Возражаю. Тогда он будет указывать в сторону Финляндии, а туда и без его указания бегут наши граждане“».

А в простом народе в это время родилась новая поговорка о памятниках вождю революции: «Сам не видит, а нам кажет».

У каждого поколения своя блокада

Со времени Ленинградской блокады прошло более полувека. Но раны, нанесенные городу, не зарубцовываются до сих пор. В старых ленинградских квартирах до сих пор еще можно встретить следы, оставшиеся от тех страшных лет — темные пятна на полу, где стояли так называемые «буржуйки», спасшие не одного ленинградца от смертельного блокадного холода. Среди блокадников существует суеверная примета: если эти пятна уничтожить, все может повториться снова.

Иммунитет, выработанный еще во время блокады, особенно безотказно срабатывает в кризисные периоды истории. Случилось так и в начале 1990-х годов, во время пресловутой перестройки, когда миллионам людей было отказано в государственной поддержке, и они, как и во время блокады, были предоставлены сами себе. Самыми стойкими в условиях галопирующей инфляции, опустевших магазинов и обрушившейся безработицы оказались блокадники. Именно им принадлежат удивительные формулы выживания, ставшие жемчужинами в арсенале петербургского городского фольклора: «Блокаду пережили, изобилие переживем»; «Выстояли в блокаду, выстоим и за хлебом»; «Пережившие реформы приравниваются к блокадникам».

— Как живешь, бабуся?

— Я-то перебьюся,

Лишь представить надо,

Что опять блокада.

В магазинах цены взвили.

Доллар взвился над рублем.

Мы блокаду пережили,

Нам и кризис нипочем.

Наряду с понятием «Блокада» символами выживания стали и другие известные реалии блокадного Ленинграда. Так, «Дорогами жизни» не только в России, но и во всем мире стали называть вообще все трассы и магистрали, приобретавшие в определенных ситуациях жизненно важное значение для какого-то региона. Например, во время блокады южноосетинской столицы Цхинвали в войне, разразившейся в начале 1990-х годов, «Дорогой жизни» называли ниточку Транскавказской горной дороги, связывавшей Южную Осетию с «Большой землей», как они называли Россию, откуда осажденным поступала продовольственная помощь. «Дорогой жизни» стали называть московские тротуары, на которых в самом начале перестройки возникли стихийные вещевые рынки, где торговали прямо из мешков и баулов. Для многих людей, лишившихся работы, такая торговля была единственным средством к существованию. Тот же смысл имела и другая «Дорога жизни». Так советские туристы прозвали торговую улицу с дешевыми магазинами в Берлине, наиболее посещаемую ими в то же самое перестроечное время.

Таким образом, блокада в городском фольклоре и сегодня остается лакмусовой бумажкой, выявляющей уровень стойкости и героизма, мужества и терпения человека, в каких бы условиях он ни оказался. Как утверждает ленинградский фольклор, «Каждому поколению — своя блокада».

У меня не экспедиция заготовления государственных бумаг

Строительство Экспедиции заготовления государственных бумаг, как называли в XVIII веке современную фабрику «Гознак», велось на левом берегу Фонтанки в 1816–1818 годах. Руководил строительством председатель петербургского Комитета по делам строений и гидравлических работ инженер-генерал А. А. Бетанкур. В 1860-х годах фабрика была перестроена и приобрела вид самостоятельного производственного городка с казармами для охраны, домами для рабочих, бумажным производством, литографией, типографией, административным корпусом и другими сооружениями. Кроме ассигнаций и вексельных бумаг Экспедиция выпускала почтовые марки и художественные репродукции, открытки и книги. В комитете по народным изданиям при Экспедиции работали И. Е. Репин, А. Н. Бенуа, И. А. Билибин, Б. М. Кустодиев, Л. О. Пастернак и многие другие известные художники.

Такая просветительская деятельность, казалось бы, далекого от просвещения промышленного предприятия не могла не вызывать чувства почтения и признательности у петербуржцев. В Петербурге XIX века даже сложилась этакая шутливая формула добродушного ворчания при просьбе дать денег взаймы: «У меня не Экспедиция заготовления бумаг», которую при желании можно было понимать как угодно. С одной стороны — я не денежный мешок, чтобы ссужать других, с другой — я имею большее отношение к культуре и меньшее к деньгам.

После революции 1917 года Экспедиция была переименована в фабрику «Гознак». В настоящее время на фабрике «отливают» специальную бумагу, которую затем отправляют в Москву и Пермь, где на ней печатают денежные знаки.

Остается добавить, что в послереволюционное время в народе бытовал аналог старой поговорки, более близкий и понятный победившему пролетариату. Он связан с одним из самых почитаемых и неприкосновенных символов революции крейсером — «Аврора». Теперь вместо мягкого примирительного «У меня не Экспедиция заготовления государственных бумаг» отказ в просьбе выглядел более категорично и по-революционному решительно: «А трубу от „Авроры“ тебе не надо!?».

Узники Петропавловской крепости

Если не считать расхожую в свое время фантастическую легенду о казематах, якобы устроенных глубоко под Невой, о чем известный во второй половине XIX века петербургский поэт Дмитрий Минаев даже сочинил политический экспромт: «Здесь погребены великие цари, / Здесь золотые делают монеты, / На шпиль Телушкин лазил — эка высь, смотри! / И под Неву спускаются поэты», — то весь остальной фольклор о невольных обитателях «Петропавловского централа» имеет под собой совершенно реальные факты отечественной истории. Крепость, построенная для отражения возможного нападения шведов во время Северной войны, превратилась в обыкновенную государственную тюрьму.

Первым узником Петропавловской крепости стал сын Петра I царевич Алексей, который после нечеловеческих пыток скончался 26 июня 1718 года в одном из казематов Трубецкого бастиона. Долгое время в Петербурге бытовала легенда, что умер он в Алексеевском равелине, и с тех пор равелин носит его имя. В Петропавловской крепости была заточена легендарная княжна Тараканова, могилу которой, согласно крепостным преданиям, до сих пор можно увидеть во внутреннем садике крепости. В крепости сидели декабристы и первые революционеры. Сюда были отправлены арестованные члены Временного правительства. Известна Петропавловская крепость и массовыми заточениями. Сюда в начале XIX века были отправлены взбунтовавшиеся солдаты Семеновского полка, а почти через сто лет здесь отбывали заключение многочисленные студенты Петербургского университета за революционные выступления.

Короче говоря, романтическая Петропавловская крепость в самом центре Санкт-Петербурга долгое время была обыкновенной государственной тюрьмой. Во всяком случае так воспринимали ее все слои петербургского общества, о чем и свидетельствует городской фольклор. «Какой крепости чаю прикажете подать», — спрашивали с лакейской готовностью в ресторанах. — «Только не Петропавловской», — отшучивались посетители.

В качестве тюрьмы Петропавловская крепость давно уже не используется. Сегодня это огромный, раскинувшийся почти на всей территории Заячьего острова, исторический музейный комплекс. Но память о прежнем назначении крепости живет в фольклоре. Ранней весной, едва солнце начинает согревать гранитные стены крепости, на «Панели», как называют в народе узкую полоску земли между невскими водами и крепостными стенами, появляются первые любители раннего апрельского солнца. Раскинув руки, они распластывают свои тела на каменных плитах и надолго застывают в экзотических позах. Это называется «Загорать на панели». А самих загорающих, добровольно «приковавших» себя солнечными лучами, ироничные петербуржцы называют «Узниками Петропавловской крепости».

Уже не Одесса, но еще не Петербург

Городом наиболее близким Петербургу по менталитету надо, конечно же, признать Одессу. Основанная в 1793 году как крепость на берегу Черного моря, она всего лишь на 90 лет моложе Петербурга, основанного в том же качестве на другом, противоположном берегу государства — на Балтийском море. Разница в возрасте меньше чем в 100 лет для городов не имеет принципиального значения. А если вспомнить, что Екатерине II просто удалось осуществить первоначальную мечту Петра I о выходе в Европу через Черное море, то основание Одессы можно вообще считать несколько запоздавшим актом исторической справедливости. У Петербурга и Одессы много общего. Открытые всем ветрам морские порты. Вавилонское смешение всех мыслимых и немыслимых народов и языков, позволяющее считать петербуржцев и одесситов людьми неких новых уникальных национальностей — петербургской и одесской. Поразительное чувство юмора, замешанное на истинном интернационализме жителей и того, и другого города.

Удивительно ли, что фольклор Одессы и фольклор Петербурга не обходятся друг без друга. Причем если, например, московско-петербургский диалог чаще всего противопоставляет две столицы, то Одесса и Петербург вспоминают друг друга, когда надо что-то сравнить, проанализировать, сопоставить. «Это в Петербурге она Екатерина Великая, а у нас в Одессе — Соня Ангальтцербстская», — с подкупающей фамильярностью, как о какой-нибудь Соньке-Золотой ручке, говорят одесситы об императрице Екатерине II, бывшей принцессе Софии Августе Фредерике Ангальт-Цербстской. Впрочем, та же бесцеремонность видна и в отношении признанных авторитетов. Как в том анекдоте, где одессит расставляет приоритеты: «Москва, Санкт-Петербург, Одесса. Конечно, Одесса не первый город… но и не второй».

Но есть, конечно, между Петербургом и Одессой и некоторые различия. Строгому, чинному, всегда подтянутому Петербургу Одесса видится несколько менее собранной, менее организованной и упорядоченной, более раскрепощенной, что ли. Поэтому в эпоху перестройки в Ленинграде, которому очень хотелось стать Петербургом, появилась некая формула переходного времени: «Уже не Одесса, но еще не Петербург» и «Еще не Одесса, но уже не Петербург».

Умный в горный не пойдет, умный горный обойдет

Горный институт находится на Васильевском острове, в конце набережной Лейтенанта Шмидта, в величественном здании, построенном в 1806–1811 годах архитектором А. Н. Воронихиным. На этом месте еще в XVIII веке находилась Берг-коллегия, при которой в 1773 году было основано Горное училище, преобразованное в 1804 году в Горный кадетский корпус. Среди редких образцов кадетского фольклора, дошедшего до наших дней в основном из мемуарной литературы, сохранилась шуточная расшифровка инициалов «ГИ» на касках воспитанников Горного корпуса. Буквально они означали: «Горные инженеры». Но петербургских острословов не устраивала социальная индифферентность этой простейшей аббревиатуры, и они обострили ее содержание: «Голодные инженеры», или «Голоштанные инженеры».

Между тем в самоназвании кадетов Горного корпуса не было ничего уничижительного. Сами себя они называли: «Горные-задорные» и даже «Горные орлы». Выпускник Горного института, известный современный поэт Александр Городницкий в одном из своих стихотворений вспоминает, что в 1950-х годах на погонах будущих горняков были «приклепаны» уже три буквы: ЛГИ (Ленинградский горный институт), которые в глазах студентов приобретали совершенно новое качество:

Понимали не сразу мы, кто нам друзья и враги,

Но все явственней слышался птиц прилетающих гомон,

И редели потемки, и нам говорили: «не ЛГИ»

Три латунные буквы, приклепанные к погонам.

Абсолютное графическое совпадение институтской аббревиатуры с формой повелительного наклонения глагола «лгать» использовалось в фольклоре не раз. В советское время был широко известен шуточный диалог с использованием аббревиатур двух крупнейших вузов, расположенных на противоположных концах невской набережной на Васильевском острове. «ЛГИ!» — требовательно повелевает с одного конца набережной Ленинградский горный институт. «ЛГУ!» — согласно отвечает с другого конца набережной Ленинградский государственный университет. Известно, каким изощренным лукавством и откровенным цинизмом, приправленным марксистской фразеологией, отличалось преподавание на кафедрах общественных наук обоих учебных заведений.

Между тем Горный институт всегда считался одним из самых престижных вузов Петербурга. Однако современная фразеология горняков сконструирована по хорошо известному принципу доказательства от противного. О себе они говорят: «Умный в Горный не пойдет, умный Горный обойдет», — а название своего вуза ведут от фамилии недавнего ректора института Н. В. Проскурякова: «Проскурятник».

Усолье-град Петербургу брат

Старинный уральский город на Каме Усолье возник в 1606 году в центре русского солеварения, основанного еще в XVI веке знаменитыми поморскими купцами и промышленниками Строгановыми. Мощным стимулом к развитию соляных промыслов стало двадцатилетнее освобождение от налогов, данное Строгановым царем Иваном Грозным. Считается, что именно приближение окончания этого льготного периода подвигло Строгановых снарядить казачье войско Ермака в поход против сибирского хана Кучума. Строгановы лелеяли надежду, что освоение новых восточных земель вернет им налоговые льготы.

Так или иначе, но XVIII век Усолье встретило вполне сложившимся и хорошо известным в России промышленным городом со знаменитым Спасо-Преображенским собором с высокой колокольней на берегу Камы. Слева и справа от собора протянулись равновысокие административные и обывательские дома. Вероятно, вид этой широкой панорамы, сравнимой с панорамой Невы, украшенной шпилем Петропавловского собора, и породил в умах местных романтиков поговорку «Усолье-град Петербургу брат». Такая, чуть ли не буквальная повторяемость архитектурных решений и в самом деле не могла остаться незамеченной проницательными любителями сравнений. Кроме того, ближайшие царские сановники Строгановы были одинаково причастны к жизни и строительству обоих городов.

Нельзя сбрасывать со счета и то обстоятельство, что один из крупнейших петербургских зодчих Андрей Никифорович Воронихин был уроженцем Усолья. Он родился 17 октября 1759 года в семье крепостного графа А. С. Строганова Никифора Степановича Воронихина. Эти сведения впервые были опубликованы внучатым племянником архитектора в конце XIX века. Между тем петербургская молва еще в начале того же XIX века упорно считала архитектора внебрачным сыном Строганова: Воронихин воспитывался в доме графа; тот покровительствовал ему в получении важнейших правительственных заказов. Участию графа в судьбе Воронихина приписывали успешное его продвижение по службе в Академии художеств. Никому не известный среди профессиональных архитекторов Воронихин, благодаря хлопотам Строганова, как считали в Петербурге, неожиданно для всех выиграл конкурс на строительство Казанского собора, при том что в нем участвовали такие известные зодчие, как Камерон, Тома де Томон и Кваренги.

И хотя Воронихин за всю свою жизнь в Усолье ничего не построил, да и, выехав оттуда однажды, никогда более не возвращался, тот факт, что уроженец их города стал видным столичным архитектором, не мог не льстить провинциальному сознанию обывателей Усолья, где до сих пор живет пословица: «Усолье-град Петербургу брат».

Утро стрелецкой казни

Нет нужды подробно описывать живописное полотно «Утро стрелецкой казни», созданное в 1881 году художником Суриковым. Картина жестокой казни восставших в 1698 году московских стрельцов, воссозданная с реалистическим мастерством, свойственным передвижникам, не имеет никакого отношения к крылатому выражению, появившемуся в городском фольклоре спустя целое столетие после того, как Суриков закончил над ней работать. Разве что название картины, которому был придан новый, современный смысл. Для этого достаточно было прилагательное «стрелецкий» (стрелец — в допетровской Руси солдат, военнослужащий) соотнести со словом «стрела» как выразительным синонимом скорости, вошедшим в официальное название комфортабельного скорого поезда «Красная стрела», ежедневно курсирующего между Москвой и Петербургом.

История «Красной стрелы» насчитывает уже не одно десятилетие и овеяна фольклором. Отправление в столицу ровно в 23 часа 57 минут, за три минуты до наступления новых суток, уже само по себе стало легендарным Говорят, такой изощренный выбор времени отправления принадлежит ленинградским партийным работникам, вынужденным довольно часто ездить в Москву и обратно. Будто бы таким хитроумным способом они добились получения суточных и за те сутки, до истечения которых оставались эти пресловутые три минуты. Согласно железнодорожным преданиям, только однажды «Красная стрела» выбилась из графика. И произошло это не по вине железнодорожников. Состав будто бы задержал нарком просвещения А. В. Луначарский. Его ленинградская возлюбленная опаздывала в Москву.

Впрочем, в 23 часа 59 минут, всего через две минуты после отправления привилегированной «Красной стрелы», то есть опять же за минуту до наступления новых календарных суток, с Московского вокзала отправляется еще один поезд в столицу. Он гораздо скромнее первого и не имеет специального фирменного названия. В отличие от «Стрелы», его вагоны отапливаются углем, а его проводники носят не белые, а черные перчатки. В народе такой состав называют «Черной стрелой».

Но вернемся к нашему крылатому выражению. Как известно, первая железная дорога появилась в России в 1837 году. Очень скоро поездки на поездах стали привычным явлением обыкновенного городского быта. Но вместе со стремительным развитием железных дорог в России появились и новые традиции. Одной из них стала непременная выпивка во время железнодорожных путешествий. Уже в XIX веке вечерние пригородные поезда с возвращавшимися из города подгулявшими дачниками называли «Пьяные поезда». Что стало причиной такого обычая, сказать трудно. То ли это была реакция на впустую потраченное на переезд время, то ли чувство общности, связанное с отсутствием привычного служебного или домашнего контроля над мужчинами, на время лишенными какого бы то ни было дела и помещенными в общее ограниченное пространство.

Так или иначе, но хмельные дорожные застолья продолжаются до сих пор. Строчка из популярной песни: «От Питера до Москвы — бутылка да стук колес», выстраданная поэтом, скорее всего, в тесном купе ночного поезда, давно уже превратилась в пословицу. И конечно, не зря утреннее прибытие ночного экспресса «Красная стрела» на Московский вокзал Петербурга питерские эстеты, хорошо знакомые с похмельным кошмаром, прозвали «Утром стрелецкой казни».

Хер голландский

После финнов, которые здесь жили задолго до основания Петербурга и считались аборигенами приневского края, первыми иностранцами, появившимися в новой столице, видимо, следует считать голландцев. «Herr aus Hollands», что буквально значит «человек из Голландии», появился в Петербурге едва ли не в первые недели существования города. Сохранилась легенда, как Петр в качестве кормчего сам привел первое торговое голландское судно с товарами и угостил обедом шкипера, который никак не мог себе представить, что он находится в жилище царя, и обходился с Петром, как с равным. Пыляев пересказывает широко распространенную легенду о том, как Петр, заметив, что шкипер не понимает, где находится, представил ему свою жену. Голландец подарил ей сыр, заметив при этом, что ей никогда не приходилось есть такого сыра. Затем он подарил ей кусок полотна на рубашки. При этом Петр воскликнул: «Ну, Катя, ты теперь будешь нарядна, как императрица! Тебе бы век не видать таких рубашек!» Шкипер просил поцеловать его за подарок. «В эту минуту, — рассказывает легенда, — вошел к царю Меншиков в орденах и, не зная ничего, стал докладывать почтительно о делах. Шкипер смутился. Но царь приказал Меншикову выйти и убедил голландца, что в Петербурге господа со звездами и лентами нередко являются с любезностями ко всякому, кто имеет деньги, чтобы занять у него, и советовал беречься их. Голландский купец поверил царю и стал продавать ему свои товары, и только под конец, когда к царю явился капитан с рапортом о смене, купец все понял, упал к ногам царя и просил извинения. Петр милостиво поднял его, купил все его товары и вдобавок пожаловал ему многие привилегии на будущее время».

По другой версии того же предания, Петр в одежде простого лоцмана вышел на шлюпке навстречу голландскому кораблю, которое с трудом пробиралось среди мелей залива, и на хорошем голландском языке сказал, что прибыл по поручению губернатора Петербурга, и предложил безопасно провести корабль в порт. На берегу их встречал Александр Данилович Меншиков, который пригласил заморских моряков к обеденному столу. Только там, к своему величайшему изумлению, голландцы узнали, что «искусный лоцман — это сам царь». В той же легенде рассказывается о том, как Петр одаривал первых иностранных купцов, прокладывавших морские пути в новую столицу России. Особенно он благоволил к голландцам. В этой связи любопытна легенда о корабле с золотом, которое Петр дал дружественной стране в виде займа. Корабль будто бы затонул, застигнутый бурей где-то недалеко от Кронштадта. До сих пор этот эпизод из жизни раннего Петербурга будоражит умы кладоискателей всего мира. Согласно другой легенде, однажды Петр спросил голландского шкипера, где ему кажется лучше: в Архангельске или в Петербурге. «Все бы хорошо здесь, — ответил тот, — да нет оладьев». И государь в тот же день угостил его у себя оладьями и велел всегда готовить их для голландских шкиперов. Известно, что давней и страстной мечтой Петра I было перенести основной объем внешнеторговых морских перевозок из Архангельска в Петербург.

Кроме следов голландского присутствия, сохранившихся в современном Петербурга в виде топонимов «Голландский дом», как называют дом голландской церкви на Невском проспекте, 20, и «Голландский квартал» — квартала вокруг него, голландцы постоянно напоминают о себе широко известным фразеологизмом, окрашенным на российской почве в откровенно вульгарные тона. Давняя дефиниция моряка, прибывшего из Голландии: «Herr aus Holland» (напомним еще раз, что это всего лишь «человек из Голландии»), попав в русский язык, прижилась, но расцвела уже в новом качестве. Первая часть этой лексической конструкции, созвучная со старым названием двадцать третьей буквы кириллицы «х», утратила мягкость своего голландского произношения и стала произноситься по-русски твердо: «хер», превратившись в расхожее ругательство. Впрочем, голландцы здесь ни при чем.

Хорош блиндаж, да жаль, что седьмой этаж

Во время всех 900 дней блокады Ленинграда Дом радио действительно считался одним из самых надежных убежищ в Ленинграде. Здание было построено в 1912–1914 годах на углу Малой Садовой и Итальянской улиц по проекту архитекторов братьев В. А., Вл. А. и Г. А. Косяковых для петербургского Благородного собрания. Введенное в эксплуатацию перед самым началом Первой мировой войны, здание сразу же было приспособлено под военный госпиталь, организованный нашими тогдашними союзниками в мировой войне — японцами. С 1914 по 1916 год в госпитале, предназначенном для двухсот человек, работали японские врачи и медсестры. После их отъезда на родину вплоть до 1918 года госпиталь продолжал работать с русским персоналом. Но память о японцах сохранилась надолго. Известно, что за все время Великой Отечественной войны здание не пострадало ни от бомбежек, ни от разрывов снарядов. Среди ленинградцев это породило легенду о том, что первоначально оно будто бы предназначалось для японского посольства и потому строилось по японской передовой технологии на каких-то плавающих фундаментах.

Вот почему студии, размещавшиеся тогда на седьмом этаже, среди работников радио сравнивались с подземными военными блиндажами. В блокадном Ленинграде так о них и говорили: «Хорош блиндаж, да жаль, что седьмой этаж». Лифты тогда не работали, и измученным постоянным голодом сотрудникам радио приходилось каждый раз совершать самый настоящий подвиг, поднимаясь на работу по бесконечным каменным ступеням старинных лестниц.

ЧИК

Печально знаменитая Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией (ВЧК) была создана в декабре 1917 года. Она разместилась в доме на Гороховой улице, 2, построенном в 1788–1790-м годах по проекту архитектора Джакомо Кваренги для президента Медицинской коллегии И. Ф. Фитингофа. В начале XX века в этом доме находилось петербургское градоначальство, в составе которого было знаменитое Охранное отделение, ведавшее политическим сыском. Правопреемницей царской охранки и стала Чрезвычайная комиссия, которая работала в этом доме с декабря 1917 по март 1918 года.

Если верить фольклору, история вселения ВЧК в дом на Гороховую, 2 восходит к началу XIX века. Тогда там жила дочь действительного статского советника И. Ф. Фитингофа, известная в то время писательница баронесса Юлия де Крюденер. После смерти своего мужа она неожиданно для всех впала в мистицизм. Обладая незаурядной силой внушения, она решила попробовать себя в качестве пророчицы и даже преуспела на этом поприще. В столице ее называли «Петербургской Кассандрой». К ней обращались за помощью самые известные люди столицы. Затем она последовала за Александром I во Францию и долгое время жила в Париже. Говорят, именно она предсказала Александру I конец его царствования. В 1818 году Юлия де Крюденер вернулась в Петербург. Однажды, подходя к своему дому на Гороховой, 2, она увидела через окна кровь, стекавшую по стенам квартиры. Потоки крови заливали подвалы, заполняя их доверху. Очнувшись от видения, побледневшая Юлия де Крюденер будто бы проговорила, обращаясь к своим спутникам: «Через сто лет в России будет то же, что во Франции, только страшнее. И начнется все с моего дома».

Прошло сто лет. Один из ближайших сподвижников Ленина Феликс Дзержинский был назначен председателем Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией. Говорят, он был осведомлен о давнем пророчестве баронессы Крюденер. И то ли собирался опровергнуть его своей деятельностью, то ли хотел доказать миру, что речь в пророчестве шла о «кровавом царском режиме», но именно вспомнив о ее зловещем предсказании, будто бы решительно заявил: «Здесь, в этом доме и будет работать наша революционная Чрезвычайная комиссия». Впрочем, если верить городскому фольклору, в подвалах дома на Гороховой только допрашивали и пытали. Затем арестованных перевозили в Чесменскую церковь и там расстреливали. Там же на Чесменском военном кладбище трупы предавали земле.

Сколько судеб было искалечено в подвалах и кабинетах «Чрезвычайки», до сих пор остается неизвестным. Одно название этого зловещего учреждения сеяло ужас и страх среди горожан. Аббревиатуру «ВЧК» расшифровывали: «Всякому Человеку Конец», а саму Чрезвычайную комиссию называли «Чекушки», от чекуши — инструмента, которым разбивали подмоченные и слипшиеся мешки с мукой. Иногда меняли всего одну букву, и «Чекушки» превращались в «Чикушки». По анекдоту: «Чем отличается ЦК от ЧК?» — «ЦК — цыкает, а ЧК — чикает». Цыканье легко трансформировалось в чиканье. В 1920-х годах не лишенные спасительного чувства самоиронии питерские интеллигенты превратили старинную, привычную для них формулу приветствия «честь имею кланяться» в аббревиатуру: «ЧИК» — и охотно пользовались ею при встрече и прощании. Двойной смысл нового варианта приветствия был в тогдашнем Петрограде хорошо понятен.

Страх перед «Чрезвычайкой» был настолько силен, что обывателям чекисты мерещились всюду. Даже тогда, когда в обязанности Чрезвычайной комиссии была вменена благородная борьба с беспризорщиной, которую, впрочем, как это всем было хорошо понятно, они сами и породили, расстреливая направо и налево взрослое население страны, в фольклоре ЧК была переименована в «ДЧК», то есть «Детская чрезвычайка». Ею и вправду очень долго пугали детей:

Мальчик просит папу, маму

«Дайте сахар и чайку».

«Замолчи, троцкист поганый!

Отведу тебя в ЧеКу».

Шлифовать тротуары Невского проспекта

В другом варианте этой поговорки, означающей «ходить длительное время бесцельно и праздно по одному и тому же маршруту», вместо иноземного «тротуара» использовано иное, исконно русское слово: «Шлифовать мостовые Невского проспекта», или «Шлифовать невские мостовые». Но заметьте, ни в том ни в другом случае не употреблено слово «панель». Похоже, для этого у Петербурга были серьезные причины.

И в самом деле, в отличие от Москвы, отношения с французским словом «тротуар» и немецким «панель» у Петербурга и, в частности, у Невского проспекта, сложились особые. Москва из небогатого синонимического ряда названий уличных дорожек для пешеходов предпочла слово «тротуар», а Петербург — «панель». К панелям, как к таковым, у Петербурга предпочтение давнее. Дело в том, что в Петербурге пешеходная часть центральных улиц издавна выкладывалась каменными плитами, в просторечии известными как панели. В этом не было бы ничего особенного, если бы не одно обстоятельство. Слово «панель», кроме своего основного значения, в русском языке имеет и второй, менее безобидный и чуть ли не оскорбительный смысл. Вот почему для своей главной улицы — Невского проспекта — Петербург сделал принципиальное исключение. Пытаясь преодолеть двусмысленность, связанную с известным словосочетанием «пойти на панель», он предпочел для пешеходных мостовых Невского проспекта синоним «тротуар». Эта разница была особенно заметна в XIX веке. В то время петербуржцы ходили по панелям на всех городских улицах и только на Невском проспекте шествовали по тротуару. В последующее время это различие в названиях стало постепенно размываться.

Впрочем, фольклор и в этом случае оказался исключительно изобретательным. Второй, переносный, смысл, заключенный в пресловутом слове, он оставил. Теперь им пользуются, говоря о городских художниках, готовых в любое время выйти на Невский проспект и отдаться на милость невзыскательных случайных заказчиков, рисуя их портреты прямо на улице. Это получило название: «Выйти на панель».

Что же касается универсального «пойти на панель» в смысле «заняться проституцией», то и тут фольклор предложил свою оригинальную питерскую формулу: «Пойти на Невский». В широко известных в свое время стихах об этом сказано откровенно и недвусмысленно:

Она выла модисткой

И вышивала гладью.

Потом пошла на Невский

И стала б…

Нынче я уже не прачка,

Больше не стираю.

Я по Невскому хожу.

Граждан примечаю.

Шпалерка, Шпалерка — железная дверка

На Шпалерной улице находится один из корпусов старой, еще дореволюционных времен следственной тюрьмы, а «Шпалеркой» называют весь комплекс сооружений «Большого дома» на Литейном проспекте. История его возведения начинается в феврале 1917 года, когда восставшим народом был подожжен и затем разрушен один из символов свергнутой монархии — Окружной суд, построенный еще в XVIII веке архитектором В. И. Баженовым на углу Шпалерной и Литейного. Рядом с Окружным судом на Литейном проспекте стояла Сергиевская Всей Артиллерии церковь, возведенная в конце XVIII века в память о национальном герое Древней Руси Сергии Радонежском. В народе ее называли «Артиллерийской». В начале 1930-х она была взорвана. В 1931–1932 годах на месте этих двух зданий вдоль Литейного проспекта в квартале между улицами Воинова (ныне Шпалерная) и Чайковского (в прошлом Сергиевская) были выстроены два административных здания: № 4 — по проекту архитекторов А. И. Гегелло, Н. А. Троцкого и А. А. Оля и № 6, спроектированное И. Ф. Безпаловым. Решенные в монументальных формах модного тогда конструктивизма, выходящие сразу на три городские магистрали, они заняли ведущее положение в окружающей архитектурной среде и давно стали архитектурными доминантами всего Литейного проспекта.

Оба дома, объединенные общими переходами и коридорами, были также соединены еще с одним зданием — старинной царской тюрьмой, расположенной на участке № 25 по Шпалерной улице. Это так называемый Дом предварительного заключения (ДПЗ), или знаменитая в свое время «Шпалерка». Это была внутренняя тюрьма, или «Глухарь» на языке заключенных, в которой сидел еще сам Владимир Ильич, и где, по местным преданиям, он неоднократно «ел чернильницу, изготовленную из хлеба, и запивал чернилами из молока». В мрачном фольклоре советского периода аббревиатуру ДПЗ расшифровывали «Домой Пойти Забудь». Кроме нее тюрьма прославилась так называемыми «Шпалерными тройками» — внесудебными органами из трех человек, назначенными от КГБ и ВКП(б). Через эти пресловутые тройки прошли десятки тысяч замученных в советских тюрьмах и лагерях людей. О «Шпалерке» сочиняли острые куплеты:

На улице Шпалерной

Стоит высокий дом.

Войдешь туда ребенком,

А выйдешь стариком.

Литейный четыре,

Четвертый подъезд.

Здесь много хороших

Посадочных мест.

С 1932 года в помещениях всех трех зданий расположилось управление НКВД — зловещая организация, получившая в народе соответствующие прозвища: «Жандармерия», «Девятый угол», «Девятый вал», «Мусорная управа», «Черная сотня». Деятельность этого мрачного института советской власти оставила неизгладимый след в судьбах сотен тысяч ленинградцев. Столь же характерными были фольклорные наименования всего комплекса сооружений: «Большой дом», «Литейка», «Белый дом», «Серый дом», «Собор Пляса-на-крови», «Дом на Шпалерной» и даже «Малая Лубянка» — по аналогии с печально знаменитой московской Лубянкой. «Большой дом» стал страшным символом беззакония и террора, знаком беды, нависшей над городом.

Первые анекдоты о «Большом доме» начали появляться в 1950-х годах, когда деятельность НКВД была предана огласке. Приезжий, выходя из Финляндского вокзала, останавливает прохожего: «Скажите, пожалуйста, где здесь Госстрах?» Прохожий указывает на противоположный берег Невы: «Где госстрах, не знаю, а госужас — напротив». И второй анекдот. Армянское радио спросили: «Что такое комочек перьев, а под ним ужас?» — «Это воробей сидит на крыше „Большого дома“». «Что выше — ОГПУ или Исаакиевский собор?» — спрашивали ленинградцы и сами отвечали: «Конечно, ГПУ. С Исаакиевского собора виден Кронштадт, а из „Большого дома“ — Соловки и Сибирь».

Петербургский фольклор до сих пор обращается к зловещей деятельности одного из самых страшных учреждений советской власти, которая сумела вовлечь в безумную пляску смерти как откровенных противников режима, так и ее верноподданных, и просто законопослушных граждан. Не нам с вами, с высоты наших знаний и информированности, судить или осуждать их. Да и фольклор этим не занимается. Он просто констатирует. И каждый, даже самый ничтожный штрих той жизни, сохраненный для нас, важен как бесценное свидетельство о событиях нашей истории.

Я вам кто — капитан первого ранга или свисток с Балтийского вокзала?!

Балтийский флот — плоть от плоти дитя Петербурга, он зародился одновременно с новой столицей, рос и развивался вместе с нею. Здесь строилось большинство кораблей, здесь формировались флотские экипажи, здесь проживало огромное количество мужского населения, так или иначе причастного к корабельной службе. Понятно, что петербургский городской фольклор не мог оставить без самого пристального внимания ни сам Балтийский флот, ни своих любимцев — моряков этого флота. Большинство образцов такого фольклора носит грубоватую, иногда непристойную форму, но все это с лихвой искупается яркой образностью и исключительной выразительностью неисчерпаемого флотского юмора.

Кроме того, интерес к флотскому быту не ограничивался корабельной жизнью самих моряков. Улицы Петербурга и особенно Кронштадта всегда были наводнены матросами, добрая зависть к которым была присуща обыкновенному обывателю. О моряках ходили замысловатые байки и затейливые анекдоты. Известно, с какой завистью смотрели юные недоросли на матросскую форму. И хотя многие ее элементы были довольно позднего происхождения, все они в фольклоре связывались с именем Петра I, основателя русского военно-морского флота. Например, рассказывали, как однажды, прогуливаясь по Летнему саду, Петр заметил в кустах обнаженную задницу. Подойдя ближе, он увидел и ее обладателя — матроса, пристроившегося со спущенными штанами к какой-то девке. «Сия голая задница позорит флот российский», — недовольно проворчал император и вскоре ввел на флоте форменные брюки с клапаном, что позволяло матросам заниматься любовью, не обнажая при этом зады. Так это или нет, судите сами, но, если верить легенде, с тех пор и носят российские моряки форменные брюки с клапаном вместо ширинки.

Хорошо известен в Петербурге краснокирпичный комплекс «Крюковских», или морских, казарм, ныне занятых так называемым Флотским экипажем. Он построен в 1843–1848 годах на берегу Крюкова канала вблизи Поцелуева моста по проекту архитектора И. Д. Черника. Казармы несколько раз перестраивались. Ныне они более знакомы петербуржцам по одной интригующей архитектурной особенности. Все окна «Крюковских казарм» со стороны Благовещенской улицы наглухо замурованы кирпичной кладкой. Говорят, что первоначально они такими глухими не были. Если верить фольклору, однажды матросы, не выдержав издевательств своих командиров, будто бы решили выразить протест против царивших в Экипаже порядков. Они загодя узнали о проезде по Благовещенской улице императора, и в тот момент, когда экипаж Николая I показался в створе улицы, моряки все, как один, скинули штаны, встали на подоконники и повернулись обнаженными задами к распахнутым окнам. Говорят, Николай был взбешен. В гневе он вызвал флотского начальника, топал ногами, кричал, а затем будто бы приказал немедленно замуровать все окна.

Службой на Балтийском флоте гордились. Служить на действующих кораблях стремились все без исключения, будь то юные призывники или выпускники военно-морских училищ. «Ж… в мыле, нос в тавоте, но зато в Балтийском флоте», — с достоинством говорят моряки. Есть у этой флотской поговорки и более жесткий вариант, в котором «нос» заменен другой частью человеческого тела. Приводить его нет смысла, поскольку и тот и другой варианты говорят об одном и том же — о высокой чести служить моряком на флоте. А уж дослужиться до погон с двумя просветами, и говорить нечего: «Я вам кто — капитан первого ранга или свисток с Балтийского вокзала?!» Свисток с Балтийского вокзала не что иное, как паровозный гудок, олицетворяющий скучную, пресную и невыразительную сухопутную жизнь, да еще и намертво привязанную к рельсам.

Содержание

Адмиральский час пробил, пора водку пить … 3

Архаровцы … 4

Ах, какие полосаточки в Петербурге были … 6

Без Петербурга да без бани нам как телу без души … 8

Бенуёвские переделки … 10

Блаженная Ксения поможет … 12

Броситься в объятия красавицы-Невы … 16

Быть Петербургу пусту … 19

В Кунсткамере был, а слона не видал … 23

В Питер по ветер, в Москву — по тоску … 25

В Питере все углы сшиты … 26

В Питере всех не обгонишь … 26

В Питере не пьют только четыре человека. У них руки заняты. Они коней держат … 29

Ваш Последний Шанс, Коллега … 32

Век «Сайгона» не видать … 33

Венус в тохис … 35

Венчали ту свадьбу на Козьем болоте. Дружка да свашка — топорик да плашка … 37

Взять за фаберже … 38

ВЛИАПиться … 41

Вошь да крыса до Елагина мыса … 41

ВПСС … 43

Всеволожские коты … 44

Встретимся у Шарлеманя … 45

Вся Расея от Алексея до Алексея … 47

Всякий сам себе Исаакий … 50

Где соль, там и Перети … 53

Глеб-гвардии Семеновский полк … 54

Голодай да холодай, а колоднику отдай … 56

Гороховое пальто … 58

Гостинодворская галантерейность, Апраксинская ловкость и Щукинские нравы … 60

Гурьевская каша … 62

Даже из Купчино можно успеть … 63

Двадцать девять львов посадил архитектор Львов … 65

Дистрофия Шротовна Щей-Безвырезовская … 67

ДПП на ППД … 70

Дурак умного догоняет, да Исаакий мешает … 70

Дурочка из Фонарного переулочка … 74

Египетские казни … 76

Елисеев торгует, Мариинка танцует, Романов правит … 77

Ждановская жидкость … 79

Жди горя с моря, беды от воды … 82

Жить бы на Фонтанке, но с видом на Манхэттен … 84

Жоржик Борман — нос оторван … 86

ЗамКом По МорДе … 87

Зашушарить … 88

Кавалергарды высоки — подпирают потолки … 89

Как вЛЭТИшь, так и выЛЭТИшь … 91

Как с Московского вокзала … 92

Как у Берда, только труба пониже, да дым пожиже … 94

Количество гопников определяется в лигах … 96

Креститься … 98

Кронштадт виден … 101

Кронштадт спит, а служба идет … 102

Кто два раза в день не пьян, тот, простите, не улан … 103

КузНевский МосПект … 104

Лекарь — из-под Литейного моста аптекарь … 106

Ленинградский Институт Изучения Женского Тела … 107

Лицейский дух … 110

Лошадь И Та Может Окончить … 113

Лучше один член Босха, чем сто членов ЛОСХа … 115

Люблю И Выпить И Закусить … 113

Любого Идиота Сделаем Инженером … 114

Майский дух … 116

Мене сана ин «Квисисана» … 117

Меняю город дьявола на город святого … 118

Москва выросла, Петербург выращен … 121

Мурзинская корюшка … 123

На губах «ТЭЖЭ», на щеках «ТЭЖЭ», целовать где жé? … 124

На Марсовом поле потолки красить … 125

На углу Большой Морской и Тучкова моста … 126

На Фонтанку, 35, коням яйца качать … 128

Налабиринтиться … 130

Напитириться … 131

Наша деревня Питером красна … 133

Не лезь в бутылку … 134

Не ходи в «Асторию» — попадешь в историю … 135

Незыблемей Александрийского столпа … 137

Непотопляемый, как «Аврора» … 140

Нет бога кроме Гога … 143

Никто не забыт и ничто не забыто … 145

НинаАндреевский флаг … 147

Ночевать под шарами … 148

Окно в Европу … 149

От воды до воды … 152

От Михаила до Михаила … 154

От Петра до метрá … 158

От Смоленского и Волкова кладбища … 159

ОТМАХАЛ … 161

Отправить в желтый дом … 164

Пей до дна … 166

Передерий передерил … 168

Петербург будит барабан, Москву колокол … 170

Питер бока повытер … 172

Питер женится, Москва замуж идет … 173

Плюс-минус Нарвские ворота … 176

ПоГолодаю, ПоГолодаю — и на Волково … 177

Под одну Гребенку … 178

Подышать сырым воздухом Финского залива … 180

Пойдет в Питер с котомочкой, а придет домой с ребеночком … 186

Пока «Аврора» не выстрелит … 188

Пользы ни хрена от института Герцена … 189

Послать в баню … 190

Почем фунт лиха? … 191

Пригласить на Черную речку … 194

Пришел Кутузов бить французов … 197

Производство кирпича по системе Ильича … 201

Псковский да витебский народ самый питерский … 200

Разве можно верить пустым словам балерины … 203

Развесистая клюква … 205

Распутин … 206

Рыбацкий куркуль — вместо корюшки омуль … 210

С бодуна на трахалку … 211

С бороды на лысину … 212

С миру по нотке — Дунаевскому орден … 213

Сексапилки из лесопилки … 214

Сельмаг-сельпо-Ленинград-Московская товарная … 215

Сенат и Синод живут подАрками … 216

Славна Москва калачами, Петербург — усачами … 218

Смерть мужьям, тюрьма любовникам … 220

Смотреть, как Ленин на буржуазию … 221

Солдаты Преображенского полка достают головой до потолка … 223

Сушить портянки боженьке … 225

Съездить в Ригу … 227

Тверь городок — Петербурга уголок … 228

Темен, как Ганнибал … 231

Точно, как из пушки … 233

Трёкнуть с броневичка … 236

У каждого поколения своя блокада … 238

У меня не Экспедиция заготовления государственных бумаг … 240

Уже не Одесса, но еще не Петербург … 243

Узники Петропавловской крепости … 241

Умный в Горный не пойдет, умный Горный обойдет … 244

Усолье-град Петербург брат … 245

Утро стрелецкой казни … 247

Хер голландский … 248

Хорош блиндаж, да жаль, что седьмой этаж … 250

ЧИК … 251

Шлифовать тротуары Невского проспекта … 253

Шпалерка, Шпалерка — железная дверка … 255

Я вам кто — капитан первого ранга или свисток с Балтийского вокзала?! … 257

Примечание

1

Все фольклорные единицы даны в авторской редакции — с прописной буквы и в кавычках.

Content

Наум Александрович Синдаловский
На языке улиц

Примечание