ФАНТАСТИЧЕСКИЕ СОЗДАНИЯ

Unnatural Creatures — Stories Selected — Collection

Copyright © Neil Gaiman, 2013

© М. Тогобецкая, перевод на русский язык

© С. Силакова, перевод на русский язык

© А. Аракелов, перевод на русский язык

© С. Ильин, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Посвящается Снежному человеку, путешественникам во времени, пиратам, роботам, нудным товарищам (которые явно не являются секретными агентами в скучнейшей маскировке), людям в космических ракетах и нашим матерям.

Н.Г.

Вступление

Когда я был мальчишкой, лучшее место на земле находилось в Лондоне, в нескольких шагах от станции Южный Кенсингтон.

Это было нарядное здание из разноцветных кирпичей, крышу его — только представьте! — украшали горгульи: птеродактили и саблезубые тигры. В холле стоял скелет тираннозавра, а за пыльным стеклом витрины — чучело птицы додо, ископаемого дронта. В бутылках хранились существа, выглядевшие совершенно как живые, а в стеклянных ящиках — не живые, отсортированные и каталогизированные, пришпиленные к картонке булавкой. Называлось это место Музеем естественной истории. В этом же здании располагался Геологический музей со всеми своими метеоритами, алмазами и другими странными и восхитительными минералами, а прямо за углом — Музей науки, где можно было проверить свой слух и насладиться осознанием того, насколько лучше взрослых ты слышишь.

Определенно, это было лучшее место на земле!

В Музее естественной истории, по моему убеждению, не хватало лишь одного экспоната — единорога.

Точнее двух — единорога и дракона. И еще вервольфов — непонятно, почему в Музее естественной истории их обошли вниманием? Я так хотел узнать о вервольфах побольше!

Кроме того, в витринах не имелось ни одного вампира в роскошных одеждах, хотя летучие мыши-вампиры были представлены. И совсем не было русалок, ни одной — я проверял! Грифоны и мантикоры тоже отсутствовали.

Тот факт, что на выставке не было феникса, меня не удивлял. Я знал, что в данный момент на свете может существовать лишь один феникс — разумеется, живой, а Музей естественной истории заполнен мертвыми существами. Откуда же здесь было взяться фениксу, сами посудите?

Огромные окаменевшие скелеты динозавров и пыльные странные животные в стеклянных витринах, не очень похожие на настоящих, мне нравились.

Правда, по-настоящему я любил живых зверушек, дышащих, теплых и желательно диких. Тех, что прыгали, ползали или просто слонялись по моей реальной жизни. Я всегда радовался встрече с ежиком, змеей, барсуком или маленькими лягушатами, которые каждую весну в один прекрасный день выбирались из пруда через дорогу, и тогда наш сад, казалось, тоже становился живым, наполняясь непрерывной суетой.

Но больше других меня привлекали животные, само существование которых было загадкой, сумеречной тайной: то ли они были на самом деле, то ли нет, и от одной только мысли об этом мир делался волшебным.

Я любил чудовищ.

Огден Нэш, мудрый американский поэт, говорил: «Где чудовище — там чудо».

И я мечтал попасть в Музей сверхъестественной истории.

Мечтал — и в то же время радовался, что его нет.

Вервольфы были чудесны потому, что могли оказаться чем угодно. Если бы кто-то на самом деле поймал вервольфа или дракона, приручил мантикору или загнал в стойло единорога, засунул их в банки, провел вскрытие, — они стали бы реальны, осязаемы и не смогли бы уже жить в туманных местах на границе между явью и миром грез, страной невозможного — единственным местом, по-настоящему имевшим значение.

Такого музея не было.

Тогда — не было.

Но я знал, как и где найти существ, которых бесполезно было искать в зоопарках, музеях или лесах. Они ждали меня в книгах и рассказах, они прятались в буквах алфавита и знаках препинания. Достаточно было расставить их в верном порядке — и из букв складывались слова, из слов возникали образы всевозможных экзотических чудищ и таинственных незнакомцев. Буквы сплетались в заклинания, которые творили небывалые миры, извлекали из небытия фантастических существ и открывали мне помыслы насекомых, и кошек, и прочих животных.

Связь между животными и словами уходит глубоко в прошлое — например, буква А когда-то была рисунком, изображавшим перевернутую голову быка. Две ножки, на которых стоит А, это его рога, а острая верхушка — нос и морда.

Книга, которую вы держите в руках, населена вервольфами и полна сундуков, хранящих удивительные тайны. Живые и очень опасные чернильные пятна соседствуют здесь с четвероногими чудовищами, змеебогами, солнечными птицами, единорогами, русалками и даже с Ее Величеством Смертью. Эта книга возникла для того, чтобы современный Музей сверхъестественной истории развивался и рос.

Да, Музей сверхъестественной истории существует на самом деле — и вы можете побывать в нем. Его создала одна загадочная и таинственная организация, которая в свое время представила публике «Пиратские магазины» и «Магазины товаров для супергероев», а заодно занимается пропагандой грамотности, курирует целый ряд образовательных программ для детей, предоставляет школьникам место, где они могут делать уроки, и, разумеется, проводит всевозможные семинары и мастер-классы.

Одним словом, купив эту книгу, вы поддерживаете движение «826» — и я вам за это благодарен. И Дэйв Эггерс, соучредитель «826», тоже вам благодарен. И дети, которые участвуют в программах «826», тоже испытывают к вам благодарность. И даже, быть может, кто-то из грифонов или русалок (которые пока что, насколько нам известно, в музее не представлены) тоже скажут вам спасибо, хотя, разумеется, в этом — как и во многом другом — полной уверенности у нас быть не может.

Нил Гейман

Сентябрь 2012 г.

P.S.

Предисловие не должно превращаться в список тех, кому автор выражает благодарность. Очень многие люди тратили свое драгоценное время и дарили свои истории, чтобы эта книга стала возможной, и я благодарен им всем — всем авторам этого сборника и всем-всем, кто так или иначе участвовал в его создании.

Но все-таки я хочу сказать несколько слов о своем соиздателе — Марии Дэвана Хэдли. Она достойна того, чтобы поблагодарить ее отдельно. Мария не только блестящий писатель — она еще и прекрасный организатор, и только ее усилиями наш сборник вышел в срок и в полном составе. Спасибо тебе, Мария.

Гаан Уилсон

Клякса

Пер. С. Силаковой

Гаан Уилсон — художник-карикатурист. От его рисунков у меня мороз по коже. Иногда он сочиняет рассказы. Объединив средства литературы и графики в этом рассказе (название которого совершенно невозможно выговорить, а почему — вы очень скоро поймете), Гаан показал нам воистину немыслимое существо.

Однажды утром на скатерти, между тарелкой с тостами и подставкой с вареным яйцом, появилось темное пятно. Откуда оно взялось? Никто не знает. Известно только одно: стоит отвести взгляд от пятна, как оно перебирается на другое место. И в процессе передвижения постепенно растет…

Когда Реджинальд Арчер увидел его впервые, оно было очень простым. Никаких замысловатостей и причуд. Ни малейшего намека на украшательство, даже самого отдаленного и смутного. Выглядело оно так:

Пятно. И больше ничего. Черное, как видите; чуть кривоватое; неказистое, незатейливое пятнышко.

Располагалось оно на ослепительно белой льняной скатерти, на столе, где был сервирован завтрак, в трех с половиной дюймах от подставки для яйца.

Реджинальд Арчер заметил пятно в тот самый момент, когда начал было чистить яйцо.

Его рука замерла, брови сдвинулись. Реджинальд Арчер был холост. Всю жизнь — а было ему сорок три года — он прожил один и любил, чтобы в доме во всем был непреложный порядок. И такие мелочи, как черные пятнышки на столовом белье, сильно раздражали его — пожалуй, даже сверх разумного. Арчер позвонил в колокольчик, призывая Фолкса, своего дворецкого.

Почтенный Фолкс вошел и, заметив, что хозяин мрачнее тучи, осторожно приблизился к нему. Дворецкий откашлялся, склонил голову ровно настолько, насколько диктовали приличия, и, взглянув туда, куда указывал тонкий бледный палец хозяина, тоже узрел пятно.

— Откуда это взялось? — спросил Арчер.

Фолкс ненадолго погрузился в глубокую задумчивость, а затем признал, что понятия не имеет, как могло это пятно попасть на скатерть, рассыпался в извинениях и поклялся удалить пятно незамедлительно и навечно. Арчер встал, так и не притронувшись к яйцу в подставке (аппетит у него совсем пропал), и покинул столовую.

По заведенному обычаю, Арчер каждое утро затворялся в своем кабинете и уделял время мелким хлопотам: просмотру накопившейся корреспонденции и финансовым делам. К этому занятию, как и ко всему остальному, он относился щепетильно, превращая его в ритуал: во всем надлежало соблюдать железный распорядок. Итак, он уселся за свой письменный стол — великолепное сооружение из отполированного красного дерева — и потянулся к аккуратной стопке писем, но тут на листе зеленой промокательной бумаги, которым была застлана вся крышка стола, увидел:

Он побледнел (я не преувеличиваю), снова вызвал дворецкого и был вынужден ждать дольше обычного, прежде чем верный Фолкс наконец явился. На лице дворецкого читалось откровенное смятение.

— Это пятно, сэр… — начал Фолкс, но Арчер прервал его.

— К черту пятно, — рявкнул он, указывая на промокательную бумагу и объект своего возмущения. — Это что такое?

Фолкс озадаченно уставился на новое пятно.

— Не знаю, сэр, — сказал он. — Я никогда не видел ничего подобного.

— Я тоже, — процедил Арчер. — И больше никогда не желаю видеть. Убрать!

Фолкс начал осторожно вынимать уголки листа из кожаных креплений на краях столешницы. Арчер раздраженно следил за ним ледяным взглядом. И только теперь обратил внимание на крайне странную гримасу старика. В голове всплыла фраза, которую Фолкс не успел закончить.

— Что вы пытались мне сказать? — спросил он.

Дворецкий поднял глаза, стушевался, не решаясь заговорить. Но все же произнес:

— Это насчет пятна, сэр. Того, что на скатерти. Когда вы ушли, я пошел на него посмотреть, сэр… и… никак в толк не возьму, сэр… оно пропало!

— Пропало? — переспросил Арчер.

— Пропало, сэр.

Фолкс покосился на бумагу, которую за это время успел снять со стола, и ахнул.

— Так же как это, сэр! — выпалил он. И, перевернув лист, продемонстрировал, что на его девственно-чистой поверхности не осталось даже следа Арчер начал понимать, что в его доме творится что-то странное. Он задумался, его взгляд блуждал в пространстве, и вдруг сфокусировался в одной точке. Фолкс, наблюдавший за хозяином, насторожился.

— Посмотрите вон туда, — проговорил Арчер вполголоса. — На стену…

Фолкс повиновался, втайне озадаченный распоряжением хозяина, но тут же все понял: на обоях, прямо под морским пейзажем, равнодушным ко всем этим треволнениям, чернело:

Арчер встал и вместе со слугой пересек комнату.

— Что же это может быть, сэр? — спросил Фолкс.

— Не представляю, — ответил Арчер.

Он повернул голову и хотел еще что-то добавить, но, встретившись глазами с дворецким, поспешно оглянулся. Поздно: иллюстрация уже исчезла.

— За ним нужно постоянно наблюдать, — пробормотал Арчер и громко распорядился: — Ищите его повсюду, Фолкс. А когда увидите, не сводите с него глаз ни на секунду!

Они начали внимательно осматривать комнату, и буквально через мгновение Фолкс вскрикнул:

— Оно здесь, сэр! На подоконнике!

Арчер поспешил туда и увидел:

— Не выпускайте его из виду! — прошипел он.

Дворецкий застыл, широко раскрыв глаза и разинув рот. Арчер в негодовании сжал левую руку в кулак и начал покусывать пальцы. Что бы ни представляла собой эта тварь, на нее немедленно нужно найти управу. Он не позволит так беспардонно нарушать распорядок жизни в его доме.

Но как отделаться от пятна? Арчер в раздумьях переключился на другую руку. Эта тварь… Как ни больно было это признавать, но факты есть факты — здесь попахивает чем-то сверхъестественным.

Может, в доме завелось какое-то гнусное привидение?

Арчер засунул обе руки глубоко, до самых запястий, в карманы брюк. Это говорило о том, что он крайне встревожен, ибо уродливые выпуклости, искажающие силуэт произведений портновского искусства, Арчер ненавидел как ничто другое. Кто разбирается в таких вопросах? Кто мог бы приструнить эту тварь?

И тут его осенило: сэр Гарри Мендифер! Ну конечно же! Они вместе учились в школе — в те времена его однокашник звался просто Гарри, — а теперь вместе состояли в нескольких клубах. Гарри взялся писать книги, преуспел, а теперь, когда у него денег куры не клюют, увлекся спиритизмом и сделался, пожалуй, одним из самых влиятельных людей в этой области. Сэр Гарри — вот самая подходящая фигура! Если, конечно, его удастся уговорить…

На лице Арчера отразилась мрачная решимость. Он проследовал к телефону и набрал номер сэра Гарри. Оказалось, связаться с ним не так просто, как в прежние времена. Теперь у него было полно подозрительных и скрытных секретарей. Но все же Арчер был старым знакомым, а это совсем другое дело, и вскоре сэр Гарри взял трубку. После традиционных приветствий и светской беседы Арчер перешел к делу, решительно и лаконично описав события сегодняшнего утра. Может быть, сэр Гарри сочтет возможным заехать сегодня, ведь в таких случаях время — один из важнейших факторов. Получив согласие сэра Гарри, Арчер поблагодарил его со всей теплотой, на которую был способен, и с глубоким вздохом облегчения положил трубку.

Почти в тот же миг он услышал тихий крик, полный страдания. Арчер обернулся и увидел, что старый слуга в отчаянии воздел руки к небесам.

— Я только моргнул, сэр! — дрожащим голосом произнес Фолкс. — Только моргнул!

Этого было достаточно. Стоило остаться без присмотра на долю секунды, как оно исчезло с подоконника.

Смирившись с неудачей, Арчер и Фолкс возобновили поиски.

Сэр Гарри Мендифер уютно устроился на мягком сиденье своего лимузина и поздравил себя с тем, что минувшей ночью закончил дело о доме викария в Марстоне. Никогда еще он не был так близок к поражению, как в этой опасной истории. Но теперь кости Мяукающей Монашки все-таки обнаружены, и вскоре она упокоится в освященной могиле. Больше никаких обезглавленных детей на фоне корнуоллских пейзажей, никаких причитающих матерей, чьи крики разрывают ночную тишину. Он сделал свою работу, сделал хорошо, и теперь у него есть свободное время на решение прелестной загадки.

Глядя на проплывающие за окном улицы, сэр Гарри закурил сигару. Просто восхитительно, что такой осторожный педант, как старина Арчер, столкнулся с чем-то необъяснимым. Даже самая распланированная жизнь построена на песке — что и требовалось доказать. Где бы вы ни скрывались от бурь, в этом тихом убежище найдется предостаточно потайных люков и дверных панелей с секретом, чердаков, о которых хозяева даже не подозревают, и комнат, которые обнаруживаются нежданно-негаданно. Почему предусмотрительный Арчер должен быть исключением из правил? Ну вот он им и не был.

Лимузин плавно затормозил перед домом Арчера, и Мендифер, выйдя из машины, с удовольствием оглядел здание. Изящный георгианский особняк принадлежал семье Арчер с момента постройки. Мендифер поднялся по ступенькам и уже собрался постучать, но тут дверь распахнулась и сэр Гарри оказался лицом к лицу с крайне взволнованным Фолксом.

— Ох, сэр, — выдохнул дворецкий жалобным голосом, — как я рад, что вы смогли приехать! Мы не понимаем, что это, сэр, и никак не можем за ним уследить — оно такое проворное!

— Ну, Фолкс, полно вам, — проговорил басом сэр Гарри, входя в вестибюль. Он двигался с неотвратимостью огромного клипера, идущего на всех парусах. — Не может быть, чтобы все обстояло так ужасно!

— Ох, сэр, может, еще как может, — отозвался Фолкс, следуя по коридору в кильватере Мендифера. — Его просто невозможно удержать, сэр, и каждый раз, когда оно снова появляется, оно… оно становится больше, сэр!

— В кабинете, верно? — спросил сэр Гарри, открыл дверь и заглянул внутрь.

Однако на пороге он был вынужден остановиться, несколько больше привычного раскрыв глаза, ибо представшая картина поразила даже этого опытнейшего наблюдателя чудес и странностей. Представьте себе прекрасную, изысканно меблированную комнату, которая содержится в идеальном порядке. Представьте, что владелец этой комнаты — сухощавый, довольно высокий джентльмен, безупречно, с рафинированным вкусом одетый. Все это — человек и комната вкупе — незапятнанный образец абсолютного изящества, которое достигается только при большом богатстве, профильтрованном через многие поколения людей, абсолютно уверенных в своем привилегированном положении.

А теперь представьте себе того самого джентльмена на четвереньках, в углу комнаты: вытаращив глаза, он глядит на стену. А на стене вообразите себе

— Примечательно, — сказал сэр Гарри Мендифер.

— Вот именно, сэр, — простонал Фолкс. — Вот именно!

— Я весьма рад, что вы смогли приехать, сэр Гарри, — проговорил Арчер сквозь зубы, сгорбившись в углу комнаты. — Простите, что я не могу встать, — продолжал он, — но если я отведу взгляд от этой твари или просто моргну, она… О черт, будь она проклята!

мгновенно испарилось со стены. Арчер шумно вздохнул, закрыл лицо руками и грузно сел на пол.

— Не говорите мне, куда оно переместилось, Фолкс, — сказал он. — Я не желаю этого знать. Я вообще больше не желаю о нем слышать.

Фолкс промолчал. Он лишь тронул плечо сэра Гарри своей дрожащей рукой, указал на потолок. Там, почти в самом центре, находилось:

Сэр Гарри нагнулся к уху Фолкса и шепнул:

— Смотрите на него так долго, как только сможете, старина. Постарайтесь его не упустить.

А затем своим обычным светским тоном, который представлял собой дружелюбный рык, в полный голос обратился к Арчеру:

— Похоже, у вас тут небольшая закавыка?

Арчер хмуро покосился на него сквозь растопыренные пальцы, осторожно опустил руки и встал. Затем отряхнул одежду, слегка поправил сюртук и галстук:

— Простите меня, сэр Гарри. Боюсь, я позволил этой твари в некотором роде взять надо мной верх.

— Не нужно извинений! — взревел сэр Гарри Мендифер, хлопнув Арчера по плечу. — Тут всякий мог бы занервничать. Я и сам слегка обомлел, хоть и привычен к такой чепухе!

Этот безотказный способ воодушевления присутствующих сэр Гарри отработал на многочисленных сеансах в домах с привидениями и населенных нечистью торфяных болотах. Метод, как всегда, не подвел. К Арчеру почти немедленно вернулось самообладание. Довольный сэр Гарри перевел взгляд на потолок.

— Какого размера было пятно, когда все началось? — спросил он, рассматривая темное… нечто, которое простиралось над ними.

— Размером с пенни, — ответил Арчер.

— Можете описать промежуточные стадии?

— От него отделяются маленькие кусочки. Они разрастаются, от них отделяются другие, и эта дрянь продолжает надуваться, точно воздушный шар, черт ее подери.

— Скверно, — сказал сэр Гарри.

— Я бы сказал, что в ширину оно достигло ярда, — сказал Арчер.

— Да, как минимум ярда.

— Что вы об этом думаете, сэр Гарри?

— По-моему, это что-то вроде растения.

Дворецкий и Арчер раскрыли рот от изумления.

моментально исчезло.

— Простите меня, сэр, но… — ошарашенно проговорил дворецкий.

— Как это «растение»? — воскликнул Арчер. — Сэр Гарри, оно никак не может быть растением. Начнем с того, что оно совершенно плоское.

— Вы дотрагивались до него?

Арчер презрительно фыркнул:

— Я вряд ли стал бы…

Дворецкий учтиво кашлянул:

— Джентльмены, оно на полу.

Все трое задумчиво посмотрели вниз. Теперь в самом широком месте тварь была чуть больше четырех футов.

— Обратите внимание, — сказал сэр Гарри, — что сквозь черноту не просвечивает фактура ковра. Следовательно, эта субстанция не похожа на краску или чернила. Структура ее поверхности не зависит от других предметов.

Он наклонился — на удивление грациозно для человека таких размеров, — достал из кармана карандаш и потыкал им существо. Карандаш, погрузившись в черноту примерно на четверть дюйма, уперся во что-то твердое. Сэр Гарри вонзил карандаш в другое место — уже на дюйм с небольшим.

— Вот видите, — сказал он, разогнувшись, — на самом деле у него сложное строение. Видим его мы всего лишь двумерным, но с помощью осязания можем понять, что оно трехмерное. Из этого следует, что ваше растение занесло к нам из какого-то другого мира с иным набором измерений, понимаете? Рискну предположить, что изначальное пятно было семечком. Я достаточно ясно выражаюсь? Вы меня понимаете?

Арчер понимал не все, но довольно удачно изобразил обратное.

— Но почему эта гнусная растительность заявилась сюда? — спросил он.

Похоже, сэр Гарри знал ответ и на это, но Фолкс прервал его, разгадка так и осталась в тайне.

— О, сэр! — вскричал дворецкий. — Оно снова пропало!

И верно — ковер у ног всех троих был абсолютно чист.

Нервно встрепенувшись, все огляделись по сторонам, но от непрошеного гостя не было и следа.

— Может, снова в столовой? — предположил сэр Гарри.

Но поиски результатов не принесли.

— Нет оснований предполагать, что оно ограничится двумя комнатами, — проговорил сэр Гарри, задумчиво покусывая губу. — Или даже всем домом.

Фолкс, стоявший ближе всех к дверям в коридор, вдруг слегка пошатнулся и глухо застонал. Арчер и сэр Гарри обернулись и взглянули туда, куда указывал старик.

В коридоре напротив двери, растянувшись по полосатым обоям, темнело

— Сэр Гарри, — сказал Арчер срывающимся голосом, — это уже переходит все возможные границы. Нужно что-то делать, иначе эта гадость захватит весь дом, черт подери!

— Не сводите с него глаз, Фолкс, — сказал сэр Гарри, — что бы ни случилось.

И обернулся к Арчеру:

— Я доказал, что пятно материально, а значит, с ним можно справиться. Найдется ли у вас какой-нибудь большой режущий инструмент? Мачете или что-то вроде того?

Арчер ненадолго задумался, затем приободрился, оставаясь при этом мрачным:

— У меня есть крис[1].

— Несите.

Арчер вышел из комнаты, сжимая и разжимая кулаки. Достаточно долгое время он отсутствовал, а затем раздался его голос:

— Никак не вытащу! Тут крепление, черт бы его подрал!

— Сейчас помогу, — отозвался сэр Гарри. Он обернулся к Фолксу, который замер у стены, точно верный пойнтер на охоте. — Смотрите в одну точку, почтенный, — велел он. — Буравьте эту тварь взглядом!

Крис, привезенный как военный трофей дедом Арчера, был примотан проволокой к специальной подставке. Сэр Гарри и Арчер потратили добрых две минуты, чтобы высвободить оружие из причудливых изгибов. Они выбежали в коридор и остановились в полной растерянности.

нигде не было видно, но хуже всего было то, что исчез Фолкс! Арчер и сэр Гарри испуганно переглянулись и начали громко звать дворецкого. Никакого результата.

— Что это может быть, сэр Гарри? Господи ты боже мой, что тут случилось?

Сэр Гарри Мендифер не отвечал. Он держал крис перед собой, стиснув рукоятку, и торопливо осматривался; Арчер, к своему ужасу, увидел, что его однокашника, этого исполина, бьет дрожь. Немного погодя сэр Гарри сделал над собой заметное усилие, и его лицо снова стало невозмутимым.

— Мы должны его найти, Арчер, — взревел он, воинственно выпятив нижнюю челюсть. — Найти и прикончить. Ситуация критическая. Если оно опять ускользнет, у нас, скорее всего, не будет другого шанса!

Они прочесали первый этаж — сэр Гарри при этом шел впереди, — но ничего не обнаружили. Поиски на втором этаже тоже оказались тщетны.

— Нам остается лишь молить Бога, — сказал сэр Гарри, поднимаясь на третий этаж, — чтобы эта тварь не покинула дом.

Арчер, запыхавшись от страха, пошатываясь, брел следом:

— Сэр Гарри, может быть, тварь просто вернулась туда, откуда пришла?

— Теперь уже едва ли, — вздохнул сэр Гарри. — Только не после Фолкса. Похоже, ей пришелся по вкусу наш уютный мирок.

— Но что же она собой представляет? — спросил Арчер.

— Я же говорил: растение, — ответил исполин, распахнул дверь и заглянул в комнату. — Растение определенного вида. Здесь, в нашем измерении, тоже встречаются такие.

Арчер начал догадываться, что имеет в виду его друг. Сэр Гарри открывал двери, одну за другой. Напрасно. Оставался только чердак. Они поднялись по узкой лестнице. Сэр Гарри шагал в авангарде, высоко держа крис в вытянутой руке. Арчер настолько ослаб, что еле-еле поднимался, хватаясь за перила. При каждом вздохе из его уст вырывался почти беззвучный всхлип.

— Оно ведь плотоядное, правда? — прошептал он. — Да, сэр Гарри?

Сэр Гарри, прикоснувшись к ручке маленькой двери, развернулся к своему спутнику.

— Верно, Арчер, — сказал он. В этот момент дверь за его спиной незаметно распахнулась. — Это хищник.

Е. Лили Ю

Осы-картографы и пчелы-анархисты

Пер. М. Тогобецкой

Я держу пчел.

Ну, во всяком случае, в моем саду семь ульев с пчелами (да, мед великолепен, и да, меня жалят, но не очень часто).

Самое удивительное в этом рассказе то, что изложенная в нем история отношений пчел и ос вполне достоверна (Е. Лили Ю знает своих пчел) — и при этом сверхъестественна. Лили получила премию Джона Кэмпбелла в номинации «Лучший молодой автор». Кроме того, она поет в лифтах.

В этом рассказе мы встретим ос Йивея, делающих карты, и колонию пчел, которых осы считают своими рабами.

* * *

С давних времен — таких давних, что уже и не упомнит никто, — по всей деревеньке Йивей, в орхидеях и под карнизами, висели бумажные шары цвета глины, в которых гудели и жужжали осы. Много лет жители деревни поддерживали неустойчивый мир в этом соседстве, упражняясь в несравненном такте и бдительности. Но этому пришел конец в тот день, когда один мальчик, копаясь в прибрежном песке, нашел камень, который показался ему очень подходящим. С таким камнем, думал он, вполне можно рассчитывать на успех в битве с воробьем. Воробьев вокруг было не видно, но неподалеку призывно и низко висел бумажный шар. Мальчик подумал с минуту, склонив голову, а потом прицелился и швырнул камень.

Немного позже, натерев сына мазями и утешив его, мать поливала упавшее гнездо кипятком до тех пор, пока все ошпаренные осы не погибли. Тогда и обнаружилось, что если осиное гнездо опустить в горячую воду, то оно развернется в превосходной точности карту далеких и близких областей, нарисованных растительными красителями и подписанных на чистом китайском языке (в чем можно было убедиться, вооружившись микроскопом).

Последовавшее за этим открытием нашествие на осиные гнезда людей в защитных масках и с чайниками, полными кипящей воды, вскоре сократило процветающую популяцию ос до жалкой горсточки. Под предводительством последней Осы-основательницы выжившие особи вылепили новое гнездо в форме бумажной лодки, нагрузили его падалицами абрикосов и прессованной пыльцой и спустили на реку. Коровы и человеческие дети провожали их, когда они сплавлялись вниз по течению, тоненько и воинственно жужжа морские песни.

Наконец в сорока милях к югу их судно напоролось на торчащий сук и потонуло. Но из отважных путешественников лишь один погиб при эвакуации — остатки абрикоса оказались слишком тяжелыми, и он не смог выбраться из-под них.

Остальные собрались на пне и огляделись.

— Это хорошее место для лагеря, — сказала Основательница своим мягким сопрано, изучая первые грубые карты, принесенные разведчиками. — Здесь множество гусениц, дубов для изготовления чернил, плодоносной ежевики — и никаких признаков других ос. А на раздваивающемся дереве в двух милях отсюда расположен улей диких пчел. Когда мы устроимся, то, конечно, отправим делегацию собрать дань.

— Мы не повторим прежних ошибок! — продолжила она вдохновенно. — Мы раса исследователей и ученых, картографов и философов, а отдых и безделье — это смерть. Когда мы устроимся здесь, то начнем расширяться!

Постройка бумажных яслей заняла две недели, еще месяц ушел на реконструкцию Великой библиотеки и восстановление картотеки — в нее заносилось то, что старейшие картографы могли вспомнить из своих утраченных карт.

Разумеется, их деятельность не могла остаться незамеченной.

Посол пчелиного роя прибыл с ультиматумом — и был незамедлительно казнен: его крылья стали витражным окном в зале совещаний, а его жало было возвращено в улей в бумажном конверте. Следующий посол никаких ультиматумов не приносил, а прибыл с предложением поделить пчелиное королевство между двумя правительствами, сохраняя за пчелами права на пыльцу и воду. «Как признание заведомых прав свободных особей на природные ресурсы общественной территории», — неуверенно прожужжал он.

Осы из совета были снисходительны — они лишили его только кончика жала. И он прожил как раз достаточно, чтобы доставить в улей свое сообщение.

Третий посол прибыл с шариком воска на кончике жала и был принят куда дружелюбнее.

— Вы же понимаете, что мы не беженцы, желающие признания формального земельного правления, — сказала Оса-основательница, пока слуги подавали им нектар в бумажных рожках, — а также не ведем с вами переговоры на равных. Это ваши предшественники так думали — и они ошибались.

— Я надеюсь, что справлюсь лучше, — натянуто сказала пчела-дипломат. Она была старше других, и волоски на ее тельце были уже жидкими и полинявшими.

— Я тоже на это надеюсь.

— В отличие от них у меня есть официальные полномочия говорить от лица улья. У вас есть предложения к нам — это достаточно ясно. Мы готовы слушать.

— Что ж, хорошо. — Оса-основательница осушила свой рожок и взяла следующий. — Ваше сообщество древнее и обладает высокой культурой, несмотря на леность вашего правителя; впрочем, эту леность мы считаем скорее расовой, нежели персональной склонностью. У вас есть законы и народные танцы, математика и принципы, которые мы, конечно, уважаем.

— Ваши условия, пожалуйста.

Оса-основательница улыбнулась:

— Поскольку в здешних краях имеется достаточная популяция моли тусса, которую мы предпочитаем для разведения, у нас нет нужды в чем-то столь недемократичном, как рабство. Если вы воздержитесь от мятежей, то сможете сохранить собственное правление. Но мы будем забирать пятую часть ваших запасов в обычный год, десятую — в засушливый. И каждую сотую личинку.

— В качестве еды? — Антенны пчелы-посла задрожали от сдерживаемого отвращения.

— Только если еда в дефиците. А в мирное время они будут выращены среди нас, обучены нашему укладу жизни и искусству, чтобы служить чиновниками среди вас. Это в ваших же интересах, вы позже в этом убедитесь.

Пчела-посол помолчала мгновение, глядя в пространство перед собой. Потом задумчиво произнесла:

— Десятую часть в хороший год…

— Наши условия, — перебила Оса-основательница, — не подлежат обсуждению.

Стражники поменялись местами, демонстративно бренча пластинами своих доспехов и сверкая кончиками своих жал.

— У меня нет выбора, не так ли?

— Есть. Вы можете выбирать между порабощением и сотрудничеством, — сказала Оса-основательница. — Я имею в виду — ваш улей. Вы лично, конечно же, можете выбрать что-то еще, но у них десятки тысяч вам на замену.

Пчела-посол склонила голову.

— Я стара, — сказала она. — Я служила улью всю жизнь, всеми доступными мне средствами. Я предана своему улью и сделаю то, что для него будет лучше.

— Это радостно слышать.

— Я прошу вас — я умоляю вас! — подождать всего три или четыре дня, прежде чем вы начнете действовать согласно вашим намерениям. К тому времени я буду мертва и не увижу, как мои сестры становятся рабами.

Оса-основательница с щелчком свела лапки:

— У вас принято откладывать насущные дела на потом? У нас такое не приветствуется. Вы обязательно удостоитесь чести увидеть, как мы вознесем ваших сестер на такие моральные и технологические высоты, которых вы не могли и представить.

Пчела-посол вздрогнула.

— Возвращайтесь к своей Королеве, дорогая, и передайте благую весть.

Сообщение вызвало кризис конституционной монархии. В шестом районе даже разгорелся бунт, и, прежде чем он был жестоко подавлен, восставшие успели уничтожить королевские воскодельни и повалить монументы из мышиных костей. Королеву пришлось успокаивать большими дозами желе, после того как она разрыдалась на груди своего премьер-министра.

— Ваше Величество, — сказал один из министров. — Это не ваша забота, прошу вас, успокойтесь.

— Это мои дети! — возразила она, всхлипывая. — Вы бы тоже им сочувствовали, будь вы матерью!

— К счастью, я не мать, так что перейдем к делам.

— О войне не может быть и речи, — сказал другой министр. — Их силы нас намного превосходят.

— Но наше численное преимущество триста к одному!

— Они опытные воины — не менее шестидесяти наших бойцов погибнут за одного чужого. Возможно, нам удастся их прогнать, но ценой потери большей части населения улья и даже, возможно, Королевы…

Королева вновь громко разрыдалась, и ее опять пришлось умывать и успокаивать.

— Так у нас есть хоть какие-то варианты?!

Ответом на этот вопрос была тишина.

— Что ж, очень хорошо.

Осиное руководство развесило вокруг улья условия взаимоотношений на маленьких бумажных табличках, вдавленных в воск и прополис. Поскольку бумага и чернила для пчел были в новинку, они терлись вокруг них, трогая и пробуя на вкус законы, пока бумага не развалилась на кусочки. Отправленные наблюдать и охранять указы осы не очень обрадовались этому — погибли несколько мирных жителей, прежде чем удалось выяснить, что пчелы не читают на языке йивей.

Тогда химикам из улья поручили смешать феромоны и создать чернила, которыми можно закодировать условия договора. Их нанесли на бумагу, чтобы оба вида могли изучить их и уразуметь отношения двух государств.

До осиного вторжения жизнь в улье была оживленной и насыщенной, все его обитатели много трудились, но были в целом довольны, а теперь пчел охватило отчаяние. Ни на что, кроме работы, времени не оставалось, ведь нужно было собирать достаточно нектара и для улья, и для осиного гнезда. Улетая все дальше и дальше от дома в поисках нектара, пчелы перестали петь. И танцевали они теперь, сообщая о своих находках, мрачно и безрадостно. Даже Королева исхудала и была измучена необходимостью увеличивать численность потомства, и некоторые министры, разбиравшиеся в подобных делах, начали кормить королевским желе самую сильную личинку — на всякий случай.

Тем временем осы отъедались и набирали силу. Целая экспедиция филологов, картографов, ботаников и солдат отправилась по реке в маленьком плавучем гнезде, законопаченном пчелиным воском и нагруженном сотами в качестве провианта, чтобы составить карты неизведанных южных земель. Вернувшиеся принесли восхитительные карты, где синими и фиолетовыми чернилами были обозначены города, а также фермы и популяции других ос. После тщательного изучения Осой-основательницей и ее генералами эти карты были аккуратно убраны в архивы Великой библиотеки — до планируемого выдвижения на юг в следующем году.

Усыновленных личинок пчел осы сначала собирались обучать клерикальным наукам, но, когда было установлено, что их можно научить грамоте, решено было использовать их в некоторых разведочных миссиях. Самые выдающиеся ученики, одаренные в тригонометрии и геометрии, обучались вместе с осиными картографами — и многие из них зарекомендовали себя ценными помощниками. Они привыкали не замечать толстых зеленых гусениц на серебряных цепях или мертвых пчел, шедших на корм осиному помету. Так было легче.

Когда умерла старая Королева, они не скорбели.

Началом катастрофы стало то, что одна из выученных на помощника картографа пчела оказалась анархистом.

Возможно, это произошло из-за слишком сильного политического давления на улей, а возможно — по чистой случайности; как бы то ни было, эта мутация оказалась жизнеспособна. Пчела-анархистка спрятала приличное количество своих яиц в пчелином воске и осиной бумаге между отделениями в библиотеке и втайне кормила личинок молоком и хлебом. Своим сыновьям, лежавшим в шелковых закрытых люльках — а они все были сыновьями! — она нашептывала принципы, которые разработала, рассчитывая траектории полетов и азимуты: что не должно быть ни Королевы, ни государства и что, как в осином гнезде, мужчины должны трудиться и приносить пользу наравне с женщинами. В своем сне и медленной трансформации они слушали ее наставления и инструкции, а потом, когда прогрызли путь наружу из своих ячеек и из осиного гнезда, они добрались до пчелиного улья.

Нанесенный осиному гнезду вред, конечно, в конце концов был обнаружен, но к тому времени пчела-анархистка уже умерла от старости. «Она выполняла свою работу безукоризненно, — вздохнул ее наставник, глядя на сделанные ею филигранные надписи на картах, — но талантливые особи часто бывают склонны к психическим отклонениям, не так ли?» Он похоронил в ворчанье и трудах ставшую для него большим несчастьем и политической помехой любовь к ученице, и никогда больше не брал из улья студентов, проявляющих хоть малейшие признаки одаренности.

Двадцать сыновей пчелы-анархистки совершенно свободно передвигались по всему улью, несмотря на то что их принадлежность к осиному гнезду была очевидна, — все решили, что они либо шпионы, либо прибыли по официальному делу. Когда из своих покоев вышла новая Королева, они незаметно присоединились к другим трутням в брачном танце. Двоим удалось совокупиться с ней. Те выжившие, которым не удалось, потом тихими голосами рассказывали о том, что было сделано во имя высокой цели. Перед смертью они взяли прополис и чернила из дубового орешка и записали на стенах улья историю о первой пчеле-анархистке и ее двадцати сыновьях, используя стенографические значки собственного изобретения.

Поскольку анархизм у пчел передается по наследству, немало дочерей новой Королевы начали подвергать сомнению идею монархии. Двоих из них осы забрали в гнездо и обучили грамоте. Однажды, находясь с визитом в улье, они обнаружили на его стене историю своих предков и, будучи превосходными учеными, быстро расшифровали значки и сделали перевод.

Они разыскали в улье своих сестер — мятежниц в душе — и шепотом делились с ними удивительными знаниями, полученными у ос: астрономией, военной стратегией, устройством мира там, куда не долетела бы ни одна пчела. Пчелы, которых до этого обучали быть только танцовщицами и архитекторами, няньками и фуражирами, были полны нового, прекрасного чувства — даже более восхитительного, чем то, что они испытали, впервые вылетев из улья и подставив свои спинки солнечным лучам.

— Правьте нами, — сказали они двум осиным воспитанницам-анархисткам, но те отказались.

— Идеальному обществу не нужны правители, — ответили они. — Знания и власть должны принадлежать всем. Чтобы создать новую жизнь, мы должны освободиться как от нашего ослабшего правительства, так и от непростительной гегемонии осиных гнезд. Прислушивайтесь ко всему, что можете услышать, и учитесь всему, чему можете научиться, пока мы остаемся здесь. Но будьте готовы.

С незапамятных времен это было первое лето без гудения ос-картографов в Йивее. В садах под деревьями нетронутыми валялись упавшие фрукты, хотя шкурки их лопались от спелости, а дети безнаказанно играли босиком.

Дочь одного из жителей деревни, которая училась в сельскохозяйственном колледже на третьем курсе, вернулась домой на каникулы в конце июля. Она с силой ударила своим единственным чемоданом по воротам, прежде чем открыть их, чтобы разогнать кур, а потом подняла щеколду и чуть повернула вбок — и в тот же момент оказалась в крепких объятиях родных.

Высвободившись и щедро одарив поцелуями брата и родителей, она выслушала новости о событиях, которые пропустила: как коровы умирали, напившись воды из ручья, отравленного пылью от работы каменотесов; как неудержимо падали цены на пшеницу, несмотря на засуху; и как ее братец, вот же маленький дурачок, швырнул камнем в осиное гнездо и поплатился за это — все лицо у него потом долго было в красных вспухших шишках. Одна из самых подробных осиных карт попала в столицу, рассказали ей, и в деревню прибыл какой-то важный чиновник на блестящей черной машине. Но из-за того, что все осы погибли, он не смог ничего выяснить и вынужден был доложить, что все это не иначе как чья-то неумная шутка, фокус или чудо. Дальнейших расследований не проводилось.

Брат с гордостью продемонстрировал ей несколько хрупких обваренных ос, которых хранил в стеклянной банке вместе с одной из маленьких карт. Девушка щекотала брата, пока тот не отказался от своих трофеев, и пообещала ему взамен целую корзину персиков. Некоторое время она напряженно размышляла, а потом, к вящей тревоге своей семьи, написала срочное письмо в Академию наук, собрала в рюкзак свои вещи, взяла и немного денег. Если удастся найти еще хотя бы одно гнездо ос, сказала она, это принесет им целое состояние, а ее имени — славу. Но только все нужно делать очень быстро.

На следующее утро, когда небо было еще фиолетовым и даже петухи не подавали никаких признаков жизни, она запрыгнула на свой старый велосипед и покатила вперед по пыльной дороге.

Пчелы не летают по ночам и не лгут друг другу, но анархисты научились у ос и тому и другому.

Теплым ясным вечером они наконец покинули улей, полетев на запад маленьким плотным облачком. Вокруг них то усиливались, то затихали голоса летних насекомых, чарующие и волнующие душу. В нескольких милях на запад от старого улья и осиного гнезда, в старом, расщепленном молнией вязе, анархисты прятали краденый мед, запакованный в воск и бумагу. Они заночевали там, в ячейках чисто-белого воска, и утром проснулись, чтобы начать строить свой город.

Главной задачей новой колонии было отложить и надежно укрыть яйца, к чему приступило множество рабочих, а также заготовить провизию на зиму. Один из анархистов принес во рту яйцо старой Королевы, из которого успешно вывели новую. Некоронованная и беззаботная, она наравне со всеми тоже клала строительный раствор и воск, жевала дерево для создания бумаги и обмахивала кладовые крыльями.

Анархисты работали тайно, но быстро, даже трутни наравне с рабочими пчелами, потому что медный привкус осени уже ощущался в воздухе. Никто из них никогда еще не видел зимы, но генетическая память не давала им покоя, и, несмотря на теплое, пока еще летнее солнце, они чувствовали надвигающуюся тьму.

Цветы в полях постепенно увядали. Каждый день анархисты пополняли свою казну теплым золотом и поднимали белые стены выше. С каждым днем воздух и трава становились немного суше. Пчелы-анархисты пели за работой — иногда баллады из старого улья, иногда гимны своего собственного сочинения — и были по-настоящему счастливы.

Неожиданно быстро листья приобрели огненный цвет и слетели с деревьев, и тогда не стало больше цветов. Анархисты закрыли плотнее крышку последней кадки с медом и стали гадать, что будет.

В четырех милях от них, при первом прикосновении холода, осы наглухо законопатили свои бумажные двери и улеглись плотным кольцом вокруг Осы-основательницы — спать. А пчелы в обоих ульях не спали и ежились, пытаясь согреться трепетом крыльев.

Анархисты тихо жужжали, успокаивая друг друга:

— После нас будут другие. И они оставят свое потомство.

— Мы — это только начало.

— Будут следующие.

Снаружи тихо падал снег.

Снега было по щиколотку, и река замерзла, когда девушка из Йивея забралась вверх по пустым ветвям дуба и сорвала бумажный осиный замок. Осы, сонные от холода, зажужжали, но не всполошились. Солдатам в казармах снился неизведанный юг, битвы в диковинных городах среди диковинных жителей, а разведчикам снились замороженные трупы умерших от голода оленей. Картографам снились все изменения, которые зима могла внести в ландшафт, отклонившиеся от привычного устья речушки и упавшие деревья, которые нужно будет нанести на карты. Они все спали и ничего не почувствовали: ни того, как их довольно грубо сунули в плотный мешок, ни того, как хрустнули на замерзшей дороге шины велосипеда.

Она потратила недели, бродя по округе, расспрашивая пчеловодов и деревенских детей, вглядываясь в деревья и ульи, прежде чем нашла последних ос из Йивея. Потом ей пришлось дождаться зимы и холода, который вогнал ос в анабиоз. А теперь, оказавшись в тепле своей комнаты, она развернула мягкие страницы гнезда и, роясь в куче сонных сверкающих ос, наконец нашла саму Осу-основательницу, которая спросонок нетвердо стояла на ногах.

Отогревшись, она даст жизнь новым основательницам среди абрикосовых деревьев деревни.

Девушка получила письма, свидетельствовавшие о большом спросе на этих ос в столице, в особенности у армейских генералов и руководителей научных исследований. Годы спустя деревня Йивей прославится своими изящно нарисованными картами, с подписями столь мелкими, что они почти не видны, а вовсе не своими ячменем и овсом или бархатными персиками и сахарными грушами.

Проснувшись весной, старый улей обнаружил, что осы исчезли — как днем растворяется ночной кошмар. В это было трудно поверить, но, когда не удалось обнаружить даже малейшего клочка осиной бумаги, весь улей запел от радости. Даже Королева, которую с детства воспитывали в уважении к осам и к условиям ее правления и которая, возможно, испытывала к осам больше симпатии, чем должна была, прочистила горло и вывела трель или две. Если она и не пела так же громко и радостно, как остальные, то мало кто это заметил, да и зима все-таки была трудной.

Карты исчезли вместе с осами.

Их решили больше не делать. Те, кто учился среди ос, начали составлять меморандум и готовить первые независимые от Королевы и совета постановления. Чтобы защититься от будущих вторжений, было решено, что пчелиные отряды будут летать к границам земель и приносить домой доклады о том, что обнаружат.

Один из этих патрулей и обнаружил маленький улей в расщепленном вязе. Лежавшие в нем пчелы были мертвыми и хрупкими, Королеву среди них опознать не удалось. На складе не осталось ни следа меда; даже темный воск его стен был обглодан, даже ячейки с пометом были начисто вылизаны.

Но в последних нетронутых шестиугольниках разведчики нашли свернутые и запечатанные воском исписанные небрежным и не слишком разборчивым почерком страницы — это были слова революции.

Разведчики читали молча.

А потом…

— Пиши, — сказала одна пчела-разведчик другой.

И та начала писать.

Фрэнк Р. Стоктон

Грифон и Младший Каноник

Пер. С. Силаковой

Впервые я прочел этот рассказ в детстве, и мне накрепко врезались в память его оптимистичность, мягкий юмор и отношения между двумя главными героями. Его автор, американский писатель-юморист Фрэнк Р. Стоктон, лучше всего известен благодаря рассказу «Невеста или тигр?»

Однажды в небольшой городок прилетел Грифон. Он решил там обосноваться и прибился к Младшему Канонику — местному священнику, которому было поручено помешать Грифону питаться горожанами. Зверь уверяет, что пока никого есть не собирается, потому что проголодается только к Равноденствию, но этот день все ближе и взволнованные горожане решают взять дело в собственные руки…

* * *

В одной далекой стране, в тихом городке, в старой-старой церкви, над огромными дверями была статуя большого Грифона, изваянная из камня. Древний скульптор выполнил свою работу очень тщательно, но созданная им фигура не радовала глаз. Голова у грифона была громадная, с широченной разинутой пастью и свирепо оскаленными зубами; большие крылья с острыми крюками и зубцами расправлены за спиной, две мускулистые передние лапы с выпущенными когтями выставлены вперед; задних лап у него не было. Торс переходил в длинный мощный хвост, свернутый кольцами, — на нем грифон сидел, и торчащий кончик хвоста, увенчанный зазубренным шипом, достигал основания крыльев.

Очевидно, скульптору (а может быть, заказчикам) скульптура нравилась, ибо ее маленькие копии, тоже из камня, украшали боковые стены в нескольких местах на небольшой высоте, так что люди могли легко их рассмотреть и призадуматься над необычайным сложением этих существ. На стенах церкви с наружной стороны было множество других скульптур: и святые, и мученики, и гротесковые человечьи головы, и звери, и птицы, и прочие существа, которых мы перечислить не можем, ибо никто доподлинно не знает, кто они такие, — но не было более примечательных и интересных скульптур, чем огромный грифон над дверями и маленькие грифончики на боковых стенах.

Очень, очень далеко от этого городка, посреди мрачной пустоши, почти неведомой людям, обитал тот самый Грифон, чье изваяние возвышалось над входом церкви. Вероятно, древний скульптор однажды случайно увидел диковинное существо, а после изваял из камня по памяти. Грифон ничего об этом не знал, пока, спустя несколько сотен лет, не услышал то ли от птицы, то ли от какого-то дикого животного, то ли еще каким-то способом — теперь это уже невозможно выяснить, — что в старой церкви далекого городка есть его подобие. Надо сказать, что этот Грифон не имел никакого понятия о собственной внешности. Зеркала ему никогда не попадались, а реки в местах, где он жил, были такими бурными и яростными, что невозможно было отыскать тихую заводь, которая отражала бы хоть кого-нибудь, кто в нее гляделся. Судя по всему, Грифон был последним в своем роду и никогда не видывал других Грифонов. Потому-то, прослышав о своем каменном изображении, он решил добраться до старинной церкви и узреть своими глазами, что же он за существо. Он покинул свою дикую мрачную пустошь и летел без передышки, пока не прибыл в края, где живут люди. Его появление в небе вызывало ужас, но Грифон нигде не приземлялся, а летел размеренно и ровно, пока не добрался до предместий городка, где над дверями церкви находилось его изваяние. Здесь-то, под вечер, он опустился на зеленом лугу у ручья и прилег на траву отдохнуть. У него устали крылья, ибо таких дальних перелетов он не совершал лет сто, самое малое.

Весть о его появлении быстро разлетелась по городу, и жители, почти обезумев от испуга, разбежались по домам и заперлись на все засовы. Грифон громко закричал, призывая к себе кого-нибудь, но чем дольше он звал, тем сильнее люди боялись показаться. Наконец он заметил двух батраков, которые торопились домой по полям, и грозным голосом велел им:

— Стойте.

Батраки не решились ослушаться и, дрожа, замерли на месте.

— Что с вами всеми такое? — воскликнул Грифон. — Разве нет в вашем городе человека, у которого хватит храбрости поговорить со мной?

— М-может быть, — пролепетал один из батраков почти неразборчиво, срывающимся голосом, — м-может быть…. Мл-мл… Младший… К-к-каноник… и п-по-шел бы…

— Так ступайте и позовите его! — отвечал Грифон. — Я желаю его видеть.

Младший Каноник, занимавший одну из низших должностей в церкви, только что закончил дневную службу и выходил из боковых дверей в сопровождении трех старушек — всей паствы, которая присутствовала на службе в будний день. Младший Каноник был молод, сердечен и всей душой стремился делать добро горожанам. В свободное от своих церковных обязанностей время, где он всякий будний день служил обедню, он посещал больных и бедняков, помогал советом и делом людям, попавшим в беду, а также преподавал в школе для непослушных детей, с которыми никто другой не желал иметь никакого дела. Всякий раз, когда горожанам хотелось взвалить на кого-то какую-нибудь трудную работу, они непременно шли к Младшему Канонику. Вот почему батрак вспомнил о молодом священнике, узнав, что Грифон зовет кого-нибудь к себе для разговора.

Младший Каноник еще ничего не слышал о странном событии, которое переполошило весь город — все, кроме него и трех старушек, были уже в курсе происходящего, — поэтому, когда его известили обо всем и сообщили, что Грифон зовет его к себе, он чрезвычайно изумился и испугался.

— Меня! — воскликнул служитель церкви. — Он же никогда обо мне не слышал! Зачем я мог ему понадобиться?

— О, идите же, идите скорей! — закричали два батрака. — Он и так страшно рассердился, что его заставляют ждать; никому не ведомо, что стрясется, если вы к нему не поспешите.

Бедный Младший Каноник скорее дал бы руку на отсечение, чем пошел на встречу с рассерженным Грифоном, но счел это своей обязанностью — негоже, если жителей города настигнет беда, оттого что у Младшего Каноника не хватило духу повиноваться зову Грифона.

Бледный и испуганный, он отправился на луг.

— Что ж, — произнес Грифон, когда молодой человек приблизился, — я рад видеть, что нашелся храбрец, который смог ко мне прийти.

Младший Каноник совершенно не чувствовал себя храбрецом, но учтиво поклонился.

— Тот ли это город, — спросил Грифон, — где над дверями церкви есть фигура, похожая на меня?

Младший Каноник оглядел ужасное чудище перед собой и увидел, что оно, несомненно, во всем походит на каменную фигуру у церкви.

— Да, — сказал он, — вы совершенно правы.

— Раз так, — проговорил Грифон, — не проводишь ли ты меня к ней? Я желаю ее увидеть.

Младший Каноник сообразил, что, если Грифон появится в городе, а люди не будут знать о цели его визита, некоторые наверняка умрут со страху, и попытался выиграть время, чтобы оповестить горожан.

— Уже смеркается, — заговорил он, хоть и опасался, что его слова могут вывести Грифона из себя, — и скульптуры на фасаде церкви невозможно разглядеть отчетливо. Лучше подождать до утра, если вы хотите как следует рассмотреть ваш каменный портрет.

— Так и быть, — ответил Грифон, — я вижу, ты человек рассудительный. Я устал и посплю здесь, на мягкой траве, а заодно остужу хвост в ручейке, который течет неподалеку. Когда я злюсь или волнуюсь, кончик моего хвоста раскаляется докрасна, и сейчас он нагрелся довольно сильно. Можешь удалиться, но смотри, обязательно приходи завтра утром и покажи мне дорогу к церкви.

Младший Каноник радостно откланялся и поспешил в город. У входа в церковь он встретил толпу горожан, которым не терпелось узнать, чем закончилась встреча с Грифоном. Когда люди поняли, что зверь прилетел не для того, чтобы опустошить и разрушить город, а всего лишь посмотреть на свой каменный портрет на фасаде церкви, то не испытали ни благодарности, ни чувства облегчения — напротив, накинулись на Младшего Каноника с упреками: мол, зачем согласился привести чудовище в город?

— Что же я мог сделать? — воскликнул молодой священник. — Если бы я отказался его привести, он прилетел бы сам и, возможно, поджег бы город своим докрасна раскаленным хвостом.

И все же люди остались очень недовольны и предлагали множество планов, как не пустить Грифона в город. Некоторые старики призывали молодых парней пойти на луг и убить Грифона, но молодежь встретила эту неразумную идею насмешками. Тут кто-то сказал, что хорошо бы разбить каменное изваяние, чтобы Грифону незачем было идти в город. Это предложение было встречено столь благосклонно, что многие сразу же побежали за молотками, зубилами и ломами, намереваясь сбросить каменного грифона на землю и разбить на части. Но Младший Каноник всеми силами воспротивился этому замыслу. Он убеждал народ, что этот поступок безмерно разозлит Грифона, ибо от зверя будет невозможно скрыть, что за ночь его портрет уничтожили. Однако люди твердо вознамерились разбить каменного грифона, и Младший Каноник понял: ему остается только сторожить статую и защищать ее. Всю ночь он ходил туда и обратно вдоль церковных дверей и отгонял мужчин с лестницами, которые пытались взобраться наверх, к огромному каменному грифону. Прошел не один час, прежде чем горожане вынуждены были прекратить свои попытки и разошлись по домам спать. Младший Каноник пробыл на дежурстве до восхода, а затем поспешил на луг, где оставил Грифона.

Чудище только что проснулось. Увидев священника, оно поднялось, встряхнулось и сказало, что готово идти в город. И Младший Каноник пошел назад пешком, а Грифон неспешно полетел по воздуху, держась невысоко над головой проводника. На улицах не было видно ни души, и они вдвоем проследовали прямо к церкви, где Младший Каноник показал гостю каменного грифона на фасаде.

Живой Грифон улегся на маленькой площади перед церковью и очень серьезно уставился на свое изваяние. Он смотрел на него очень долго. Склонял голову то в одну сторону, то в другую, зажмурил правый глаз и посмотрел левым, а потом зажмурил левый и стал смотреть правым. Затем немного сдвинулся в одну сторону и снова принялся созерцать статую, после чего переместился в другую сторону. Спустя некоторое время он сказал Младшему Канонику, который все это время стоял рядом, никуда не отлучаясь:

— Сходство, должно быть, идеальное! Эта широкая переносица, этот высокий лоб, эти массивные челюсти! Я чувствую, что статуя должна походить на меня. Если и можно найти в ней какой-то изъян, то разве что шея — как будто затекла немного. Но это мелочь. Восхитительный портрет, просто восхитительный!

Все утро и весь день до вечера Грифон сидел и смотрел на свое изображение. Младший Каноник боялся отойти и оставить его одного. Он лелеял надежду, что скоро Грифон пресытится и улетит к себе домой. Но к вечеру бедный молодой человек совершенно выдохся, ему было просто необходимо утолить голод и поспать. Он откровенно признался в этом Грифону и спросил, не хочет ли тот поужинать. Младший Каноник задал этот вопрос, так как счел, что этого требует вежливость, но, едва договорив фразу, оцепенел от ужаса: что, если чудище потребует полдюжины младенцев или какое-то подобное соблазнительное лакомство?

— О нет, — ответил Грифон. — Между Равноденствиями я никогда не ем. В дни весеннего и осеннего Равноденствия я устраиваю себе сытную трапезу, и ее хватает на полгода. Я неукоснительно следую своим привычкам и считаю, что несвоевременные перекусы вредят здоровью. Но если ты нуждаешься в пище, иди и добудь ее, а я вернусь на мягкую траву, где ночевал вчера, и снова посплю.

На следующий день Грифон снова прилетел на маленькую площадь перед церковью и остался там до вечера, неотрывно созерцая каменного грифона над дверями. Младший Каноник один-два раза выходил его проведать, и Грифон, по-видимому, очень этому радовался. Но молодой священник не мог долго оставаться на площади, так как должен был выполнять свои многочисленные обязанности. Никто из горожан не входил в церковь, но домой к Младшему Канонику народ валом валил: все беспокоились о том, сколько еще Грифон собирается оставаться в городе.

— Не знаю, — отвечал священник, — но думаю, что он вскоре пресытится разглядыванием своего каменного портрета и улетит.

Однако Грифон никуда не собирался. Каждый день он по утрам прилетал к церкви, но постепенно перестал оставаться там до самого вечера. Похоже, Младший Каноник ему очень полюбился: Грифон следовал за ним по пятам, когда тот занимался всевозможными делами сообразно своему призванию. Грифон дожидался священника у боковой двери церкви, ибо Младший Каноник ежедневно проводил утреннюю и вечернюю службу, не считаясь с тем, что в церковь теперь никто не ходил. «Если кто-то все-таки придет, — говорил себе священник, — он должен найти меня на посту». Когда молодой человек выходил из церкви, Грифон сопровождал его в дома бедняков и больных, а также часто заглядывал в окна школы, где Младший Каноник занимался со своими сложными учениками. Все остальные школы в городе закрылись, но учеников Младшего Каноника родители спроваживали в школу: дети были такие непослушные, что независимо от появления в городе Грифона родители не стерпели бы их присутствия дома целый день. Но, надо признать, даже эти сорванцы обычно становились паиньками, если гигантское чудище, усевшись на свой хвост, заглядывало в окна класса.

Когда горожане смекнули, что Грифон, судя по всему, не собирается никуда улетать, все, кто мог, уехали. Каноники и высшее духовенство сбежали в первый же день визита Грифона, оставив церковь на Младшего Каноника и нескольких служек, которые отпирали двери и подметали пол. Все граждане, которым это было по карману, заперли свои дома и отбыли в дальние края, в городе же остались только рабочие да нищие. Спустя несколько дней оставшимся жителям пришлось выйти наружу и заняться своими делами, иначе они умерли бы с голоду. Они начали постепенно привыкать к присутствию Грифона — прослышав, что между Равноденствиями он ничего не ест, горожане боялись уже не так сильно, как раньше. А Грифон день ото дня все больше привязывался к Младшему Канонику, много времени проводил подле него и часто ночевал у домика, где в одиночестве жил молодой священник. Это странное товарищество часто обременяло Младшего Каноника, но с другой стороны, он не мог отрицать, что извлекает из их общения много пользы и приобретает много знаний. Грифон прожил несколько сот лет, многое повидал и рассказал Младшему Канонику немало чудесного.

«Все равно что читать старинную книгу, — думал молодой священник. — Но сколько книг пришлось бы мне осилить, прежде чем я узнал бы все, что поведал мне Грифон о земле, воздухе и воде, о минералах и металлах, о растениях, обо всех чудесах света!»

Лето шло, и постепенно приближалась осень. Горожане снова всерьез забеспокоились.

— Недолго осталось, — говорили они, — до осеннего Равноденствия, и тогда чудищу захочется есть. Оно, наверное, страшно проголодалось, так как после последней трапезы много путешествовало. Оно сожрет наших детей. Сожрет их всех, это уж как пить дать. Что нам делать?

На этот вопрос никто не знал ответа, но все согласились: нельзя допустить, чтобы Грифон прожил в городе до ближайшего Равноденствия. Обсудив все хорошенько, люди целой толпой отправились к Младшему Канонику, улучив момент, когда Грифона с ним не было.

— Ты один виноват, — сказали они, — в том, что это чудище обосновалось среди нас. Ты его сюда привел, ты и позаботься о том, чтобы он улетел восвояси. Только ради тебя он вообще здесь остается — хотя он каждый день навещает свою статую, почти все время он проводит с тобой. Не будь здесь тебя, он бы не остался. Твой долг — уйти куда-нибудь подальше, и тогда он последует за тобой, а мы освободимся от ужасной опасности, которая нависла над всеми нами.

— Уйти! — вскричал Младший Каноник, глубоко уязвленный тем, что с ним разговаривают в такой манере. — И куда же я пойду? Если я отправлюсь в другой город, разве я не принесу беду туда? Вправе ли я так поступать?

— Нет, — сказали горожане, — тебе нельзя отправляться в другие города. В любом случае нет такого отдаленного города, который бы нас устроил. Иди на мрачную пустошь, где живет Грифон, тогда он последует за тобой и останется там.

Они не сказали, ждут ли от Младшего Каноника, чтобы он остался на пустоши вместе с Грифоном, а священник не стал у них ничего уточнять. Он поклонился и удалился в свой дом, чтобы подумать.

Чем дольше он думал, тем яснее понимал: его долг — уйти и тем самым освободить город от присутствия Грифона.

В тот же вечер он набил кожаную котомку хлебом и мясом, а на следующее утро отправился в сторону мрачной пустоши. Путешествие было долгим, утомительным и печальным, особенно когда он вышел за пределы стран, населенных людьми, но Младший Каноник отважно шагал вперед, ни на миг не усомнившись в своем решении. Путь оказался длиннее, чем он рассчитывал, и запасы провизии вскоре так оскудели, что ему пришлось сильно сократить ежедневный паек. Но он не терял мужества и упорно двигался дальше, и после многодневного изнурительного похода пришел на мрачную пустошь.

Обнаружив, что Младший Каноник покинул город, Грифон, казалось, опечалился, но не выразил никакого желания отправиться на его поиски. Спустя несколько дней он начал сердиться и расспрашивать, куда ушел Младший Каноник. Жители города хоть и были рады спровадить молодого священника на мрачную пустошь, когда полагали, что Грифон немедля последует за ним, теперь боялись даже заикнуться о том, куда направился священник: чудище, похоже, уже разозлилось, а если оно заподозрит их в хитрости, наверняка придет в ярость. Поэтому все уверяли, что ничего не знают, а Грифон с безутешным видом бродил по городу. Однажды утром он заглянул в окно школы Младшего Каноника, которая теперь пустовала, и подумал: негоже, чтобы все пошло прахом из-за отлучки молодого священника.

— Церковь — это еще не столь важно, — рассудил Грифон, — ведь туда никто не ходил, а вот школу жалко. Пожалуй, я сам стану преподавать, пока священник не вернется.

Как раз было время начинать урок, и Грифон вошел в здание и дернул за веревку, чтобы позвонить в школьный звонок. Некоторые дети, услышав звонок, прибежали посмотреть, что случилось: они подумали, что это шутка одного из их дружков, — но увидев Грифона, замерли в изумлении и страхе.

— Идите скажите другим школьникам, — сказало чудище, — что урок сейчас начнется и если они не будут здесь через десять минут, я сам за ними приду.

Через семь минут все школьники сидели на своих местах.

На свете никогда не видывали такой чинной школы. Все дети, и мальчики, и девочки, сидели не шевелясь и не перешептываясь.

Грифон уселся в учительское кресло, широко раскинув свои огромные крылья — так он мог откинуться на спинку кресла, — а его гигантский хвост обвился вокруг стола, и кончик с шипом встал торчком, готовый отхлестать любого мальчика или девочку за дурное поведение. Грифон объявил школьникам, что станет с ними заниматься, пока их учитель отсутствует. Он старался, насколько умел, подражать мягкому и ласковому тону Младшего Каноника, но, следует признать, получалось у него не очень хорошо. Прежде Грифон внимательно следил за уроками в школе, и теперь решил, что не будет учить детей чему-то новому, а повторит с ними пройденное. Он собрал учеников из нескольких классов и стал их спрашивать по старым урокам. Дети чесали в затылке, стараясь припомнить то, что учили, — они так боялись Грифона, что отвечали с невиданным тщанием. Один мальчик, ходивший в двоечниках, ответил так хорошо, что Грифон подивился:

— Я бы подумал, что ты отличник. Уверен, ты никогда раньше не отвечал так хорошо. Почему так?

— Раньше мне было лень, — отвечал мальчик, дрожа как заяц. Он чувствовал, что надо говорить правду, так как все дети полагали, что огромные глаза Грифона видят их насквозь и сразу распознают ложь.

— Стыдись! — сказал Грифон. — Иди и сядь к двоечникам на заднюю парту, и если через два дня ты не станешь отличником, я буду знать причину.

На следующий день мальчик стал учиться лучше всех в классе.

Дети стали удивительно хорошо усваивать то, чему безуспешно пытались учиться раньше. Казалось, им заново дали образование. Грифон обращался с ними совсем нестрого, но в нем было нечто заставлявшее детей не ложиться спать, пока они сомневались, что накрепко затвердили домашнее задание.

Кроме того, Грифон решил навестить больных и бедняков. На больных это оказало чудодейственный эффект. Все, кроме тех, кто действительно был очень болен, вскочили с постелей и объявили, что уже совсем поправились. Тем же, кто не мог встать, Грифон давал травы и коренья, которые никто не считал целебными. Но Грифон видел, как применяются эти снадобья в разных частях света, и большинство больных выздоровели. И все же позже они все говорили: что бы с ними ни случилось дальше, они не хотели бы, чтобы этот лекарь снова навестил их и принялся щупать им пульс и рассматривать язык.

Что до бедняков, они поголовно куда-то подевались. Все, кто зависел от людских милостей, теперь куда-нибудь да пристроились: многие вызывались делать черную работу на соседей просто за пропитание — нечто почти неслыханное для этого города. Грифон так и не нашел ни одного бедняка, который нуждался бы в его помощи.

Между тем миновало лето и приближалось осеннее Равноденствие. Горожан охватила паника. Казалось, Грифон никуда не собирается улетать и поселился среди них навеки. Очень скоро настанет день его трапезы, и что тогда случится? Чудище наверняка зверски проголодалось и сожрет всех детей в городе. Теперь горожане сильно раскаивались и сожалели, что отослали Младшего Каноника, — на него одного они могли бы положиться в этой беде, ибо только он мог без стеснения поговорить с Грифоном и выяснить, что можно предпринять. Горожане собрались на сход и поручили двум старцам пойти поговорить с Грифоном и предложить ему пышный пир в день Равноденствия. Жители города обещали приготовить все, чтобы утолить его голод: самую жирную баранину, самую нежную говядину, всевозможную рыбу и дичь — все, что ему могло бы прийтись по вкусу. Если же Грифона ничто не устроит, старцам следовало упомянуть, что в соседнем городе есть сиротский приют.

— Все, что угодно, — рассуждали горожане, — лишь бы он не трогал наших деток.

Старцы пришли к Грифону, но их предложения были встречены неблагосклонно.

— После того что я видел от жителей этого города, — сказало чудище, — я думаю, мне вряд ли понравится какая бы то ни было пища, приготовленная их руками. Похоже, все они до последнего человека трусы, а следовательно, злы и себялюбивы. Съесть кого-то из них, старого или молодого? И не подумаю. Собственно говоря, во всем городе был только один человек, который пришелся мне по вкусу — то был Младший Каноник, — но он ушел из города. Он был храбр, добр и честен; полагаю, им я бы насладился.

— Эх! — проговорил один из старцев очень учтиво. — Как жаль, что мы отправили его на мрачную пустошь!

— Что-о?! — воскликнул Грифон. — Что вы хотите этим сказать? Немедленно объясните!

Старик, страшно перепугавшись своей обмолвки, поневоле рассказал, что горожане отослали Младшего Каноника в дальние края, так как надеялись, что Грифон последует за ним.

Услышав это, чудовище пришло в ярость. Грифон взметнулся вверх, широко раскинув крылья, и начал летать над городом взад-вперед. Он так вышел из себя, что его хвост раскалился докрасна и сверкал в вечернем небе как метеор. Когда же Грифон наконец опустился на лужок, где обычно отдыхал, и окунул свой хвост в ручей, поднялось облако пара, и по городу заструился кипяток. Горожане страшно испугались и принялись проклинать старика, который проболтался насчет Младшего Каноника.

— Ну разумеется, — говорили они, — Грифон все-таки собирался отправиться на его поиски, и тогда мы были бы спасены. А теперь — как знать, какую беду ты на нас накликал!

Грифон оставался на лужке недолго. Едва его хвост остыл, он прилетел в ратушу и начал звонить в колокол. Горожане понимали, что Грифон их созывает, и несмотря на то что им было очень страшно, ослушаться они не смогли — зал ратуши был заполнен до отказа. Грифон стоял на помосте в дальнем конце зала. Он взмахивал крыльями и в нетерпении расхаживал туда-сюда — поднимался на помост и снова спускался в зал. Кончик его хвоста еще не совсем остыл, и на половицах оставались пропалины. Когда собрались все, кто мог дойти до ратуши, Грифон остановился и обратился к горожанам.

— Я проникся к вам презрением, — сказал он, — как только обнаружил, какие вы трусы, но я даже не догадывался, что вы настолько неблагодарны, себялюбивы и жестоки. Ваш Младший Каноник день и ночь трудился вам на благо, а вы думали лишь о том, как еще он может принести пользу и вас ублажить. Едва вы вообразили, что вам угрожает опасность — а я прекрасно знаю, что вы боитесь меня до колик, — вы спровадили его, ни капли не беспокоясь, вернется он или погибнет. Таким способом вы надеялись спасти свои шкуры. Я действительно очень полюбил этого молодого человека и намеревался через день или два отправиться на его поиски. Но теперь я передумал. Я найду его и велю ему вернуться и жить среди вас, и я желаю, чтобы он получил награду за свои труды и самопожертвование. Пусть несколько человек пойдут к высшему духовенству, которое так трусливо сбежало сразу после моего прибытия, и скажут, что под угрозой смертной казни эти люди никогда не должны возвращаться в этот город. А если, когда к вам вернется Младший Каноник, вы не поклонитесь ему, не посадите его на высочайшее место среди вас и не станете служить ему и чтить его всю его жизнь, берегитесь моей ужасной мести! В этом городе не было ничего хорошего, кроме Младшего Каноника и моего каменного портрета над дверями вашей церкви. Первого вы прогнали, а второй я непременно у вас заберу.

С этими словами он объявил собрание закрытым, и вовремя, ибо кончик его хвоста так раскалился, что в здании вот-вот мог начаться пожар.

На следующее утро Грифон пришел к церкви и, вырвав каменную статую из креплений над большой дверью, обхватил изваяние своими могучими лапами и поднялся высоко в воздух. Затем, ненадолго зависнув над городом, он сердито щелкнул хвостом и полетел на мрачную пустошь. Добравшись до этих негостеприимных краев, он поставил каменного грифона на выступ утеса, что высился перед унылой пещерой, служившей Грифону жилищем. Статуя была установлена в месте, отчасти напоминавшем ее положение над церковными дверями, а Грифон, которому пришлось пролететь огромное расстояние со столь тяжелым грузом, без сил распростерся на земле и удовлетворенно уставился на скульптуру. Немного отдохнув, он отправился на поиски Младшего Каноника.

Он обнаружил молодого человека лежащим в тени скалы — ослабшим и умирающим от голода. Грифон подхватил его и отнес в свою пещеру, а потом слетал на дальнее болото за целебными кореньями и травами, которые, как он знал, действуют на людей благоприятно и укрепляюще, хотя сам их никогда не пробовал. От снадобья Младший Каноник быстро ожил: он привстал на ложе и выслушал рассказ Грифона о том, что случилось в городе.

— Знаешь ли ты, — сказало чудище, закончив рассказ, — что был мне очень по вкусу и до сих пор по вкусу?

— Очень рад слышать, — сказал Младший Каноник с обычной учтивостью.

— Сомневаюсь, что ты был бы рад, — возразил Грифон, — если бы как следует понимал суть дела, но теперь мы не станем об этом говорить. Все могло обернуться совсем иначе. Но меня так возмутило то, как с тобой обошлись, что я решил: ты должен наконец-то насладиться заслуженными наградами и почестями. Приляг и поспи хорошенько, а потом я отнесу тебя в город.

Молодой священник услышал эти слова, и его лицо омрачила тревога.

— Пусть мое возвращение в город, — сказал Грифон, — не вызывает у тебя беспокойства. Я там не останусь. Теперь, когда мой восхитительный портрет стоит перед моей пещерой, где я могу сидеть в свое удовольствие и созерцать его благородные черты и великолепные пропорции, я больше не желаю видеть эту обитель трусости и себялюбия.

Младший Каноник успокоился, прилег и задремал. Когда он заснул крепко, Грифон подхватил его и отнес назад в город. Он добрался туда перед самым рассветом и, бережно уложив молодого человека на траву на лужке, где раньше сам отдыхал, улетел обратно. Никто из горожан так и не заметил чудища.

Когда наступило утро и Младший Каноник появился среди горожан, его встретили с поистине необыкновенным энтузиазмом и радушием. Его отвели в дом, где проживал один из сбежавших городских правителей, и каждый старался устроить его поуютнее и позаботиться о его здоровье.

Когда он служил литургию, церковь была полна, так что три старушки — вся его паства по будням в прежние времена — не могли пробиться к лучшим местам, на которых привыкли сидеть. Родители непослушных детей решили перевоспитывать их дома, чтобы избавить Младшего Каноника от хлопотных обязанностей учителя. Младшего Каноника назначили на высшую должность в его церкви, а скончался он в сане епископа.

В первые годы после его возвращения с пустоши горожане хоть и лебезили перед Младшим Каноником как перед человеком, которого положено чтить и уважать, но частенько косились U небо — не летит ли Грифон?

Однако со временем они научились чтить и уважать бывшего Младшего Каноника, не страшась кары за ослушание.

Но они напрасно боялись Грифона. День осеннего Равноденствия давно прошел, однако зверь так ничего и не съел. Младшего Каноника он не мог получить, а ничего другого не хотелось. И вот так, распростершись на земле, не сводя глаз с огромного каменного Грифона, он постепенно зачах и умер. Хорошо, что некоторые горожане так об этом и не узнали.

Если вы однажды окажетесь в этом старом городке, то увидите маленьких грифонов по бокам церкви, но огромного каменного Грифона над дверями больше нет.

Ннеди Окорафор

Порочная Озиома

Пер. М. Тогобецкой

Я присутствовал при том, как Ннеди Окорафор вручали премию за «Кто боится смерти» как за лучший роман, и аплодировал так же громко, как остальные. Она замечательный писатель и при этом сама занимается своим домом в Чикаго и является обладательницей лучших волос на свете.

Двенадцатилетней Озиомы, умеющей говорить с ядовитыми змеями, в родной деревне сторонятся и считают ведьмой. Но однажды с небес спускается огромная змея, и храбрость Озиомы подвергается суровой проверке…

* * *

Для большинства жителей городка Агуатаун Озиома была негодной маленькой девчонкой, чье чистое сердце поглотила тьма два года назад, вскоре после смерти ее отца. Только ее мать могла бы поспорить с этим утверждением, но она была всего лишь четвертой женой мертвого картофельного фермера. Так что никого не волновало, что ее мать там себе думала.

Теперь, в свои двенадцать лет, Озиома часто проводила дни одна, в полном молчании. Люди старались держаться от нее подальше, даже родственники. Все опасались того, что может случиться, если с ней пересечься. Они называли ее ведьмой и колдовским отродьем — а подобные прозвища в ее маленьком городке Агуатаун были свидетельством крайнего презрения и неуважения к его носителю. Конечно же, они никогда не называли ее такими сильными, но дурными словами в лицо — большинство людей ни за что не отважились бы заглянуть глубоко в ее темные карие глаза.

А все из-за необыкновенных способностей Озиомы.

Дело в том, что жители Агуатауна боялись укуса змеи гораздо больше, чем остальные нигерийцы. Хотя городок был старым, дома и здания были выстроены на славу, а лес тщательно контролировался, змеи в округе оставались хозяевами. Они были повсюду, и все, как одна, были смертельно ядовиты. Змеи прятались в кустах и высокой траве, окружавших дома; ночью, когда было мало машин и грузовиков, они благополучно переползали дорогу, и они всегда свободно двигались вдоль тропинок, ведших к источнику через лес.

Можно было, беззаботно смеясь и болтая, идти по тропинке с друзьями, а потом вдруг, забавно споткнувшись, завалиться на бок в траву. И следующее, что видел упавший, — это змея, впившаяся своими клыками ему в лодыжку. Следующее — и последнее, ибо смерть обычно наступала необыкновенно быстро и была довольно мучительной, особенно если это был укус шумящей гадюки или песчаной эфы.

В Агуатауне трудно было сыскать человека, который не потерял бы родственника, друга, одноклассника или врага, погибшего от змеиного укуса. Здесь люди не боялись опасных дорог, вооруженных грабителей или потери банковского счета из-за дефолта. Здесь люди боялись змей.

А Озиома со змеями разговаривала.

Те, кому довелось услышать, как она делала это два года назад, не могли не говорить об этом. Из-за этого происшествия, считали они, у нее «почернело сердце»: ведь как можно общаться со змеями и не стать порочным?

Тогда на картофельное поле ее дяди заползла змея, она вилась вокруг него, пока он наклонялся в клубням. А когда он обернулся, то оказался лицом к лицу с демоном в коричневом капюшоне — коброй. Озиома в этот момент выходила из дома с бутылкой оранжевой фанты в руке.

К этому моменту она уже два дня ни с кем не говорила.

— Она была в одном из этих своих настроений, — позже объяснял ее дядя старейшинам, расспрашивавшим о происшествии. Прошел всего месяц со смерти ее отца, и люди еще не начали ее избегать.

— Нет! — крикнула Озиома, когда увидела своего дядю лицом к лицу с коброй.

Она бросила фанту и побежала к нему. К счастью, ни дядя, ни кобра не пошевелились. Свидетель сообщил, что дальше она встала на колени и приблизила свое лицо прямо к морде змеи. Ее дядя стоял плечом к плечу с ней, оцепеневший от ужаса.

— Она… змея… коснулась ее губ своим языком, пока девочка шептала ей что-то, — позже говорил ее дядя старейшинам, содрогаясь от отвращения. — Я был совсем близко, но не смог понять ни слова.

Старейшины слушали с таким же отвращением. Один отвернулся в сторону и сплюнул.

Никто не понял, что именно, но что-то Озиома определенно сказала, потому что змея в тот же момент опустилась на землю и уползла прочь.

Озиома повернулась к дяде, улыбаясь от облегчения — впервые с тех пор, как не стало ее отца. Она так по нему скучала. Показать наконец способность, о которой знали лишь родители — да и они видели это всего пару раз, хотя Озиома умела это всю жизнь, — было захватывающе. А использовав ее для спасения своего дяди, который был так похож на отца, Озиома почувствовала, как наконец расходятся тучи, закрывшие ее сердце, и как в него снова проникает солнечный свет. Она любила дядю так же, как и остальных родственников — по-своему, незаметно для окружающих.

Но дядя не улыбнулся в ответ.

Напротив, к ее удивлению, он нахмурился и посмотрел на нее таким взглядом, под каким увял бы самый сильный и горделивый цветок.

Озиома сжалась, прячась от его взгляда, быстро поднялась с земли и торопливо пошла домой. После этого происшествия дядя и слова не сказал своей племяннице, этой «нечистой заклинательнице змей».

Зато он рассказал, что́ она натворила, старейшинам и некоторым своим друзьям, делая акцент на том, как собирался разрубить змею пополам, когда вдруг явилась его племянница и стала общаться с этой тварью как с лучшим другом. Потом эти люди рассказали другим, а те — следующим. Вскоре все в Агуатауне знали об Озиоме и ее порочных привычках. Все говорили, что так и думали. Девочки из бедной семьи без отца часто предрасположены к колдовству, говорили они.

Но как бы то ни было, когда, плюясь ядом, с огромного хлопкового дерева посреди деревни спустилась кобра, догадываетесь, к кому они обратились?

Озиома стояла около большого котла с бурлящей красной похлебкой, напевая себе под нос. Ее мать болтала с тетей где-то в комнате. Плеер девочки был подключен к каким-то старым колонкам и играл афробит, который так любил ее отец. Снаружи гремел гром и вот-вот должен был начаться дождь, но ее это не волновало. Озиома готовила — она обожала это делать с тех пор, как мать научила ее три года назад. Готовя, она чувствовала себя самостоятельной и главной — она чувствовала себя взрослой.

Озиома аккуратно нарезала лук, приправила им нежное, плотное совершенство алых помидоров, встряхнула смесь тимьяна, красного перца, соли и карри и восхитилась сочной яркостью зелени. Она принесла и порезала половину цыпленка, которую посолила, поперчила и запекла. А теперь девочка напевала и медленно помешивала содержимое котла, чтобы добавленный в похлебку цыпленок не распался на волокна.

— Озиома!

Ее взгляд, до этого момента отсутствующий, словно она бродила где-то в параллельном мире вкусной еды, мгновенно обрел резкость. Озиома моргнула, заметив в окне одноклассника, Афама. Он был одним из немногих, кто не называл ее «целовальщицей змей». А однажды он даже попросил ее научить его говорить со змеями. Она всерьез задумалась об этом, но потом все же отказалась: змеи могут быть очень коварными, они далеко не всегда делают то, о чем ты их просишь. Они не кусали ее, Озиому, а вот Афама укусить могли — без особой на то причины: змеям нравилось проверять человеческую кожу на прочность.

Озиома вопросительно подняла брови, глядя на Афама. Сегодня она была не в настроении с кем-то разговаривать — хотелось просто готовить.

— Пойдем! — сказал взволнованно Афам, не дождавшись ответа, нетерпеливо повторил: — Пойдем же! Скорее!

По этому нетерпению в его голосе Озиома все поняла. И еще — по собственному ощущению. Она выпустила ложку из рук, и та утонула в густой красной похлебке.

Озиома выскочила из двери, не потрудившись надеть сандалии. Воздух был тяжелым и влажным — он как будто давил на ее кожу.

Она бежала за Афамом: мимо дома тетушки Нвадубы, где та однажды отшлепала ее за недостаточно громкое приветствие. Мимо дома мистера и миссис Ифир, пожилой пары, — им нравилось выращивать цветы во время сезона дождей и не нравилось, когда Озиома подходила к ним слишком близко. Мистер Ифир сидел на крыльце перед своими тигровыми лилиями и с подозрением смотрел на то, как она бежит. Мимо дома дяди. Дальше. Через картофельное поле, где она спасла его от кобры. И наконец, вверх по дороге в центр города, к месту для собраний под огромным хлопковым деревом, тянувшим свои ветки высоко в небо.

Афам остановился, переводя дыхание.

— Вот, — сказал он, показывая пальцем, потом резко развернулся и убежал за угол ближайшего дома и стал оттуда осторожно выглядывать.

Озиома повернулась лицом к дереву, как раз когда начался дождь.

Толстые гладкие ветки и корни дерева образовали идеальное место для сидения в виде фигуры из двух пауков, больший из которых забрался вверх ногами на меньшего. По выходным люди частенько собирались вокруг этого дерева, чтобы поспорить, побеседовать, выпить, покурить или сыграть в карты, сидя на ветках.

Озиома нахмурилась. Прогремел раскат грома, и сверкнула молния. Это, пожалуй, было самое неподходящее место для того, чтобы пережидать грозу: мало того что огромное дерево было прекрасной мишенью для молний — оно еще к тому же считалось известным убежищем добрых и злых духов, в зависимости от дня (по крайней мере, большинство жителей городка считали его таковым).

А сегодня на нем, судя по всему, прятался еще кое-кто.

Озиома стояла, пытаясь оценить обстановку и понять, что делать дальше, и большие теплые капли дождя, которые падали на нее с небес, казались ей слезами ламантина.

Стручки с семенами на дереве созрели и лопались один за другим. Пушистые желтые семена пружинили вниз вместе с каплями дождя — словно прозрачные пузырьки. Вокруг дерева стояли шесть мужчин в коротких штанах, майках и сандалиях. Они были неподвижны, как само дерево.

Все, кроме одного.

Мужчина извивался в красной глине, которая быстро превращалась в жидкое месиво, очень похожее на оставленную Озиомой на огне похлебку. Он ужасно кричал и пытался выцарапать себе глаза.

Озиома поймала взгляд своего старшего брата. Сын второй жены отца, он всегда отворачивался при виде девочки и переходил на другую сторону улицы. Сейчас он стоял, неподвижный как камень, рядом с корчившимся на земле человеком. Озиома не позволяла себе слишком внимательно присматриваться к тому, кто кричал от боли на земле: она бы его обязательно узнала, а сейчас это было ни к чему. Она посмотрела вверх, на дерево, и почувствовала, как сердце у нее замерло и ухнуло в пятки, а потом — как тело наполняется адреналином.

Озиома моргнула, чтобы смахнуть с ресниц дождевые капли, — она не верила собственным глазам.

Не может быть!

Но все так и было. Прямо как в тех историях, которые любила рассказывать местная сказительница дибиа.

Между верхними ветками дерева болталась огромная цепь — она свисала прямо из облаков. От дождя она выглядела черной. Озиома знала, что она сделана из чистейшего, прочнейшего железа, которое не под силу согнуть никакому кузнецу. Она была древнее самого времени, эта лестница богов.

И по этой лестнице что-то спустилось с небес на землю.

— Сколько? — тихим голосом спросила Озиома, обращаясь к ближайшему мужчине. Это был Сэмми, еще один ее брат, переставший разговаривать с ней после случая с коброй. Она боялась, что он не услышит ее из-за дождя, но не могла рисковать, говоря громче.

— Одна, — прошептал он, с его губ капала вода. — Очень, очень большая! Огромная! Под корнями.

Озиома чувствовала, что они все смотрят на нее. Все. И каждый мечтает, надеется, молится, что она вытащит их из этого. Все эти люди, которые все это время не замечали ее — отказывались замечать. Озиоме невыносимо захотелось вернуться к своей идеальной похлебке и забыть обо всем, что здесь происходит.

Она увидела существо в переплетении корней. По крайней мере — часть этого существа.

Да, ей придется быть очень убедительной. Очень.

Змея была как минимум вдвое больше обычного человека — она совершенно точно могла подняться лицом к лицу с Озиомой, и ей абсолютно ничего не стоило плюнуть ядом в глаза девочки. Плюющая кобра. Ее сильнейший яд будет жечь словно кислота. И жертва умрет не сразу: жертва ослепнет на много дней и умрет только потом в страшных мучениях.

Однако всем местным жителям отлично известно, что плюющая кобра плохо видит. И если застыть на месте и сохранять неподвижность, она не сможет отличить человека от дерева. В Агуатауне об этом знали абсолютно все. Поэтому стоило ей плюнуть в глаза кому-то одному, заставляя его корчиться от боли в грязи, остальные мгновенно замирали.

Мать Озиомы рассказывала ей, что в младенчестве Озиома ела землю и играла с листиками и жуками. «Может быть, поэтому ты можешь говорить на змеином языке. Ты обожала ползать на животе, как они», — говорила мать.

Возможно, так оно и было.

Но в любом случае, даже еще не видя этой змеи, Озиома откуда-то знала не только то, что это именно плюющая кобра, но и то, что она не такая, как другие.

Очень медленно Озиома продвигалась вперед. Змея наблюдала за ней из-за корней. И вот она медленно выскользнула наружу. Морда у нее была отстраненной — как лицо старого человека себе на уме, который долго жил и много видел: и войны, и мирные времена. Бисеринки дождя сыпались вдоль ее головы и длинного могучего тела.

— Озиома, что ты будешь делать? — прошептал ее брат.

— Тихо, — сказала она.

«Они вспоминают мое имя, только когда приходят чудовища, — сердито подумала Озиома. — Сейчас у них в глазах страх — и я его отчетливо вижу, потому что они наконец-то смотрят на меня!»

Озиома стояла под дождем в пяти футах от жуткого существа, глядя ему прямо в глаза, ее джинсовые шорты и красная майка насквозь промокли. Вокруг замерли люди — они боялись пошевелиться и словно вросли в землю.

Глаза змеи были золотыми, а тело отливало травянисто-зеленым, а не красно-коричневым, как обычно у плюющей кобры. Она медленно поднялась и раскрыла капюшон, который тоже был зеленым, но чуть более светлого оттенка. Держа верхнюю половину туловища вертикально, она плавно скользнула ближе — такой маневр довольно труден для большинства кобр.

Озиоме захотелось закричать и как можно скорее убежать прочь отсюда.

Но было слишком поздно.

Змея уже прямо перед ней. Она плюнет яд в глаза Озиоме раньше, чем та успеет убежать.

И ведь Озиома сама сюда пришла. Чтобы спасти людей, — людей, которые ее ненавидели.

Ее отец сделал бы то же самое. Однажды он встал против вооруженных грабителей, которые хотели обворовать магазин. Он единственный оказался достаточно храбрым, чтобы крикнуть на этих дураков, — грабители оказались подростками и даже не осмелились воспользоваться мачете, которыми всем угрожали.

Дождь блестящими каплями покрывал чешуйчатую голову змеи, но ни один из стручков не упал на нее. Когда она заговорила, ее голос был похож на голос любой другой змеи — он проникал прямо в голову Озиоме, когда другие воспринимали его как шипение.

«Отойди. Я хочу это дерево. Оно мне нравится. Оно мое».

— Нет, — ответила Озиома вслух. — Это дерево принадлежит моему городу. Его жителям. Это мои… родные.

Кобра просто посмотрела на нее — ее лицо, как и морда любого другого животного, не выражало эмоций.

«Тогда я убью тебя и всех человеческих существ вокруг. Они не смогут оставаться неподвижными всегда».

— Это мой дом, — сказала Озиома. — У меня больше ничего нет. Они меня ненавидят, и я сама ненавидела их не раз и не два. Но я всегда буду любить их. Я не позволю тебе навредить еще кому-то!

Озиома могла тихонько читать свои любимые книги. Она могла стоять в полном одиночестве, чувствуя себя изгоем, когда одноклассники играли все вместе и подчеркнуто ее не замечали. Она могла тосковать по любви своих братьев, теток, дядьев и кузенов. Она могла смотреть в зеркало и мечтать хоть раз улыбнуться с легкостью. И она могла плакать и плакать о своем покойном отце.

Но она не могла вынести даже мысли о том, что это чудовище убьет всех этих людей.

Огромная змея вперила свой взгляд прямо в лицо девочки. Та задрожала, но не отвела глаза. Нельзя было отводить глаза!

Морда змеи медленно, постепенно, угрожающе придвинулось к ее лицу. Змея смотрела неотрывно, она пахла остро и сладко, как цветы, выросшие на химических отходах.

Озиома чувствовала, как внутри рождается истошный крик. Ее кожу покалывало, а капавший на спину дождь казался кровью.

Но она не двигалась с места и не отводила глаза.

«Кто ты?»

— Озиома.

«Кто они?»

— Мой народ.

«Они тебя ненавидят».

Озиома уклончиво ответила:

— И тем не менее.

«Ты не выказываешь уважения. Даже сейчас ты смотришь мне в глаза. Даже сейчас ты говоришь со мной. А ведь я могу сжечь твой мозг и превратить его в трясущееся желе, заставив тебя прочувствовать боль каждой клеточкой твоего тела!»

— П-почему ты хочешь наше дерево?

«Я забираю то, что выбираю. Вот как жизнь этого человека».

Озиома не обернулась посмотреть на человека, который, вероятно, уже даже не чувствовал боли.

Она продолжала удерживать взгляд змеи. Почему-то у нее было такое чувство, что, отпусти она этот взгляд, все будет кончено.

— Но ты пришла с неба.

«Это дерево очень высокое. Оно дотрагивается до мира духов. Я хочу его».

Они смотрели друг другу в глаза.

Сколько минут Озиома стояла там, глядя в душу этого чудовища? Все еще падали теплые капли дождя.

Краем глаза Озиома видела людей. Как долго они еще смогут не двигаться?

«Ты больше похожа на меня, чем на них. Отойди. Дай мне расправиться с ними, когда они зашевелятся».

— Я буду драться с тобой, — твердо сказала Озиома.

Но чем дольше они смотрели друг на друга, тем сильнее Озиома чувствовала, как ускользают от нее мужество и силы.

«У тебя нет яда».

— У меня есть руки.

«Это будет очень короткий бой, дитя».

— Я не дитя, — сердито сказала она, внезапно почувствовав прилив решимости. — Мне двенадцать лет, и мой папа умер.

Змея медленно подобралась ближе, ее безгубая пасть теперь касалась лица Озиомы. Даже под теплым дождем ее кожа казалась сухой и прохладной.

«Если даже не дитя — ты всего лишь слабый человек!»

Змея резко толкнула девочку, и та невольно подалась назад, скользя ногами по хлюпающей грязи. Тварь была плотной и тяжелой, она была миллионом фунтов мощных мышц, прицепленных к небу.

Вся сила вытекла из Озиомы, словно вода из разбитой посуды. Она нарушила их визуальный контакт. Она проиграла. Ей конец. Им всем конец.

Озиома уже вдавила пятку в грязь, готовясь бежать.

Дождь заканчивался.

Озиома глянула на небо — ливень превратился в легкую изморось. Вдруг облака над деревом разошлись — и даже змея посмотрела наверх. Люди, стоявшие в оцепенении уже много минут, воспользовались шансом на спасение. Некоторые спрятались за деревьями, другие за домами и ближайшими кустами.

К тому времени вокруг собралось много горожан, они наблюдали за происходящим со смесью любопытства и ужаса.

Только Озиома оставалась на том же месте, глядя, как и змея, наверх, в просвет между облаками.

Что-то двигалось сквозь дождь по спирали, словно рыбка сквозь коралл.

У «рыбки» было тело змеи, сильный женственный торс и обычное лицо рыночной торговки.

Озиома упала на колени, широко открыв рот, а несколько людей ахнули, они показывали пальцами и кричали имя приближавшейся богини.

— Айдо-Хведо! Это Айдо-Хведо!

— О господи, Озиома рассердила богиню!

Дождь закончился, и вокруг Айдо-Хведо засияла радуга. Облака поспешно разбежались, как псы, при ее приближении. Радуга выросла и стала аркой над деревом.

Богиня подлетела к цепи, взяла ее одной рукой и пустила по ней волну до самого верха дерева. Она обернула свое зелено-коричневое тело вокруг одной из самых тоненьких веточек и выгнулась в сторону, чтобы получше разглядеть Озиому. Ее верхняя темно-коричневая половина туловища двигалась со змеиной мощью и уверенностью, а большая грудь перекатывалась как волны океана.

— Это хорошее дерево, — сказала она глубоким голосом, который наверняка донесся до всех людей в округе, прятавшихся, наблюдавших и слушавших. Она посмотрела на чудовищную змею — и та немедленно вернулась на дерево и начала подниматься.

Озиома облегченно выдохнула и медленно встала.

Поравнявшись с Айдо-Хведо, тварь нагнулась поближе и заговорила с богиней. Озиома слышала ее шепот, но была слишком далеко, чтобы разобрать слова.

Змея замолчала и уставилась на Озиому.

— Озиома Угочикву Мбагву, ты знаешь, кто это? — спросила Айдо-Хведо.

— Нет, — сказала Озиома.

— Это Экемини, и он из моего народа, — рассмеялась богиня, и радуга в небе увеличилась, заливая все вокруг медово-золотым, мандариновым, нежно-розовым, морским голубым и древесно-зеленым. — А мой народ могуществен и порядком… непредсказуем. Ты знаешь, как тебе повезло, что ты еще жива?

— Я не хотела, чтобы он убил кого-то еще, — сказала Озиома, стараясь, чтобы голос звучал как можно тверже. Она махнула в сторону человека, лежащего на земле, — он уже не шевелился. Озиома так и не разглядела его лица, но это было не важно: в городке не было ни одного человека, которого она бы не знала и который бы не знал ее.

Богиня ничего не сказала, оценивающе глядя на Озиому. Озиома стояла прямо. Она только что десять минут смотрела в глаза смерти. Даже богиня понимала это. Озиома сама себя чувствовала богиней. Что такое смерть?

Озиома твердо встретила взгляд богини, но из уважения опустила глаза. Отец учил ее, что она должна всегда, всегда, всегда уважать старших. А кто может быть старше богини?

— Он говорит, что ты произвела на него впечатление, — сказала Айдо-Хведо.

«Он выбрал забавный способ это продемонстрировать, — подумала девочка. — Разве он не собирался меня убить?!»

Но, разумеется, она не произнесла этого вслух. Лучше было не говорить богине, что она думала о твари, только что убившей одного из ее соплеменников.

Озиома все еще почтительно смотрела в землю, как вдруг что-то упало в грязь перед ней. Она невольно охнула, нагнулась, подняла это и вымыла в ближайшей луже. И поднесла к глазам.

Кусок чистого золота в форме дождевой капли. В свете божественной радуги он светился. Еще один слиток упал, потом еще. Ни один не попал в Озиому, не ударил ее, а тело погибшего, лежащего на земле, усыпали сотни маленьких золотых капель.

Богиня взмыла вверх по огромной железной цепи прежде, чем прекратился дождь из чистого золота.

К этому моменту люди бегали вокруг Озиомы, собирая щедрые дары Айдо-Хведо в карманы и изредка касаясь плеча Озиомы. Уважение, благоговение, просьба о прощении и понимание — все это содержали в себе их бессловесные прикосновения.

Озиома тоже собрала свою часть золотых капель, когда убедилась, что змея и богиня исчезли.

В следующие семьдесят пять лет в Агуатауне не было ни одного случая нападения змей на человека. До тех пор пока маленький мальчик по имени Нвокеджи, говоривший с орлами, не искусил судьбу.

Но это уже совсем другая история.

Нил Гейман

Жар-птица

Пер. А. Аракелова

Я впервые встретил подобную птицу в работах Э. Несбит. Эту историю (в стиле выдающегося американского писателя Р. А. Лафферти) я написал на 18-летие моей дочери Холли. Надеюсь, тебе понравится.

Светляки, рыбы-дельфины, запеченные бока единорога… Члены Эпикурейского клуба пробовали все на свете. Или не все?..

* * *

Ребята в Эпикурейском клубе состояли тогда бедовые и небедные. И погулять не дураки. Было их пятеро:

Огастес ДваПера Маккой, человек-гора — габаритами с троих, евший за четверых, пивший за пятерых. Прадед его основал Эпикурейский клуб на деньги от тонтины[2], в которой постарался забрать все — традиционным способом.

Профессор Мандалай, нервный коротышка, серый, как призрак (может, он и был призрак: в мире случались вещи и постраннее), который пил только воду и ел кукольные порции с тарелок не больше блюдечка. Впрочем, гурман — не обязательно обжора, а Мандалай постигал самую суть всякого блюда, что перед ним ставили.

Вирджиния Бут, ресторанный критик, некогда писаная красавица, которая ныне превратилась в роскошную величественную развалину и своей разваленностью упивалась.

Джеки Ньюхаус, потомок (сомнительным манером) великого любовника, гурмана, скрипача и дуэлянта Джакомо Казановы. Как и его знаменитый родственник, Джеки Ньюхаус разбил немало сердец и отведал немало деликатесов.

И наконец, Зебедия Т. Кроукоростл, единственный эпикуреец-банкрот: он вваливался на собрания клуба с бутылкой дешевого пойла в бумажном пакете, небритый, без шляпы и без пальто, а зачастую не то чтобы даже в рубашке, но ел с аппетитом, которого хватило бы с лихвой на всех.

Слово взял Огастес ДваПера Маккой.

— Мы перепробовали уже все, что можно, — сказал Огастес ДваПера Маккой, и в голосе его сквозили печаль и горечь. — Отведали мясо стервятников, ели кротов и крыланов.

Мандалай сверился с блокнотом:

— На вкус стервятник напоминает протухшего фазана. Крот — трупного червя. Крылан по вкусу — точь-в-точь как упитанная морская свинка.

— Пробовали совиного попугая, мадагаскарскую руконожку и гигантскую панду…

— М-м-м, жареная отбивная из пандятины, — вздохнула Вирджиния Бут и сглотнула слюну.

— Даже кое-какие давно вымершие виды случались у нас на столе, — продолжал Огастес ДваПера Маккой. — Мы ели быстрозамороженную мамонтятину и мясо гигантского ленивца из Патагонии.

— Жаль, что мамонт был лежалый, — вздохнул Джеки Ньюхаус. — Зато понятно, отчего эти волосатые слоны так скоро закончились — люди быстренько их распробовали. Я, конечно, ценитель изысканных блюд, но в тот раз с первого же куска мои мысли обратились к канзасскому шашлычному соусу, и будь эти ребрышки посвежее…

— Не вижу ничего страшного в том, что он полежал во льду пару тысяч лет, — заметил Зебедия Т. Кроукоростл. Он оскалился, обнажив кривые, но все же острые и крепкие зубы. — Но если всерьез говорить о вкусном, правильный выбор — мастодонт, без вариантов. За мамонтов люди брались, когда не могли достать мастодонта.

— Мы ели кальмаров, гигантских кальмаров, необозримых кальмаров, — говорил Огастес ДваПера Маккой. — Мы ели леммингов и тасманских тигров. Мы ели шалашников, овсянок и павлинов. Мы ели рыбу-дельфина (которая не то же, что млекопитающее дельфин), гигантскую морскую черепаху и суматранского носорога. Мы ели все, что можно съесть.

— Глупости. Еще сотен блюд мы не пробовали, — заявил профессор Мандалай. — Даже тысяч. Ну, вспомнить хотя бы, сколько тысяч видов жуков мы пока обходили вниманием.

— Ой, Мэнди, — вздохнула Вирджиния Бут. — Отведав одного жука, считай, что знаешь вкус всех. А мы перепробовали сотни видов. И только навозники хоть чем-то порадовали.

— Нет, — возразил Джеки Ньюхаус. — Там все дело в навозных катышках. Сами жуки были совершенно невыдающиеся. И все же я с тобой согласен. Мы покорили вершины гастрономии и промерили бездны дегустации. Мы стали космонавтами, исследователями вселенных наслаждения и миров вкуса, которые другим и не снились.

— Так, так, так, — сказал Огастес ДваПера Маккой. — Вот уже более полутора веков раз в месяц происходит заседание клуба — так было при моем отце, моем деде и моем прадеде. Но теперь, боюсь, мы вынуждены прервать традицию, ибо не осталось ничего, что мы или наши предшественники не употребили бы в пищу.

— Жаль, что меня тут не было в двадцатые, — посетовала Вирджиния Бут, — когда в меню разрешили включить человечину.

— Только после электрического стула, — напомнил Зебедия Т. Кроукоростл. — Продукт уже был наполовину зажарен, сплошь обуглился и хрустел. После этого среди нас не осталось любителей «длинной свиньи»[3] — был один, обладавший природной склонностью, но он все равно не задержался надолго.

— Ой, Корости, зачем делать вид, будто ты сам при этом присутствовал? — зевнула Вирджиния Бут. — Ты еще не настолько стар, любому же ясно. Тебе не дашь больше шестидесяти, даже учитывая неспокойное время и жизнь на улице.

— Да, времечко выдалось еще то, — согласился Зебедия Т. Кроукоростл. — Впрочем, не обольщайся. Так или иначе, осталась куча всего, что мы еще не ели.

— Назови хоть что-нибудь, — сказал Мандалай, нацелив острие карандаша на блокнот.

— Ну, есть такая жартаунская жар-птица, — сказал Зебедия Т. Кроукоростл и обнажил в ухмылке свои кривые, но острые зубы.

— Никогда о такой не слышал, — заметил Джеки Ньюхаус. — Ты ее выдумал.

— А я вот слышал, — сказал профессор Мандалай. — Правда, в другом контексте. Кроме того, она мифическая.

— Единороги тоже мифические, — напомнила Вирджиния Бут, — но, боже, запеченный бок единорога в тартаре был весьма недурен. Слегка отдавал кониной и немного козлятиной, но каперсы и сырые перепелиные яйца сильно поправили дело.

— В старых записях Эпикурейского клуба вроде упоминалась жар-птица, — сказал Огастес ДваПера Маккой. — Но что конкретно, я уже не помню.

— А там не говорилось, какой у нее вкус? — спросила Вирджиния.

— Кажется, нет, — нахмурился Огастес. — Надо будет покопаться в анналах.

— Не надо, — сказал Зебедия Т. Кроукоростл. — Это было в обгоревших томах. Все равно ничего не разберешь.

Огастес ДваПера Маккой почесал голову. У него действительно имелись два пера, воткнутых в узел тронутых сединой волос на затылке — некогда перья были золотыми, но теперь походили на пучки желтого мочала. Перья достались ему еще в детстве.

— Жуки, — встрепенулся профессор Мандалай. — Я как-то посчитал, что если человек — я, к примеру, — будет пробовать по шесть видов насекомых ежедневно, то на исследование всех известных науке жуков уйдет двадцать лет. А за эти двадцать лет новых видов наоткрывают еще на пять лет дегустации. Эти пять лет добавят еще два с половиной года занятости, и так далее, и так далее. Парадокс неисчерпаемости. Я назвал его «Жуком Мандалая». Правда, необходимо, чтобы человеку нравилось есть жуков, — прибавил он. — Иначе процесс будет очень неприятным.

— Не вижу ничего страшного в том, чтобы есть жуков, если это правильные жуки, — ответил Зебедия Т. Кроукоростл. — Я вот в последнее время запал на огневок. Видимо, есть в них какие-то витамины, которых мне не хватает.

— К жукам скорее относятся светляки, нежели огневки, — заметил Мандалай, — но и тех и других при всем желании не отнесешь к съедобным.

— Они, может быть, и не слишком съедобны, — возразил Кроукоростл, — зато хороши как закуска, которая готовит тебя к настоящей еде. Пожарю-ка себе огневок с гаванским перчиком… мням.

Вирджиния Бут была исключительно практичной женщиной.

— Допустим, мы захотим попробовать эту жартаунскую жар-птицу. Где она водится?

Зебедия Т. Кроукоростл поскреб недельную щетину, оккупировавшую его подбородок (длиннее она не становилась: у недельной щетины нет такого обыкновения).

— Я бы, например, — сказал он, — в июльский полдень направился в Жартаун, нашел бы уютное местечко — скажем, кофейню Мустафы Строхайма — и ждал бы жар-птицу. Затем поймал бы ее традиционным способом и традиционным же способом приготовил.

— А как ее ловят по традиции? — спросил Джеки Ньюхаус.

— Так же, как твой знаменитый предок ловил перепелов и глухарей, — ответил Кроукоростл.

— В мемуарах Казановы вообще не говорится о ловле перепелов, — сказал Джеки Ньюхаус.

— Твой предок был занятым человеком, — объяснил Кроукоростл. — Не мог же он записывать все подряд. Но перепелов Казанова браконьерил неплохо.

— Кукурузные зерна и сушеная черника, пропитанная виски, — сказал Огастес ДваПера Маккой. — Мой папаша всегда делал так.

— И Казанова тоже, — кивнул Кроукоростл. — Только мешал ячмень с изюмом, вымоченным в коньяке. Он сам меня научил.

Джеки Ньюхаус пропустил мимо ушей это заявление. Почти все заявления Зебедии Т. Кроукоростла запросто пропускались мимо ушей. Впрочем, Джеки Ньюхаус все же спросил:

— А где кофейня Мустафы Строхайма в Жартауне?

— Там же, где и всегда: третья улочка от старого рынка в квартале Жартаун, не доходя до старой сточной канавы, которая некогда была арыком, но если выйдешь к ковровой лавке Одноглазого Хайяма, значит, ты пропустил нужный поворот, — начал Кроукоростл. — Судя по вашему недовольству, вы ожидали не столь подробного и конкретного описания. Я понял. Кофейня — в Жартауне, Жартаун — в Каире, Каир — в Египте и был там всегда. Ну, или почти всегда.

— А кто оплатит поездку в Египет? — спросил Огастес ДваПера Маккой. — И кто туда поедет? Хотя стоп, я уже знаю ответ, и он мне очень не нравится.

— Ты и оплатишь, Огастес, а поедем мы все, — все же озвучил малоприятный ответ Зебедия Т. Кроукоростл. — Вычти из наших членских взносов. Я же захвачу кухонную утварь и фартук.

Огастес знал, что Кроукоростл не платил членские взносы с незапамятных времен, но Эпикурейский клуб покрывал недостачу: Кроукоростл состоял в клубе еще во времена Огастесова отца. Огастес лишь спросил:

— Когда выезжаем?

Кроукоростл вперил в него безумный глаз и разочарованно потряс головой.

— Ну Огастес, — сказал он. — Мы едем в Жартаун ловить жар-птицу. Когда мы выезжаем?

— В жаркий день, — пропела Вирджиния Бут. — Дорогие мои, мы выезжаем в любой жаркий день.

— У вас еще есть надежда, барышня, — сказал Зебедия Т. Кроукоростл. — Отправляемся в воскресенье. Через три воскресенья, считая от этого. Поедем в Египет. Проведем там несколько дней, поймаем неуловимую жартаунскую жар-птицу и поступим с ней традиционно.

Профессор Мандалай тускло моргнул:

— Но, — начал он, — в понедельник у меня занятия. По понедельникам я веду мифологию, по вторникам даю уроки чечетки, а по средам обучаю деревообработке.

— Пусть твои классы возьмет помощник, Мандалай. Ах, Мандалай! В понедельник ты будешь охотиться на жар-птицу, — сказал Зебедия Т. Кроукоростл. — Сколько профессоров в мире могут сказать о себе такое?

В следующие три недели все члены клуба один за другим навестили Кроукоростла, чтобы обсудить предстоящее путешествие и поделиться дурными предчувствиями.

Зебедия Т. Кроукоростл не имел постоянного места жительства. Однако существовал перечень мест, где его можно было найти, если вам в голову взбредало искать. Рано утром он спал на автовокзале — там были удобные скамьи, а транспортная полиция смотрела на его ночевки сквозь пальцы; в послеполуденную жару он прохлаждался в парке, среди статуй давно забытых генералов, в компании алкашей, пьянчуг и торчков, где в обмен на содержимое их бутылок делился своими откровениями эпикурейца, каковые всегда выслушивались уважительно, хоть и не всегда с восторгом.

Огастес ДваПера Маккой разыскал Кроукоростла в парке — Огастес пришел с дочерью, Холлиберри БезПера Маккой. Она была маленькой девочкой, но умом обладала острым, как зубы акулы.

— Знаешь, — сказал Огастес ДваПера Маккой, — все это кажется мне знакомым.

— Что — это? — не понял Зебедия.

— Все. Путешествие в Египет. Жар-птица. Как будто я об этом уже слышал.

Кроукоростл лишь кивнул. Он жевал что-то хрустящее из бумажного пакета.

Огастес продолжал:

— Я просмотрел подшивку анналов Эпикурейского клуба. Сорок лет назад жар-птица упоминалась в одном указателе, но больше ничего узнать не удалось.

— Почему? — шумно сглотнув, поинтересовался Зебедия Т. Кроукоростл.

Огастес ДваПера Маккой вздохнул.

— Я нашел страницу в анналах, — сказал он, — но ее выжгло, а потом в клубе началась полная неразбериха.

— А вы едите светлячков из пакета, — сказала Холлиберри БезПера Маккой. — Я заметила.

— Совершенно верно, мисс, — кивнул Зебедия Т. Кроукоростл.

— А ты помнишь ту смуту, Кроукоростл? — спросил Огастес.

— Разумеется. — Кроукоростл важно кивнул. — И тебя тоже помню. Тогда тебе было столько же, сколько юной Холлиберри сейчас. Что же до смуты, то вот она есть, а вот ее нет. Это как закат и рассвет.

В тот же день ближе к вечеру Джеки Ньюхаус и профессор Мандалай нашли Кроукоростла за железнодорожной насыпью. Тот жарил что-то в консервной банке над угольным костерком.

— Что готовишь, Кроукоростл? — спросил Джеки Ньюхаус.

— Еще угля, — сказал Кроукоростл. — Очищает кровь, возвышает дух.

На дне банки дымились почерневшие щепки липы и гикори.

— И что, ты будешь это есть, Кроукоростл? — спросил профессор Мандалай.

Вместо ответа Кроукоростл лизнул пальцы и выудил из банки уголек. Тот шипел и плевался в его хватке.

— Хороший фокус, — признал профессор Мандалай. — У огнеглотателей научился?

Кроукоростл закинул уголек в рот и разжевал старыми кривыми зубами.

— У них, — сказал он. — У них.

Джеки Ньюхаус откашлялся.

— Я хотел бы признаться, — сказал он, — что у нас с профессором Мандалаем весьма дурные предчувствия касательно предстоящего путешествия.

Кроукоростл дожевал уголь.

— Слегка остыло, — сказал он. Вынув из костра ветку, он откусил ее огненно-оранжевый кончик. — Так-то лучше.

— Это иллюзия, — сказал Джеки Ньюхаус.

— Ничего подобного, — строго возразил Зебедия Т. Кроукоростл. — Это колючий вяз.

— У меня очень дурные предчувствия, — продолжал Джеки Ньюхаус. — Мне от предков достался развитый инстинкт самосохранения — тот самый, что заставлял их трястись на крыше или прятаться под водой, в каком-то шаге от служителей закона и благородных господ, у которых имелись оружие и причины для недовольства, — и этот инстинкт твердит, что мне лучше не ехать в Жартаун.

— Я преподаватель, — сказал профессор Мандалай, — а посему лишен столь развитых чувств, какие присущи людям, коим не выпадало проставлять оценки в контрольных, да благословят их небеса, даже не читая. И все же я нахожу нашу затею чрезвычайно подозрительной. Если жар-птица так вкусна, почему я о ней раньше не слышал?

— Да слышал, старина. Слышал, — сказал Зебедия Т. Кроукоростл.

— К тому же я великолепно разбираюсь в географической науке, от Талсы, штат Оклахома, до Тимбукту, — продолжал профессор. — Но ни в одной книге я не встречал упоминания о Жартауне в Каире.

— Упоминания? Ты же сам это преподавал, — отозвался Кроукоростл, поливая дымящийся кусок угля острым перечным соусом и отправляя его в рот.

— Я не верю, что ты правда их ешь, — произнес Джеки Ньюхаус. — Но мне даже наблюдать за этим фокусом неуютно. Видимо, мне пора.

И он ушел. Профессор Мандалай ушел вместе с ним: человек этот был так сер и призрачен, что его присутствие всегда находилось под большим вопросом.

В предрассветный час Вирджиния Бут споткнулась о Зебедию Т. Кроукоростла, отдыхавшего под дверью. Она возвращалась из ресторана, о котором надо было написать отзыв. Вышла из такси, споткнулась о Кроукоростла и растянулась. Приземлилась поблизости.

— Ух ты, — сказала она. — Ничего себе полет, а?

— Именно так, Вирджиния, — согласился Зебедия Т. Кроукоростл. — У тебя, часом, не найдется спичек?

— Спичек? Да, где-то были. — Она принялась рыться в сумочке, очень большой и очень коричневой. — Вот, нашла.

Зебедия Т. Кроукоростл извлек бутылочку пурпурного метанола и перелил его в пластиковую чашку.

— Метиловый? — удивилась Вирджиния Бут. — Зебби, я как-то не думала, что ты любитель метилового спирта.

— А я и не, — сказал Кроукоростл. — Паршивая штука. Гноит кишки и убивает вкусовые сосочки. Но в это время суток проблематично найти другую горючую жидкость.

Он зажег спичку и поднес ее к жидкости, по которой тут же побежало дерганое пламя. Потом съел спичку, сполоснул горло горящим спиртом и изрыгнул сноп пламени, испепелив газету, случайно попавшую в сектор обстрела.

— Корости, — сказала Вирджиния Бут, — так и убиться недолго.

Зебедия Т. Кроукоростл ухмыльнулся.

— Я ведь не пью его, — сказал он. — Только булькаю и выплевываю.

— Играешь с огнем.

— Только так я понимаю, что еще жив, — сказал Зебедия Т. Кроукоростл.

— О, Зеб! Я волнуюсь. Я так волнуюсь. Как думаешь, какой вкус у жар-птицы?

— Богаче перепела, сочнее индейки, жирнее устрицы, тоньше утки, — сказал Зебедия Т. Кроукоростл. — Попробовав раз, не забудешь.

— Мы едем в Египет, — сказала она. — Я никогда не была в Египте. — И добавила: — А где ты будешь спать?

Он поперхнулся, и легкий кашель сотряс его ветхое тело.

— Староват я стал ночевать в подъездах и по канавам, — сказал он. — Но у меня есть гордость.

— Ну, — сказала она, — можешь спать у меня на диване.

— Не то чтобы я не был тебе благодарен за предложение, — ответил он, — но на вокзале у меня есть именная скамья.

Он оттолкнулся от стены и величественно уковылял прочь.

На автовокзале у него действительно была именная скамья. Он пожертвовал ее вокзалу давным-давно, когда был на коне, и на латунной табличке, прикрепленной к спинке, было выгравировано его имя. Зебедия Т. Кроукоростл не всегда был беден. Иногда деньги приваливали, но всякий раз он затруднялся их удержать. Разбогатев, он замечал, что общество не слишком благосклонно смотрит на состоятельных людей, которые обедают в трущобах у железной дороги и якшаются с алкашами в парке, а потому старался растранжирить богатство как можно быстрее. Разумеется, тут и там оставались какие-то крохи, о которых он забывал напрочь, и порой он забывал, что быть богатым неудобно, вновь отправлялся на поиски удачи и непременно ее находил.

Он не брился уже неделю, и в щетине уже проглядывала белоснежная седина.

Они отбыли в Египет в воскресенье, эпикурейцы. Их было пятеро, и Холлиберри БезПера Маккой махала им ручкой. Аэропорт был маленький, там еще можно было помахать на прощание.

— Пока, папа! — крикнула Холлиберри БезПера Маккой.

Огастес ДваПера Маккой помахал ей в ответ и пошел по асфальту к винтовому самолетику, с которого начиналось их путешествие.

— Я как будто помню, — сказал Огастес ДваПера Маккой, — хотя и смутно, очень похожий день. В этом воспоминании я совсем маленький и тоже машу рукой. Кажется, тогда я видел отца в последний раз, и сейчас меня вновь охватило внезапное предощущение конца. — В последний раз он помахал дочери на другом краю поля, и та помахала в ответ.

— Тогда ты махал не менее энергично, — согласился Зебедия Т. Кроукоростл, — но у нее, пожалуй, выходит чуть импозантнее.

Он был прав. Она махала импозантнее.

Сначала был маленький самолет, потом большой, потом снова маленький, дирижабль, гондола, поезд, монгольфьер и арендованный джип.

Их джип тарахтел на весь Каир. Они проехали старый рынок и свернули на третью по счету улочку (если бы поехали дальше, уперлись бы в сточную канаву, некогда бывшую арыком). Мустафа Строхайм собственной персоной сидел перед домом, примостившись в древнем плетеном кресле. Столы и столики тоже стояли на улице, а она была не особо широка.

— Добро пожаловать, друзья, в мою кахву, — сказал Мустафа Строхайм. — Кахва — это кафе, кофейня по-египетски. Хотите чаю? Или сыграть в домино?

— Хотим, чтобы нам показали наши комнаты, — сказал Джеки Ньюхаус.

— Я не хочу, — заявил Зебедия Т. Кроукоростл. — Буду спать на улице. Тут тепло, и вон то крыльцо вроде удобное.

— Мне кофе, если можно, — попросил Огастес ДваПера Маккой.

— Сию минуту.

— Вода у вас есть? — поинтересовался профессор Мандалай.

— Чей это голос? — удивился Мустафа Строхайм. — А, это ты, серый человечек. Ошибочка вышла. Я поначалу решил, что ты чья-то тень.

— Мне, пожалуйста, шай соккар боста, — сказала Вирджиния Бут, имея в виду стакан горячего чая с кусочком сахара на блюдце. — И я бы сыграла в нарды, если кто-нибудь желает со мной сразиться. В Каире не найдется человека, который обыграет меня, если только я вспомню правила.

Огастесу ДваПера Маккою показали его комнату. Профессору Мандалаю показали его комнату. Джеки Ньюхаусу показали его комнату. Времени это заняло немного; в конце концов, комната была одна на троих. Вирджинии досталась другая комната, в глубине дома, а в третьей жил Мустафа со своей семьей.

— Что ты там пишешь? — спросил Джеки Ньюхаус.

— Протоколы, анналы и хроники Эпикурейского клуба, — ответил профессор Мандалай. Маленькой черной ручкой он делал записи в большой книге, переплетенной в кожу. — Я задокументировал наше путешествие и все, что мы ели по дороге. Когда будем есть жар-птицу, я запишу все впечатления: все оттенки вкуса и консистенции, все запахи и соки.

— Кроукоростл рассказал, как будет готовить жар-птицу? — спросил Джеки Ньюхаус.

— Да, — отозвался Огастес ДваПера Маккой. — Сказал, что выпьет пиво из банки, чтобы там осталась треть. Потом набьет банку пряностями и травами. Птицу насадит на банку, вроде как нафарширует, и зажарит. Говорит, так ее готовят по традиции.

Джеки Ньюхаус фыркнул:

— А не слишком ли новомодно?

— Кроукоростл утверждает, что это и есть традиционный способ приготовления жар-птицы, — повторил Огастес.

— Именно так, утверждаю, — подтвердил Кроукоростл, поднимаясь по ступеням. Дом-то был небольшой. Лестница неподалеку, да и стены не слишком толстые. — Пиво впервые появилось в Египте, и египтяне готовят жар-птицу вот уже больше пяти тысяч лет.

— Да, но пивную банку изобрели относительно недавно, — возразил профессор Мандалай, когда Зебедия Т. Кроукоростл вошел в комнату. Тот держал чашку турецкого кофе, черного как смоль и бурлившего, как расплавленный битум.

— Кофе не слишком горячий? — спросил Огастес ДваПера Маккой.

Кроукоростл одним махом проглотил полчашки.

— Не-а, — сказал он. — Не слишком. А пивная банка на самом деле не так уж нова. Раньше мы делали их из медной амальгамы и олова, иногда добавляли капельку серебра, иногда обходились без него. Зависело от кузнеца и от того, что было под рукой. Главное, чтобы температуру держала. Я смотрю, вы не очень-то мне верите. Джентльмены, поймите: нет никаких сомнений в том, что древние египтяне умели делать пивные банки, — иначе где бы они держали пиво?

С улицы донесся многоголосый вой. Вирджиния Бут уговорила местных сыграть в нарды на деньги и теперь раздевала до нитки. В нардах она была настоящей акулой.

За кофейней Мустафы Строхайма располагался дворик с развалившейся жаровней — глиняные кирпичи, полурасплавленная решетка — и старым деревянным столом. Весь следующий день Кроукоростл ремонтировал жаровню, чистил ее и мазал решетку маслом.

— Судя по ее виду, огня там не разводили лет сорок, — сказала Вирджиния Бут. С ней уже никто не хотел играть, зато коричневая сумочка раздулась от замусоленных пиастров.

— Да, где-то так, — согласился Кроукоростл. — Может, чуть дольше. Джинни, займись делом. Я составил список того, что нужно купить на базаре. В основном всякие травы, пряности и щепу. Вместо переводчика можешь взять кого-нибудь из детей Мустафы.

— С удовольствием, Корости.

Остальные члены Эпикурейского клуба убивали время каждый по-своему. Джеки Ньюхаус налаживал контакты с местными жителями, которых очаровали его элегантный костюм и мастерская игра на скрипке. Огастес ДваПера Маккой подолгу бродил. Профессор Мандалай коротал время, переводя иероглифы, выдавленные на кирпичах жаровни. Он объявил, что бестолковый исследователь бы решил, будто жаровня Мустафы Строхайма — святилище Солнца.

— Но я, человек искушенный, — сказал он, — сразу понял, что когда-то, давным-давно кирпичи эти были частью храма, и теперь, тысячелетия спустя, им нашли новое применение. Сомневаюсь, что эти люди сознают ценность того, что попало им в руки.

— О, они все прекрасно сознают, — сказал Зебедия Т. Кроукоростл. — И кирпичи не из какого не из храма. Они здесь уже пять тысяч лет, с тех пор как мы сложили жаровню. До этого все делалось на камнях.

Вирджиния Бут притащила с базара полную корзину.

— Вот, — сказала она. — Красное сандаловое дерево и пачули, ванильные бобы, веточки лаванды, шалфей, листья корицы, цельные мускатные орехи, чеснок, гвоздика и розмарин: все, что нужно, и даже больше.

Зебедия Т. Кроукоростл довольно улыбнулся.

— Жар-птица будет просто счастлива, — сказал он ей.

До самого вечера он готовил соус для жаркого. Сказал, что это дань уважения, а кроме того, мясо жар-птицы часто бывает суховатым.

Эпикурейцы встретили закат в ивовых креслах на улице, а Мустафа Строхайм и его домочадцы приносили им чай, кофе и горячий мятный настой. Зебедия Т. Кроукоростл предупредил эпикурейцев, что в воскресенье на обед будет жартаунская жар-птица, так что лучше им на ночь не наедаться, чтобы не потерять аппетит.

— У меня предчувствие надвигающейся беды, — сказал Огастес ДваПера Маккой, укладываясь на кровать, слишком маленькую для его габаритов. — И боюсь, ее подадут нам под соусом для жаркого.

Наутро все проснулись голодные. Зебедия Т. Кроукоростл надел клоунский передник с ядовито-зеленой надписью ПОЦЕЛУЙ ПОВАРА. Он уже разбросал зерно и вымоченный в коньяке изюм под чахлым авокадо за домом и теперь раскладывал на подушке из древесного угля ароматные щепки, сушеные травы и пряности. Мустафа Строхайм уехал с семьей к какой-то родне на другой конец Каира.

— Спички есть у кого? — спросил Кроукоростл.

Джеки Ньюхаус вытащил зажигалку и отдал ее Кроукоростлу, а тот поджег сухие лавровые и коричные листья, присыпанные древесным углем. В полуденном воздухе заструился дымок.

— Сандаловое дерево и корица приманят жар-птицу, — сказал Кроукоростл.

— Откуда приманят? — спросил Огастес ДваПера Маккой.

— С Солнца, — ответил Кроукоростл. — Она там спит.

Раздался осторожный кашель профессора Мандалая.

— Земля в перигелии отстоит от Солнца приблизительно на 91 миллион миль. Рекордная зафиксированная скорость птицы, пикирующего сапсана, немногим превысила 273 мили в час. При такой скорости лететь к нам от Солнца жар-птица будет чуть больше тридцати восьми лет. Если, конечно, ей нипочем темный холод космического вакуума.

— Конечно, — согласился Зебедия Т. Кроукоростл. Он прикрыл рукой глаза, посмотрел в небо и сощурился. — А вот и она.

Казалось, птица летит прямо из Солнца; но это, разумеется, была лишь иллюзия. Не станешь ведь в полдень прямо на солнце таращиться.

Сначала появился лишь силуэт, черный силуэт на фоне солнца и голубого неба, потом солнце тронуло его перья, и у людей на земле перехватило дыхание. Ничто не сравнится с блестящим на солнце оперением жар-птицы — от этого перехватит дыхание у кого угодно.

Жар-птица взмахнула крыльями и закружила, все ближе и ближе, над кофейней Мустафы Строхайма.

И приземлилась прямо на авокадо. Ее перья были золотыми, они были серебряными, они были пурпурными. Она была крупнее упитанного петуха, меньше индейки, с длинными ногами и шеей цапли, а голова ее напоминала орлиную.

— Она прекрасна, — прошептала Вирджиния Бут. — Посмотрите, какой у нее хохолок из двух перьев. Такой симпатичный.

— Весьма симпатичный, — согласился профессор Мандалай.

— Что-то мне эти перья напоминают, — пробормотал ДваПера Маккой.

— Мы ощиплем хохолок перед жаркой, — сказал Зебедия Т. Кроукоростл. — Так положено.

Жар-птица сидела на авокадо, под солнцем. Казалось, она сияла изнутри, отражая солнце, будто ее перья были сплетены из света, переливавшегося пурпуром, зеленью и золотом. Потом она стала прихорашиваться, подставив солнцу расправленное крыло. Она ворошила и поправляла перья, пока не пригладила все до единого. Затем наступила очередь второго крыла. Наконец, птица удовлетворенно чирикнула и слетела на землю.

Близоруко озираясь, она потрусила по высохшей грязи.

— Смотрите! — воскликнул Джеки Ньюхаус. — Она нашла зерна.

— Как будто искала их, — сказал Огастес ДваПера Маккой. — Как будто знала, где искать.

— Я всегда сыплю зерна в том месте, — сказал Зебедия Т. Кроукоростл.

— Какая красивая, — повторила Вирджиния Бут. — Но вблизи видно, что она гораздо старше, чем я себе представляла. Глаза мутные, ноги заплетаются. Но все же какая красивая!

— Птица Бенну — красивейшая из всех птиц, — сказал Зебедия Т. Кроукоростл.

Вирджиния Бут умела объясниться с египетским официантом, но на этом ее языковые познания заканчивались.

— Что за птица Бенну? — спросила она. — Жар-птица по-египетски?

— Птица Бенну, — ответил профессор Мандалай, — ночует на ветках персеи. На голове у нее два пера. Иногда ее изображают, как цаплю, иногда в виде орла. Это не все, но остальное до того невероятно, что нечего и повторять.

— Смотрите, она склевала зерно и изюм! — воскликнул Джеки Ньюхаус. — Теперь ее шатает — но какое величие, даже в опьянении!

Зебедия Т. Кроукоростл подошел к жар-птице, которой огромного усилия воли стоило, топчась туда-сюда в пыли под авокадо, не путаться в собственных ногах. Он встал перед жар-птицей и очень медленно ей поклонился. По-стариковски, натужно и скрипуче, однако же поклонился. И жар-птица поклонилась в ответ, а потом повалилась в пыль. Зебедия Т. Кроукоростл почтительно взял ее на руки, точно ребенка, и понес обратно во дворик за кафе Мустафы Строхайма, а остальные последовали за ним.

Первым делом Зебедия выдернул и отложил в сторону два великолепных золотых пера из хохолка.

Потом, не ощипывая птицу, он выпотрошил ее и положил потроха на дымящийся хворост. Ополовиненную банку пива сунул в тушку и водрузил птицу на жаровню.

— Жар-птица жарится быстро, — предупредил Кроукоростл. — Готовьте тарелки.

Древние египтяне приправляли пиво кардамоном и кориандром, поскольку не знали хмеля, и пиво у них выходило вкусное, душистое и хорошо утоляло жажду. После такого пива можно было и целую пирамиду построить, что иногда и случалось. Пиво в банке бурлило и распаривало жар-птицу изнутри. Когда жар от углей достиг оперенья, оно сгорело, будто магниевая фольга, с такой яркой вспышкой, что эпикурейцам пришлось зажмуриться.

Воздух пропитался запахом жареной дичи — сочнее утки, тоньше фазана. У изголодавшихся эпикурейцев потекли слюнки. Казалось, времени прошло всего ничего, а Зебедия уже снял жар-птицу с раскаленного ложа и поставил на стол. Потом разрезал на куски и разложил дымящееся мясо по тарелкам. Каждый кусочек он полил соусом. Кости отправились прямиком в огонь.

Все члены Эпикурейского клуба расселись на заднем дворе кофейни Мустафы Строхайма, вокруг древнего деревянного стола. Они ели руками.

— Зебби, это восхитительно! — воскликнула Вирджиния Бут с набитым ртом. — Так и тает во рту. Вкус просто неземной.

— Это вкус Солнца, — сказал Огастес ДваПера Маккой, поглощая мясо с рвением, на которое способен только по-настоящему большой человек. В одной руке у него была ножка, в другой — кусок грудки. — В жизни не пробовал ничего вкуснее и не жалею, что отведал, но все же я буду скучать по дочери.

— Волшебно, — высказался Джеки Ньюхаус. — Это вкус любви и прекрасной музыки. Это вкус истины.

Профессор Мандалай записывал все в анналы Эпикурейского клуба. Он описывал свои ощущения, записывал впечатления других членов клуба, стараясь не замарать страницы, поскольку в свободной руке держал крылышко, которое объедал с величайшим тщанием.

— Странно, — сказал Джеки Ньюхаус. — Чем больше я ем, тем горячее во рту и в желудке.

— Да. Так и должно быть. Лучше готовиться заранее, — откликнулся Зебедия Т. Кроукоростл. — Есть огневок и раскаленные угли. Иначе организму чуток тяжеловато.

Зебедия Т. Кроукоростл трудился над головой птицы, разгрызая кости и клюв. Они молниями вспыхивали у него во рту, но Зебедия лишь ухмылялся и жевал.

Кости жар-птицы на жаровне занялись оранжевым, а потом вспыхнули ослепительно белым. На двор кофейни Мустафы Строхайма опустился густой жар, все вокруг мерцало, словно едоки смотрели на мир сквозь воду или марево сна.

— Какая прелесть! — жуя, сказала Вирджиния Бут. — В жизни не ела ничего вкуснее. Это вкус моей юности. Вкус вечности. — Она облизнула пальцы и взяла с тарелки последний кусок. — Жартаунская жар-птица, — сказала она. — А она еще как-нибудь называется?

— Феникс из Гелиополиса, — ответил Зебедия Т. Кроукоростл. — Птица, что гибнет в пламени и возрождается из пепла, поколение за поколением. Птица Бенну, что носилась над водами, когда еще не было света. Когда приходит время, она сгорает в огне из редких пород дерева, пряностей и ароматных трав и воскресает из пепла, раз за разом, к вечной жизни.

— Горячо! — воскликнул профессор Мандалай. — У меня внутри все горит! — Он хлебнул воды, но легче, видимо, не стало.

— Мои пальцы, — произнесла Вирджиния Бут. — Взгляните на мои пальцы. — Она протянула руку над столом. Пальцы сияли изнутри, словно подсвеченные огнем.

Воздух стал таким горячим, что в нем можно было запечь яйцо.

С шипеньем посыпались искры — два желтых пера в волосах Огастеса ДваПера Маккоя вспыхнули фейерверками.

— Кроукоростл, — сказал охваченный пламенем Джеки Ньюхаус. — Признайся, как долго ты ешь Феникса?

— Больше десяти тысяч лет, — сказал Зебедия. — Тысячей больше, тысячей меньше. Это не трудно, если наловчиться; наловчиться — вот в чем загвоздка. Но этот Феникс — лучший из всех, что я готовил. Или вернее сказать, что сегодня я удачнее всего приготовил этого Феникса?

— Годы! — воскликнула Вирджиния Бут. — Они из тебя выгорают!

— Такое бывает, — согласился Зебедия. — Но прежде чем приступить к трапезе, надо привыкнуть к жару. Иначе запросто сгоришь.

— Почему я этого не помнил? — спросил Огастес ДваПера Маккой сквозь обступившее его пламя. — Почему я не помнил, как ушел мой отец, а прежде его отец, как они все уходили в Гелиополис есть Феникса. Почему я вспомнил об этом только сейчас?

— Потому что сейчас твои годы сгорают, — сказал профессор Мандалай. Он захлопнул книгу в кожаном переплете, едва вспыхнула страница. Обрез книги обуглился, но все остальное не пострадало. — Когда годы сгорают, возвращается похороненная в них память. — В дрожи горящего воздуха профессор выглядел намного плотнее и улыбался. Раньше никому не доводилось видеть улыбки профессора Мандалая.

— Мы сгорим без остатка? — спросила раскаленная Вирджиния. — Или выгорим обратно в детство, обратно в духов и ангелов, и начнем все сначала? Хотя это не важно. О, Корости, как это прекрасно!

— Пожалуй, — сказал Джеки Ньюхаус из-за стены огня, — в соус стоило бы добавить чуть больше уксуса. Мне представляется, такое мясо заслуживало чего-то покрепче. — И он исчез, и от него остался лишь его образ.

— Chacun à son goût, — заметил Зебедия Т. Кроукоростл, что в переводе означает «на вкус и цвет…», облизнул пальцы и покачал головой. — Лучше не бывает, — сказал он с невероятным удовлетворением.

— Прощай, Корости, — прошептала Вирджиния. Она протянула добела раскаленную руку сквозь пламя и на секунду — ну, может, на две — крепко сжала его смуглую ладонь.

А потом на заднем дворе кахвы (она же кофейня) Мустафы Строхайма в Гелиополисе (который некогда был городом Солнца, а теперь стал пригородом Каира) не осталось ничего, кроме белого пепла, что взметнулся на мягком ветерке и осел, точно снег или сахарная пудра; и никого не осталось, кроме молодого парня с черными как смоль волосами и ровными белыми зубами, в фартуке с надписью ПОЦЕЛУЙ ПОВАРА.

В груде пепла, засыпавшего глиняные кирпичи, шевельнулась маленькая пурпурно-золотая птичка — словно проснулась впервые в жизни. Она пискнула и уставилась прямо на Солнце, как дитя на своего родителя. Расправила тонкие крылышки, словно просушивая, а затем, подготовившись, взмыла к небу, к Солнцу, и никто не следил за ее полетом, кроме юноши во дворе.

У ног его, под пеплом, что недавно было деревянным столом, лежали два длинных золотых пера. Он поднял перья, стряхнул пепел и почтительно уложил их в карман куртки. Потом снял передник и ушел своей дорогой.

Холлиберри ДваПера Маккой — взрослая женщина, мать семейства. Ее некогда черные волосы теперь прошиты серебром, а из пучка на затылке торчат два золотых пера. Сразу бросается в глаза, что когда-то перья смотрелись очень эффектно, но с тех пор минуло много лет. Холлиберри — президент Эпикурейского клуба, компашки бедовой и небедной; давным-давно унаследовала эту должность от отца. Я слышал, эпикурейцы вновь зароптали. Говорят, что уже перепробовали все на свете.

Диана Уинн Джонс

Тирский мудрец

Пер. М. Тогобецкой

Диана Уинн Джонс совмещает в своих рассказах юмор и магию, приключения и мудрость. Она одна из моих любимых писательниц. И людей. Я по ней скучаю. Вам стоит почитать ее книги. В этом рассказе вы встретитесь с Крестоманчи, чародеем, который следит, чтобы люди не злоупотребляли магией. Этот образ также можно найти в ее «Заколдованной жизни» и некоторых других книгах.

Это рассказ о невидимых драконах, богах, великом мудреце и молодом человеке, ищущем его и смысл жизни заодно.

* * *

В мире под названием тир Небеса были организованы очень хорошо, практически идеально.

Каждый бог и богиня абсолютно точно знали свои обязанности, место в ряду других богов, свой характер, правильные молитвы, подходящее время для дел. Это относилось ко всем: и к Великому Зонду, Королю среди богов, и к любому из его подданных — среднему богу, младшему богу и божественным сущностям, вплоть до самых имматериальных нимф. Даже жившие в реках невидимые драконы не заходили за свои невидимые границы. Вселенная работала как часы.

Человечество не отличалось такой точностью и постоянством, но боги всегда были поблизости, чтобы направить людей на путь истинный. Так продолжалось веками.

Поэтому, когда посреди ежегодного Водного фестиваля, на котором имели право присутствовать только водные божества, Великий Зонд поднял глаза и увидел Империона, бога солнца, мчащегося к нему через весь зал, ему показалось, что мир рушится.

— Убирайся немедленно! — закричал Зонд с возмущением и негодованием.

Но Империон пронесся по залу под свист и пар собравшихся водных божеств и прибыл на волне жара и горячей воды к основанию высокого трона Зонда.

— Отец! — воскликнул Империон, и в голосе его звучало отчаяние и тревога.

Высшие боги, к которым относился Империон, имели право называть Зонда Отцом. Зонд не мог вспомнить, приходился ли отцом Империону на самом деле, — вопрос происхождения богов, в отличие от их сегодняшнего упорядоченного существования, был довольно туманным.

Но что Зонд знал точно — так это то, что Империон нарушил все правила. Неважно, сын он ему или не сын.

— Пади ниц, — сурово велел Зонд.

Этот приказ Империон тоже проигнорировал.

Впрочем, исполнить сие ему было бы затруднительно, поскольку пол на Небесах уже был залит водой и над ним вился парок.

Империон не сводил с Зонда пылающего взора:

— Отец! Родился Мудрец-Разрушитель!

Зонд, окутанный клубами горячего пара, вздрогнул и попытался сохранить невозмутимость.

— Сказано, — произнес он, — что родится Мудрец, который будет подвергать сомнению все. Его вопросы разрушат совершенный порядок на Небесах и внесут путаницу в жизнь всех богов. Также сказано… — Зонд вдруг понял, что Империон и его заставил нарушить правила. По протоколу сейчас нужно было бы вызвать бога пророчеств, чтобы тот проконсультировался с Книгой Небес. Но ведь Империон и был богом пророчеств — это являлось одной из его точно прописанных обязанностей!

Зонд набросился на Империона:

— С какой стати ты приходишь сюда и рассказываешь все это мне?! Ты же бог пророчеств! Пойди и посмотри в Книге Небес.

— Я уже посмотрел, Отец, — ответил Империон. — Я обнаружил, что предсказал приход Мудреца-Разрушителя, когда боги только появились. Там сказано, что Мудрец родится и что я об этом не узнаю.

— Тогда, — логично возразил Зонд, — как же можешь ты мне говорить, что он родился?

— Сам факт того, — сказал Империон, — что я смог прийти сюда и прервать Водный фестиваль, доказывает рождение Мудреца. Совершенно очевидно, что Разрушение уже началось.

По толпе водных богов пробежала волна ужаса. Они собрались в глубине зала, как можно дальше от Империона, но они все слышали. Зонд попытался собраться с мыслями. Залы на Небесах были наполнены паром, возникшим в результате появления Империона, и пеной страха, которая исходила от испуганных водных богов, — Зонд впервые за все прожитые им тысячелетия видел Небеса в состоянии, настолько близком к хаосу. Если и дальше так пойдет — Мудрецу даже не потребуется задавать вопросов.

— Оставьте нас, — велел Зонд водным божествам. — Явления, которые не подвластны даже моему контролю, прервали этот фестиваль. Позже вас уведомят о принятом мной решении.

К ужасу Зонда, водные боги не спешили расходиться — еще один признак Разрушения.

— Обещаю, — пришлось добавить ему.

Водные божества неохотно покинули зал, уносясь на волнах. Все, кроме одного.

Это был Окк, бог всех океанов. По статусу Окк был равен Империону, и жар его не пугал. Он не двинулся с места.

Зонду это не понравилось.

Окк всегда казался Зонду наименее дисциплинированным из богов. Он не знал своего места. Он был такой же беспокойный и непредсказуемый, как человечество.

Но что мог поделать Зонд с уже начавшимся Разрушением?

— Мы даем тебе право остаться, — милостиво кивнул он Окку и обратился Империону: — Ну а как ты узнал, что Мудрец родился?

— Я консультировался с Книгой Небес по другому вопросу, — ответил Империон, — и открылась страница с моим пророчеством относительно Мудреца-Разрушителя. Так как было предсказано, что я не узнаю дату и час рождения Мудреца, я понял, что он уже родился, иначе я бы не узнал. Впрочем, это самая туманная часть пророчества, остальное заслуживает высших похвал. Через двенадцать лет Мудрец начнет подвергать сомнению и критиковать Небеса. Как нам его остановить?

— Я не знаю, что мы можем сделать, — сказал Зонд с безысходностью. — Пророчество есть пророчество.

— Но мы должны сделать что-нибудь! — воспылал Империон. — Я настаиваю! Я люблю и ценю порядок даже больше, чем ты. Подумай, что случится, если солнце вдруг не встанет с утра или не сядет вечером! Для меня это все значит больше, чем для любого другого. Я хочу, чтобы Мудреца-Разрушителя нашли и убили прежде, чем он сможет задавать вопросы.

Зонд был потрясен:

— Я не могу этого сделать! Если в пророчестве сказано, что Мудрец будет задавать вопросы, — значит, он должен их задавать!

Окк приблизился.

— В каждом пророчестве есть лазейка, — негромко сказал он.

— Разумеется, — огрызнулся Империон, — и я вижу лазейку не хуже тебя. Я пользуюсь преимуществом беспорядка, устроенного рождением Мудреца, чтобы попросить Великого Зонда убить его и тем самым ниспровергнуть пророчество. Так будет восстановлен порядок.

— Я не имел в виду кровопролития, — сказал Окк.

Два бога уставились друг на друга.

Пар от Окка окутывал Империона и возвращался дождем назад к Окку, размеренно, как дыхание.

— А что же ты тогда имел в виду? — осведомился Империон.

— Пророчество, — объяснил Окк, — не говорит, в каком именно из миров Мудрец будет задавать вопросы. Есть множество других миров помимо Тира. Человечество называет их параллельными мирами, имея в виду, что любое историческое событие имеет несколько вариантов развития. В каждом параллельном мире есть свои Небеса. И среди сотен параллельных миров обязательно должен быть такой мир, в котором боги не настолько организованны, как мы здесь. Отправьте Мудреца в этот мир. И пусть он задает свои предопределенные вопросы там — без всякого ущерба для нас.

— Хорошая идея, — с облегчением хлопнул в ладоши Зонд, что вызвало волну беспокойства по всему Тиру. — Империон, ты согласен?

— Да, — сказал Империон, пылая от облегчения. И, сбросив груз ответственности со своих плеч, стал пророчествовать: — Но я должен вас предупредить, что, когда вмешиваешься в ход судьбы, происходят странные вещи.

— Странные вещи я еще могу допустить, но только не хаос! — заявил Зонд.

Он снова пригласил водных богов и с ними — всех остальных богов Тира.

Он сказал им, что ребенок, которому суждено принести Разрушение, уже родился, и приказал каждому из них отправиться на край земли в поисках этого ребенка. (Выражение «край земли» было, разумеется, фигурой речи — Зонд не верил, что Тир плоский. Но это выражение не менялось веками, как и все остальное на Небесах, и значило «посмотрите везде».)

Все Небеса устремились на поиски — вверху и внизу, внутри и снаружи.

Нимфы и лесные духи обыскивали горы, пещеры и леса.

Боги домашнего очага заглядывали в колыбели.

Водные боги осматривали пляжи, берега и заливы.

Богиня любви углубилась в свой архив, чтобы найти возможных родителей Мудреца.

Невидимые драконы проверяли баржи и плавучие дома.

Поскольку в Тире был свой бог для всего сущего — ничто не было упущено или оставлено без внимания.

Империон искал яростнее всех, освещая каждый укромный уголок, каждую щелку на своей стороне мира. И он убедил Лунную богиню делать то же самое на ее половине.

Но Мудреца так никто и не нашел.

Была одна или две ложные тревоги — например, когда богиня домашнего очага сообщила о ребенке, который плакал не переставая. Этот ребенок, сказала она, довел ее до белого каления, и если это не было Разрушение, то ей хотелось бы знать, что это было. Поступило несколько сообщений о детях, родившихся с зубами, шестью пальцами или другими подобными странностями. Но каждый раз Зонду удавалось доказать, что ребенок не имеет отношения к Разрушению.

Через месяц стало очевидно, что маленького Мудреца найти не удастся.

Империон был в отчаянии, потому что для него — и он не лукавил, когда говорил об этом Зонду! — порядок действительно значил больше, чем для любого другого бога. Он пребывал в такой тревоге, что солнце чуть не начало остывать. В конце концов богиня любви предложила ему уехать и расслабиться со смертной женщиной, пока он сам не стал причиной Разрушения.

Империон понимал, что она права, и отправился навестить человеческую женщину, которую любил несколько лет. Любить смертных у богов было делом обыденным и привычным. Некоторые посещали своих возлюбленных, принимая необычные обличья и формы, а у некоторых было сразу несколько возлюбленных.

Но Империон был искренним и верным — он посещал Нестару только в обличье молодого красивого мужчины и любил ее преданно. Три года назад она родила ему сына, которого Империон любил почти так же сильно, как Нестару. До рождения Мудреца Империон даже пытался слегка изменить законы Небес таким образом, чтобы его сын тоже считался богом.

Мальчика звали Таспер.

Сойдя на землю, Империон увидел Таспера, который играл в песке у дома Нестары, — чудесный ребенок, светловолосый и голубоглазый. Нестара всерьез беспокоилась, что он до сих пор не говорит, но Империон относился к этому спокойно.

Он опустился на землю рядом с сыном:

— Здравствуй, Таспер. Что это ты так увлеченно копаешь?

Вместо ответа Таспер поднял свою золотистую головку и закричал:

— Мам! Почему, когда приходит папа, вокруг становится так светло?

Вся радость Империона моментально испарилась.

Конечно, никто не задает вопросов, не научившись толком говорить!

Но неужели жизнь столь жестока, что именно его, Империона, сын окажется тем самым Мудрецом?!

— А почему не должно быть светло, сынок? Что в этом особенного? — спросил Империон, защищаясь и не желая признавать очевидного.

Таспер хмуро посмотрел на него:

— Я хочу знать почему!

— Возможно потому, что ты рад меня видеть, — предположил Империон.

— Я не рад, — сказал Таспер. Его нижняя губа задрожала, большие голубые глаза наполнились слезами. — Почему становится светло? Я хочу знать! Мам! Я не рад!

Нестара выбежала из дому, даже не улыбнувшись Империону.

— Таспер, любовь моя, что случилось?!

— Я хочу знать! — хныкал Таспер.

— Что ты хочешь знать на этот раз? Никогда не встречала столь любознательного ребенка, — гордо сказала Нестара Империону, беря Таспера на руки. — Вот почему он так долго учился говорить! Он не хотел говорить, пока не научится задавать вопросы. И если не дать ему точный ответ — он будет плакать часами.

— И когда он начал задавать вопросы? — напряженно спросил Империон.

— Около месяца назад, — ответила Нестара.

Эта новость окончательно сразила Империона, но он постарался скрыть свои эмоции.

Было совершенно очевидно, что Таспер и есть Мудрец-Разрушитель, а значит, придется отправить его в другой мир.

Империон улыбнулся и обратился к Нестаре:

— Любовь моя, у меня для тебя отличные новости. Таспера согласились признать богом. Он будет виночерпием у самого Великого Зонда.

— Ох, только не сейчас! — расплакалась Нестара. — Он еще такой маленький!

Она привела Империону множество очень убедительных аргументов в пользу того, что надо бы подождать, но в результате позволила ему забрать Таспера, ведь лучшего будущего для ребенка и придумать было нельзя. Нестара снабдила Империона подробными инструкциями о том, что́ мальчик ест и когда ложится спать. Империон поцеловал ее на прощание с тяжелым сердцем. Он не был богом обмана и знал, что не посмеет встретиться с ней вновь, опасаясь случайно проговориться.

С Таспером на руках Империон поднялся в средние слои под Небесами в поисках другого мира.

Таспер с интересом смотрел на великие синие изгибы мира.

— Почему?.. — начал он.

Империон поспешно поместил его в сферу забвения. Он не мог позволить Тасперу задавать вопросы здесь. Вопросы, способные вызвать Разрушение в земном мире, должны иметь еще более разрушительную силу в средних слоях.

Сфера забвения представляла собой серебристый шар, который был прозрачным и непрозрачным одновременно. В ней Таспер будет как бы спать, не шевелиться и не расти, пока кто-нибудь ее не откроет. Защитив ребенка таким образом, Империон повесил сферу на одно плечо и вступил в ближайший мир.

Он шествовал из одного мира в другой. К его удовольствию, их было практически бесконечное множество, так что выбрать было в высшей степени нелегко. В некоторых мирах царил такой хаос, что у него не поднялась рука оставить Таспера в них. В других боги возмущались вторжением Империона и кричали, чтобы он убирался. В третьих возмущаться начинало человечество. Один из миров был настолько рациональным, что, к своему ужасу, Империон обнаружил, что боги в нем просто-напросто умерли!

Было много миров, которые казались ему на первый взгляд подходящими, тогда он выпускал из себя духа предсказаний — и в каждом случае дух сообщал ему, что здесь Таспер будет страдать.

И вот наконец он нашел хороший мир.

Этот мир казался спокойным и изысканным. Немногочисленные местные боги выглядели вполне цивилизованными. Империон был несколько обескуражен, обнаружив, что эти боги большой частью своего могущества делились с человечеством. Впрочем, здешнее человечество не злоупотребляло этим могуществом, и дух предсказаний убедил его, что если он оставит здесь сферу забвения с Таспером внутри, тот, кто ее откроет, хорошо позаботится о мальчике.

Империон оставил сферу в местном лесу и поспешил назад в Тир, испытывая невыразимое облегчение. Там он сообщил о сделанном Зонду — и Небеса возрадовались. Империон проследил, чтобы Нестара вышла замуж за очень богатого и славного человека, который сделал ее не только богатой и счастливой, но и подарил множество детей вместо Таспера. Наконец, в легкой печали, он вернулся к упорядоченной жизни на Небесах.

Тир, не потревоженный Разрушением, оставался все таким же совершенным и абсолютным.

Прошло семь лет.

Все это время Таспер оставался трехлетним и ни о чем не знал. Время для него остановилось.

В один прекрасный день сфера забвения развалилась на две половины — и он заморгал от солнечного света, чуть менее золотого, чем он помнил.

— Так вот из-за чего весь переполох, — пробормотал высокий мужчина.

— Бедная невинная душа! — вздохнула женщина.

Таспер находился в лесу, вокруг были незнакомые люди, которые смотрели на него с сочувствием и нежностью. Но мальчик не знал, что прошло несколько лет, — буквально только что он куда-то летел с отцом!

И он закончил вопрос, который начал задавать отцу.

— А почему мир круглый? — спросил он.

— Интересный вопрос, — сказал высокий мужчина. — Принято отвечать, что из-за вращения вокруг Солнца у него стерлись углы. Но он мог быть и сразу создан так, чтобы мы заканчивали в той точке, где начали.

— Сэр, вы его запутаете такими разговорами, — сказала другая женщина. — Он же еще совсем малыш.

— Нет, ему интересно, — сказал другой мужчина. — Посмотрите на него.

Тасперу действительно было интересно. Ему нравился высокий мужчина. Он, конечно, был немного сбит с толку его появлением, но решил, что этого человека поставили сюда, потому что он отвечал на вопросы лучше Империона.

А кстати — куда делся Империон?

— Почему ты не мой папа? — спросил он высокого мужчину.

— Еще один интересный вопрос, — ответил тот. — Думаю, это потому, что, насколько мы можем судить, твой папа живет в другом мире. А теперь скажи мне свое имя.

Это не было вопросом.

И мужчина только что заработал еще одно очко: Таспер никогда не отвечал на вопросы — он их только задавал.

Высокий мужчина понимал Таспера — он не задавал вопросов, он отдавал приказы.

— Таспер, — покорно ответил Таспер.

— Какой он милый! — сказала первая женщина. — Я хочу его усыновить!

Остальные собравшиеся вокруг дамы горячо поддержали эту идею.

— Исключено, — произнес высокий мужчина. Его голос был мягким, как масло, но в то же время твердым, как скала.

Женщины сразу же отступили и стали умолять разрешить им понянчить малыша хоть денек. Ну хоть часок.

— Нет, — мягко ответил высокий мужчина. — Он должен сейчас же вернуться в свой мир.

Все женщины начали взволнованно кричать, что дома Тасперу может грозить огромная опасность.

Высокий мужчина остановил их:

— Не беспокойтесь — разумеется, я все сделаю, чтобы он был в безопасности.

Он протянул руку и помог Тасперу подняться:

— Пойдем, Таспер.

Половинки сферы исчезли сразу же, как Таспер покинул свое убежище. Одна из женщин тоже взяла его за руку, и они куда-то отправились.

Сначала была увлекательная поездка, которая ему очень понравилась, а потом его привезли в большой дом, где была странная большая комната, и в ней Таспер сел в центр пятиконечной звезды, а вокруг него стали появляться картинки.

Люди качали головами:

— Нет, это тоже не тот мир!

Высокий мужчина отвечал на все вопросы Таспера, и Тасперу было так интересно, что он даже не рассердился, когда они не разрешили ему поесть.

— А почему нельзя? — спросил он.

— Потому что даже просто твое присутствие здесь являет собой угрозу этому миру, — объяснил высокий мужчина. — А если ты поместишь в себя еду — а еда — это тяжелая часть этого мира, — она может разорвать тебя на куски.

Почти сразу после этого появилась картинка. Все вокруг ахнули, а высокий мужчина произнес:

— Итак, это Тир! — И с удивлением взглянул на Таспера: — Ты, видимо, показался кому-то не очень организованным. — Он снова посмотрел на картинку, с некоторой ленцой, но очень внимательно. — Никакого беспорядка, — констатировал он. — Никакой опасности. Пошли со мной.

Он снова взял Таспера за руку и повел его в картинку.

По дороге волосы Таспера вдруг сильно изменили цвет — из светлых стали почти совсем темными.

— Простая мера предосторожности, — словно оправдываясь, пробормотал высокий мужчина, но Таспер ничего даже не заметил. Он изначально не имел представления о цвете своих волос. А кроме того, сейчас он был слишком поражен скоростью, с которой они двигались.

Они с шумом ворвались в город и резко остановились.

Это был хороший дом, стоящий прямо на границе бедного района.

— Здесь живут те, кто нам может подойти, — сказал высокий мужчина и постучал в дверь.

Им открыла очень грустная на вид леди.

— Прошу прощения, мадам, — сказал высокий мужчина. — Вы, случайно, не теряли маленького мальчика? — И очень внимательно заглянул ей прямо в глаза.

— Да, — сказала леди. — Но это не… — она моргнула. — Да, это он! — закричала она. — О, Таспер! Как ты мог вот так исчезнуть? Благодарю покорно, сэр!

Но высокий мужчина уже исчез.

Эту леди звали Элина Алтун, и она была так уверена, что приходится Тасперу матерью, что Таспер тоже быстро в это поверил. Он очень хорошо и счастливо жил с ней и ее мужем, доктором, который очень много работал, но не был особенно богат. Таспер вскоре позабыл высокого мужчину, Империона и Нестару. Иногда его (впрочем, как и его новую мать) немного смущало, что, рассказывая о нем своим друзьям и хвастаясь его успехами, она всегда была вынуждена уточнять: «Это Бадиен, но мы всегда зовем его Таспер». Благодаря высокому мужчине никто так и не узнал, что настоящий Бадиен заблудился в день появления Таспера и упал в реку, где его съел невидимый дракон.

Если бы Таспер не забыл высокого человека и обстоятельства своего здесь появления, то наверняка задумался бы, почему его прибытие совпало с резким улучшением дел доктора, его отца. Люди из бедного района поблизости вдруг обнаружили, каким хорошим доктором был Алтун и как мало брал за прием, и у него стало полно клиентов. Элина скоро смогла позволить себе отправить Таспера в очень хорошую школу, где Таспер часто доводил учителей до белого каления своими вопросами. У него был, как часто с гордостью говорила его новая мать, самый любознательный ум. Хотя он быстрее всех выучил Первые Десять Уроков и Девять Заповедей Детства, учителя, тем не менее, частенько так раздражались и злились на него и его бесконечные вопросы, что огрызались: «Иди и спроси невидимого дракона!» — а это люди Тира обычно делают, когда считают, что их намеренно выводят из себя.

Не без трудностей, но Таспер постепенно избавился от привычки никогда не отвечать на вопросы. И все же он предпочитал спрашивать, а не отвечать. Дома он задавал вопросы постоянно: «Зачем кухонный бог каждый год отправляется с докладом в Небеса? Чтобы я мог красть печенки? Почему драконы невидимые? Бог есть для всего? Если болезни на людей насылают боги — как может папа их излечивать? Зачем мне маленький брат или сестра?»

Элина Алтун была хорошей матерью. Она в высшей степени прилежно отвечала на все эти вопросы, включая последний. Она рассказала Тасперу, как делают детей, закончив свое описание так: «И потом, если боги благословят мою утробу, появится младенец». Она была очень набожной, эта Элина Алтун.

— Я не хочу, чтобы благословляли твою утробу! — сказал Таспер, прибегая к утверждению, что он делал только в моменты сильного волнения.

Но, судя по всему, у него не было выбора в этом вопросе. К десятилетнему возрасту боги благословили его двумя братьями и двумя сестрами. По мнению Таспера, эти благословения были довольно низкого сорта: они были слишком маленькими, чтобы сгодиться хоть на что-то.

— Почему они не могут быть моего возраста? — спрашивал он много раз и даже стал питать к богам небольшую, но вполне конкретную неприязнь из-за этого.

Доктор Алтун продолжал процветать, его доходы увеличивались вместе с ростом его семьи.

Элина наняла няньку, повара и несколько приходящих слуг. Когда Тасперу исполнилось одиннадцать лет, один из этих слуг смущенно протянул Тасперу сложенный квадратик бумаги. Таспер развернул его с интересом — от прикосновения к записке было любопытное ощущение, будто бумага слегка вибрировала в пальцах.

В самом начале записки содержалось очень убедительная просьба не рассказывать никому о ней, а потом там было написано:

«Дорогой Таспер!

Ситуация, в которой ты оказался, весьма странная и неоднозначная. Обязательно позови меня в тот момент, когда встретишься лицом к лицу с самим собой. Я буду следить за тобой и сразу же приду.

Искренне твой,

Крестоманчи»

Поскольку Таспер ничего не помнил о своем раннем детстве до того момента, как попал в этот дом, он был крайне озадачен. Ему нужно было с кем-то обсудить это письмо, и лучше всего для этого подходил тот самый слуга, который принес ему записку.

С письмом в руке Таспер побежал на поиски. Но на лестнице он остановился, услышав из кухни звук бьющегося фарфора и сразу вслед за этим — проклятия повара, которые он обрушил на голову провинившегося.

Слуга, носивший довольно странное имя Кот, вот-вот должен был покинуть этот дом — как и многие другие до него. Повар уже почти уволил его, и идти сейчас на кухню было не самой подходящей идеей — лучше всего было дождаться Кота у черного хода.

Таспер взглянул на письмо в своей руке и невольно вскрикнул от изумления: письма не было! Оно словно растворилось в воздухе! А он все еще ощущал легкое покалывание в пальцах — там, где оно было еще несколько секунд назад.

— Оно исчезло! — Это утверждение, вылетевшее из уст Таспера, как нельзя более убедительно демонстрировало, в каком волнении он находился.

И он ни за что бы не смог объяснить то, что сделал после.

Вместо того чтобы идти к черному ходу и ждать там Кота, он почему-то побежал в гостиную, где была его мать.

— Знаешь что?! — начал Таспер, обращаясь к матери.

Это была изобретенная им лично форма обращения к людям: он как бы одновременно задавал вопрос — и в то же время этот вопрос не требовал от людей немедленного ответа.

— Знаешь что?

Элина смотрела на Таспера с ожиданием.

Он собирался спросить ее о письме, но вместо этого неожиданно для самого себя сказал:

— Повар только что уволил нового слугу.

— О-хо-хонюшки! — вздохнула Элина и покачала головой. — Мне опять придется искать другого.

Злясь на самого себя, Таспер предпринял еще одну попытку:

— Знаешь что? Я удивляюсь, как этот повар еще не уволил нашего кухонного бога!

— Тише, тише, дорогой! Не стоит так говорить о богах! — испугалась его набожная мать.

Время было безнадежно упущено, Таспер потерял все шансы поговорить с кем-то о письме. И оно стало его личной, захватывающей тайной. Про себя Таспер называл его «посланием от Неизвестного». Иногда, когда никто не мог слышать, он шепотом произносил это странное слово — «Неизвестный». Впрочем, он с тем же успехом мог произносить это слово в полный голос и даже иногда позволял себе так делать. Но ничего не происходило, поэтому вскоре ему это надоело.

Ему было о чем подумать и без этого.

Таспера приводили в восхищения Правила, Законы и Системы.

Правила и Системы были важной составляющей жизни людей в Тире. С этой точки зрения у людей было очень много общего с жителями Небес. Люди подробно описывали все тонкости своего правильного бытия и поведения в произведениях типа «Семь признаков настоящей учтивости» или «Сто дорог к истинной вере». Таспер рос в окружении подобных сводов правил со своих трех лет — он всю сознательную жизнь слушал, как его мать, почтенная Элина, обсуждает с подругами тонкости «Семидесяти двух заповедей хорошей домашней хозяйки».

Таспер вдруг понял, что все эти впитанные им буквально с молоком матери Правила и Законы создают великолепную основу для того, чтобы подниматься все выше и выше, к совершенству.

Он составлял бесконечные списки правил и дополнения к правилам, он постоянно добавлял новые правила, которые помогали обойти старые правила, не нарушая их. Он изобретал все новые кодексы, писал книги и чертил диаграммы. Он придумывал игры с запутанными и очень сложными правилами и играл в них со своими друзьями. Тот, кто смотрел на эти игры со стороны, мог найти их крайне непонятными и даже бессмысленными, но Таспер и его друзья играли в них взахлеб. И самым сладостным моментом во всех этих играх был момент, когда кто-либо прерывал игру и кричал с восторгом: «Я придумал новое правило!»

Это увлечение правилами, которое слегка напоминало навязчивую идею, продлилось до того момента, как Тасперу исполнилось пятнадцать лет.

Однажды он шел домой из школы, обдумывая свод правил для «Двадцати модных причесок».

Надо сказать, что к этому времени Таспер уже проявлял определенный интерес к противоположному полу, хотя девочки в свою очередь его совершенно не замечали.

Он шел и думал о том, какая девочка должна носить ту или иную прическу, как вдруг взгляд его наткнулся на надпись, сделанную на стене мелом:

Если правила — это основа мышления и путь к совершенству, то почему не существует совершенных правил? — говорит Мудрец-Разрушитель.

Таспер был потрясен.

Он никак не мог понять — кто и каким образом мог прочитать его мысли и написать их мелом на стене.

Кто такой этот Мудрец-Разрушитель?

В этот день на Небесах снова началась паника.

Зонд собрал всех богов в тронном зале.

— Итак, Мудрец-Разрушитель объявился и начал действовать, — сообщил он с явной тревогой в голосе. — Империон! Я думал, ты избавился от него?

— Я тоже так думал, — ответил Империон, которого вся эта ситуация пугала и расстраивала чуть ли не больше, чем самого Зонда: получалось, раз Мудрец все равно явился, он, Империон, совершенно напрасно отобрал у несчастной матери Нестары ее ребенка и сам лишил себя удовольствия общения с ними.

— Я совершил ошибку, — признал он.

В разговор мягко вмешался Окк.

— Отец Зонд, — сказал он, — могу ли я просить позволить мне заняться проблемой Мудреца, чтобы больше не случилось досадных промахов и ошибок?

— Это как раз то, что я собирался сделать! — с благодарностью изрек Зонд. — Все согласны?

Все боги были согласны — они были слишком напуганы и слишком заняты, чтобы думать о чем-то еще.

А Таспер поспешил домой и стал расспрашивать родителей о Мудреце-Разрушителе. Он всегда думал, что они знают все на свете, и был очень разочарован, когда выяснилось, что это не так. Правда, у них был сосед, который послал Таспера к другому соседу, у которого был друг, который слышал о Мудреце. И когда Таспер наконец добрался до него, тот поведал ему, что, говорят, Мудрец — это один очень умный молодой человек, который зарабатывает на жизнь тем, что дразнит богов.

На следующий день кто-то смыл написанные мелом слова со стены.

А еще через день на той же самой стене появился очень плохо напечатанный плакат:

Мудрец-Разрушитель спрашивает: является ли вопрос ответом? Приходите в Малый концертный зал сегодня в 18:30 — и вы узнаете ответ!

В 6:20 Таспер сидел за ужином и напряженно размышлял.

А в 6:24 он принял решение и вышел из-за стола.

В 6:32 он прибыл в Малый концертный зал — это оказалось небольшое, довольно ветхое здание неподалеку от его дома.

Но там никого не было. Ворчливый сторож неохотно сообщил Тасперу, что мероприятие, о котором говорилось в листовке, уже было — вчера.

Таспер развернулся и пошел домой, крайне раздосадованный.

Он всем сердцем стремился теперь выяснить — является ли вопрос ответом. Потому что это был поистине глубокий вопрос. И Таспер начинал понимать, что человек, который называет себя Мудрецом-Разрушителем, обладает по-настоящему незаурядным блестящим умом.

Очень расстроенный и разочарованный, на следующий день он отправился в школу по дороге, которая вела мимо Малого концертного зала. Оказалось, что тот сгорел — от него остались лишь обгоревшие, почерневшие обломки кирпичей. В школе многие возбужденно обсуждали эту новость и говорили, что в Зале начался пожар примерно в семь часов вечера накануне.

— А вы в курсе, что за день до этого в Зале выступал Мудрец-Разрушитель? — спросил Таспер.

Именно так он обнаружил, что был далеко не единственный, кто интересуется Мудрецом.

Половина его класса восхищалась Мудрецом-Разрушителем.

И даже девочки, услышав от него о Мудреце, проявили заинтересованность.

— Он просто потрясающий! Как он говорит о богах! — сказала одна из девочек. — Никто до него не задавал таких вопросов!

При всем этом никто толком ничего не знал о Мудреце, а те немногочисленные сведения, которые удалось найти, были получены из вторых и третьих рук.

Но зато один из одноклассников показал Тасперу аккуратно вырезанную из газеты статью, в которой известный ученый рассуждал о так называемой «Доктрине Разрушения». Там говорилось, очень многословно и наукообразно, что Мудрец и его последователи выступают против почитания богов и против правил. Конечно, это не много дало Тасперу, но все же это было хоть что-то.

Теперь он с сожалением должен был признать, что его увлечение правилами и восхищение порядком было заблуждением и причиной его отставания от своего же собственного класса в том, что касалось знаний об этом новом, замечательном учении. Таспер немедленно присоединился к адептам Доктрины.

Он вместе со своими одноклассниками по крупицам собирал информацию о Мудреце и носился по всему городу, оставляя на стенах надписи: «Разрушение — это клево!»

А сам Мудрец долгое время после этого проявлял себя только возникающими на стенах надписями мелом, которые исчезали почти сразу:

Зачем молиться?!

Почему путей к Вере именно сто, не больше и не меньше?

Можем ли мы достучаться до Небес?

Что более важно: Процесс или Результат?

Если мы достигнем совершенства — что случится с богами?

Таспер старательно записывал эти изречения.

Да, он снова был одержим — как раньше правилами, он снова находился в восхищении, но на этот раз все было по-другому.

Теперь он все время размышлял.

Сначала он пытался придумать умные вопросы, которые можно было бы задать Мудрецу. Он очень старался найти вопросы, которые никто раньше не задавал. Но потом, в процессе, он увлекся и вскоре понял, что думает о другом: ему было интересно, как Мудрец ответил бы на свои собственные вопросы и на те, которые он, Таспер, ему бы задал. Он думал о правилах и системе, о Небесах — и вдруг начал понимать, что все эти вопросы задаются не просто так и что все они имеют глубочайший подтекст. Но какой?

Думать было легко и приятно.

И однажды, в то утро, когда впервые побрился, он понял.

Чтобы быть богами, богам нужны люди!

Ослепленный этим открытием, Таспер невидящими глазами смотрел на свое отражение в зеркале, на свое собственное лицо, с одной стороны вымазанное белой пеной для бритья.

Ведь без верящих в них людей боги просто ничто!

Идеально организованные Небеса, все эти правила и своды законов на земле — все это было из-за людей!

Это было невероятно. Трансцендентально.

Таспер ошарашенно смотрел на себя в зеркало, но вместо отражения видел строчки из письма Неизвестного.

«Неужели это все время было у меня перед самым носом?! Как я мог этого не видеть?» — спрашивал он себя.

Но он все еще не был абсолютно уверен в своей правоте.

Единственное, что он знал точно, — пришло время разобраться с этим вопросом.

Таспер подумал, что Крестоманчи, скорее всего, и есть тот самый Мудрец — почти наверняка! Эта мысль его не на шутку разволновала — ведь Мудрец проявил необъяснимый интерес к нему, обычному подростку, Тасперу Алтуну! А исчезающее письмо — это очень в духе Мудреца.

Но Мудрец продолжал прятаться и ускользать.

Следующее упоминание о нем было в новостях: там сообщили, что в Галерее «Селестия» произошло нечто странное. «Крыша здания обрушилась, — говорилось в новостях, — буквально через несколько секунд после того, как молодой человек, известный под именем Мудрец-Разрушитель, закончил свою очередную лекцию и вместе со своими последователями покинул здание».

«Он не из тех, кто сомневается, — сказал себе Таспер. — Он знает о богах все. И он знает, что делает».

Вместе с одноклассниками Таспер совершил паломничество к разрушенной Галерее.

Это здание было лучше, чем Малый концертный зал, — вероятно, дела Мудреца пошли в гору.

Все были очень взволнованы и возбуждены. Одна из девочек нашла в газете маленькое рекламное объявление, где говорилось, что Мудрец якобы должен читать следующую лекцию в огромном Королевском Хрустальном Дворце. Да, Мудрец явно поднимался все выше в этом мире! Таспер и его одноклассники надели лучшие наряды и отправились на эту лекцию, но оказалось, что время лекции в объявлении было указано неверно и к моменту прибытия школьников она уже закончилась. Толпы разочарованных людей двинулись прочь от Дворца — и тут грянул взрыв. Большая удача, что обошлось без жертв. В полиции заявили, что это была бомба. Таспер и его друзья помогали оттаскивать оглушенных и напуганных людей подальше от места взрыва и пылающего Дворца. Это был очень впечатляющий и захватывающий опыт, но это был не Мудрец.

Теперь Таспер понимал, что он никогда не будет счастлив, если не найдет Мудреца. Он убеждал себя, что просто хочет узнать, прав ли он в своей трактовке вопросов, но в глубине души знал, что дело не только в этом. Каким-то образом их судьбы были тесно связаны: он знал, что Мудрец хочет, чтобы Таспер нашел его.

Тем временем по школе и по городу ходили упорные слухи, будто Мудрец счел, что хватит с него лекций и взрывов, и решил удалиться ото всех и писать книгу. Называться она якобы должна была «Вопросы Разрушения».

Слухи также утверждали, что поселился Мудрец инкогнито где-то в районе улицы Четырех Львов.

Таспер отправился на улицу Четырех Львов.

Там он без стеснения стучал во все двери и спрашивал всех встречных прохожих, не знают ли они, где живет Мудрец. Довольно часто его посылали «спросить невидимого дракона», но он не обращал внимания на грубиянов и продолжал свои расспросы, пока кто-то не обмолвился, что, возможно, миссис Тунап из дома 403 знает, где его искать.

Таспер с замиранием сердца постучал в дверь дома 403.

Миссис Тунап оказалась весьма чопорной дамой в зеленом тюрбане.

— Боюсь, я не могу тебе помочь, мой дорогой, — сказала она. — Я здесь совсем недавно.

И прежде чем Таспер успел отчаяться, добавила:

— Прежние владельцы сдавали жилье внаем, и снимал его очень приятный, тихий джентльмен. Он уехал незадолго до того, как я купила этот дом.

— А он не оставил, случайно, свой новый адрес? — Таспер ждал ответа, затаив дыхание.

Миссис Тунап проконсультировалась со старым конвертом, прикрепленным к стене у нее в холле.

— Погоди-ка, погоди-ка… Он переехал на площадь Золотого Сердца, мой мальчик.

Однако на площади Золотого Сердца бывший жилец с улицы Четырех Львов, который наверняка являлся Мудрецом-Разрушителем, только осмотрел комнату, а потом ушел.

Тасперу пора было возвращаться домой.

Его родители не слишком доверяли подросткам, и их сильно беспокоило, куда это каждый вечер уходит их сын.

Как ни странно, дом 403 по улице Четырех Львов в ту же ночь сгорел дотла.

Таспер подозревал, что это не совпадение: за Мудрецом след в след шли убийцы.

Теперь его решимость найти Мудреца стала еще сильнее. Он почему-то знал, что может защитить Мудреца, спасти, если найдет его раньше убийц. И, разумеется, он не винил Мудреца в том, что тот все время бежит и прячется.

А Мудрец снова переехал.

Молва донесла, что теперь он обитает на улице Куропаток.

Добравшись туда, Таспер выяснил, что искать следует на площади Фонтель. А с площади Фонтель Мудрец перебрался на Ветреный бульвар. И оттуда — в очень непрезентабельный домик на Станционной улице.

После этого было еще много адресов.

И в какой-то момент Таспер почувствовал логику, скрытый смысл во всех этих перемещениях.

Он интуитивно чувствовал, куда Мудрец должен отправиться в следующий раз.

Любой самый незначительный намек, вскользь брошенное упоминание о новом квартиранте — и вот Таспер уже стучится в дверь, его посылают к невидимому дракону, а его родители недоумевают и страшно переживают, куда же с таким постоянством отлучается каждый вечер их несовершеннолетний сын.

И все же Мудрец был неуловим.

Как бы быстро ни соображал Таспер, как бы ни спешил — он всякий раз приходил к опустевшему гнезду.

Единственным утешением для него было то, что все-таки он все время на шаг опережал убийц: бывало даже такое, что дом взрывался или загорался еще до того, как он успевал покинуть улицу, на которой он стоял, но он опережал их.

Всего лишь на один шаг.

В конце концов поиски привели его к очень бедному жилищу на улице Единорога. Таспер отправился туда после долгого дня, который вынужден был провести в школе, хотя и страшно устал, — Мудрец мог снова улизнуть в любую минуту. Не важно, сколько раз ему это удавалось, — Таспер питал очень большие надежды на улицу Единорога.

Дом был одним из тех очень бедных, убогих строений, которые Мудрец предпочитал в последнее время.

Но увы — надеждам Таспера снова не суждено было сбыться.

Толстая женщина, которая открыла ему дверь, грубо расхохоталась ему прямо в лицо:

— Не отвлекай меня, парень! Иди и спроси невидимого дракона!

И она захлопнула дверь прямо перед его носом.

Таспер остался стоять на улице, уставший и униженный.

И он совершенно не представлял, куда ему двигаться дальше.

Ужасная мысль вдруг посетила его: он все это время ужасно ошибался… он обманывал самого себя… он глупец, глупец, непроходимый глупец: никакого Мудреца просто не существует!

Чтобы выкинуть эту мысль из головы, Таспер дал волю гневу.

— Ладно! — крикнул он в закрытую дверь. — Я пойду и спрошу невидимого дракона! Вот именно — пойду и спрошу!

Влекомый гневом и злобой, он бросился к реке.

Встав на ближайшем мосту, прямо посередине, Таспер перегнулся через парапет. Да, он понимал, что выглядит полным идиотом, — ведь никаких невидимых драконов на самом деле не существует! Он был абсолютно уверен в этом. Но ему было плевать на все — он все еще был в ярости и должен был сделать именно то, что собирался. Хотя если бы на мосту в этот момент был кто-нибудь еще, Таспер, скорее всего, развернулся бы и ушел. Но мост был пуст.

Чувствуя себя довольно глупо, он стал читать молитву, обращенную к Окку, богу океанов, — ведь именно Окк отвечал за все, что было связано с водой. Таспер произносил молитву очень тихо, перегнувшись через парапет, — никто не мог увидеть и услышать, что он делает. Закончив, он произнес:

— Если невидимые драконы существуют… я бы хотел поговорить с одним из них. Мне нужно спросить кое-что.

Его обдало брызгами, какой-то влажный ветер внезапно дунул ему в лицо. Послышался странный хлопок, Таспер повернул голову на звук и увидел, как по поверхности моста, на расстоянии примерно двух футов друг от друга, растекаются три мокрых пятна, каждое размером с две его вытянутых руки. Сразу вслед за этим неведомо откуда на парапет хлынула вода — с высоты, примерно равной росту Таспера, умноженному на два, плюс еще немножко.

— Это… это я воображаю себе дракона, — сказал Таспер и неуверенно улыбнулся. — Потому что если бы драконы действительно существовали — их появление выглядело бы именно так. Ведь у невидимых водных драконов нет ног, а в высоту они достигают — достигали бы, если бы существовали на самом деле, — как раз где-то одиннадцати футов.

— Вообще-то во мне четырнадцать футов, — сказал голос из ниоткуда.

Он прозвучал у самого уха Таспера, так что тот невольно вздрогнул и отступил на шаг.

Кто-то невидимый дыхнул туманом прямо в лицо Тасперу и нетерпеливо сказал:

— Что ты хотел спросить у меня, дитя бога? Давай скорее.

— Я… я… я… — заблеял Таспер.

Дело было даже не в том, что он напуган.

Происходящее рушило всю его стройную теорию о том, что боги нуждаются в людской вере, а иначе они не смогут существовать.

Впрочем, он все же собрался, и его голос лишь совсем немножко дрожал, когда он заговорил:

— Я ищу Мудреца-Разрушителя. Ты знаешь, где он?

Дракон засмеялся.

Это был интересный звук — похожий на то, как люди иногда пытаются изображать чириканье птиц.

— Боюсь, я не могу сказать тебе точно, где находится Мудрец, — ответил голос из ниоткуда. — Ты должен найти его сам. Просто подумай как следует, дитя бога. Ты должен был заметить, что во всем этом есть некая закономерность.

— Да уж, несомненно, закономерность присутствует! — сказал Таспер. — Куда бы я ни пришел — он уже исчез, а место вдруг оказывается охвачено огнем!

— Это неприятно, — согласился дракон. — Но в его перемещениях тоже есть закономерность. Найди ее. Это все, что я могу сказать тебе, дитя бога. У тебя есть еще вопросы?

— Нет. Что удивительно, — произнес Таспер. — Спасибо большое.

— Да пожалуйста, — ответил невидимый дракон. — Люди часто советуют кому-то спросить нас о чем-то — и так редко делают это почему-то. Встретимся как-нибудь еще.

Снова влажный ветер коснулся лица Таспера.

Он посмотрел на воду — и увидел длинную плоскую волну и серебряные пузырьки на поверхности. И больше ничего.

Таспер с удивлением обнаружил, что ноги у него дрожат, и, кое-как взяв себя в руки, отправился домой.

Оказавшись в своей комнате, он, повинуясь внезапному импульсу, снял висевшее в изголовье кровати изображение домашнего бога — Элина всегда настаивала на том, чтобы оно там висело, — и аккуратно спрятал его в коридоре.

Затем он взял карту города, красный маркер и обвел в кружок все места, где побывал в поисках Мудреца.

Увидев, что получилось, Таспер начал волноваться.

Дракон был прав — закономерность явно существовала.

Мудрец поначалу селился в самых лучших районах города, затем постепенно переселялся во все более скромные, и теперь должен был оказаться в самом что ни на есть убогом районе, прямо около станции… прямо на стыке этого худшего района и более приятной части города.

То есть там, где находился дом Алтунов.

Значит, Мудрец где-то совсем рядом! Он должен быть здесь — ведь улица Единорога совсем недалеко отсюда!

Тасперу просто надо найти дом, в котором пожар.

Снаружи темнело.

Таспер отдернул занавески и уставился на пустую улицу.

И — да, вот оно!

Красные и оранжевые отблески слева — на улице Осенней Луны, их прекрасно видно!

Таспер вслух рассмеялся.

Он был почти благодарен потенциальным убийцам Мудреца!

Таспер помчался по ступенькам лестницы вниз. Вслед ему летели обеспокоенные крики родителей, братьев и сестер, но он просто захлопнул дверь за собой. Через две минуты он был уже на месте пожара. По улице метались обезумевшие от страха люди, они пытались спасать имущество, вытаскивали мебель из дома, кто-то бережно устраивал в обожженном огнем кресле растерянную пожилую даму в коричневом рваном тюрбане.

— Скажите, у вас был квартирант? — спросил ее Таспер очень настойчиво. — Где он сейчас?

Дама все пыталась поправить свой безнадежно испорченный тюрбан: она была в шоке и ни о чем другом думать не могла.

— Его здесь нет, — ответила она рассеянно. — Думаю, сейчас он в гостинице «Полумесяц».

Таспер не стал медлить и снова побежал вдоль по улице.

Гостиница «Полумесяц» находилась буквально в соседнем доме.

Большинство ее постояльцев и посетителей бара сейчас, должно быть, помогали пострадавшим на пожаре, но все же внутри горел слабый свет, достаточный для того, чтобы прочесть объявление, размещенное в окне.

«Сдаются комнаты» — вот что в нем было написано.

Таспер ворвался внутрь.

Бармен в одиночестве стоял у окна и смотрел на пылающий по соседству дом. Он даже не взглянул в сторону Таспера.

— Где он? Где ваш новый постоялец? — задыхаясь, крикнул Таспер. — У меня для него послание. Срочное!

Бармен, не поворачивая головы, буркнул:

— Вверх по лестнице, первая комната слева, — и меланхолично добавил: — Крыша рухнула. Да, им следует поторопиться, чтобы огонь не перекинулся на соседние дома.

Таспер взлетел наверх и повернул влево. Коротко стукнул в дверь, распахнул ее, не дожидаясь ответа, и вбежал внутрь.

Комната была пуста.

Свет горел, кровать была разобрана, на столе стояла пустая чашка, вокруг которой валялись какие-то обрывки бумаги. На камине стояло большое зеркало.

А рядом с камином, за ним, виднелась еще одна дверь.

Она слегка подрагивала, словно кто-то буквально секунду назад захлопнул ее за собой.

Таспер ринулся к этой двери.

Краем глаза он заметил свое отражение в зеркале на камине — и очень удивился: у него не было времени останавливаться и выяснять, в чем дело, но каким-то странным образом это зеркало, старинное, потемневшее и треснувшее, на мгновение сделало его отражение на несколько лет старше, чем он был на самом деле. В нем он казался взрослым — лет двадцати или чуть больше.

Таспер огляделся.

Он вспомнил письмо от Неизвестного.

Время пришло. Он знал это.

Сейчас он увидит Мудреца. Нужно только позвать его.

Таспер стоял у двери в нерешительности.

В письме говорилось, что однажды ему нужно будет лишь позвать.

Взявшись за ручку двери, Таспер слегка толкнул ее вперед и тут же придержал пальцами.

Там, за дверью, Мудрец.

Таспером снова овладели сомнения.

«А так ли я уверен, что богам нужны люди? — думал он. — Действительно ли я так верю в это? Что вообще я скажу Мудрецу?»

Он потянул дверь на себя — и она закрылась.

— Крестоманчи… — жалобно выдохнул Таспер.

В пространстве произошло некое движение, словно кнут рассек воздух где-то позади.

Таспер резко обернулся и раскрыл глаза в изумлении.

На кровати теперь сидел высокий мужчина.

Он выглядел довольно экстравагантно в черной длинной ночной рубахе с вышитыми на ней ярко-желтыми кометами. С одной стороны рубаха задралась и являла миру изнанку — ярко-желтую с черными кометами. Мужчина оказался высок, у него были гладкие черные волосы, очень яркие черные глаза, а на ногах — нечто, до крайности напоминающее красные домашние шлепанцы.

— Слава Небесам, — проговорил этот странный персонаж. — На какое-то мгновение я испугался, что ты откроешь эту дверь.

Звук его голоса внезапно заставил Таспера вспомнить о том, как он появился в этом городе.

— Это ведь вы привели меня сюда через картину, когда я был маленький! — воскликнул он. — Вы Крестоманчи?

— Да, — кивнул его собеседник. — А ты — Таспер. А теперь нам обоим надо побыстрее убираться отсюда — пока дом не сгорел!

Он схватил Таспера за руку и потащил к двери на лестницу.

Как только он распахнул дверь, в комнату немедленно ворвался густой дым и послышался гул огня. Гостиница была уже вся в огне. Крестоманчи поспешно закрыл дверь, от дыма оба немедленно начали кашлять, причем Крестоманчи делал это так отчаянно и хрипло, что Таспер испугался, что тот задохнется. Комната теперь была в дыму, струйки которого пробивались сквозь щели в полу, заставляя Крестоманчи надрывно и беспрестанно кашлять.

— Похоже, я все-таки подхватил этот грипп, — выдавил Крестоманчи между приступами кашля. — Да, вот так-то. Такая жизнь, парень. Эти твои организованные боги не оставляют нам другого выхода.

Он пересек комнаты, подошел к двери за камином и открыл ее.

За дверью оказалась абсолютная, черная пустота. Космос.

Таспер от страха не сдержал крика.

— Да, именно, — прокашлял Крестоманчи. — Иди же навстречу своей смерти — это твое предназначение!

— Но почему мы не можем просто выпрыгнуть в окно? — попытался найти другой выход Таспер.

Крестоманчи покачал своей гладко причесанной головой.

— Не можем. После того что они сделали тут, не можем. Нет. Нам нужно наконец не убегать, а повернуться к ним лицом и явиться прямо в их святая святых. Можно попросить тебя одолжить мне твой тюрбан на время нашего путешествия? — проскрипел Крестоманчи. — Я хочу использовать его вместо ремня. На пути к Небесам, возможно, будет прохладно, а у меня под рубашкой нет даже нижнего белья.

Яркая рубашка Крестоманчи действительно была из довольно тонкой ткани.

Таспер медленно размотал свой тюрбан.

Явиться перед богами без головного убора… вообще-то это нехорошо, конечно, но уж точно не хуже, чем явиться к ним в ночной рубахе, думал он.

Тем более что он же все равно не верит ни в каких богов!

Он развязал тюрбан и протянул Крестоманчи синее полотно, Крестоманчи обернулся им поверх своей черно-желтой рубахи и, казалось, чувствовал себя вполне комфортно.

— Ну а теперь держись за меня, — скомандовал он, — и все будет в порядке.

Он схватил Таспера за руку и нырнул в космическую пустоту.

Сначала Таспер был слишком ошеломлен, чтобы разговаривать. Он мог только поражаться тому факту, что они поднимаются все выше в небо по невидимым ступеням. Крестоманчи шел так, будто для него это было совершенно обычным делом, время от времени заходясь кашлем и слегка дрожа от озноба, но при этом ни на секунду не выпуская руку Таспера. Буквально за одно мгновение город превратился в кучу маленьких огоньков у них под ногами, среди огоньков выделялись два ярко-красных пятна — это были дома, где бушевал пожар. А потом эти огоньки пропали и вокруг заплясали звезды, приближаясь и снова удаляясь, потому что путешественники уже поднимались еще выше, к другим звездам.

— До Небес путь неблизкий, — заметил Крестоманчи. — Есть еще что-нибудь, что бы ты хотел знать?

— Да, — сказал Таспер. — Вы имели в виду, что боги пытались убить меня? Почему?

— Они пытались уничтожить Мудреца-Разрушителя, — ответил Крестоманчи. — Это не одно и то же. Хотя в данном случае… Ты же знаешь, что Мудрец-Разрушитель — это ты?

— Нет, я вовсе не Мудрец! — запротестовал Таспер. — Мудрец намного старше меня, и он задается такими вопросами, которые даже не приходили мне в голову, пока не услышал о нем!

— Ну да, — сказал Крестоманчи. — Боюсь, что вышло чудовищное недоразумение. Это ошибка того, кто пытался убрать тебя из этого мира, когда ты был маленьким ребенком. Таким образом он хотел спасти и тебя, и весь суперорганизованный мир Тира. Но беда в том, что в идеально организованном мире Тир пророчества всегда сбываются, а пророчество говорило, что ты должен начать проповедовать в двадцать три года. То есть в этом году. Вот как бы то ни было — а должен. Тебе даже не нужно было появляться. То есть Мудрецу — ему не нужно было даже появляться. Вот скажи — ты когда-нибудь говорил с кем-то, кто действительно слышал лекции Мудреца?

— Нет, — ответил Таспер. — Никогда.

— И никто их не слышал, — продолжал Крестоманчи. — Но так или иначе — ты уже начал делать свое дело. Сначала ты написал книгу, на которую, правда, никто не обратил особого внимания…

— Нет, это ошибка! — снова запротестовал Таспер. — Он… я… Мудрец написал книгу после того, как закончил публичные выступления.

— Но разве ты не видишь, что на самом деле все совсем не так, как тебе казалось? Они водили тебя за нос все это время — и только для того, чтобы ты оказался там, где тебе следовало быть. В этой комнате в гостинице должна была начаться твоя карьера. Но я полагаю, ты уже слишком стар для того, чтобы ее начинать. И подозреваю, что мои звездные друзья тоже это сообразили и решили тебя прикончить. С их стороны это было довольно некрасиво, и я обязательно сообщу им о своей точке зрения на этот поступок, как только мы прибудем на место.

Он снова начал кашлять — здесь, среди звезд, было действительно жутко холодно.

Таспер смотрел на темноту у себя под ногами — мир исчез, там ничего не было, кроме холодной, черной, пугающей темноты. Но вот блеснули первые лучи солнца, а потом, по мере того как они поднимались все выше, свет солнца становился все ярче, и наконец оно выкатилось огромным ярким шаром у них под ногами.

Какие-то неясные воспоминания забрезжили в памяти у Таспера — он отгонял их от себя, но безуспешно.

— А откуда вы все это знаете? — спросил он напрямую.

— Ты когда-нибудь слышал о боге по имени Окк? — Крестоманчи снова надсадно закашлялся. — Он пришел ко мне семь лет назад — когда тебе должно было быть столько лет, сколько сейчас. Он был встревожен и беспокоился, что… — Его снова душил кашель. — Прости, я, пожалуй, поберегу дыхание до Небес.

Они карабкались по звездам — и звезды кружились вокруг, пока наконец они не достигли темного свода, который засветился изнутри перламутровым светом, как только они приблизились.

Крестоманчи выпустил руку Таспера и с удовольствием и очевидным облегчением высморкался в вышитый золотом носовой платок.

Перламутровый свет сменился серебряным, а серебро скоро вылиняло в ослепительно белый.

Теперь они шли через анфиладу ослепительно белых огромных залов.

Все боги собрались, чтобы встретить их, и никто не осмелился бы назвать эту встречу сердечной.

— Прошу прощения за свой внешний вид, я неподобающе одет, — раскланялся Крестоманчи.

Таспер взглянул на богов, потом на Крестоманчи — и, вспыхнув, съежился от стыда. Сказать, что Крестоманчи был одет неподобающе, было мало. Он был в ночной рубахе, на ногах у него болтались красные домашние шлепанцы с мехом, а на поясе горделиво синел мятый и изрядно поистрепавшийся в дороге по звездам тюрбан Таспера, повязанный кокетливым бантиком.

А боги вокруг были одеты с пышностью и великолепием: в золотых штанах и сияющих бриллиантами тюрбанах, — и чем важнее был бог, тем сильнее он сверкал и искрился.

Таспер поймал взгляд какого-то значительного бога в золотой парче — этот взгляд был неожиданно приветлив и даже вроде бы наполнен тревогой за него, Таспера. Рядом с этим золотопарчовым богом колыхалась водянистая фигура другого бога, задрапированного в шелка и усыпанного с ног до головы драгоценными каменьями. И этот бог слегка, но вполне отчетливо и без сомнений подмигнул им!

Таспер был слишком ошеломлен, чтобы отреагировать, а вот Крестоманчи с готовностью подмигнул в ответ.

В самом дальнем конце зала на массивном высоком троне восседал Великий Зонд, одетый в белоснежно-пурпурный наряд, с короной на голове.

Крестоманчи поднял на него взгляд и… глубокомысленно высморкался в свой платок.

Это было ужасно неуважительно. Просто возмутительно.

— В чем причина того, что двое смертных явились сюда, в наши чертоги? — холодно вопросил Зонд.

Крестоманчи чихнул и ответил:

— Да по вашей же глупости! Потому что вы, боги Тира, так долго устанавливали порядок, что сами в нем запутались.

— Я поражу тебя громом и молнией за такие слова, — предупредил Зонд.

— Нет, не поразишь. Если, конечно, кто-нибудь из вас хочет остаться в живых, — заявил Крестоманчи.

По толпе богов пронесся ропот: они хотели остаться в живых. А значит, нужно было разобраться, что Крестоманчи имеет в виду.

Зонд воспринял их реакцию как угрозу своей абсолютной власти и решил впредь быть осторожнее в высказываниях.

— Продолжай, — велел он.

— Вы постоянно с гордостью заявляете, — продолжил Крестоманчи, — что ваши пророчества всегда сбываются. Так почему же, если вдруг пророчество вам не понравилось, вы решили, что можете с ним поспорить?! Это, мои дорогие, просто верх глупости с вашей стороны! Ничто и никто не может остановить свое собственное Разрушение, и меньше всего вы, боги Тира. Вы вроде бы даже смогли обмануть самих себя. Но вы забыли, что, организовав все так идеально и на небе, и на земле, лишили и себя, и людей возможности хоть какого-то выбора. Вы лишили себя… случайности. Отправив Таспера в мой мир, вы совершили ошибку: ведь у нас, в моем мире, случайности бывают! И именно по случайности сфера забвения с Таспером была обнаружена только через семь лет. Я боюсь даже предположить, что могло бы случиться, если бы Таспер вынужден был и дальше пребывать в состоянии трехлетнего младенца!

— Это моя ошибка! — вскричал Империон. — Это полностью моя вина! — Он повернулся к Тасперу: — Прости меня, — сказал он с чувством. — Ведь ты сын мне.

Может быть, именно это и имела в виду Элина, когда говорила про благословение богами ее утробы? А ведь Таспер всегда был уверен, что это не более чем фигура речи.

Он смотрел на Империона, щурясь от нестерпимого сияния, идущего от него. Нельзя сказать, что он был в таком уж восторге от этого сияющего бога. Конечно, отличный бог, честный, порядочный и все такое, но все же, судя по всему, довольно ограниченный.

— Конечно, я прощаю тебя, — сказал Таспер вежливо.

— И очень большая удача, — говорил Крестоманчи, — что никому из вас не удалось убить Мудреца. Таспер все-таки сын бога. Это значит, что он и сам немного бог, а по вашему же пророчеству он должен быть живым, чтобы проповедовать Разрушение. Вы сами почти разрушили свой Тир. По крайней мере — вы сами нанесли ему несколько мощных ударов. Он слишком идеально организован, чтобы просто поделиться на два альтернативных мира, как наверняка произошло бы с моим миром. А у вас случилось так, что не произошло то, что обязано было произойти. Тир трещит по швам и рушится на глазах — и это дело ваших собственных божественных рук!

— Но что же нам теперь делать? — жалобно спросил Зонд.

— Существует только один выход, — сказал Крестоманчи. — Вы должны позволить Тасперу проповедовать Разрушение и немедленно прекратить пытаться его уничтожить. Это будет означать свободу выбора и свободное будущее. Тир либо выживет в том виде, в котором он существует сегодня, либо разделится на два мира, спокойно и безболезненно. На два новых, здоровых мира.

— Но ведь таким образом мы сами обрекаем себя на поражение? — мрачно произнес Зонд.

— Это было предопределено, — ответил Крестоманчи.

Зонд вздохнул.

— Что ж, прекрасно. Итак, Таспер, сын Империона, я, хоть и против своего желания, даю тебе благословение — иди дальше и проповедуй Разрушение! Иди в мир!

Таспер склонился в поклоне и стоял так довольно долго. Он не замечал, как Империон и Окк пытаются привлечь его внимание.

В газетах всегда описывали Мудреца как грустного и неуверенного в себе человека. И теперь Таспер понимал почему.

Он взглянул на Крестоманчи, который снова деловито прочищал свой нос.

— Как я могу проповедовать Разрушение? — спросил он. — Как я могу не верить в богов — после того как видел их собственными глазами?

— А вот это как раз самый трудный из вопросов, на который тебе предстоит найти ответ, — прокряхтел Крестоманчи. — Это главный вопрос, который ты будешь задавать людям. Иди и спроси их.

Таспер кивнул и повернулся, чтобы идти.

Крестоманчи наклонился к нему поближе и добавил из глубин своего носового платка гнусаво:

— А еще выясни, кстати: могут ли боги болеть гриппом? Потому что я думаю, что могу заразить их всех. Давай иди думай. И не забудь сообщить мне правильный ответ, приятель…

Саки

Габриэль-Эрнест

Пер. М. Тогобецкой

Саки — это литературный псевдоним английского писателя и журналиста по имени Г. Х. Манро. Он погиб от пули снайпера во время Первой мировой войны. Некоторые из его рассказов смешат. Некоторые пугают. А некоторые делают и то и другое.

В лесах завелся дикий зверь.

А может быть, это мальчик.

Или, возможно…

* * *

— В вашем лесу завелся какой-то дикий зверь, — сообщил художник Каннингем, когда они ехали на станцию.

Это было единственное замечание, которое он сделал за всю поездку, но так как Ван Чиль говорил без умолку, молчание его компаньона не бросалось в глаза.

— Какая-нибудь заблудившаяся лиса и несколько постоянно проживающих здесь горностаев. Они не опасны, а больше здесь никого нет, — ответил Ван Чиль.

Художник промолчал в ответ.

— Что вы имели в виду под диким зверем? — спросил Ван Чиль позже, когда они уже стояли на платформе.

— Ничего. Просто игра моего воображения. А вот и поезд, — ушел от ответа Каннингем.

В этот же день, проводив приятеля, Ван Чиль отправился на одну из прогулок, которые часто совершал в собственных лесных владениях. У него в кабинете стояло чучело выпи, и он знал названия многих диких цветов, так что у его тетки, наверное, все же были веские основания говорить о нем как о великом натуралисте.

По крайней мере, он был действительно хорошим наблюдателем, многое подмечал во время этих своих прогулок и старался хорошенько запомнить — не столько ради вклада в современную науку, сколько чтобы запастись темами для будущих разговоров. Когда на колокольчиках начали появляться бутоны, он побежал всем сообщать об этом факте; конечно, ничего неожиданного в этом не было: время года было самое подходящее для такого события, — но зато его слушатели чувствовали, что он с ними абсолютно искренен.

Впрочем, то, что в этот полдень увидел Ван Чиль, далеко выходило за рамки его обычных наблюдений.

На каменном выступе, который нависал над глубоким прудом на полянке дубовой рощицы, растянулся парень лет шестнадцати, расслабленно подставив солнцу свои мокрые, бронзовые от загара конечности. Его влажные волосы, разделенные после недавнего купания на пробор, прилипли к голове, а светло-карие глаза, похожие на тигровые, теперь смотрели на Ван Чиля со слегка ленивой бдительностью.

Это было неожиданное появление, и Ван Чиль обнаружил, что мозг его работает с невиданной доселе интенсивностью.

Откуда мог взяться этот дикий с виду мальчик?

Говорили, что жена мельника потеряла ребенка пару месяцев назад, но того, скорее всего, смыло мельничным колесом, и он был совсем малыш.

А тут — подросток, почти взрослый парень.

— Что ты здесь делаешь? — требовательно спросил Ван Чиль.

— Разве вы не видите? Загораю, — ответил мальчик.

— Где ты живешь?

— Здесь, в этом лесу.

— Ты не можешь жить в лесу, — сказал Ван Чиль.

— Это очень хороший лес, — возразил мальчик, словно заступаясь за свой дом.

— Но где ты спишь ночью?

— Я не сплю ночью. Ночью больше всего дел.

У Ван Чиля возникло неприятное ощущение, что он столкнулся с проблемой, о которой даже помыслить не мог бы.

— Чем ты питаешься? — спросил он.

— Плотью, — сказал мальчик.

Он произнес это слово медленно, словно смакуя, пробуя его на вкус. И даже как будто облизнулся.

— Плотью! Чьей плотью?

— Если вам так интересно — я питаюсь кроликами, пернатой дичью, зайцами, домашней птицей, ягнятиной по сезону… детьми — если удается достать их, — но они обычно слишком хорошо заперты и охраняются по ночам, когда я охочусь. Уже два месяца я не пробовал детской плоти.

Игнорируя шутливую природу последнего замечания, Ван Чиль попытался вернуть мальчика к теме охоты и браконьерства:

— Ты наверняка преувеличиваешь, говоря, что питаешься зайцами. Наших горных зайцев не так просто поймать.

— Ночью я охочусь на четырех ногах, — прозвучал слегка загадочный ответ.

— Я полагаю, ты хочешь сказать, что охотишься с собакой? — осмелился предположить Ван Чиль.

Мальчик медленно перекатился на спину и засмеялся довольно неприятным низким смехом, похожим одновременно и на хихиканье, и на рычание.

— Думаю, любая собака будет слишком нервничать в моем обществе, особенно ночью.

Ван Чиль начинал чувствовать, что в этом парнишке со странными глазами и странными речами определенно есть что-то жуткое.

— Я не могу позволить тебе остаться в моем лесу, — авторитетно заявил он.

— Думаю, здесь мне будет лучше, чем в твоем доме, — сказал мальчик.

Перспектива появления этого голого дикого животного в тщательно организованном доме Ван Чиля была крайне тревожной.

— Если ты не уйдешь, я тебя заставлю, — предупредил Ван Чиль.

Мальчик молниеносно развернулся, нырнул в пруд, и через секунду его мокрое, сверкающее в лучах солнца тело было уже на полпути к тому месту, где стоял Ван Чиль. Для выдры в этом движении не было бы ничего необычного, но для человеческого существа это было просто нереально.

Ван Чиль оступился, невольно отпрянув назад, и обнаружил, что почти падает со скользкой, поросшей травой насыпи, а эти тигриные глаза в упор смотрят в его собственные. Инстинктивно Ван Чиль поднял руку, закрывая глотку.

Мальчик снова рассмеялся своим жутким смехом, в котором рычание на этот раз почти вытеснило хихиканье, а потом таким же стремительным образом скрылся из виду в зарослях водорослей и папоротника.

— Какое удивительное дикое животное! — сказал Ван Чиль, оправившись. А потом вспомнил замечание Каннингема: «В ваших лесах завелся дикий зверь».

Медленно бредя к дому, Ван Чиль начал прокручивать в памяти различные местные события и происшествия, которые можно было бы объяснить появлением в лесу этого потрясающего молодого дикаря.

В последнее время в лесу стало заметно меньше дичи, с ферм исчезала домашняя птица, зайцы стали встречаться значительно реже, а еще до Ван Чиля доходили жалобы о пропажах ягнят с холмов. Могло ли быть так, что этот дикий мальчик действительно охотился в их окрестностях в компании какой-то умной браконьерской собаки? Он говорил что-то об охоте «на четырех ногах» по ночам, а потом запутал все, заявив, что ни одна собака не приблизится к нему, «особенно ночью». Это определенно было очень странно.

А потом Ван Чиль стал думать о преступлениях, совершенных в последние пару месяцев, и внезапно совсем запутался в своих размышлениях.

Этот пропавший с мельницы пару месяцев назад ребенок…

Согласно общепринятой версии, он попал под мельничное колесо и его унесло в реку, но безутешная мать все время утверждала, что слышала его громкий крик с той стороны дома, которая выходила на холмы, то есть в сторону, противоположную от воды и мельничного колеса.

Даже думать о таком не хотелось. И было бы лучше, если бы этот дикий мальчик не шутил о съеденной два месяца назад детской плоти. Такие чудовищные вещи нельзя говорить даже в шутку!

На этот раз Ван Чиль не был расположен распространяться о своей встрече в лесу.

Он был хозяином и управителем этих мест — разве все эти убытки, ворованные ягнята и куры не лягут тяжелым пятном на его репутацию, если выяснится, что он все это допустил?

За ужином в этот вечер он был непривычно молчалив.

— Ты что, язык проглотил? — спросила его тетушка. — Можно подумать, ты увидал привидение.

Незнакомый с этим фразеологизмом Ван Чиль счел замечание глуповатым: если бы он увидел в своих владениях привидение, то не переставая говорил бы на эту тему.

На следующее утро за завтраком он понял, что воспоминания о вчерашней встрече все еще сильно тяготят и тревожат его. Поэтому он решил отправиться поездом в город, найти Каннингема и узнать, что тот имел в виду, говоря о диком звере в лесу. Приняв это решение, Ван Чиль частично вернул себе свою обычную жизнерадостность, и даже напевал короткую веселую песенку, неторопливо направляясь в комнату за утренней сигаретой.

Но когда он вошел в комнату, песенка резко сменилась молитвой. На диване, весьма изящно и демонстрируя преувеличенную расслабленность, растянулся мальчишка из леса. Он был, пожалуй, чуть более сух, чем когда Ван Чиль видел его в последний раз, но других изменений в его внешнем виде не было.

— Как ты посмел прийти сюда? — спросил Ван Чиль с яростью.

— Ты же сам сказал, что мне нельзя оставаться в лесу, — спокойно ответил мальчик.

— Но я ж не говорил тебе приходить сюда! Представляешь, что будет, если моя тетка тебя увидит?

Стараясь хоть как-то предотвратить катастрофу, Ван Чиль стал поспешно прятать незваного гостя, укрывая его разложенными газетами. И в этот момент в комнату вошла тетка.

— Этот бедный мальчик заблудился и потерял память. Он не знает, кто он и откуда взялся, — объяснил ей Ван Чиль с отчаянием, в ужасе бросая взгляды на бродягу и боясь, что тот сейчас выкинет еще что-нибудь в свойственной ему непосредственной манере.

Мисс Ван Чиль очень заинтересовалась происходящим.

— Возможно, на его белье есть метки, — предположила она.

— Большую часть белья он тоже, видимо, потерял, — сообщил Ван Чиль, придерживая лист «Морнинг пост» на том месте, которое совсем не предназначалось для глаз его тетушки.

Голое бездомное дитя вызвало у мисс Ван Чиль такое же горячее сочувствие, как потерявшийся котенок или брошенный щенок.

— Мы должны сделать для него все, что сможем! — решила она.

И тут же в дом священника был отправлен гонец, который вернулся с набором одежды и необходимых аксессуаров — рубашек, туфель, воротничков и прочего. Одетый, вымытый и причесанный, мальчик, по мнению Ван Чиля, оставался все таким же жутким, но тетя сочла его милым.

— Нам нужно как-то называть его, пока мы не выясним, кто он на самом деле, — сказала она. — Габриэль-Эрнест, я думаю, подойдет. Это хорошее, приличное имя.

С этим Ван Чиль согласился, но в глубине души очень сомневался, что они пригрели «хорошее, приличное» дитя. Его опасения только усиливал тот факт, что его солидный, спокойный пожилой спаниель пулей выскочил из дому при появлении мальчика и теперь упорно прятался в дальнем конце фруктового сада, дрожа и поскуливая, а канарейка, обычно усердная в вокальном плане, как сам Ван Чиль, ограничивалась теперь лишь слабым испуганным писком.

Ему еще больше не терпелось теперь переговорить с Каннингемом и узнать у него все подробности.

Когда он отбывал на станцию, его тетя как раз договаривалась о том, что Габриэль-Эрнест поможет ей развлекать юных учеников ее воскресной школы сегодня днем.

Каннингем поначалу был не расположен к общению.

— Моя мать умерла от болезни рассудка — объяснил он, — так что вы должны понимать, почему я не хочу распространяться о том, несомненно фантастическом, явлении, которое я мог видеть… или думать, что видел в вашем лесу.

— Но что вы видели? — настаивал Ван Чиль.

— То, что, как мне кажется, я видел, было чем-то столь исключительным, что ни один разумный человек не сможет утверждать с уверенностью, что это было на самом деле. Я стоял в последний вечер своего пребывания у вас, наполовину спрятанный изгородью, у ворот фруктового сада, глядя на свет умирающего заката. Внезапно я заметил голого мальчика. Наверно, он купался в каком-то водоеме по соседству, решил я. Он стоял на холме и тоже смотрел на закат. Его поза так напоминала какого-то дикого фавна из языческих мифов, что я мгновенно захотел использовать его как модель и позвал. Но в этот момент солнце скрылось из виду, все оранжевые и розовые оттенки света исчезли, и вокруг все стало холодным и серым. И произошла поразительная вещь — мальчик тоже исчез!

— Что? Просто исчез? — изумленно спросил Ван Чиль.

— Нет, и это самая чудовищная часть моего рассказа, — ответил художник. — На открытом холме, где секунду назад стоял мальчик, теперь был огромный волк, черного цвета, со сверкающими клыками и жестокими желтыми глазами. Вы можете подумать…

Но Ван Чиль не стал тратить время на что-то столь бесполезное в этой ситуации, как раздумья: он уже бежал к станции так быстро, как только мог.

Идею дать телеграмму он отбросил сразу. «Габриэль-Эрнест — оборотень!» — этот текст явно не решил бы проблему: его тетя могла подумать, что это какое-то зашифрованное сообщение, для которого он забыл выдать ей ключ, — а значит, его единственной надеждой было успеть домой до заката. Кеб, который он поймал на обратном пути от железнодорожной станции, вез его с выводившей из себя медлительностью по проселочным дорогам, розовым и лиловым от лучей заходящего солнца.

Тетя убирала недоеденный джем и пирог со стола, когда он ворвался в дом.

— Где Габриэль-Эрнест? — он почти кричал.

— Он повел домой малыша Туупа, — сказала его тетя. — Было уже поздно, и я подумала, что малышу небезопасно будет возвращаться домой одному. Прелестный закат, не правда ли?

Но Ван Чиль, обычно неравнодушный к красоте заходящего солнца, сейчас не поддержал эту приятную тему.

На скорости, которую ему вряд ли удавалось развивать когда-либо раньше в своей жизни, он несся по узкой тропинке, ведущей к дому Туупов. С одной стороны несла свои воды река, с другой возвышались голые холмы. На горизонте еще виднелась огненная кромка солнца, и за поворотом Ван Чиль должен был вот-вот увидеть тех, кого преследовал.

Потом моментально и неожиданно все краски вокруг выцвели и пейзаж окрасился серым.

Ван Чиль услышал громкий крик и остановился.

Что было дальше — никто не знает. И никогда не узнает.

Никто и никогда больше не видел малыша Туупа и Габриэля-Эрнеста, но одежду паренька нашли раскиданной на дороге, что заставило всех подумать, что ребенок упал в воду, а парень бросился за ним в тщетной попытке спасти. Ван Чиль и несколько рабочих, бывших поблизости в это время, свидетельствовали, что слышали громкий крик ребенка прямо рядом с тем местом, где нашли одежду. Миссис Тууп, у которой было еще одиннадцать детей, смирилась с утратой, а вот мисс Ван Чиль искренне оплакивала своего потерянного найденыша. По ее инициативе в церковном приходе была установлена мемориальная доска «Габриэлю-Эрнесту, неизвестному мальчику, храбро пожертвовавшему своей жизнью ради другого».

Ван Чиль почти всегда шел на уступки своей тетушке.

Но категорически отказался поставить свою подпись на этой мемориальной доске.

Э. Несбит

Какадукан, или Двоюродная бабушка Уиллоби

Пер. С. Силаковой

Эдит Несбит писала свою прозу для детей более ста лет назад. Одни истории — реалистические, другие — совершенно сказочные. Этот рассказ, пожалуй, одна из немногих вещиц Несбит, где царит беспечное веселье. А еще в нем есть колоритный злодей — некто Какадукан.

Матильду безжалостно умыли, нарядили в тесное платье и отправили в гости к ее дряхлой двоюродной бабушке Уиллоби. Но по дороге случилось кое-что непредвиденное…

* * *

Уши у Матильды стали красные и блестящие. И щеки тоже. И руки тоже покраснели. А все потому, что Придмор вымыла ей лицо и уши. Это было не обычное умывание, когда тебе становится приятно оттого, что ты теперь чистая. Нет, Придмор умыла Матильду «как следует». А когда тебя умывают «как следует», кожа горит и саднит и начинаешь жалеть, что ты не бедненькая маленькая дикарка. Ведь маленькие дикари ничегошеньки не понимают и бегают на солнце совсем раздетые, а в воду лезут не мыться, а только спасаться от жары. Матильда ужасно огорчалась, что родилась в Брикстоне, а не среди дикарей.

— А маленьким дикаркам, — сказала она, — не моют уши до дыр. И еще дикарок не одевают в новые платья, которые колют подмышки и врезаются воротником в шею. Правда, Придмор?

Но Придмор лишь буркнула:

— Чепуха и чушь! — Помолчав, добавила: — Да перестань же дергаться, господи ты боже мой!

Придмор была гувернанткой Матильды. Порой Матильде казалось, что с Придмор нет никакого сладу.

Матильда была права: в диких племенах дети не носят платья, от которых болит все тело. Более того, маленьких дикарей не умывают и не причесывают с остервенением, не заплетают им неистово волосы, не напяливают на них перчатки и башмаки, не обливают их ненавистью и не везут на конке в Стретем в гости к их двоюродным бабушкам Уиллоби. Это было уготовано только Матильде. Поездку затеяла ее мама, Придмор собрала Матильду в дорогу, а Матильда покорилась, сознавая, что сопротивление бесполезно.

Но с Судьбой посоветоваться забыли. А Судьба имела на Матильду свои планы.

Когда ботинки Матильды наконец застегнули на все пуговицы (крючок для обуви отличался мерзким нравом, особенно когда его торопили; в тот день он больно цапнул Матильду за ногу), несчастное дитя отвели вниз в прихожую и усадили на стул — дожидаться, пока Придмор тоже соберется в дорогу.

— Посиди минутку, — сказала Придмор.

Но Матильду эти слова не обманули. Она знала, что «минутка» затянется надолго, и начала тоскливо качать ногой. Матильда уже бывала у двоюродной бабушки Уиллоби и прекрасно знала, чего ожидать. Ее спросят, как она учится, какие у нее отметки и была ли она хорошей девочкой. Никак не возьму в толк, отчего взрослым непонятно, что задавать такие вопросы — просто нахальство. Допустим, ты ответишь: «Спасибо, тетя, я учусь лучше всех в классе, я примерная девочка. А теперь, дорогая тетушка, давай немного поболтаем о тебе. Много ли у тебя денег, и ругала ли ты опять своих слуг, или старалась быть доброй и терпеливой, как полагается воспитанной тетушке? Что же ты молчишь, милая?»

Опробуй этот метод на какой-нибудь своей тете в следующий же раз, когда она начнет тебя расспрашивать. И расскажи мне, что она скажет.

Матильда заранее знала, о чем ее спросит двоюродная бабушка Уиллоби. И знала: когда она ответит на все вопросы, бабушка даст ей малюсенькую галету с тмином и скажет: «Пойди и попроси Придмор вымыть тебе лицо и руки». Вымыть! Опять!

Потом ее отправят гулять в сад, а там — дорожки, посыпанные песком, и клумбы с геранями, кальцеоляриями и лобелиями. И ничего не разрешается рвать. На обед будет рубленая телятина с треугольными поджаренными хлебцами и пудинг из тапиоки. А потом — долгий день за книгой: альманах «Субботний вечер Поттерера» в твердом переплете, противный мелкий шрифт, и все рассказы — про деток, которые безвременно испустили дух, потому что были слишком хороши для этого мира.

Матильда тоскливо ерзала на стуле. Она была готова разреветься. И разревелась бы, если бы не новое, такое неудобное платье: оно было такое тесное и колючее, что не давало забыть о себе ни на минуту и даже мешало плакать.

Придмор наконец-то спустилась из своей комнаты. И прикрикнула:

— А ну-ка перестань дуться! Постыдись!

— Ничего я не дуюсь, — возразила Матильда.

— Не притворяйся! — вспылила Придмор. — Ты прекрасно понимаешь, что дуешься. Не ценишь ты, какая у тебя счастливая жизнь.

— Лучше бы она была твоей бабушкой Уиллоби, — пробурчала Матильда.

— Мерзкая, злобная девчонка! — прошипела Придмор и встряхнула Матильду за плечи. Матильда попыталась ударить Придмор по щеке, и обе вышли на улицу, очень недовольные друг другом.

Они шли по скучной улице к скучной конке, и Матильда тихо хлюпала носом.

Надо сказать, Придмор была женщина раздражительная, но вовсе не рассеянная, однако и на самых осмотрительных людей бывает проруха. И в тот день Придмор, вероятно, села не в ту конку, иначе эта история вообще бы не случилась, и где бы тогда были мы с тобой? Вот видишь, даже от ошибок иногда есть прок, так что не очень сердись на взрослых, если они порой ошибаются. Все-таки, говоря по совести, это случается нечасто.

Вагон конки был ярко-зеленый с золотом, а сиденья — тоже зеленые и очень мягкие. В вагоне больше никого не было, и у Матильды немножко отлегло от сердца, тем более что ее старания увенчались успехом: она столько ерзала и дергалась, что шов на ее плече лопнул и платье стало чуточку просторнее.

И потому Матильда сказала:

— Прости меня, пожалуйста, за то, что я рассердилась, дорогая Придди.

Придмор буркнула:

— Вот так бы сразу.

Но сама так и не извинилась за свои сердитые слова. Впрочем, от взрослых никогда не стоит ждать извинений.

Конка определенно была не та, что обычно: она не тряслась по пыльным улицам, а быстро и плавно катила по тенистой аллее, между живыми изгородями, где пестрели цветы, а ветки деревьев сплетались в зеленый свод. Матильда обомлела от восхищения и сидела смирно, что бывало с ней очень редко. А вот Придмор ничего вокруг не замечала — она уткнулась в бульварный роман «Месть леди Констанции».

«Ну и пусть. Я ей ничего не скажу, — рассудила про себя Матильда. — А то она остановит конку. С нее станется».

Наконец конка остановилась сама собой. Придмор убрала книжку и направилась к дверям.

— Не может быть! — воскликнула она, выскочила из вагона и побежала вперед, к упряжке. В вагон были запряжены две пары лошадей. Упряжь была зеленая, а лошади белые, с длинными-длинными хвостами.

— Эй, молодой человек, — сказала Придмор вагоновожатому, — да вы же нас не туда привезли. Это же не Стретем-Коммон. Точно не Стретем-Коммон.

Это был самый красивый кучер из всех, что ты когда-либо видел. И одежда у него была под стать: рубашка — шелковая, с рюшками, белоснежная, чулки тоже шелковые и белые, а сюртук и бриджи — зеленые с золотом, под цвет шляпы-треуголки, которую он очень учтиво приподнял, когда Придмор с ним заговорила.

— Боюсь, — произнес он доброжелательным тоном, — что случилось какое-то ужасное недоразумение и вы сели в конку не вашего маршрута.

— А когда вы поедете обратно?

— Эта конка не едет обратно. Она отправляется из Брикстона раз в месяц и прибывает сюда, на конечную, но обратно не возвращается.

— Но как же она попадает в Брикстон? — удивилась Матильда. — То есть я хочу спросить: как она туда попадает, чтобы выехать оттуда снова?

— Мы каждый раз выпускаем на линию новый вагон, — ответил вагоновожатый, вновь приподняв треуголку.

— А куда деваются старые? — спросила Матильда.

— Ну-у, — улыбнулся вагоновожатый, — по-разному случается. Наперед никогда не знаешь. В наше время все так стремительно меняется. Приятного вам дня. Большое спасибо за то, что воспользовались нашими услугами. Нет-нет… ни в коем случае, мадам! — он протестующе взмахнул рукой, отказываясь от восьми пенсов, которые Придмор попыталась ему вручить, чтобы заплатить за проезд. Вагоновожатый хлестнул лошадей, и конка умчалась.

Только теперь Матильда и Придмор осмотрелись вокруг. Да, это определенно был не Стретем-Коммон. Конка не того маршрута привезла их в незнакомую деревню — самую аккуратненькую, прелестную, цветущую, опрятную и красивую деревню на свете. Дома стояли вокруг зеленой лужайки, на которой весело играли дети в просторных платьях и блузах. В этих счастливых местах никто не видывал тесных рукавов. Да что там, даже вообразить их не мог. Матильда набрала в грудь воздуха, поднатужилась, и швы на ее плечах лопнули, а от платья отлетели три застежки.

«А магазины тут немножко странные», — подумала Матильда. Вывески не сочетались с товарами. Например, в витрине под надписью «Элиас Граймс, жестянщик» были аппетитные булки и плюшки, а там, где значилось «Пекарня», стояли детские коляски. Бакалейщик и колесных дел мастер, верно, поменялись то ли именами, то ли лавками, то ли еще чем-то. А «Мисс Скримплинг, портниха и модистка» выставила на продажу окорока и колбасный фарш.

— Какая смешная и милая деревня, — сказала Матильда. — Лично я очень рада, что мы сели не на ту конку.

К ним подошел маленький мальчик в желтой блузе.

— Прошу прощения, — сказал он очень вежливым тоном, — но все чужестранцы должны немедленно предстать перед Королем. Пожалуйста, следуйте за мной.

— Это просто верх неблагоразумия! — воскликнула Придмор. — Чужестранцы, надо же! А ты кто такой, хотела бы я знать?

— Я, — отвечал мальчик с глубоким поклоном, — Премьер-министр. Я знаю, что по моему виду этого не скажешь, но первое впечатление обманчиво. Завтра я, вероятно, вновь стану самим собой.

Придмор, отвернувшись от мальчика, что-то пробурчала себе под нос. Матильда расслышала отдельные слова: «отшлепать», «уложить спать», «на хлеб и воду». Слова все знакомые…

— Это игра такая? — спросила Матильда у мальчика. — Тогда я бы тоже охотно поиграла.

Мальчик нахмурился.

— Рекомендую вам немедленно пройти со мной, — сказал он так сурово, что даже Придмор слегка опешила. — Дворец Его Величества вон там.

С этими словами мальчик повернулся и пошел прочь. Матильда неожиданно выдернула свою руку из руки Придмор и побежала за ним. Придмор поневоле зашагала вслед, не переставая ворчать.

Дворец стоял в огромном парке, где среди зелени тут и там белели цветущие кусты боярышника. На английские дворцы — например Сент-Джеймсский или Букингемский — он был совершенно непохож: слишком уж красивый и чистый. Переступив порог, Матильда и Придмор увидели, что повсюду висят зеленые шелковые драпировки, а лакеи ходят в зеленых с золотом ливреях, и у всех придворных одежда того же цвета.

Матильду и Придмор попросили немножко подождать, пока Король сменит скипетр и наденет чистую корону. Затем их впустили в зал для аудиенций.

Король вышел им навстречу.

— Как любезно, что вы приехали из таких дальних мест, — сказал он. — Вы, конечно же, остановитесь в нашем дворце? — и встревоженно посмотрел на Матильду.

— Хорошо ли вы себя чувствуете, моя дорогая? — спросил он с некоторым сомнением.

Матильда была очень правдива — во всяком случае для девочки.

— Нет, — ответила она, — мне платье жмет под мышками.

— Ах, — сказал Король, — а ведь вы приехали без багажа. Может быть, платья Принцессы… о да, какие-нибудь ее старые платья… Ну разумеется, разумеется, эта особа… она, несомненно, ваша горничная…

Внезапно по залу прокатился громкий смех. Король беспокойно огляделся, словно ожидая, что вот-вот что-то произойдет. Но что здесь могло случиться?

— Да, — сказала Матильда, — Придмор… Ой, мамочки…

Ибо прямо на ее глазах с Придмор произошла ужасная перемена. Спустя секунду от прежней Придмор остались только ботики и подол юбки, а выше она обратилась в стекло и крашеное железо. Более того, подол юбки постепенно — Матильда успела это заметить — затвердел, стал плоским и четырехугольным. Это была больше не Придмор.

— О, мое бедное дитя, — прошептал Король, — ваша горничная превратилась в Механический Автомат.

Увы, так и было. Гувернантка обернулась торговым автоматом, которые ты наверняка видел на вокзалах. Алчной, загребущей машиной, которая забирает у тебя монетки, а взамен выдает жалкую тоненькую шоколадку и ни пенса сдачи.

Но за стеклом машины, которая раньше была Придмор, не было видно ни одной шоколадки. Только маленькие бумажные свертки.

Король молча дал Матильде несколько монет.

Она опустила в автомат одну монетку и потянула на себя ящик. В нем лежал бумажный свиток. Матильда развернула его и прочитала: «Не докучай мне!»

Опустила еще одну монету. На сей раз на бумажке было написано: «Прекрати немедленно, иначе я все расскажу твоей маме, как только она вернется».

А на следующей: «Ты мне все нервы измотала».

И тогда Матильда все поняла.

— Да, — вздохнул Король, — боюсь, тут никаких сомнений быть не может. Ваша горничная превратилась в Ворчальный Автомат. Только, ради бога, не волнуйтесь, дитя мое. Завтра с ней все будет в порядке.

— Спасибо, в таком виде она мне больше нравится, — поспешно сказала Матильда. — Я же не обязана все время кидать в нее монетки, понимаете?

— Ах! Не будем с ней черствы, она нуждается в нашей заботе и внимании, — ласково сказал Король и сам опустил монетку. И получил: «Ах ты, несносный мальчишка! Будь добр оставить меня в покое».

— Я здесь ничем не могу помочь, — устало сказал Король, — вы пока не знаете, как стремительно здесь все меняется. Дело в том… но лучше я расскажу об этом за чаем. Дитя мое, сейчас няня Принцессы проводит вас, и вы примерите платья моей дочери — возможно, одно из них вам подойдет.

И добрая, сердечная, ласковая няня отвела Матильду в покои Принцессы, и сняла с нее жесткое платье, которое врезалось в кожу, и переодела ее в зеленое шелковое платьице, мягкое, как птичья грудка, такое удобное, что Матильда от восторга расцеловала няню.

— А теперь, голубушка, — сказала няня, — ты, наверно, захочешь увидеть Принцессу? Только смотри не поранься. Она у нас немножко колючая.

В тот момент Матильда не поняла, что значат эти слова.

Няня повела ее по бесчисленным мраморным коридорам и лестницам, то вниз, то вверх, и, наконец, они вышли в сад, полный белых роз. В середине сада, на пуховой подушке в зеленой атласной наволочке — подушке величиной с добрую перину, — сидела Принцесса в белом платье.

Когда Матильда приблизилась, Принцесса встала. Казалось, это белая лента длиной в полтора ярда поднялась и сделала книксен. Конечно, лента была довольно широкая, но то, что по меркам лент широко, для Принцессы очень узко.

— Здравствуйте, как вы поживаете? — сказала Матильда, ибо ее учили хорошим манерам.

— Спасибо, очень худо, — ответила Принцесса.

И действительно, она была очень худая. Лицо у нее было белое и узкое, будто сделанное из ракушки. Руки — белые и тонкие, а пальцы — точь-в-точь рыбьи кости, как показалось Матильде. Волосы и глаза у Принцессы были черные, и Матильда подумала: «Ох, а она была бы хорошенькая, не будь такая худая». Принцесса пожала Матильде руку. Точнее, до боли стиснула костлявыми пальцами.

И все-таки, должно быть, Принцесса обрадовалась гостье. Она пригласила Матильду присесть рядом с собой на атласную подушку.

— Я мне нужно быть очень осторожной, чтобы не сломаться, — объяснила она. — Вот почему подушка такая мягкая. Мне мало во что можно играть, потому что несчастные случаи для меня очень опасны. Вы знаете какие-нибудь сидячие игры?

Матильде вспомнилась только игра в «корзиночку». И они стали играть, взяв вместо бечевки зеленую ленту из косы Принцессы. У Принцессы получалось намного лучше: ее пальчики — рыбьи кости — плели фигуры из ленты намного ловчее, чем розовые ручки Матильды — коротенькие и пухлые.

Между партиями в «корзиночку» Матильда все вокруг рассматривала, всем восхищалась и, конечно, обо всем расспрашивала.

Неподалеку она увидела очень большую клетку, в центре которой была прикована к насесту огромная птица. Собственно, клетка была настолько велика, что тянулась вдоль всего розария, от стены до стены. У птицы был желтый гребешок на голове, как у какаду, и огромный клюв, как у тукана (если ты не знаешь, как выглядит тукан, пусть тебе будет стыдно: ты недостоин больше никогда переступить порог зоопарка).

— Что это за птица? — спросила Матильда.

— О, это мой питомец, Какадукан, — сказала Принцесса. — Очень ценная птица. Если он умрет или его похитят, Зеленая Страна завянет и станет похожа на Нью-Кросс или Ислингтон.

— Какой ужас! — вскрикнула Матильда, содрогнувшись.

— Конечно, я никогда не была ни в Нью-Кроссе, ни в Ислингтоне, — продолжала Принцесса, брезгливо передернувшись, — но что-что, а географию я, по-моему, знаю.

— Всю-всю? — удивилась Матильда.

— Даже разделы про экспорт и импорт, — сказала Принцесса. — До свидания. Думаю, теперь мне нужен отдых, иначе я буду совсем истощена. Няня, уведите ее.

И тогда няня отвела ее в еще одну чудесную комнату, и Матильда играла там, пока не пришло время пить чай. В этой комнате были собраны все игрушки, на которые ты не можешь наглядеться в магазине, пока взрослые покупают тебе кубики или пазл «Занимательная география». Те самые игрушки, которых тебе никогда не дарят, потому что они слишком дорогие.

Затем настало время чаепития у Короля. Он держался с неподдельной учтивостью и обращался с Матильдой совсем как со взрослой; Матильда была этим очарована и вела себя образцово.

Король без утайки рассказал ей о своих невзгодах.

— Вы видите, — начал он свой рассказ, — какой великолепной когда-то была моя Зеленая Страна. Местами она до сих пор хороша, но уже совсем не та, что раньше. А виновата во всем птица, Кокадукан. Мы не решаемся ни убить его, ни подарить, но стоит ему засмеяться, как что-нибудь меняется. Посмотрите на моего Премьер-министра. Он был мужчиной шестифутового роста… А теперь я могу поднять его одной рукой… А ваша горничная, бедняжка…. И все из-за этой мерзкой птицы.

— А почему она смеется? — спросила Матильда.

— Ума не приложу, — вздохнул Король. — Я лично ничего смешного вокруг не вижу.

— Может, заставить ее учить уроки? Или сделать ей еще какую-нибудь гадость, чтобы испортить настроение?

— Я пробовал. Уверяю вас, дитя мое: количество знаний, проглоченных этой птицей, повергло бы в шок любого профессора.

— А что она еще… глотает, кроме знаний?

— Рождественский пудинг. Но… что тут говорить… Эта птица не перестанет смеяться, даже если кормить ее собачьими галетами и поить слабительным чаем из сенны.

И, вздохнув, Его Величество поставил перед Матильдой поджаренные хлебцы с маслом.

— Вы даже вообразить себе не можете, — продолжал он, — что тут творится. Однажды птица посмеялась над Кабинетом министров, и все они превратились в карапузов в желтых распашонках. И пока они не придут в себя, мы не можем издать ни одного закона — не могу же я их уволить и назначить других? Ведь министры-то ни в чем не виноваты.

— Конечно, они не виноваты, — кивнула Матильда.

— А эта история с драконом? — продолжал Король. — Как-то к нам прилетел дракон, и я пообещал руку Принцессы и полкоролевства любому, кто его убьет, — таков обычай, знаете ли.

— Знаю, — кивнула Матильда.

— И что же вы думаете… Приехал один Принц, очень приличный молодой человек, и все собрались посмотреть поединок. За места в первом ряду брали по девять пенсов, я не преувеличиваю. Протрубили трубачи, и дракон не замедлил явиться. Для дракона труба все равно что колокольчик, созывающий к обеденному столу. И вот Принц выхватил свой сверкающий клинок, и все мы вскрикнули, но проклятая птица захохотала, дракон обратился в очаровательного котенка, и Принц зарубил его с размаху — просто не успел остановиться. Публика осталась крайне недовольна.

— А что случилось дальше? — спросила Матильда.

— Что ж, я сделал все, что мог. Я сказал: «Вы все равно должны жениться на Принцессе». И повел Принца во дворец, но тем временем Какадукан успел рассмеяться еще раз и Принцесса обернулась престарелой немкой-гувернанткой. Принц спешно отбыл восвояси в расстроенных чувствах. А Принцесса через день-два снова стала собой. Вот такие у нас неприятности, дитя мое.

— Я вам очень сочувствую, — сказала Матильда и съела еще немного засахаренного имбиря.

— Только это и остается, — вздохнул несчастный монарх. — Если бы я попытался перечислить все несчастья, которые эта птица принесла моему бедному королевству, рассказ затянулся бы допоздна и я помешал бы вам лечь спать в положенный час.

— Я совсем не против, — любезно сказала Матильда. — Расскажите мне еще немножко.

— Хорошо, — продолжал Король, все больше мрачнея. — Я вам расскажу, что после одного-единственного «хе-хе» этой мерзкой птицы галерея предков на стене в моем дворце изменилась до неузнаваемости: вместо лиц — какие-то вульгарные багровые физиономии, вместо «этот» они говорили «энтот» и упорно называли себя «Смиты с Клепхем-Джанкшен».

— Какой ужас!

— А однажды, — Король перешел на шепот, — птица расхохоталась так громко, что одно воскресенье наскочило на другое, а следующий четверг со страху убежал, потерялся и сейчас прячется где-то за Рождеством. А теперь, — вдруг объявил Король, — пора спать.

— Точно пора? — спросила Матильда.

— Да, прошу вас удалиться, — сказал Король. — Я рассказываю эту трагическую историю всем чужестранцам, потому что не теряю надежды: может быть, кто-то из них придумает, что можно сделать. Полагаю, вы очень милая девочка. Как, по-вашему, вы достаточно умны, чтобы мне помочь?

Очень приятно, когда тебя спрашивают, умна ли ты. Потому что твоя двоюродная бабушка Уиллоби точно знает, что умницей тебя назвать нельзя. Зато Короли говорят столько добрых слов! Матильда просияла.

— Мне кажется, я не очень умная, — сказала она честно, но тут по пиршественному залу прокатился хриплый хохот. Матильда схватилась за голову. — О боже! — вскричала она. — Мне кажется, я уже не я! Ой, погодите минутку! Ой, да что такое творится? Ой!

Матильда ненадолго умолкла. А потом посмотрела на Короля и сказала:

— Я была не права, Ваше Величество. Я умная девочка и понимаю, что мне вредно засиживаться допоздна. Доброй ночи. Большое спасибо за вкусное угощение. Мне кажется, утром я придумаю, как вам помочь. Конечно, если птица опять не засмеется и я не стану прежней Матильдой.

Но наутро голова у Матильды продолжала работать на удивление хорошо. Вот только когда она спустилась на первый этаж, чтобы позавтракать и поделиться с Королем планами, как ему помочь, то поняла, что ночью Какадукан опять смеялся, ибо прекрасный дворец обернулся мясной лавкой, а Король, у которого хватало мудрости не перечить судьбе, подоткнул мантию и взялся за работу. Когда Матильда его увидела, он отвешивал кухарке с корзинкой шесть унций лучших бараньих отбивных.

— Теперь я даже не знаю, как вы сможете мне помочь! — вскричал он в отчаянии. — Пока дворец в таком виде, бессмысленно пытаться быть Королем. Мне остается лишь быть хорошим мясником, насколько это в моих силах. А вы, если пожелаете, можете помочь мне с бухгалтерией, пока птица не посмеется над лавкой, чтобы она снова стала дворцом.

Итак, Король посвятил себя новому ремеслу, а подданные отнеслись к нему с уважением (их всех судьба бросала то высоко, то низко, после того как появился Какадукан). Матильда вела бухгалтерские книги и выписывала счета, и, в сущности, оба были довольны жизнью. Придмор, замаскированная под торговый автомат, стояла в лавке и привлекала множество покупателей. Они приводили к ней своих детей, заставляли бедных невинных малюток опускать монетки в прорезь и читали добрые советы Придмор. Как ты понимаешь, с родителями везет не всем. Принцесса в обществе Какадукана по-прежнему сидела в своем саду на заднем дворе лавки, и Матильда играла с ней каждый день после обеда. Но однажды, когда Король проезжал через чужое королевство, местный Король выглянул из окна своего дворца, засмеялся и крикнул вслед тележке: «Мясник!» Король-Мясник не обиделся: это было грубо, но правда. Но когда другой Король крикнул: «Почем кошатина?» — Король Зеленой Страны рассердился по-настоящему, потому что торговал только мясом высшего качества. Он рассказал об этом случае Матильде, и она сказала:

— Пошли армию, и пусть она его разгромит.

Король так и сделал, и враг был разбит. Какадукан посмеялся над Королем и своим смехом вернул его обратно на трон и превратил мясную лавку обратно в дворец — как раз вовремя, чтобы Его Величество объявил всеобщий выходной день и организовал для армии шикарный прием. Теперь Матильда помогала Королю во всех делах, и ей ужасно нравилось чувствовать себя умницей-разумницей — это новое ощущение было таким сладостным! Так что Матильда ужасно расстроилась, когда услышала смех Какадукана, едва столы были накрыты для пира. Да, гадкая птица снова засмеялась, и всеобщий праздник обернулся введением нового подоходного налога. Великолепный пир превратился в выговор за подписью Короля, а армия внезапно сделалась оравой малышей на неудачном пикнике воскресной школы: пришлось угостить их булочками и рыдающими отвести домой.

— Это должно прекратиться, — сказал Король.

— Что ж, — отозвалась Матильда. — Я кое-что придумала. Если вы назначите меня гувернанткой Принцессы, я попробую все исправить. Теперь я достаточно умна.

— Мне придется созвать Парламент, — сказал Король. — Чтобы вас назначить, нужно внести поправки в конституцию.

И он поспешил в Парламент. Но когда он бежал мимо Какадукана, тот хихикнул, склонив голову набок. Король не остановился, но его изящная корона сделалась массивной и безвкусной и украсилась — верх пошлости! — дешевыми цветными стекляшками. Бархатная мантия, отороченная мехом горностая, теперь была из фланели и кроличьего меха, а скипетр стал длиной в 20 футов, и тащить его было чрезвычайно неудобно. Но Король не сдавался. Его королевская кровь вскипела.

— Ни одна птица, — отрезал он, — не помешает мне исполнить мой долг и открыть сессию моего Парламента.

Но он так разволновался, что у дверей Парламента никак не мог припомнить, которым ключом их отпирать, и в конце концов один из ключей намертво застрял в замке. Депутатам пришлось произносить речи прямо на перекрестках, что создавало огромные помехи дорожному движению.

Несчастный Король вернулся домой со слезами на глазах.

— Матильда, — сказал он, — это уже слишком. Вы всегда были для меня утешением. Вы не бросили меня в беде, когда я был мясником: вы вели бухгалтерские книги, собирали заказы и передавали их поставщикам. Если вы уже достаточно поумнели, пришло время мне помочь. Если вы мне не поможете, я уволюсь — перестану быть Королем, уеду и открою мясную лавку на Кэмбервелл-Нью-роуд, и найму другую девочку вести бухгалтерские книги — другую, вы меня поняли?

Это заставило Матильду решиться:

— Хорошо, Ваше Величество. Тогда разрешите мне выходить на прогулки по ночам. Возможно, я смогу выяснить, что смешит Какадукана. Если я это узнаю, мы навсегда лишим его поводов для смеха. В чем бы эти поводы ни состояли…

— Ах, — вскричал несчастный Король, — хорошо бы вам это удалось!

В тот вечер Матильда легла на кровать, но не заснула. Она подождала, пока все во дворце не затихнет, а потом бесшумно, словно кошка или мышка, выскользнула в сад, к клетке Какадукана, спряталась за кустом белых роз и стала наблюдать. Ничего не происходило, пока небо не посерело от проблесков рассвета, да и тогда проснулся один Какадукан. Но когда над крышей дворца взошло круглое красное солнце, что-то тихо появилось из дверей дворца. Оно походило на полтора ярда белой ленты, ползущей по земле, и была это Принцесса собственной персоной.

Она беззвучно подошла к клетке и протиснулась между ее прутьями. Щель была очень узкая, но мне еще не доводилось видеть птичьих клеток, между прутьями которой невозможно протянуть полтора ярда белой ленты. И вот Принцесса подошла к Какадукану и начала щекотать его под крыльями, пока он не захохотал во весь голос. Тогда Принцесса снова юркнула между прутьями и вернулась в свою спальню прежде, чем птица отсмеялась. Матильда тоже вернулась в свою комнату. В тот день все воробьи обернулись ломовыми лошадьми, и по дорогам стало не проехать.

После обеда Матильда, как всегда, пришла поиграть с Принцессой и как бы ненароком спросила:

— Принцесса, а отчего вы такая худая?

Принцесса ласково пожала руку девочке и сказала серьезным тоном, с полной искренностью:

— Матильда, у вас благородное сердце! Никто и никогда меня об этом не спрашивал, хотя меня пытались вылечить. А я не могла ответить, пока не спросят, понимаете? Это печальная, трагическая история. Матильда, когда-то я была такая же толстая, как вы.

— Не такая уж я и толстая, — возразила Матильда.

— Какая разница, — нетерпеливо выпалила Принцесса, — в любом случае я была не особенно худая. А потом исхудала.

— Но почему?

— Потому что мне не разрешали каждый день есть мой любимый пудинг.

— Как им не стыдно, — сказала Матильда. — А какой пудинг вы любите?

— Естественно, хлебно-молочный. С засахаренными лепестками роз и грушевыми леденцами внутри.

Конечно же, Матильда тут же отправилась к Королю, но, пока она шла, Какадукан засмеялся, и когда Матильда обнаружила Короля, он был не в состоянии распорядиться насчет обеда, ибо превратился в виллу со всеми современными удобствами. Король уныло стоял посреди парка, и Матильда узнала его только по короне, криво свисающей с одной из печных труб, и по горностаевой оторочке вдоль садовой дорожки. И тогда Матильда под свою личную ответственность заказала повару любимый пудинг Принцессы, и весь двор получал этот пудинг на обед, пока всем придворным не стало противно даже смотреть на хлеб и молоко, а уж грушевые леденцы они вообще обходили за милю. Даже Матильде это блюдо, честно говоря, немножко приелось, хотя она была умная девочка и понимала, что хлебно-молочный пудинг — это здоровая пища.

Но Принцесса становилась все полнее и румянее, и ее платья из шпагатной бумаги все время приходилось распарывать и расставлять, пока не оказалось, что запаса больше нет. И тогда Принцесса стала носить свои старые платья, которые до этого носила Матильда, а потом пришлось позвать портниху и сшить новые. Чем больше Принцесса полнела, тем добрее становился ее характер, и Матильда полюбила ее всей душой. А Какадукан не смеялся уже месяц.

Когда Принцесса поправилась настолько, насколько это приличествует принцессам, Матильда пришла к ней, обняла ее и поцеловала. Принцесса тоже поцеловала ее и сказала:

— Ну хорошо. Я прошу прощения. Я просто не хотела просить прощения за то, как себя вела. Но теперь прошу. Какадукан никогда не смеется, если его не щекотать. Понимаете? Он терпеть не может смеяться.

— И вы никогда больше не станете его щекотать, — сказала Матильда. — Правда, моя дорогая?

— Конечно, не буду, — изумилась Принцесса. — Зачем мне это надо? Это пока я была худая, постоянно вредничала, но теперь, когда снова набрала вес, я желаю всем только счастья.

— Но как люди могут быть счастливы, — сурово спросила Матильда, — когда их всех превратили в то, для чего они не созданы? Ваш дорогой папа обернулся фешенебельной виллой. Премьер-министр был маленьким мальчиком, потом снова стал министром, но теперь превратился в комическую оперу. Половина дворцовых горничных сделались рюмками. Они бегают и звенят, натыкаясь на фарфоровую посуду. Весь флот до последнего матроса — французские пудели, а армия — немецкие колбаски. Ваша любимая няня — процветающая паровая прачечная, а я, увы, стала чересчур умна. Неужели эта ужасная птица не может что-нибудь сделать, чтобы хоть как-то навести порядок?

— Нет, — прошептала Принцесса и расплакалась, осознав, какой ужас творится вокруг. — Однажды Какадукан мне рассказал, что когда он смеется, то может изменить только одну-две вещи за один раз, да и то в половине случаев получается то, чего он сам не ожидал. Единственный способ привести все в порядок — это… но это невозможно! Если бы мы смогли показать ему, как смеяться сквозь слезы, — вот в чем секрет! Это его доподлинные слова, но я даже не знаю, что значит «смеяться сквозь слезы», и уж тем более не понимаю, как это сделать. Матильда, а вы можете показать ему, что это такое?

— Нет, — сказала Матильда, — но… разрешите мне перейти на шепот, ведь птица нас подслушивает… Придмор может! Она часто мне говорила: «Смейся-смейся, сейчас я тебе покажу, будешь у меня смеяться сквозь слезы». Но она мне это так ни разу и не показала. О, Принцесса, у меня появилась идея!

Матильда и Принцесса шептались тихо, и Какадукан не смог их подслушать, сколько ни пытался.

И вот Какадукан услышал скрип колес. Четверо мужчин привезли в розовый сад тачку, где лежало что-то большое и красное. Они поставили этот предмет перед Какадуканом, а он со злости начал приплясывать на насесте.

— О, — говорил он, — заставьте меня смеяться кто-нибудь, и тогда эта уродливая штуковина точно изменится. Я это знаю. Она обернется чем-нибудь в сто крат безобразнее. Я это перьями чувствую.

Принцесса отперла дверцу клетки ключом Премьер-министра, который некий тенор нашел в своих нотах. Принцесса подкралась к Какадукану сзади и пощекотала его под крыльями, с обеих сторон одновременно. А он, свирепо косясь на красный торговый автомат, захохотал заливисто и громко, и увидел, как стекло и красное железо превращаются в фигуру Придмор. Ее щеки были красные от гнева, глаза остекленели от возмущения.

— Ну и воспитание, — прошипела она, — над чем это ты смеешься, хотела бы я знать? Я уж тебе покажу, ты у меня будешь смеяться сквозь слезы, любезный!

Одним прыжком она оказалась в клетке и тут же, на глазах у изумленных придворных, принялась трясти Какадукана, пока он действительно не заплакал, а потом не засмеялся сквозь слезы. Зрелище, нужно сказать, было душераздирающее.

Но вдруг все люди и вещи, как по волшебству, сделались прежними: прачечная — няней, вилла — королем, остальные — теми, кем были до всех этих происшествий, а светлый ум Матильды погас, словно задули свечку.

Сам Какадукан распался надвое, и одна половинка сделалась обыкновенным туканом вроде тех, которых ты, верно, сто раз видел в зоопарке (если, конечно, ты заслужил визит в это райское местечко), а другая половинка — флюгером в виде какаду, ибо, как ты и сам знаешь, флюгер вечно вертится и меняет направление ветра. Так что он не совсем лишился прежней колдовской силы. Правда, теперь, когда он распался надвое, ему не нужно смеяться, чтобы колдовать. Бедный Какадукан, словно один английский король, о котором ты, верно, слышал на уроках истории, «с того печального дня больше никогда не улыбался»[4].

Благодарный Король послал всю армию — с барабанами и знаменами, затянутую уже не в колбасные шкурки, а в великолепные мундиры, — проводить Матильду и Придмор до дома. Но Матильду клонило в сон: она так долго была умницей-разумницей, что очень устала. Ты, наверно, по себе знаешь, как это утомительно. Солдатам тоже хотелось спать, и все они, один за другим, куда-то разбрелись, и когда Придмор и Матильда подошли к своему дому, рядом был только один человек в форме — да и тот полисмен, дежуривший на перекрестке.

На следующий день Матильда заговорила было с Придмор о Зеленой Стране, и Какадукане, и Короле, который превратился в виллу, но Придмор лишь прошипела:

— Пустые бредни! Придержи-ка язык.

И Матильда, естественно, смекнула, что Придмор не желает, чтобы ей напоминали, как она была Ворчальным Автоматом. И Матильда, будучи доброй и тактичной девочкой, просто сменила тему разговора.

Никому в семье Матильда не рассказала о своих приключениях, потому что понимала: все уверены, что она провела время в гостях у двоюродной бабушки Уиллоби. Матильда знала: если она признается, что не была у бабушки, ее немедленно туда отправят, а к бабушке ей совсем не хотелось.

Матильда часто пыталась подстроить так, чтобы Придмор снова села не на ту конку. Другого способа попасть в Зеленую Страну Матильда не знала. Но это удалось лишь однажды, да и то вместо Зеленой Страны конка завезла их к «Слону и Замку»[5]. Ни одной маленькой девочке не стоит надеяться, что она побывает в Зеленой Стране еще раз. Но ведь многим такое счастье и вовсе не выпадет…

Мария Дэвана Хэдли

Подвижное чудовище

Пер. М. Тогобецкой

Мария Дэвана Хэдли довольно долго писала документальную прозу.

А потом резко изменила род занятий и, вместо того чтобы фиксировать, начала придумывать.

Мне очень понравился ее недавний роман, «Королева королей», об ужасной Клеопатре.

Мария стала помощником редактора этой книги и сделала все то, чего я не мог сделать.

Это рассказ о Чудовище, живущем в лесу.

В лесу живет Чудовище, об этом знают все, но больше других — Анджела, отец которой охотится на него целыми днями. Однако ничто, связанное с Чудовищем, не волновало ее до тех пор, пока в городок не прибыл коллекционер, решивший использовать ее как приманку…

* * *

Вечер четверга клонился к закату, когда я встретила парня, оказавшегося коллекционером чудовищ.

Я и представить себе не могла, что мою жизнь сможет перевернуть кто-то входящий в двери бастардвилльской «Кремовой Мечты». С мечтой я простилась в семь лет, вместе с Санта-Клаусом, Пасхальным кроликом и Зубной феей. Все, что у меня осталось, — это сомнение.

И тут вдруг у меня на работе появляется Билли Бичем и меняет все.

Я работаю в магазине мороженого.

Вывеска его выглядит роскошно — две буквы как будто сошли с картин Нормана Рокуэлла, но всем здесь хорошо известно, что это худший магазин мороженого за всю мировую историю. Не то чтобы это мороженое было особенно плохим. Его доставляют в том же грузовике, что и любое другое мороженое в городе. Оно холодное. Оно не течет. Оно похоже на любое другое мороженое — не отличишь.

Суть не в мороженом.

Суть в том, как я его продаю.

Как и работник любого другого магазина мороженого в городе, я одета в розовый халат и защитную маску, и я черпаю шарики мороженого специальной ложкой так, будто от этого зависит моя жизнь.

А потом я подаю мороженое и говорю:

— Всего вам плохого.

Туристов это до одури «радует». Они просят меня повторить это еще и еще раз, но, если они не заказывают еще чего-то, — это не входит в мои должностные обязанности.

В день, о котором идет речь, парень, о котором идет речь, подходит к моей стойке и заказывает ванильное мороженое, что мне уже не нравится. Потом он продолжает меня злить.

— Готов биться об заклад, у тебя красивая улыбка, — говорит он.

— Знаешь, сколько людей умерло в подобных попытках заигрывать со мной? — спрашиваю я и поправляю свою маску.

Ответ абсолютно никчемный:

— Достаточно одного. Похоже, ты только этого и хочешь.

— Я не хочу.

— Да ладно тебе, — говорит он. — У меня был просто чудовищный день — я провел его, охотясь в этом вашем дурацком лесу. И теперь мне просто позарез нужно увидеть улыбку симпатичной девушки. — Он смотрит на мой бейджик с именем: — Анджела. Я Билли Бичем. Я коллекционер чудовищ с…

— Всего вам плохого, — говорю ему я.

То есть я должна бы так сказать. Но на самом деле я не говорю «плохого». Я использую куда более крепкое слово, выходящее, как мы все знаем, за рамки приличия.

Но он тоже выходит за рамки.

Билли Бичем перегибается через пластиковую стойку и пытается меня поцеловать.

И оказывается лицом в ванночке с «Peppy Ripple» раньше, чем я успеваю сообразить, что сделала. Каждая девочка Бастардвилля во втором классе проходит курс самозащиты. До этого момента я как-то не догадывалась, что умение хватать за шею входит в список моих достоинств.

— Что значит — коллекционер чудовищ? — спрашиваю я, но он не отвечает.

Его лицо покрыто растаявшим мороженым. На верхушке его пробкового шлема — да, он носит пробковый шлем — застряла обсыпка. Он ухмыляется, слизывает мороженое с губ и выходит из «Кремовой Мечты», будто не сделал ничего такого.

— Здесь только одно Чудовище, — кричу я ему вслед. — И это Чудовище не представляет интереса для коллекционеров. Просто чтобы ты знал.

Это не моя вина.

Я делаю хорошее дело. Я пытаюсь его спасти. Люди иногда поразительно глупы.

— Увидимся позже, Анджела, — бросает коллекционер через плечо.

Мой наставник, Фил, затаскивает меня в подсобку и говорит сердито:

— Нельзя грубить клиентам, Андреа. Бастардвилль — это семейный городок.

Фил не помнит моего имени, даром что он мой ровесник и знает меня с детского сада.

— Все маленькие городки семейные, Фил, — говорю я.

— Ты неприятный человек, — говорит Фил. — Тебя близко нельзя подпускать к мороженому! — Он выходит из подсобки и советует мне: — Оставайся здесь и подумай хорошенько о своем поведении. Возможно, ты выбрала не тот путь.

— Я не хочу быть приятным человеком, — говорю я Филу. — Это не приятное место.

Мой городок возник сотню лет назад как утопическая коммуна в прекрасном лесу.

С тех пор Лес стал гораздо меньше, нас стало гораздо больше, и вся утопия сдулась как воздушный шар. Люди осознали, что Лес уменьшается только тогда, когда мы стали городком вокруг лесочка размером квартал на квартал. Но, очевидно, к этому моменту мы кое-что поняли и остановились.

Девять лет назад были выделены средства на привлечение туристов, и тогда мы переименовались в Бастардвилль. Вторым победителем соревнования стал Ужасноград, а третьим и минус двадцать первым по рейтингу стал просто Отстой. Нам не позволили дать своим городам матерные названия, мотивируя это тем, что карты доступны детям. Теперь нас посещают одинокие путешественники с рюкзаками и редкие японские отдыхающие. Некоторые из них решают остаться на пару дней. Некоторые из них остаются навсегда.

Чудовище тоже осталось.

Бастардвилль, США: население 465 человек плюс одно Чудовище.

Лес — это единственное место в городе, где можно найти хоть какие-то деревья. Если высадить дерево где-нибудь еще — оно выдернет корни и отправится вниз по главной улице и прямо в Лес. Каждую ночь можно услышать, как Чудовище рычит в Лесу.

В Лесу, который окружен домами со всех сторон.

Мы переделываем под себя все вокруг.

Дома моя Мама второй раз за неделю печет пироги с кремом и размазывает крем по собственному лицу.

По ночам улицы города принадлежат Матерям, и им это нравится. Утром они делают тебе яичницу, и ты надеешься, что тебя не отравят, но никогда не можешь быть в этом уверен. Моя собственная Мать не исключение. В Бастардвилле все женятся и выходят замуж по решению Матерей: они собираются вместе и достают из шляпы бумажки с именами.

Мое время уже почти пришло. Мне шестнадцать, но моя Мать пока ничего не предприняла по этому поводу. Все ждут от меня, что я исполню свою роль правильно и ответственно, но, если честно, она мне совсем не нравится. Я вообще не хочу ее исполнять.

Я совсем не хочу замуж. Если мне действительно придется выбирать — я лучше пойду в Лес, потому что уверена, что Чудовище ничуть не хуже какого-нибудь Фила. Или кого угодно еще из моих знакомых. Моя Мать тоже пробовала это сделать, но Чудовище ее не взяло, поэтому ей пришлось выйти замуж за моего Отца.

Теперь мы единственная Семья в Бастардвилле, в которой Отец охотится на Чудовище полный рабочий день.

Мой Отец окончательно переехал в Лес около трех лет назад, вместе со своей походной палаткой и несколькими банками томатов. Он дал мне книгу под названием «Выживание: введение», пожал руку и ушел в чащу, ни разу не оглянувшись. Кто-то должен охотиться на Чудовище — оно не может быть довольно, пока не вовлечено в конфликт. Иногда кто-то должен брать на себя обязательства целиком. Не женщины. Только мужчины.

А Билли Бичема я не вижу до субботнего вечера.

В субботу мы с друзьями, как всегда, бесцельно шатаемся толпой. Обычно мы наворачиваем несколько кругов вокруг Леса, а потом кучкуемся на детской площадке за школой и ждем, пока произойдет хоть что-нибудь интересное.

Чудовище ревет, но мы не обращаем на него никакого внимания. Оно просто разговаривает само с собой.

Мы как раз думаем, не поискать ли нам что-нибудь, что можно разломать, когда из Леса выходит Билли Бичем — в костюме. Очки, галстук, в руке портфель, на лице — широкая улыбка.

В Бастардвилле не принято улыбаться. У нас никто и никогда не улыбается.

Наше Чудовище, я повторю, не является объектом коллекционирования. Почему этот коллекционер улыбается? И почему ревет Чудовище? Может быть, оно разговаривает с Билли Бичемом?

Но если даже и так — мне все равно непонятно, почему коллекционер улыбается.

Я чувствую, как кровь закипает в моих жилах, поэтому убегаю, оставляя свою компанию позади.

Иногда, проснувшись посреди ночи, я волнуюсь за себя.

А что, если мое место именно здесь?

На следующий день я мельком вижу своего Отца.

Я не видела его несколько месяцев.

Любого другого Отца в Бастардвилле легко найти: в одиннадцать часов вечера он наверняка будет около своего холодильника смотреть с вожделением на еду, иногда запуская палец в банку с вареньем. Само по себе это отвратительно, но все-таки приятно знать, где можно найти Отца вечером. Все остальные Отцы приходят на свадьбы своих детей. Они напиваются до галлюцинаций. Они должны станцевать по крайней мере один танец со своими женами, Матерями, которые в свою очередь должны скакать на своих высоких каблуках и в конце праздника злобно охаживать Отца своей сумочкой и стаканом с мартини.

Все Отцы, кроме моего.

Когда я вижу своего Отца, он стоит на краю Леса, на том же месте, откуда появился Билли Бичем. Он смотрит в пустоту. В одной руке у него красный шар с гелием, а в другой — мешок удобрения.

— Эй! — говорю я, но он срывается с места и убегает.

Это нечестно, что в этом неправильном городе моя Семья самая неправильная.

Я бегу за ним так быстро, как могу, на своих глупых розовых каблучках форменных туфель, но, пока мои глаза адаптируются к полумраку Леса, он исчезает из поля зрения.

У меня есть одна догадка… смутное ощущение, о котором я предпочитаю не думать. Я боюсь того, что мой Отец влюблен в Чудовище. Разве не по этой причине люди уходят из дома, оставляя свои Семьи?

Я вижу, как покачивается вдалеке шар, и преследую его, пока не раздается вой и громкий треск. И вокруг нет больше ничего, кроме темноты.

Я никогда раньше не заходила так далеко в Лес.

На самом деле вой Чудовища — это далеко не самый приятный звук на земле. Особенно если на тебе нет ничего, даже отдаленно напоминающего охотничье снаряжение, если ты не осилил и страницы «Выживания: введения» и при этом совершенно один.

Снова слышится вой — он, кажется, идет со всех сторон.

Я готова сбросить туфли, чтобы бежать быстрее и наконец оставить в покое своего Отца с его Чудовищем. Но тут вдруг появляется Билли Бичем, одетый в тренч и собирающий образцы мха с деревьев.

И снова вой, на этот раз испуганный.

— Анджела! — восклицает Билли Бичем и подмигивает так радостно, как будто встретить меня посреди Леса — это приятный сюрприз для него.

— Я ухожу, — говорю я. — И тебе тоже советую. Чудовище уже близко.

— Ты его видела? — спрашивает он.

— Постоянно, — отвечаю я.

Где-то неподалеку я слышу голос своего Отца, который поет «С днем рожденья тебя». Наверно, самому себе. Когда день рождения Чудовища — никто не знает. Думаю, это можно было бы выяснить, но потребовалось бы слишком много усилий, а это по-настоящему никому не интересно.

При всем желании придумать что-либо более душераздирающее было бы трудно.

Я поправляю свою униформу и иду к выходу из Леса.

То есть в том направлении, в котором, предположительно, выход. И в котором его, разумеется, нет.

Это, конечно же, кажется невероятным — ведь у нас все четко поделено на кварталы. И тем не менее.

Я хожу кругами. Я чувствую, что все вертится. Я чувствую, что деревья выше, чем были. Я замечаю удобрение у их корней.

Билли Бичем улыбается мне, когда я возвращаюсь.

— Заблудилась? — говорит он.

— Кто ты вообще такой? Чем ты вообще занимаешься? Ты же не можешь охотиться только на это Чудовище, — спрашиваю я, пытаясь делать хорошую мину при плохой игре.

— Я коллекционер, — говорит он. — Начал с бабочек, теперь перешел на чудовищ.

Он достает что-то из своего кармана. Это что-то тянется и тянется, как шарф из лоскутков, который достают из цилиндра фокусника.

Это сеть. Просто сеть — но достаточно большая, чтобы поймать кита. И все же она недостаточно большая.

Несчастный глупец.

— Не думай, что ты поймаешь Чудовище, — говорю ему я. — Это никому не под силу. Ты кончишь жизнь здесь, в этом Лесу, и это не то, чего ты хочешь, поверь мне.

— А ты-то откуда знаешь? — спрашивает Билли Бичем.

— Никто не хочет жить здесь, — говорю ему я. — Мы просто живем здесь — потому что должны. Мы здесь уже давно.

— С днем рожденья тебя, — поет мой Отец где-то вдалеке.

Я слышу, как он задувает свои собственные свечи.

И Лес такой темный, каким только может быть окруженный со всех сторон фонарями Лес. И он становится больше. Я чувствую, как это происходит — как будто он глубоко вдохнул.

Билли Бичем хватает меня за руку и срывается с места, и я лечу за ним, почти не касаясь ногами земли, как лента. Он производит какой-то звук на бегу — как будто гудит со свистом. Гудок.

Чудовище никогда не гудит. Мой задний двор граничит с Лесом, и если кто и знает голос Чудовища, то это я.

Чудовище рычит.

Билли Бичем останавливается, и я врезаюсь в него. Он размахивает своей сетью над головой. Так себя не ведут с нашим Чудовищем. Наше Чудовище нельзя поймать.

— Сюда, Чудовище, — проникновенно напевает он. — Чудовище, Чудовище, сюда, Чудовище. Ему ведь нужна девственница? Ты сойдешь.

Я смотрю на него в упор.

У него не хватает совести даже покраснеть.

— Ему не нужна девственница. Ему наплевать на девственниц, — говорю я.

— Я слышал другое, — говорит Билли Бичем и снова начинает кудахтать и размахивать сетью.

Он не имеет ни малейшего представления о том, как звать Чудовище. Я решаю показать ему.

Я-то знаю, что оно отзывается на хлопок одной ладонью, так что я хлопаю по стволу дерева.

Наше Чудовище слышит, что происходит с каждым деревом в Лесу. Я чувствую, как оно начинает двигаться. Что-то с треском рвется и мучительно стонет.

Нельзя сказать, что у нашего Чудовища нет истории.

Когда-то оно было куда большим Чудовищем.

Оно жило в Шотландии и прибыло через океан на корабле, который захватило, сумев уговорить доски. Мы держим его под контролем. Поэтому мы здесь, со всех сторон. Бастардвилль стоит на страже вокруг Чудовища. В прошлый раз, когда оно сумело вырваться, то захватило половину Скалистых Холмов и сформировало целую армию сосен, прежде чем мы его вернули.

Билли Бичем смотрит на меня.

— Что? — спрашиваю я.

— Ты пытаешься охотиться на мое Чудовище? — говорит он.

Я уже давно поняла, что он мне не нравится. Прошу прощения за свое минутное помутнение рассудка. Его лицу самое место в «Peppy Ripple».

Ему самое место здесь, в Лесу.

— Это не твое Чудовище, — говорю я. — Это свое собственное Чудовище. Мы просто… не даем ему выйти за границы.

Чудовище начинает двигаться.

Билли Бичем резко садится на землю, лицо его становится бледным как смерть.

Я вижу, как мой Отец выглядывает из-за дерева — мешок с удобрением все еще у него в руке. Он улыбается мне, пока Лес наклоняется и поднимает нас вверх, и показывает мне большие пальцы. Я никогда еще не присутствовала при этом и не принимала в этом участия, но наши девочки довольно рано обучаются искусству управления Чудовищем — примерно тогда же, когда и шейному захвату.

Наверно, это мой зов.

Наверно, я охотник.

Наверно, я укротитель.

Мы двигаемся.

Я думаю о домах на восточной границе Чудовища. Там плохой маленький лес, и он сейчас кружится. Дома там только что снова вернулись на место, но, слава богу, они все сейчас пусты.

Обычно Чудовище предпочитает идти на восход.

За эти годы мы узнали многое. Обычно Чудовище двигается всего на несколько футов, но сегодня оно действительно волнуется. Птицы, висящие на волосах Чудовища, возмущенно кричат и взмывают в воздух.

Мне сквозь деревья видно не так уж и много. Мы сейчас намного выше фонарей, и Чудовище, поднявшись примерно на двадцать футов в воздухе, идет на своих стержневых корнях.

Челюсть Билли Бичема некрасиво отваливается; кажется, у него даже слюна течет.

— Ты знаешь, чем питается Чудовище, коллекционер? — спрашиваю я его.

— Не знаю, — говорит Билли Бичем. — Отпусти меня! — Он смотрит на меня секунду, а потом вдруг против собственной воли срывается на визг: — ОТПУСТИ МЕНЯ!!!

Мне становится его немного жаль.

Но он человек, который поцеловал меня без разрешения. Коллекционер. Я хочу стать экспонатом в его коллекции не больше, чем Чудовище. Не стоит вот так приходить сюда, думая, что можно пополнить коллекцию бастардвилльским Чудовищем — ведь всегда можно самому стать закуской для чудовищ.

Странно, но люди ничему не учатся.

Некоторые в Бастардвилле называли нас «обнимающими деревья», когда мы еще была Утопия. Некоторые звали нас чудаками, некоторые язычниками — и да, всем этим мы тоже были. Мы всегда были частью древней традиции, Властелинами Чудовищ, потому что Чудовище требует постоянного ухода. Ему нужны подрезание и удобрение. Ему нужны ритуалы. Ему иногда нужны кровавые жертвы. И знаете, это не большая проблема — как раз для этого нужны туристы и коллекционеры.

Я оборачиваю сеть Билли Бичема вокруг своей руки и скручиваю его, используя шейный захват, а потом завязываю узел вокруг одного из деревьев. Я машу своему Отцу и ухожу с опушки, чтобы Чудовище могло сделать свое Чудовищное дело.

— Ты позволишь ему съесть меня?! — Билли Бичем выглядит ошеломленным.

— А ты что, не в курсе, что иногда коллекционеры Чудовищ сами попадают в коллекцию? — спрашиваю я его.

— Но ты девственница!

— Девственницы никогда не были жертвами, — говорю я. — Не с этими Чудовищами. Девственницы — помощницы.

И Чудовище двигается, как не двигалось сотню лет. Чудовище танцует, и я отворачиваюсь, когда Билли Бичем тонет в разверзающейся утробе Леса.

— Ты довольно? — спрашиваю я Чудовище.

Чудовище рычит и замедляет ход, падая неподалеку от того места, где лежало раньше. Через мгновение возвращаются птицы и легкий бриз снова наполняет листья на ветках Чудовища. Мой Отец вытряхивает еще немного удобрений на корни Чудовища, и оно удовлетворенно вздыхает.

Я облокачиваюсь на одну из веток Чудовища и сбрасываю надоевшие каблуки униформы «Кремовой Мечты». Я склоняю голову к Чудовищу и слушаю, как бьется его гигантское сердце…

Ларри Нивен

Полет лошади

Пер. М. Тогобецкой

Ларри Нивен больше всего известен как автор научной фантастики. Он создал «Мир-Кольцо» и множество других миров будущего. Я многому у него научился как писатель. Однажды он сказал, что писатели должны беречь свои опечатки, и, написав «Коралина» вместо «Каролина», я последовал его совету.

Является ли лошадь сверхъестественным существом? Совершив путешествие во времени на тысячу лет, чтобы раздобыть давно вымершую лошадь, Светц совершенно растерян. Он никогда не встречал лошадей раньше. И эта лошадь выглядит почти правильно… почти.

* * *

Шел 750-й доатомный или 3200 год нашей эры — примерно.

Ханвил Светц шагнул наружу из кабины линейного перемещения и осмотрелся.

Для Светца атомной бомбе было тысяча сто лет, а лошадей на Земле уже тысячу лет как не водилось. И это было его первое путешествие в прошлое. Тренировочные полеты не в счет: во время подготовки не происходило самого путешествия во времени, стоившего миллион коммерциалов.

Сейчас Светц нетвердо стоял на ногах — из-за присущих путешествию во времени гравитационных побочных эффектов. Доиндустриальный воздух кружил голову, а отсутствие всякого контроля над собственной судьбой опьяняло — хотя в то же время он не был по-настоящему уверен, что вообще отправился куда-то. Или когда-то. Профессиональная шутка.

Он не стал брать с собой анестетическое ружье — вероятность наткнуться на лошадь сразу же после прилета была довольно мала.

Какого размера может быть эта лошадь? И где, собственно, ее искать?

Иногда остается только удивляться, чем приходится довольствоваться Институту в своих изысканиях: несколько картинок в трофейной детской книге и старая легенда, совершенно неубедительная, о том, что лошадь когда-то использовалась в качестве живого средства передвижения!

Ступив на пустынную землю под мрачным, низким небом, Светц оперся одной рукой на выпуклый бок кабины. Голова все еще кружилась. И ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать: то, на что он сейчас смотрит, и есть лошадь.

Она стояла в пятнадцати ярдах, внимательно разглядывая Светца большими умными карими глазами. Она оказалась куда больше, чем он ожидал. И еще — лошадь на картинке в книге была с коричневой лоснящейся шкурой и короткой гривой, а стоящее перед Светцем животное было чисто-белым, и грива у него была густая и струилась, словно длинные волосы женщины. Были и другие отличия…

И все же, как бы то ни было, это животное слишком сильно походило на иллюстрацию в книге, чтобы быть еще чем-то, кроме лошади.

Светцу казалось, что лошадь в свою очередь наблюдает за ним, ожидая, пока он осознает происходящее. Он как раз пытался сообразить, почему же все-таки не взял с собой оружие, как вдруг лошадь заржала, развернулась и ускакала. Она исчезла из виду с ошеломляющей скоростью.

Светца начало слегка знобить. Его никто не предупреждал, что лошадь может быть разумна! А издевательское ржание лошади звучало абсолютно осознанно. Как-то даже… по-человечески.

Зато теперь можно было не сомневаться — он находился в далеком-далеком прошлом.

Присутствия лошади было бы вполне достаточно в качестве доказательства этого, но даже она была не так убедительна, как пустота, возникшая после ее исчезновения. Горизонт вдалеке был чист — там не громоздились друг на друга многоэтажные небоскребы. На небе не было инверсионных царапин самолетов. Мир состоял из деревьев, цветов и заливных лугов — и в нем совершенно не было людей!

А тишина какая! Как будто Светц оглох. Ржание лошади — единственный звук, который он услышал со времени своего прибытия сюда. В 1100-м пост-атомном году такой тишины нельзя было найти ни в одном уголке Земли.

Прислушиваясь и оглядываясь, Светц наконец окончательно убедился, что попал на Британские острова до начала цивилизации.

Да, это произошло. Он переместился во времени.

Кабина линейного перемещения была частью машины времени, которая, собственно, и совершала перелет. В ней был запас воздуха, которым дышал Светц, пока путешествовал сквозь столетия.

А здесь еще не наступил расцвет цивилизации, воздух еще не был загрязнен продуктами распада и горения угля, углеводорода, табака, дерева и всего остального, в нем было полно кислорода.

Светц в панике спрятался от этого непонятного и пугающего мира далекого прошлого в свою кабину, хотя и оставил дверь наружу открытой.

Здесь он чувствовал себя лучше. Снаружи была незнакомая ему планета, которая в силу своей неизведанности таила массу опасностей. Внутри все было как в подготовительной миссии. Светц провел сотни часов в детальном симуляторе этой кабины, где компьютер крутил циферки на мониторе. Правда, в симуляторе никогда не было искусственной гравитации, чтобы создать присущие движению во времени побочные эффекты.

Лошадь, должно быть, уже далеко.

Но теперь Светц по крайней мере представлял себе, какого она размера. И знал, что там, куда он прилетел, водятся лошади. Что ж, за дело…

Светц снял анестетическое ружье с крепления на стене. Он зарядил его подходящего размера кристаллической растворимой ампулой со снотворным. В коробке было несколько ампул разных размеров, самая маленькая без вреда лишит сознания землеройку, а самая большая сделает то же самое со слоном. Он повесил ружье на плечо и поднялся на ноги.

Внезапно мир закачался и стал серым. Светц схватился за стену, чтобы не упасть.

Клетка закончила движение двадцать минут назад. У него уже не должна кружиться голова!

Но путешествие было долгим. Очень долгим. Никогда прежде Институт Временных Исследований не отправлял кабину за нулевую ПА точку. Это непривычное ощущение, когда гравитация равномерно вдавливала Светца в его собственный пупок…

Когда в голове чуть просветлело, он повернулся к стене, где висело остальное снаряжение.

Устройство для перелетов представляло собой шест, имеющий генератор подъемного поля с блоком питания внутри, контрольное кольцо на одном конце, кистевой разряд на другом и одноместное сиденье с ремнем безопасности посередине. Компактное, даже для времени Светца, устройство для перелетов было побочным продуктом космической индустрии.

При сравнительно небольшом размере оно все же весило тридцать фунтов с выключенным мотором, и Светцу потребовались все его силы, чтобы снять устройство со стены.

Светца тошнило, и тошнило довольно сильно.

Он наклонился, чтобы поднять шест, и внезапно понял, что сейчас потеряет сознание.

Нажав кнопку на двери, Светц упал в обморок.

— Мы не знаем, в какую часть Земли тебя занесет, — сказал ему Ра Шен.

Ра Шен был директором Института Временных Исследований, большим круглым человеком с грубыми, излишне резкими чертами лица и постоянной неодобрительной миной.

— Мы не можем настроиться на конкретную дату или даже на конкретный год, если говорить откровенно. Можешь не волноваться — ты не окажешься под землей или внутри чего-то, это противоречит закону сохранения энергии. Если ты вдруг вынырнешь в тысяче футов над Землей — кабина не упадет, она медленно опустится на поверхность, спасая тебе жизнь и используя энергию с расточительным пренебрежением к нашему бюджету…

После этого разговора Светцу ночью снились кошмары, очень реалистичные: снова и снова его кабина линейного перемещения оказывалась внутри сплошного камня, огромной скалы — и взрывалась с грохотом и ослепительной вспышкой.

— Официально лошадь нужна для Исторического Бюро, — сказал тогда Ра Шен. — Но на самом деле это для Генерального секретаря, на его двадцать восьмой день рождения. Разумом он не старше шестилетнего ребенка, знаешь ли. Королевская семья в наши дни вырождается от кровосмешения. Нам удалось отправить ему книжку с картинками, подобранную в 130 году постатомной эры, и теперь малый хочет лошадь…

Светц уже отчетливо видел, как его расстреливают за измену — за участие в подобных разговорах.

— …а иначе мы бы никогда не получили средства на это путешествие. А оно нам может оказаться крайне полезным. Мы сделаем несколько клонов лошади, прежде чем отсылать ее в ООН. И потом, гены — это код, а любой код можно взломать или расшифровать. Достань самца — и мы сможем обеспечить лошадьми всех желающих.

С какой стати вообще кто-то может захотеть лошадь?! Хотя бы одну? Светц изучил компьютерную копию книжки с картинками, которую какой-то путешественник вытащил из разрушенного тысячу лет назад дома. И надо сказать, что лошадь его не впечатлила.

А вот Ра Шен, напротив, внушал ему ужас.

— Мы никогда не посылали никого в прошлое настолько далеко, — сказал ему Ра Шен накануне миссии, когда было слишком поздно с честью отступить. — Помни об этом. Если что-то пойдет не так, не рассчитывай на учебник. Не рассчитывай на свои инструменты. Используй голову. Голову, Светц. Хотя, видит Бог, особо тут не на что рассчитывать…

Светц не мог заснуть перед полетом.

— Ты до смерти напуган, — прокомментировал Ра Шен прямо перед тем, как Светц вошел в кабину линейного перемещения. — Но у тебя получается это скрывать, Светц. Думаю, я единственный заметил. Поэтому я и выбрал тебя — потому что ты способен испытывать смертельный ужас и все равно идти вперед. Иди. И не возвращайся без лошади…

Голос директора стал громче:

— Лошадь, Светц, лошадь! Голову, Светц, ГОЛОВУ…

Светц судорожно вздохнул и резко сел.

Воздух!

Его ожидала медленная и мучительная смерть, не закрой он дверь вовремя. Но дверь, к счастью, была заперта, а Светц сидел на полу, сжимая руками раскалывающуюся от боли голову.

Система вентиляции в кабине была перенесена полностью, вместе с датчиками, с марсохода. Датчики, конечно, показывали сейчас нормальные значения содержания кислорода, поскольку кабина была герметично закрыта.

Светц собрался с силами и открыл дверь.

Сладкий, насыщенный запахами воздух Британии двенадцатого века ворвался внутрь, и Светц затаил дыхание, глядя, как резко меняются показания датчиков. Не выдержав, он поскорее снова задраил дверь и стал ждать, обливаясь потом, пока система вентиляции заменит опьяняющий невидимый яд на привычную, безопасную, пригодную для дыхания смесь.

Не желая больше испытывать судьбу, Светц, выходя из кабины в следующий раз, помимо устройства для перелетов решил использовать еще один побочный продукт космической индустрии. Это была сфера, которая надевалась на голову, — частично проницаемая, прозрачная мембрана, предназначенная для попадания одних газов внутрь, а других — наружу, что создавало пригодную для дыхания смесь внутри.

Если не считать ободка, это снаряжение было практически невидимым. Там, где рефракция света была особенно сильна, вокруг головы Светца был заметен узкий золотой ободок — это было очень похоже на нимб у святых, как его изображали на средневековых картинах.

Но Светц ничего не знал о средневековых картинах.

Он был одет в простую, белую, лишенную украшений робу, перевязанную поясом на талии и ниспадающую свободными складками почти до земли, — в Институте полагали, что подобное облачение с наименьшей вероятностью нарушит какое-нибудь сексуальное или нравственное табу. На поясе у него свободно болтался профессиональный набор: устройство для поддержания температуры и давления, мешочек с корундом, маленькие пузырьки химреагентов для покраски.

Светц не мог сдержать обиды и недовольства — почему он не может дышать чистым воздухом собственного прошлого?

Воздух в кабине был воздухом времени Светца, и он почти на четыре процента состоял из углекислого газа. В воздухе же 750-го доатомного года углекислого газа была едва одна десятая. Современный Светцу человек был совсем другим животным, нежели тот, что жил в этом времени: ему не нужно было много воздуха, он уничтожил почти все зеленые леса на Земле и сжег почти все имеющееся природное топливо.

Индустриальная цивилизация означает горение. А горение значит углекислый газ, накапливающийся в атмосфере во много раз быстрее, чем зеленые растения могут преобразовать его назад в кислород.

Светц был продуктом двухтысячелетней адаптации человека к воздуху, богатому СО_2.

Ему нужна была определенная концентрация двуокиси углерода, чтобы иннервировать вегетативные нервы в лимфатических узлах левой подмышки. Здесь этой концентрации не было — Светц потерял сознание, потому что практически не мог дышать.

Поэтому он надел сферу. И чувствовал себя чужаком в этом мире, где даже воздух был против него.

Он сел на устройство для перелетов и повернул контрольную ручку наверху. Шест приподнялся над землей, Светц поудобнее устроился на одноместном сиденье и сильнее повернул ручку.

И взмыл вверх, как воздушный шар, надутый гелием.

Он плыл над восхитительной равниной, зеленой и пустынной, под перламутровым небом, свободным от следов самолетов.

Впереди показалась разрушенная стена, и он повернул к ней.

Он будет лететь вдоль стены, пока не найдет поселение. Если древние легенды были правдой — а лошадь, как убедился Светц, действительно достаточно велика, чтобы тащить средство передвижения; значит, по крайней мере в этой части легенда не обманывала, — то лошадей следует искать там, где есть люди.

Вдоль стены шла дорога — Светц определил это по тому, что трава там была вытоптана и утрамбована, а вся остальная поверхность вокруг была неровная и покрытая растительностью. Конечно, вытоптанная тропинка — это не скоростная автострада, но суть Светц уловил.

Он держался этой дороги и летел вперед, паря на высоте около десяти метров.

В его поле зрения появился мужчина в поношенной коричневой одежде. Накинув капюшон на голову, он шел по тропинке босиком, с терпеливой усталостью, помогая себе посохом, спиной к Светцу.

Светц хотел было спуститься к нему и спросить по поводу лошадей, но передумал: не зная толком, где и когда приземлится кабина, он вообще не учил древние языки.

Использовать профессиональный набор, который он имел при себе? Но набор создан не ДЛЯ коммуникации, а ВМЕСТО коммуникации, и он еще никогда не тестировался в полевых условиях. Да и вообще он был не для случайных встреч: мешочек с корундом был слишком мал.

Светц услышал снизу крик.

Взглянув вниз, он успел увидеть мужчину в коричневом, который в ужасе стремительно убегал, позабыв об усталости и бросив посох.

— Что-то его испугало, — решил Светц.

Но вокруг не видно было ничего страшного, — ничего, что могло бы вызвать у этого бедняги такой приступ страха.

Значит, это что-то очень маленькое, но смертельно опасное!

По сведениям Института, человек за эти столетия уничтожил более тысячи видов млекопитающих, птиц и насекомых — некоторых случайно, некоторых умышленно. Среди них наверняка были очень, очень опасные. Что несет в себе опасность именно в этом месте и в это время — сказать было довольно трудно, точных сведений не было ни у кого.

Светц поежился.

Коричневый человек с заросшим лицом вполне мог бежать от какой-нибудь жалящей штуки размером с ноготь мизинца или даже меньше, которая в состоянии в считаные минуты убить и его, Ханвила Светца.

Светц нетерпеливо прибавил скорость своего средства передвижения. Эта миссия слишком затянулась. Кто бы мог подумать, что населенные пункты могут быть расположены так далеко друг от друга?

Через полчаса, защищенный от встречного ветра параболическим силовым полем, Светц несся над дорогой со скоростью шестьдесят миль в час.

Ему чудовищно не везло.

Как только ему удавалось наткнуться на человеческое существо — оно сразу же покидало поле видимости.

И он до сих пор не смог найти населенные пункты!

Однажды он заметил неестественной формы камень, лежащий высоко на холме. Это угловатое плоское уродливое нечто противоречило всем законам геологии! Заинтересованный, Светц кружил вокруг него — и внезапно понял, что этот камень внутри был полым и имел несколько искусственным образом проделанных отверстий.

Это и есть человеческое жилище?

Он не хотел в это верить.

Жить в подобном месте — это все равно что жить под землей.

Но эта штука состояла из прямых углов. А прямые углы создавали только люди.

Потом он видел еще такие камни. Под пустотелой каменной структурой возвышались круглые, мохнатые горки сухой травы, и каждый камень имел дверь, в которую легко мог войти человек.

Это было похоже на гнезда очень больших насекомых.

Светц поспешил покинуть это место.

Дорога перед ним заворачивала к довольно высокому холму и шла вокруг него. Светц сбросил скорость, но не останавливался.

На холме бил источник — бурлящий поток размыл дорогу.

А у ручейка…

У ручейка стоял кто-то крупный и пил воду.

Светц резко остановился в воздухе.

Сырая вода — смертельный яд!

Светц даже не знал, что поразило его больше: сама лошадь или то, что эта лошадь в данный момент совершала самоубийство!

Лошадь подняла морду и посмотрела на него.

Это была та самая лошадь. Белая словно молоко, со струящейся густой снежной гривой и длинным хвостом — конечно, это была та самая лошадь, которая посмеялась над Светцем и убежала от него.

Светц заметил тень злорадства в ее глазах, а буквально через мгновение она уже снова повернулась к нему спиной.

Но как она оказалась здесь так быстро?

Светц потянулся за оружием, но внезапно ситуация кардинально изменилась.

Девушка была молода — точно не старше шестнадцати лет. У нее были длинные темные волосы, собранные в сложную прическу. Ее платье из странно неэластичной синей ткани закрывало тело от шеи до щиколоток словно кольчуга.

Светц заметил не сразу, он вообще вряд ли бы заметил ее…

Но лошадь подошла к девушке, опустилась сначала на передние, а потом и на задние ноги и положила голову ей на колени.

Девушка еще не видела Светца.

Лошадь, очевидно, принадлежала этой девушке. Была ее собственностью.

А значит — ее нельзя просто обездвижить, усыпить и увезти. Ее нужно каким-то образом купить…

Ему было просто необходимо время, чтобы подумать! Но именно времени у него и не было, потому что девушка могла в любой момент поднять голову, и тогда…

Светц находился в смятении, а карие глаза мрачно наблюдали за ним.

Искать еще одну, никому не принадлежащую лошадь он не решился: в математике путешествий во времени присутствовала некоторая неопределенность, так называемый «фактор Финэгла». Он проявлялся в постепенном изменении внутренней энергии кабины перемещения — со временем эта энергия росла. Задержавшись слишком надолго, Светц рисковал сгореть заживо при возвращении.

И потом — лошадь пила природную воду. Она умрет, и умрет скоро, если Светцу не удастся забрать ее в свое время. Следовательно, забрав эту тварь из этого времени, Светц точно никак не изменит историю собственного мира. И это было очень хорошо…

Вот только он никак не мог побороть свой страх перед этой тварью.

А ведь лошадь была ручной. Маленькая хрупкая девушка легко с ней справлялась. Стоит ли бояться?

Однако эта лошадь имела довольно угрожающего вида естественное оружие, о котором в предательской книжке Ра Шена даже не упоминалось. Светц предположил, что последующие поколения в плановом порядке удаляли лошадям этот отросток еще в детстве, до того как животные достигали взрослых размеров и начинали представлять собой реальную опасность.

Да. Надо было прийти на пару столетий попозже.

А еще то, как она смотрела ему в глаза!

Лошадь ненавидела Светца и знала, что он ее боится.

Может быть, выстрелить из укрытия?

Нет. Девушка будет волноваться, если ее любимец упадет без всякой видимой причины. Она не сможет сконцентрироваться на том, что Светц будет пытаться ей сказать.

Так что придется работать прямо так — на глазах у злобного и ненавидящего зверя. Если девушка не сможет удержать лошадь или если та потеряет доверие к ней…

Что ж, Светц не сомневался, что лошадь убьет его.

Лошадь подняла взгляд, когда Светц начал приближаться, но больше не пошевелилась. Теперь девушка тоже видела Светца, и глаза ее округлились в изумлении. Она произнесла что-то похожее на вопрос.

Светц улыбнулся и приблизился еще. Он был примерно в футе над землей и плыл очень медленно. Верхом на этом удивительном даже для его мира устройстве для полета он выглядел чертовски впечатляюще — и знал это.

Девушка не улыбнулась в ответ. Она настороженно смотрела на него и вскочила на ноги, когда Светц оказался в нескольких ярдах от нее.

Он остановил шест и дал ему опуститься. Успокаивающе улыбаясь, он вынул устройство для поддержания тепла и давления из мешочка. Он старался двигаться плавно и осторожно, чтобы не спугнуть ее, — девушка явно была готова сбежать в любую секунду.

Обменный набор включал в себя мешочек с корундумом AI_2O_3, несколько пузырьков с добавочными реагентами и устройство для поддержания тепла и давления. Светц насыпал корундум в специальное отделение, добавил щепотку оксида хрома и надавил на поршень. Цилиндр сразу нагрелся. Тогда Светц вытряхнул из него себе в ладонь кроваво-красный рубин в форме звезды, прокатал в пальцах, посмотрел сквозь него на солнце. Рубин был густого красного цвета, с пылающей белой шестиконечной звездой.

И он был горячий — его было даже трудно держать в руках.

Дурак!

Светц старательно улыбался.

Ра Шену стоило его предупредить! Что она подумает, почувствовав это неестественное тепло драгоценного камня? Она же решит, что это обман!

Но ему все равно ничего больше не оставалось: кроме обменного набора, у него не было ничего.

Он нагнулся, запустил камень — и тот покатился в ее сторону по влажной земле.

Она подняла его одной рукой, — второй рукой она все еще обнимала шею лошади, словно успокаивая животное. Светц заметил кольца желтого металла вокруг ее запястья, а еще он заметил грязь.

Девушка высоко подняла драгоценный камень, посмотрела в его глубокое красное пламя.

— О-ох, — выдохнула она и улыбнулась Светцу с удивлением и радостью.

Светц улыбнулся в ответ, подошел на два шага ближе и запустил в ее сторону желтый сапфир.

По какой причине он дважды случайно наткнулся именно на эту лошадь — одну и ту же! — Светц так и не понял. Он даже не понял, было ли это случайностью.

Но зато он вскоре понял, как лошадь смогла очутиться здесь раньше его самого.

Он дал девушке три драгоценных камня и держал в руке еще три, пытаясь заманить ее на устройство для полетов. Она покачала головой — нет, она не пойдет. Вместо этого она оседлала животное.

Они с лошадью ждали следующего шага Светца.

Светц сдался.

Вообще-то он ожидал, что лошадь последует за девушкой, пока та будет лететь впереди вместе с ним. Но, в конце концов, ничего страшного не произойдет, если девушка последует за ним верхом на лошади.

Лошадь скакала чуть в стороне и слегка позади от устройства для перелетов Светца. Казалось, она совсем не чувствует веса девушки. Да и с чего бы? Ее вывели специально для этой задачи!

Светц постепенно увеличивал скорость, чтобы выяснить, как быстро лошадь может двигаться.

Он летел все быстрее и быстрее…

Должен же быть у лошади предел сил и скорости!

На скорости восемьдесят миль в час он сдался.

Девушка почти лежала на спине животного, обнимая его за шею, уткнувшись лицом в гриву, чтобы укрыться от ветра и солнца.

А лошадь… лошадь продолжала скакать, бросая вызов Светцу и поглядывая на него с нескрываемым злорадством.

Как описать ее движение?

Светц никогда не видел балета.

Он много раз видел двигающиеся механизмы — но здесь было совсем другое.

Единственное сравнение, которое пришло ему в голову, — это мужчина и женщина, занимающиеся любовью. Плавные, ровные, ритмичные движения, абсолютная целеустремленность, движение ради удовольствия от движения.

Полет лошади повергал в ужас своей красотой и совершенством.

Светц не знал, как называется этот полет, — вероятно, название для него исчезло с лица Земли вместе с самой лошадью.

Лошадь не устала и готова была скакать дальше, но девушка слегка дернула ее за гриву и остановила.

Светц отдал девушке драгоценные камни, которые держал в руках, а потом быстренько сделал еще четыре и дал ей один из них.

Глаза у нее слезились от ветра, она вытирала слезы и улыбалась, беря камни. Почему она улыбалась — радуясь камням или испытывая удовольствие от поездки?

Совершенно без сил, тяжело дыша, она прислонилась спиной к теплому вздымающемуся боку отдыхающего животного. Рукой она безостановочно и ласково теребила серебряную гриву лошади, а та не сводила со Светца настороженных и недоброжелательных карих глаз.

Девушка была некрасивой. Не только из-за непривычного для Светца полного отсутствия косметики. Ей явно не хватало витаминов: она была маленького роста — менее пяти футов — и очень худенькая. Детские болезни оставили некрасивые отметины и шрамы на ее лице, но сейчас, когда она трепетно касалась пальцами драгоценных камней из корундума, ее невыразительное лицо светилось счастьем — и это делало ее почти красавицей. По крайней мере вполне привлекательной.

Когда она чуть-чуть отдохнула, они продолжили путь.

У Светца почти не осталось корундума, к тому времени как они добрались до кабины линейных перелетов.

И тут начались проблемы.

Девушке явно внушали некое благоговение драгоценные камни Светца, да и сам Светц — возможно, ее впечатлил его внушительный рост и способность летать. А вот кабина ее напугала, и Светц не мог ее за это винить. Та сторона кабины, где была дверь, представляла собой просто бесшовное сферическое зеркало — и в ней не было ничего пугающего, — но противоположная сторона… она выглядела так, что человек просто не мог уместить все это в сознании: у Светца у самого в горле пересохло от страха, когда он впервые увидел машину времени в действии.

Конечно, Светц мог просто купить у девушки лошадь, выстрелить в животное снотворным и засунуть внутрь, зацепив за устройство для перелетов. Но было бы куда легче, если…

Попытаться стоило.

Светц использовал по назначению оставшийся корундум и вошел в кабину, оставляя за собой дорожку разноцветных сверкающих бусин.

Его беспокоило, что устройство для создания тепла и давления не делало огранку — камни получались в форме маленьких куриных яиц, — но зато ему удавалось чередовать цвета, используя оксид хрома для красного, оксид железа для желтого и титан для голубого, и он мог использовать разные типы давления, чтобы по желанию делать кошачий глаз или камень со звездой. И теперь за ним тянулась дорожка из маленьких камешков — красных, желтых и синих…

И девушка пошла по этой дорожке, замирая от страха, но не в силах устоять перед искушением. Передник у нее был полон камней. Она шла прямо в кабину — и лошадь шла за ней.

Войдя внутрь, девушка, широко раскрыв глаза, уставилась с вожделением на четыре камня в руке Светца: по одному каждого цвета — красного, желтого, светло-синего и черного — самых больших, что он мог сделать. Светц указал на лошадь, потом на камни. Девушка застыла в нерешительности, слегка нахмурилась — и Светц покрылся испариной.

Она не хотела отдавать лошадь… а у Светца больше не было корундума.

Но вот она кивнула — еле заметно, одно быстрое движение подбородком. Светц торопливо, боясь, что она передумает, сунул камни ей в руку. Она сложила сокровища за пазуху и выбежала из кабины, всхлипывая.

Лошадь собралась последовать за ней.

Тогда Светц схватил винтовку и выстрелил.

На шее животного выступила капля крови.

Лошадь попятилась, а потом направила на Светца рог, росший у нее на лбу.

«Бедное дитя! — подумал Светц, поворачиваясь к двери. — Она явно переживала… Но она бы все равно лишилась лошади — ведь лошадь напилась ядовитой воды из открытого источника!»

Теперь ему нужно только занести на борт устройство для перелетов…

Краем глаза он уловил движение.

Иногда одна маленькая ошибка может стоить тебе жизни.

Светц совершил ошибку — он не убедился в том, что снотворное подействовало и что лошадь не представляет собой опасности. Он только предположил, что все так должно быть. Но на самом деле все было иначе: это чудовище вовсе не собиралось падать без движения и засыпать. Оно собиралось проткнуть его как коктейльную креветку!

Светцу удалось все же нажать кнопку, закрывающую дверь, и увернуться от удара.

Изысканный острый спиральный рог со страшной силой ударил в закрывавшуюся дверь. Животное белой молнией металось по кабине линейных перелетов, и Светц с трудом уворачивался от него, спасая свою жизнь.

Острие рога прошло буквально в паре сантиметров от Светца — оно воткнулось в приборную доску рядом с ним, прошив насквозь пластиковую панель и провода под ней.

Вокруг все искрилось, гремело и падало.

Лошадь снова тщательно прицелилась ужасным рогом на своем лбу, и Светц в панике сделал единственное, что пришло ему в голову: нажал рычаг возвращения домой.

Оказавшись в невесомости, лошадь издала громкий отчаянный вопль. Рог, до этого направленный Светцу в пупок, со свистом пронесся около его уха и разорвал дыхательную сферу.

Пару секунд спустя вернулась гравитация, но это была особая гравитация, которая возникала в клетке во время движения сквозь время. Светца с лошадью сдавило и прижало к мягким стенам. Светц облегченно вздохнул.

И тут же вздохнул еще раз, с недоверием принюхиваясь.

Запах!

Запах был сильный и странный, ничего подобного Светцу прежде нюхать не доводилось. Чудовищный рог животного, должно быть, испортил систему вентиляции. И теперь, вероятнее всего, он дышал ядом. Если кабина не вернется вовремя…

А вернется ли он вообще? Он же может улететь куда угодно, в любой временной континуум — после того как рог цвета слоновой кости разорвал все эти перепутанные провода! Машина может прилететь даже в конец времен, где черные инфрасолнца уже не в состоянии давать достаточно тепла для поддержания жизни. А может быть, его, Светца, времени уже не существует. Он ведь оставил там, в прошлом, устройство для перелетов. Его найдут и… Как его используют? Что сделают с этим непонятным для них сооружением, с контрольным рычагом на одном конце, рассеянным статическим разрядом — с другой, и сиденьем посередине? Возможно, та девушка попробует им воспользоваться. Он отлично представлял себе ее летящей в ночном небе, в свете полной луны… не изменит ли это ход истории?

Лошадь была на грани обморока или апоплексического удара. Бока у нее ходили ходуном, глаза бешено вращались. Вероятно, дело было в воздухе, богатом углекислым газом. Хотя это мог действовать и яд, которого лошадь напилась из ручья.

Когда гравитация выключилась снова, Светц столкнулся с лошадью в свободном полете, и она сделала слабую попытку боднуть его.

А потом притяжение вернулось, и Светц, уже готовый к этому, приземлился на ноги.

Кто-то уже открывал дверь снаружи.

Светц преодолел расстояние до двери одним прыжком. Лошадь преследовала его, ревя от ярости и явно горя желанием убивать. Она ворвалась в центр управления Института, подбросив в воздух двух попавшихся ей навстречу сотрудников.

— Ее не берет снотворное! — закричал Светц через плечо.

Здесь, среди столов и подсвеченных экранов, лошадь была ограничена в маневрах, и она наверняка опьянела от гипервентиляции. Она продолжала беспорядочно метаться, натыкаясь на столы и людей и громя все вокруг.

Светц старался держаться как можно дальше от грозного рога и вообще от лошади.

А вокруг началась настоящая паника…

— Без Зиры мы бы не справились, — намного позже сказал ему Ра Шен. — Твоя долбаная лошадь навела ужас на весь центр. А потом она вдруг стала совершенно ручной, подошла к этой Зире — это, кажется, какой-то интерн? — и спокойно дала ей увести себя.

— Вы успели в больницу вовремя? Ее удалось спасти?

Ра Шен угрюмо кивнул.

Угрюмым он был всегда — это выражение его лица было прекрасной маскировкой его истинных эмоций.

— Мы нашли в крови животного пятьдесят неизвестных бактерий. Тем не менее она совсем не выглядит больной! Она выглядит абсолютно здоровой, как… здоровой, как… она, должно быть, нереально вынослива. И нам удалось сохранить не только лошадь, но и большинство бактерий для зоопарка.

Светц сидел на больничной кровати, согнув руку в локте и приподняв ее — ему должны были сделать диагностику, ведь была вероятность, что в нем тоже обнаружат эти давно вымершие бактерии. Он поерзал, пытаясь принять более удобную позу, не пошевелив при этом рукой, и спросил:

— Вы выяснили, какое снотворное на нее действует?

— Нет. Прости, Светц. Мы до сих пор не можем понять, почему наши средства не работают. У этой долбаной лошади просто иммунитет к любым транквилизаторам.

— И да, кстати, — продолжал Ра Шен, — с твоей системой вентиляции ничего не случилось. Это был… запах лошади.

— Вот как? Жаль, что я этого не знал, — я ведь думал, что умираю!

— Он сводит с ума и интернов, этот запах. И мы теперь никак не можем избавиться от него в центре — там все пропахло. — Ра Шен сел на край кровати. — Что меня беспокоит, так это рог у нее на лбу. У лошади с картинки никаких рогов не было.

— Нет, сэр.

— Значит, это другой вид. Другое животное. Это не лошадь, Светц. Придется отправить тебя назад. И это уничтожит наш бюджет, Светц.

— Я не согласен, сэр…

— Не будь таким, мать твою, учтивым!

— Не будьте таким, мать вашу, идиотом, сэр! — Светц абсолютно не собирался возвращаться за другой лошадью. — Наверняка люди просто отреза́ли этот рог, пока животное было еще… щенком. И это вполне объяснимо! Почему нет? Мы все видели, как опасен этот рог. Слишком опасен для одомашненного животного!

— Тогда почему у нашей лошади есть рог?

— Э… я именно поэтому подумал, что она дикая, когда впервые увидел. Видимо, они начали отрезать рога позже.

Ра Шен кивнул с угрюмым удовлетворением:

— Вообще-то я тоже так подумал. Наша проблема в том, что Генеральный секретарь, конечно, дурак-дураком, но все же у него хватит ума, чтобы заметить, что у этой лошади есть рог, а у лошади из книги его нет. И он обвинит меня в обмане, или подлоге… или в чем-то еще.

— М-м-м… — Светц не очень понимал, чего от него, собственно, ждут.

— Мне придется ампутировать рог.

— Кто-нибудь обязательно заметит шрам, — возразил Светц.

— Проклятье, ты прав. У меня есть враги в правлении. Они будут только рады обвинить меня в том, что я изуродовал зверюшку Генерального секретаря. — Ра Шен уставился на Светца: — У тебя есть идея получше? Я готов ее с удовольствием выслушать.

Светц готов был дать себе пощечину. Кто его за язык тянул?

Но его яростная прекрасная лошадь — с обрубленным смертоносным рогом… эта картина показалась ему отталкивающей. Поэтому он и поддался импульсу и вступил в спор.

Но что же можно еще придумать?

И вдруг Светца осенило:

— Поменяйте картинку! Картинку в книге, а не лошадь! В компьютере должна остаться очень точная копия книги, но каждая лошадь в этой книге должна иметь рог! Используйте компьютер института, а потом удалите все остальные данные!

Мрачно и задумчиво Ра Шен произнес:

— Хм… это может сработать. Я знаю кое-кого, кто может заменить картинки. — Он посмотрел на Светца из-под кустистых черных бровей: — Я думаю, ты понимаешь, что тебе придется держать рот на замке.

— Да, сэр.

— Не забудь. — Ра Шен поднялся. — Когда закончишь с диагностикой, ты уходишь в четырехнедельный отпуск.

* * *

— Я посылаю тебя за одним из этих, — сказал ему Ра Шен четыре недели спустя и открыл бестиарий. — Мы подобрали книгу в городском парке где-то в десятом постатомном — отвлекли ребенка, которому она принадлежала, корундумным яйцом.

Светц изучил картинку:

— Но это же уродство! Настоящее уродство! Это что, для равновесия? Лошадь была настолько прекрасна, что вам нужен один из таких уродов — иначе во Вселенной нарушится баланс?

Ра Шен с болью закрыл глаза:

— Просто достань нам монстра Гила. Генеральный секретарь хочет монстра Гила.

— А какого он размера?

Они оба посмотрели на иллюстрацию — точно определить размер чудовища было нельзя.

— Судя по тому, как он выглядит, нам стоит использовать большую кабину линейных перелетов, — только заметил Ра Шен.

В этот раз Светц вернулся просто чудом.

Он страдал от полного истощения и множественных ожогов второй степени. Транспортированная им бестия была тридцать футов в длину, имела рудиментарные крылья, как у летучей мыши, дышала огнем и выглядела совсем не как на иллюстрации. Но это было самое похожее на картинку в книжке существо из всех, что ему удалось найти.

Генеральный секретарь был в полном восторге.

Сэмюэл Р. Дилэни

Призматика: посвящение Джеймсу Терберу

Пер. С. Силаковой

В детстве к числу моих самых-самых любимых писателей относились Сэмюэл Р. Дилэни и Джеймс Тербер. Дилэни написал, например, «Нову» и «Пересечение Эйнштейна», о которых я думал: «Непонятно, но здорово!» А Тербер — автор, возможно, самой лучшей на свете книжки. Она называется «Тринадцать часов». Для этой книги я выбрал из произведений Чипа (как зовут его друзья) Дилэни рассказ, который, возможно, вдохновлен сказками Тербера, но вполне самобытен. Интересно, кто или что скрывается в дорожном сундуке?

Однажды в таверну прибыл тощий серый господин с огромным дорожным сундуком. Он уверял, что в сундуке находится его «самый дорогой, самый близкий друг». Серому господину нужна помощь, и он готов за нее заплатить смекалистому парню по имени Эймос. Пусть Эймос добудет для друга лекарство, а господин его щедро вознаградит. Так Эймос отправляется в дальний путь, на поиски трех осколков, из которых надо составить волшебное зеркало…

* * *

1

Жил-был Эймос, бедняк бедняком. Ничегошеньки у него не было — только огненно-рыжие волосы, проворные пальцы, быстрые ноги, а еще голова, которая соображала быстрее, чем бегали ноги. Как-то серым вечером, когда в небе ворчал гром и дождь уже вот-вот должен был пролиться на землю, Эймос шел по мощенной булыжником улице к таверне «Мореход», чтобы сыграть в бирюльки с моряком Билли Бастой. Одна нога у Билли была деревянная, а рот полон баек, которые он весь вечер пережевывал, пока ему не надоедало. Билли Баста болтал, пил и смеялся, иногда напевал, а Эймос сидел тихо и слушал, и непременно выигрывал в бирюльки.

Но в тот вечер, когда Эймос вошел в таверну, Билли помалкивал, и все, кто был в таверне, — тоже. Даже Идальга, хозяйка таверны, — а не было на свете мужчины, чьи россказни Идальга приняла бы всерьез, — облокотилась о стойку и слушала раскрыв рот.

Говорил только один человек. Высокий, худой и весь какой-то серый. Серый плащ-пелерина, серые перчатки, серые сапоги, и даже седина с каким-то пепельным оттенком. Эймосу показалось, что голос у него — как ветер, что обдувает мышиную шерсть, или как песок, что сыплется на потертый бархат. Все у незнакомца было серое, кроме огромного сундука, который стоял рядом с ним. Сундук был черный, высокий — по плечо хозяину. Вместе с серым незнакомцем за столом сидели несколько суровых чумазых моряков с абордажными саблями на поясе. Они так заросли грязью, что, казалось, были и вовсе бесцветными.

— …Итак, — продолжал вкрадчивый серый голос, — мне нужен человек, у которого хватит ума и отваги, чтобы помочь моему самому дорогому, самому близкому другу и мне. Этот человек не потратит время попусту.

— А кто ваш друг? — спросил Эймос.

Хоть он и не слышал начала истории, но заинтересовался: отчего это в таверне субботним вечером — и вдруг такая тишина?

Серый господин обернулся, выгнул серые брови:

— Вот мой друг, самое дорогое и близкое мне существо.

С этими словами он указал на сундук, и изнутри донесся низкий звук, от которого стало липко и душно: «Алмпф».

Все разинутые рты моментально захлопнулись.

— А как ему надо помочь? — спросил Эймос. — Найти доктора?

Серые глаза удивленно расширились, а все рты посетителей таверны снова открылись.

— Ты говоришь о моем самом дорогом, самом близком друге, — прошелестел серый голос.

Билли Баста из дальнего угла попытался сделать Эймосу знак — мол, не болтай, — но серый господин обернулся и Билли, приложивший было палец к губам, торопливо засунул его в рот, притворившись, что просто ковыряет в зубах.

— В наше время дружба — большая редкость, — сказал Эймос. — Какая помощь нужна вам и вашему другу?

— Вопрос в том, готов ли ты ее оказать? — спросил серый.

— А ответ вот в чем: если я потрачу время не попусту, — ответил Эймос, соображавший очень быстро.

— Хватит ли тебе всех жемчугов, которыми ты сможешь набить свои карманы, всего золота, которое ты сможешь унести одной рукой, всех алмазов, которые ты сможешь поднять другой, и всех изумрудов, которые ты сможешь вытащить из колодца, зачерпнув их медным чайником?

— За настоящую дружбу как-то негусто, — сказал Эймос.

— А если ты увидишь человека в самый счастливый миг его жизни, хватит ли тебе этого?

— Может, и хватит, — кивнул Эймос.

— Значит, ты поможешь моему другу и мне?

— За все жемчуга, которыми я смогу набить свои карманы, все золото, которое я смогу унести одной рукой, все алмазы, которые я смогу поднять другой, все изумруды, которые я смогу вытащить из колодца, зачерпнув их медным чайником, и за шанс увидеть человека в самый счастливый миг его жизни… Да, я вам помогу!

Билли Баста уронил голову на стол и зарыдал. Идальга закрыла лицо руками, а все остальные в таверне поскорее отвернулись и тоже стали словно слегка серые.

— Тогда иди со мной, — сказал серый, и суровые матросы с абордажными саблями вскочили, подхватили сундук и подставили под него свои плечи в засаленных куртках (из сундука послышалось «онвпрмф»), а серый господин, взмахнув в воздухе плащом, ухватил Эймоса за руку и выбежал на улицу.

В небе облака закручивались в воронку, толкались, пытаясь выжать из себя дождь.

Пробежав пол-улицы по булыжной мостовой, серый закричал:

— Стоп!

Все остановились, опустили сундук на тротуар.

Серый подошел к помойке и поймал бродячую кошку апельсиновой масти, которая искала среди мусора рыбьи головы.

— Открыть сундук! — велел он.

Один из матросов снял с пояса железный ключ и отпер замок на крышке сундука. Серый выхватил свою шпагу — тонкий клинок из серой стали, невысоко приподнял крышку сундука и швырнул кошку внутрь.

Затем поспешно опустил крышку. Матрос запер замок. Изнутри раздалось мяуканье, но скоро оно оборвалось, перейдя в басовитое, угрюмое «элмблмпф».

— Должно быть, — сказал Эймос, который быстро соображал и так же быстро делился своими мыслями с другими, — что-то тут неладно.

— Прикуси язык и помоги мне, — ответил худой серый господин, — а иначе я посажу тебя в сундук к моему самому дорогому, самому близкому другу.

И Эймос слегка испугался, но лишь ненадолго.

2

Вскоре они взошли на корабль — деревянное судно, где все доски были серы, потому что их давным-давно не красили. Серый господин привел Эймоса в свою каюту, и они уселись за стол друг напротив друга.

— Итак, — сказал серый, — вот карта.

— Где вы ее взяли? — спросил Эймос.

— Украл у моего злейшего, злее не бывает, врага.

— И что на этой карте? — спросил Эймос. Он знал: когда ты мало что понимаешь, следует задавать как можно больше вопросов.

— На этой карте полно разных стран и сокровищ. Мне требуется человек, который поможет их найти.

— И что это за сокровища — те жемчуга, золото, алмазы и изумруды, о которых вы мне говорили?

— Глупости болтаешь! Изумрудов, алмазов, золота и жемчугов у меня и так хватает, прямо не знаю, что с ними делать. — И серый потянул на себя дверцу шкафа.

Эймос только глазами захлопал: на пол, сверкая и переливаясь, посыпались тысячи драгоценных камней. Алые, зеленые, желтые…

— Помоги-ка убрать их обратно в шкаф, — велел серый. — Они такие яркие, что я не могу на них долго смотреть: голова начинает болеть.

Они затолкали камни обратно в шкаф и навалились на дверцу, чтобы прикрыть ее поплотнее.

Разговор вернулся к карте.

— Так что же это за сокровища? — спросил Эймос. Его распирало от любопытства.

— Сокровище одно — счастье, счастье для меня и моего самого дорогого, самого близкого друга.

— И где вы собираетесь его искать?

— В зеркале, — сказал серый. — В трех зеркалах, а точнее, в одном зеркале, которое разбилось на три части.

— Разбитое зеркало приносит несчастье, — сказал Эймос. — Кто его разбил?

— Один волшебник, такой могучий, старый и ужасный, что нам с тобой не стоит за него беспокоиться.

— И на этой карте указано, где спрятаны осколки?

— Именно, — сказал серый. — Смотри, сейчас мы вот здесь.

— Откуда вы знаете?

— Карта подсказала, — ответил серый. И действительно, в уголке карты огромными буквами было написано «ЗДЕСЬ».

— Первый осколок спрятан, пожалуй, ближе, чем тебе кажется, второй чуть выше вот этого места, а третий — не доходя двух лиг до вон того места.

— И когда вы посмотритесь в это зеркало, то испытаете величайшее счастье?

— Это станет величайшим счастьем для меня и для моего самого дорогого, самого близкого друга.

— Хорошо, — сказал Эймос. — Когда начнем поиски?

— Когда рассвет будет туманным, и солнце спрячется за облаками, и воздух станет серым-серым, серее не бывает.

— Хорошо, — повторил Эймос. — Пойду-ка я пока прогуляюсь, осмотрю ваш корабль.

— Поиски начнутся завтра в четыре часа утра, — сказал серый господин. — Не полуночничай.

— Хорошо, — в третий раз сказал Эймос.

Когда Эймос уже направился к двери, серый подобрал с пола рубин, который они не убрали в шкаф. На боку сундука — а сундук теперь стоял в углу — был маленький треугольный люк, которого Эймос раньше не замечал. Серый господин открыл люк, кинул в него рубин и торопливо захлопнул дверцу. «Орхмфлбфе».

3

Эймос вышел на палубу. Облака висели так низко, что верхушка самой высокой мачты корабля запросто могла их распороть. Ветер шевелил рыжие волосы Эймоса, забирался в дыры его отрепьев. На поручнях палубы сидел матрос и наращивал канат.

— Вечер добрый! — сказал Эймос. — Я хочу посмотреть корабль, а времени у меня в обрез. Завтра мне вставать в четыре утра. Не подскажете ли, что тут смотреть никак не стоит? Что-нибудь глупое, неинтересное, от чего мне не будет никакого толку?

Матрос озадаченно наморщил лоб и, помедлив, сказал:

— На корабельной гауптвахте точно ничего интересного нет.

— Большое спасибо! — сказал Эймос и пошел дальше, пока ему не встретился другой матрос, стоявший по щиколотку в мыльной пене. Моряк так энергично работал шваброй, что Эймос подумал, что он пытается оттереть с серых досок последние остатки цветных пятен.

— И вам тоже добрый вечер, — сказал Эймос. — Я осматриваю корабль, а времени у меня в обрез, потому что мне завтра вставать в четыре утра. Мне посоветовали не смотреть гауптвахту. Не покажете ли, где она? А то еще забреду на нее случайно, а мне это совсем ни к чему.

Матрос озадаченно замер, уперся подбородком в ручку швабры и, помедлив, сказал:

— Если ты не хочешь забрести на гауптвахту, не спускайся во второй люк за рулевой рубкой.

— Большое спасибо! — сказал Эймос и поспешил к рубке.

Найдя второй люк, он кубарем слетел по трапу и двинулся было к тюремной камере, которая была отгорожена решеткой, но заметил чумазого моряка с железным ключом на поясе.

«Наверно, он по совместительству тюремщик», — подумал Эймос.

— Добрый вечер, — сказал Эймос. — Как поживаете?

— Я-то хорошо, а ты как поживаешь? И что ты здесь вообще делаешь?

— Да так, стою перед вами, хочу поговорить по-дружески. Мне сказали, что тут, внизу, ничего интересного нет. А раз тут скучно, я решил составить вам компанию.

Моряк озадаченно потеребил ключ на поясе и, помедлив, сказал:

— Ты, значит, хочешь мне одолжение сделать?

— Ну да, — сказал Эймос. — Что такое скучное здесь хранится, что мне все советуют сюда не соваться?

— Это корабельная гауптвахта, мы здесь пленников держим. А что еще тут держать?

— Хороший вопрос, — сказал Эймос. — И что же вы тут держите?

Тюремщик снова потеребил ключ на поясе, а потом сказал:

— Да ничего интересного.

И в этот момент Эймос заметил, как груда грязных серых одеял за решеткой шевельнулась. Среди тряпья Эймос заметил краешек чего-то рыжего — рыжего, как его собственные огненные волосы.

— Ну тогда, наверное, — сказал Эймос, — я правильно сделал, что не стал сюда заходить.

Он развернулся и ушел. Но в ту же ночь, когда полил дождь и тяжелые капли, мерно барабаня по палубе, убаюкали весь экипаж, Эймос пробежал по скользким доскам, укрываясь под карнизом рубки, с которого лила вода, и нырнул во второй люк. Лампы горели тускло, тюремщик дремал в углу, свернувшись на серой парусине, а Эймос прошел прямо к решетке и заглянул в камеру.

Половина одеял съехала вбок, и Эймос увидел не только что-то рыжее, пылающее, как его волосы, но и что-то зеленое, как перья попугая, и что-то светло-желтое, как китайская горчица, и синеву, что была лучезарнее небосвода июльским утром. Вы когда-нибудь наблюдали, как человек спит под грудой одеял? Одеяла вздымаются и опускаются в такт дыханию. Эймос догадался, что здесь есть живой человек.

Он тихонько свистнул:

— Эй, яркий, но неинтересный человек, проснись, давай поговорим.

Одеяла разлетелись в разные стороны, и человек, переливающийся всеми оттенками — Эймос в жизни не видывал столько цветов сразу, — привстал, протирая глаза. Рукава у него были из зеленого шелка с голубой и лиловой опушкой. Плащ — малиновый с оранжевыми узорами. Рубашка — золотая в радужную клетку, один сапог — белый, другой — черный.

— Кто ты? — спросил пестрый пленник.

— Эймос. Пришел посмотреть, что в тебе такого скучного. Отчего все мне советуют держаться от тебя подальше и прячут тебя под одеялами?

— Я Джек, Принц Далекой Радуги, меня здесь держат в плену.

— Что ж, слыхал я и более странные речи; твои речи не самые немыслимые, — заметил Эймос. — Отчего ты Принц Далекой Радуги и как ты оказался в плену?

— Ох, — ответил Джек, — на второй вопрос ответить легко, но на первый — не так-то просто. Я оказался в плену, потому что один костлявый серый человек украл мою карту и, чтобы я не смог вернуть ее, засадил меня в эту камеру. Но отчего я Принц Далекой Радуги? Год назад я услышал тот же самый вопрос от волшебника, такого могучего, старого и ужасного, что нам с тобой не стоит за него беспокоиться. И я ответил: «Я Принц, потому что мой отец — Король, и все знают, что я Принц по законному праву». Тогда волшебник спросил: «Почему Принцем должен быть ты, а не кто-нибудь из дюжины других? Годишься ли ты в правители, способен ли ты вершить справедливый суд, сможешь ли ты устоять перед соблазном?» Я не понял, что он этим хочет сказать, и снова ответил: «Я Принц, потому что мой отец — Король». Волшебник взял зеркало и поднес его к моему лицу. «Что видишь?» — спросил он. «Я вижу себя, как и полагается, Принца Далекой Радуги». Тут волшебник вспылил, разбил зеркало на три части и объявил: «Пока ты не посмотришься в это зеркало, когда оно снова станет целым, ты не станешь Принцем Далекой Радуги, ибо за этим стеклом заперта женщина, достойная принца, и пока она не станет свободной, ты не сможешь править в своей родной стране». Что-то взорвалось, и я очнулся уже без короны. Я лежал в одежде, в которой ты видишь меня теперь, на зеленом лугу. В моем кармане обнаружилась карта. На ней было указано, где спрятаны все осколки зеркала, но не говорилось, как вернуться на Далекую Радугу. Я до сих пор не знаю, как мне попасть домой.

— Понимаю, понимаю, — сказал Эймос. — А как этот тощий серый человек украл у тебя карту? И зачем она ему понадобилась?

— Когда я понял, что домой вернуться не смогу, — сказал Джек, — то решил начать искать осколки. Первый, кто мне повстречался, был тот самый костлявый серый господин. При нем был большой черный сундук, в котором, как он сказал, находится его самый дорогой, самый близкий друг. Он сказал: если я наймусь к нему таскать сундук, он заплатит мне хорошие деньги, чтобы я смог купить себе корабль и продолжать поиски. И еще он сказал, что ему самому хотелось бы увидеть женщину, достойную принца. «Особенно, — сказал он, — такого пестрого принца, как вы». Много месяцев я таскал его сундук, и наконец он заплатил мне хорошие деньги и я купил на них корабль. Но после этого костлявый серый человек украл у меня и карту, и корабль, а меня засадил сюда, за решетку, и объявил мне, что они с его самым дорогим, самым близким другом найдут зеркало и оставят его себе.

— Зачем он хочет отыскать женщину, которая достойна принца вроде тебя? — спросил Эймос.

— Об этом мне не хочется даже думать, — сказал Джек. — Однажды он попросил меня расстегнуть «молнию» на кожаном клапане с краю сундука и засунуть туда голову, чтобы проверить, как там его самый дорогой, самый близкий друг. Но я не согласился, потому что раньше видел: он поймал красивую синюю птицу с красными перышками вокруг шеи и засунул ее в то самое отверстие на «молнии», и из сундука раздался только какой-то нехороший звук, что-то вроде «орулмхф».

— Вот-вот, — сказал Эймос. — Знакомый звук. Мне тоже неохота думать о том, что он сделает с женщиной, достойной принца вроде тебя.

И все же Эймос продолжал размышлять.

— С тобой он поступил вовсе не как друг, — сказал он Джеку. — А значит, его дружба с самым дорогим, самым близким существом какая-то ненастоящая.

Джек кивнул.

— А почему он не добудет зеркало сам? Зачем поручать это мне? — поинтересовался Эймос.

— Ты видел, где спрятаны осколки?

— Я запомнил, что один из них лежит не доходя двух лиг до некоего места, второй чуть выше другого места, а третий — «пожалуй, ближе, чем тебе кажется».

— Верно, — сказал Джек. — «Ближе, чем тебе кажется» — это огромное серое, унылое, заросшее, топкое зловещее болото. Первый осколок лежит на дне серебристой заводи посреди болота. Но на болоте все так серо, что серый господин полностью сольется с пейзажем и никогда уже не выберется наружу. «Чуть выше» — это на горе, а гора такая высокая, что сам Северный Ветер живет в пещере на ее склоне. Второй осколок зеркала лежит на вершине высочайшего пика горы. Но там так ветрено, а серый человек такой тощий, что его сдует в пропасть на полпути к вершине. «Не доходя двух лиг» — это сад буйных красок и пряных ароматов, где на бортиках фонтанов из розового мрамора, оплетенных виноградными лозами, поблескивают черные бабочки. Во всем саду нет ничего белого, кроме серебристо-белого единорога, который охраняет последний осколок зеркала. Возможно, серый смог бы добыть зеркало из сада, но я знаю: он не захочет туда идти, потому что от ярких красок у него болит голова.

— Тогда он человек выносливый: так долго терпеть твои пестрые одежды! — сказал Эймос. — В любом случае, я думаю, это несправедливо, если наш поклонник всех оттенков серого добудет твое зеркало с помощью твоей же карты. Тебе как минимум тоже надо дать шанс. Дай-ка подумать… сначала мы отправимся в место, которое ближе, чем ты думаешь.

— Значит, на болото.

— Хочешь пойти со мной и сам добыть осколок? — спросил Эймос.

— Еще бы! — воскликнул Джек. — Но как?

— У меня есть план, — сказал Эймос. Когда требовалось, соображал он очень быстро. — Просто делай, как я скажу.

Эймос начал что-то шептать Джеку через решетку. А тюремщик по-прежнему храпел на своей парусине.

4

В четыре часа на следующее утро, когда рассвет выдался туманным, солнце спряталось за облаками и воздух стал серым-серым, серее не бывает, корабль приблизился к берегу, где расстилалось огромное серое, унылое, заросшее, топкое зловещее болото.

— Посередине болота, — сказал серый господин, указывая направление рукой, — есть серебристая заводь. На дне лежит осколок зеркала. Сможешь к обеду вернуться и принести мне этот осколок?

— Наверно, смогу, — сказал Эймос. — Но тут все такое серое, просто ужас. Что, если я полностью растворюсь в пейзаже и никогда уже не смогу выбраться?

— С твоими-то рыжими волосами? — удивился серый.

— Волосы у меня рыжие, но я же не весь волосатый, — возразил Эймос. — Одежда у меня грязная и рваная, а в этом тумане, верно, вмиг посереет. Не найдется ли у вас на борту какой-нибудь яркой одежды, чтобы золотые нити сверкали, а шелковые — мерцали?

— У меня полный шкаф драгоценных камней, — сказал серый. — Надень столько драгоценностей, сколько захочешь.

— Слишком уж они тяжелые, — ответил Эймос. — С таким грузом я не успею обернуться к обеду. Нет, мне нужен яркий, блестящий костюм, чтобы не потеряться на болоте. Ведь если я потеряюсь, вы никогда не получите свое зеркало.

Тогда серый обернулся к одному из матросов и сказал:

— Ты знаешь, где достать ему такой костюм.

Матрос пошел было выполнять приказание, но Эймос сказал:

— Негоже отбирать у кого-то одежду, тем более что на болоте опасно, — вдруг я вообще не вернусь? Отдайте мои отрепья хозяину костюма — пусть побережет их, пока я не вернусь.

С этими словами Эймос скинул с себя отрепья и отдал матросу, а тот поспешил в сторону рубки. И через несколько минут вернулся с ярким костюмом: рукава из зеленого шелка с голубой и лиловой опушкой, малиновый плащ с оранжевым узором, золотая рубашка в радужную клетку, а сверху — пара сапог: один белый, другой черный.

— Самое то! — воскликнул Эймос и быстро оделся, так как уже замерз стоять в одних подштанниках. Перелез через борт, и вскоре был уже на болоте. Он был такой яркий и пестрый, что никто не заметил фигурку в грязных отрепьях, которая юркнула на корму за спинами матросов, тоже перелезла через борт и ступила на болото. Будь то Эймос, его рыжие волосы бросались бы в глаза, но у Джека, хоть он и носил разноцветную одежду, волосы были неприметные, русые.

Серый господин смотрел вслед Эймосу, пока тот не исчез из виду, а потом приложил руку ко лбу, который пульсировал от головной боли, и прислонился к черному сундуку, который матросы уже успели вынести на палубу.

Из сундука донеслось: «Глумпфвмр».

— О, мой самый дорогой, самый близкий друг, — сказал серый, — я чуть про тебя не забыл. Прости меня, пожалуйста.

Он достал из кармана конверт, а из конверта вынул большую ночную бабочку, которая била крыльями.

— Она влетела в мой иллюминатор вчерашней ночью, — сказал он.

Крылья у бабочки были бледно-голубые с коричневой каймой, а с изнаночной стороны — пятнистые в золотую крапинку.

Серый господин надавил на длинный металлический щиток на боку сундука — что-то вроде заслонки, которая прикрывает прорезь почтового ящика, — и протолкнул бабочку внутрь.

Из сундука прозвучало «фаффл», и серый улыбнулся.

На болоте Эймос подождал, пока его не догнал принц.

— Ну как, без проблем? — спросил Эймос.

— Легче легкого, — рассмеялся Джек. — Они даже не хватились тюремщика.

Минувшей ночью, после того как мы расстались с нашими героями, Эймос взял у спящего тюремщика ключ и освободил принца. Они вдвоем скрутили тюремщика, затащили его в камеру и закидали серыми одеялами. Утром, когда матрос пришел обменивать одежду, Джек подождал, пока тот уйдет, а потом сам отпер замок и вслед за Эймосом незаметно покинул корабль.

— Ну, пошли искать твою серебристую заводь, — сказал Эймос, — надо обернуться к обеду.

Вместе они зашагали по топи и грязи.

— А знаешь, — сказал Эймос, остановившись поглядеть на серую паутину, которая тянулась от ветки дерева над их головами до ползущей по земле лианы, — не так уж здесь и серо. Присмотрись-ка.

В каждой капельке росы на каждой нитке паутины преломлялся, словно через крохотную призму, свет, распадаясь на синие, желтые и красные лучи.

Глядя на это, Джек вздохнул:

— Цвета Далекой Радуги.

И ничего больше не сказал, но Эймосу стало его очень жалко. Они поспешили к середине болота.

— Да, здесь не все серое, — заметил Джек.

Зеленовато-серая ящерица, сидя на пне, подмигнула им красным глазом, над их макушками прожужжал золотой шершень, а змея с серой спиной, уступая им дорогу, перевернулась и обнажила оранжевое брюшко.

— Смотри скорей! — вскрикнул Эймос.

Впереди, за серыми стволами высоких деревьев, сквозь туман пробивался неяркий свет.

— Серебристая заводь! — вскричал принц, и оба побежали вперед.

И вскоре действительно оказались на краю круглого сверкающего водоема.

На том берегу заквакали крупные лягушки, а из глубин поднялись и всплыли несколько воздушных пузырьков.

Эймос и Джек вместе заглянули в воду.

Они ожидали увидеть блеск зеркала среди водорослей и гальки на дне, а может, собственные отражения, но увидели — совсем другое.

Из-под воды смотрело лицо красивой девушки.

Джек с Эймосом изумленно наморщили лбы. Девушка засмеялась, рассыпая по озеру пузырьки.

— Кто ты? — спросил Эймос.

И в ответ из пузырьков донеслось:

— А вы кто?

— Я Джек, Принц Далекой Радуги, — сказал Джек, — а это Эймос.

— Я женщина, достойная принца, — произнесло лицо в воде, — и зовут меня Леа.

Тут Эймос спросил:

— Отчего ты достойна принца? И как ты попала туда, где теперь находишься?

— Ах, — сказала Леа, — на второй вопрос ответить легко, но на первый не так-то просто. Год и еще один день назад я услышала тот же самый вопрос от волшебника, такого могучего, старого и ужасного, что нам с вами не стоит о нем беспокоиться.

— И что ты ему ответила? — спросил Джек.

— Я сказала, что могу говорить на всех языках рода человеческого, что я храбра, сильна и красива, что я могу править государством бок о бок с любым мужчиной. Он сказал, что я горда и гордость — мое достоинство. Но тут он заметил, как я разглядываю себя в зеркалах, и сказал, что я тщеславна, а тщеславие — мой изьян, оно разлучит меня с принцем, которого я достойна. Блестящая поверхность всего сущего, сказал он мне, будет разлучать нас, пока какой-нибудь принц не сумеет заново собрать зеркало из осколков, и тогда я смогу снова стать свободной.

— Значит, я тот самый принц, который тебя спасет, — объявил Джек.

— Правда? — спросила Леа с улыбкой. — Осколок зеркала, в котором я заперта, лежит на дне этого озера. Когда-то я сама прыгнула с утеса в синее море, чтобы достать белую огненную жемчужину, которую теперь ношу на лбу. Я нырнула глубоко, глубже, чем все мужчины, глубже, чем все женщины, о чьих погружениях слыхал весь свет. Но это озеро еще на десять футов глубже, чем та пучина. Ты не раздумал?

— Я попытаюсь, даже если при этом погибну, — сказал Джек. — Но я сделаю все, что в моих силах, не больше, но и не меньше.

И, набрав полную грудь воздуха, Джек прыгнул в озеро.

Эймос прекрасно понимал: если бы его спросили, готов ли он нырнуть, он бы долго-долго колебался. Шли секунды. Эймос испугался за жизнь Джека и пожалел, что не успел придумать какой-нибудь другой способ. Прошла минута. Может, надо было обхитрить девушку, подстроить, чтобы она сама принесла им зеркало? Две минуты. Например, поймать лягушку, привязать ей к лапе веревку, пусть нырнет и найдет зеркало?..

Три минуты миновало, а на воде — ни пузырька. Эймос, к собственному удивлению, решил, что остается только одно — прыгнуть в озеро и попробовать хотя бы спасти принца. Но тут у самых ног раздался тихий всплеск воды.

Сначала вынырнула голова Джека, а через миг появилась и его рука с большим осколком разбитого зеркала. Эймос запрыгал от радости. Принц подплыл к берегу, и Эймос помог ему вылезти. Они прислонили осколок к дереву и сели немного передохнуть.

— Хорошо, что я был в твоих отрепьях, — сказал Джек, — а не в моей собственной одежде, иначе водоросли вцепились бы в мой плащ, а сапоги утянули бы меня на дно, и я так никогда бы и не выплыл. Спасибо, Эймос.

— Такая мелочь не стоит благодарности, — ответил Эймос. — Но если мы хотим поспеть на корабль к обеду, пора возвращаться.

Они отправились обратно и к полудню почти дошли до берега. Принц отдал зеркало Эймосу и ускорил шаг: ему надо было вернуться в камеру. Эймос сделал привал, а потом не торопясь направился к кораблю, неся осколок зеркала.

— Эй, — крикнул он тощему серому господину, который дожидался его, сидя на сундуке, — вот ваше зеркало со дна серебристой заводи.

Серый так обрадовался, что спрыгнул с сундука, прошелся по палубе колесом и тут же повалился, хрипя и кашляя. Пришлось несколько раз шлепнуть его по спине.

— Молодец, — сказал он, когда Эймос поднялся на борт и отдал ему осколок. — А теперь пойдем. Ты пообедаешь за моим столом, только, ради всего святого, сними этот цирковой шатер, пока у меня голова не разболелась.

Эймос снял одежду принца, матрос отнес ее на гауптвахту и вернулся с отрепьями Эймоса. Когда он оделся, его рукав случайно коснулся руки серого господина. Тот замер и нахмурился, и лицо его сделалось почти черным:

— Эта одежда мокрая, а та, в которой ты ходил на болото, была сухая.

— Ну да, — сказал Эймос. — И как вы это объясните?

Серый господин буравил его глазами, долго думал и рядил, но так и не нашел никакого обьяснения. Наконец он буркнул:

— Неважно. Пойдем обедать.

Они спустились вниз, и матросы несли за ними черный сундук. Эймос и хозяин пообедали сытно и вкусно. Всю редиску из салата серый господин выудил, насадив на нож, и высыпал в широкую воронку, которую вставил в круглое отверстие на сундуке. «Фулрмп, мелрулф, улфмфграмф!»

5

— Когда мне отправляться за следующим осколком? — спросил Эймос, когда трапеза закончилась.

— Завтра вечером, когда закат будет золотым, небо — бирюзовым, а заходящее солнце окрасит скалы багрянцем, — сказал серый господин. — Я надену солнечные очки и буду наблюдать за процессом.

— Это вы хорошо придумали, — отозвался Эймос. — Голова не разболится.

Той ночью Эймос снова пошел на гауптвахту. Тюремщика пока не хватились, так что камеру принца никто не сторожил.

— Как там наш друг? — спросил Эймос у Джека, указав на груду одеял в углу.

— Неплохо. Я поделился с ним своей едой и водой. Сейчас он вроде бы спит.

— Отлично, — сказал Эймос. — Итак, треть твоего волшебного зеркала найдена. Завтра вечером я отправляюсь за вторым осколком. Хочешь пойти со мной?

— Я-то, конечно, хочу, — сказал Джек. — Но завтра вечером будет нелегко — тумана не обещают, как же мне спрятаться?

— Значит, устроим так, чтобы тебе не пришлось прятаться, — заявил Эймос. — Если я правильно запомнил, второй осколок — на вершине горы, где очень ветрено, а гора такая высокая, что сам Северный Ветер живет там в пещере.

— Верно.

— Не волнуйся, у меня есть план, — и Эймос снова начал нашептывать что-то сквозь решетку, а Джек улыбался и кивал.

Всю ночь и весь день они плыли, и под вечер подошли к скалистому берегу, где в нескольких сотнях ярдов от моря возвышалась гора, и ее вершина терялась в небе, хотя погода была ясная.

Когда солнце начало опускаться за горизонт, экипаж собрался на палубе и серый человек, положив руку в серой перчатке на плечо Эймоса, другой рукой указал на гору:

— Там, среди вершин, овеваемых ветрами, находится пещера Северного Ветра. Еще выше, на самом высоком пике, где дует самый сильный ветер, лежит второй осколок зеркала. Взбираться придется долго по опасным и коварным склонам. Ждать тебя обратно к завтраку?

— Конечно, — сказал Эймос. — Если вам не трудно, сделайте мне, пожалуйста, яичницу — переверните ее один раз, но смотрите не пережарьте — и горячие колбаски, да побольше.

— Я скажу коку, — сказал серый.

— Отлично, — отозвался Эймос. — Ой, вот еще одна просьба. Вы говорите, там очень ветрено. Мне понадобится длинный моток веревки. А может, вы дадите мне кого-нибудь в помощники? От веревки мало толку, если на одном ее конце есть человек, а на другом — никого нету. Если со мной пойдет напарник, я удержу его, если ветер его сдует, а он сможет удержать меня.

И Эймос обернулся к матросам.

— Может, вот этот подойдет? — спросил он. — У него есть при себе веревка, и закутан он тепло — ветер ему не страшен.

— Бери кого хочешь, — сказал серый, — только принеси мое зеркало.

И тепло закутанный матрос с мотком веревки на плече сделал шаг вперед и присоединился к Эймосу. Если бы серый господин не надел солнечные очки, чтобы защититься от яркого заката, то, возможно, заметил бы, что матрос какой-то знакомый. Матрос, кстати, неотрывно смотрел на гору не озираясь. Но, как бы то ни было, серый ничего не заподозрил.

Эймос и матрос перебрались на скалы, которые солнце окрасило багрянцем, и зашагали к горе. Один раз серый господин сдвинул свои очки на лоб, провожая их взглядом, но тут же поспешил снова их надеть, ибо был самый золотой миг заката. Потом солнце село, и серый господин потерял Эймоса и матроса из виду. Тем не менее он еще долго стоял у борта, пока от забытья его не пробудил голос во мраке: «Блмвгхм!»

Весь вечер Эймос и Джек с трудом карабкались по склонам. Когда стемнело, они подумали, что придется сделать остановку, но ясные звезды озаряли зазубренные скалы, а скоро взошла луна. Идти стало намного легче. Но тут задул ветер. Вначале легкий ветерок просто дергал их за воротники. Затем сердитые порывы начали кусать им пальцы. И наконец, гневный ураган начал то придавливать их к каменной стене, то в следующую же секунду пытаться сбросить их в пропасть. Веревка очень пригодилась. Ни Эймос, ни Джек ни на что не жаловались, а просто лезли все выше и выше, час за часом, не сбавляя скорости.

Только один раз Джек остановился, чтобы оглянуться через плечо на серебряное море, и что-то произнес.

— Что ты сказал? — завопил Эймос, перекрикивая ветер.

— Я сказал, — откликнулся принц, — посмотри на луну!

Эймос тоже оглянулся и заметил, что белый диск медленно опускается.

Они стали карабкаться еще быстрее, но через час нижний край луны уже погрузился в океан. Наконец они забрались на широкий карниз, где было не так ветрено. И им показалось, что выше залезть никак невозможно.

Джек уставился на луну и вздохнул:

— Будь сейчас день, а не ночь… может быть, мне удалось бы увидеть отсюда даже мою Далекую Радугу.

— Вполне возможно, — сказал Эймос. Он всем сердцем сочувствовал Джеку, но понял, что надо его как-то подбодрить. — Но с вершины наверняка видно гораздо лучше.

Не успел Эймос договорить, как последние лучи луны погасли. Теперь даже звезды куда-то подевались. Вокруг расстилалась непроглядная тьма. Но когда они обернулись, пытаясь укрыться от крепчающего ветра, Эймос воскликнул:

— Свет!

— Где свет? — откликнулся Джек.

— Вон там, за скалами, огонек теплится.

Оранжевое свечение окаймляло контур скалистого утеса, и оба поспешили туда, ступая по узенькой тропинке, которая осыпалась у них под ногами. Взобравшись на утес, они увидели, что свет исходит из-за следующей каменной стены, и начали карабкаться к ней. Камешки и льдышки обламывались, когда они пытались за них уцепиться. Друзья перебрались через стену и там увидели, что свечение усилилось, но источник этого света за следующим хребтом, и им пришлось покорить и этот перевал, рискуя упасть в пропасть на глубину невесть скольких футов. Наконец они подтянулись, забрались на уступ и, тяжело дыша, прислонились к стене. Далеко впереди полыхало яркое оранжевое пламя, освещая лица Эймоса и Джека. Несмотря на холодный ветер, на их лбах поблескивали капли пота — столько сил они потратили на восхождение.

— Давай дальше, — сказал Эймос, — еще немножко…

И тут из полдюжины разных сторон они услышали: «Давай дальше, еще немно…. еще немножко…. немножко…»

Эймос и Джек уставились друг на друга. Джек вскочил:

— Да мы же в пещере…

Снова послышалось эхо: «В пещере… в пещере… щере…»

— …в пещере Северного Ветра, — договорил шепотом Эймос.

Они двинулись на свет огня. Было так темно, а пещера была такая большая, что даже пламя не позволяло разглядеть ни потолок, ни дальние закоулки. Оказалось, костры горят в огромных чашах, вырубленных в каменной толще. Огни предостерегали об опасности, ибо сразу за ними пол пещеры обрывался, а в пропасти царила непроглядная тьма, и в этой тьме что-то погромыхивало.

— Интересно, он дома? — шепнул Джек.

И тут перед ними раздался шелест, переходящий в рев, переходящий в рокот наподобие грома, и из тьмы раздался голос:

— Я Северный Ветер, и я еще как дома.

Пламя в чашах затрепетало, клонясь на ветру, и матросская шапка с головы Джека улетела во мрак.

— Вы вправду Северный Ветер? — спросил Эймос.

— Да, я вправду Северный Ветер, — зарокотал голос-гром. — А теперь скажите мне, кто вы такие, а то сейчас разорву вас на мелкие клочки и разнесу их по всему белому свету.

— Я Эймос, а это Джек, Принц Далекой Радуги. В вашу пещеру мы забрели случайно; пожалуйста, не сочтите наше появление за невежливость. Просто луна зашла, нам пришлось прекратить восхождение, и тут мы увидели ваши костры.

— А куда вы держали путь?

Ответил Джек:

— На вершину горы, там лежит осколок зеркала.

— Да, — сказал Северный Ветер, — там действительно лежит зеркало. Один волшебник, такой могучий, старый и ужасный, что нам с вами не стоит за него беспокоиться, положил его там год и еще один день назад. Я сам вознес его на вершину своим дуновением. Так я наградил его за услугу, которую он оказал мне миллион лет назад, ибо это он выстроил для меня эту пещеру своими искусными и хитроумными чарами.

— Мы пришли забрать зеркало, — объявил Джек.

Северный Ветер захохотал так громко, что Эймосу с принцем пришлось ухватиться за стены, чтобы их не сдуло.

— Вам туда ни за что не забраться: слишком высоко, слишком холодно, — проговорил он. — Даже волшебнику пришлось просить меня о помощи, чтобы доставить туда зеркало.

— Значит, вы могли бы и нам помочь забраться туда? — спросил Эймос.

Северный Ветер молчал целую минуту, а затем спросил:

— С чего вдруг я стану вам помогать? Волшебник выстроил мне пещеру. А вы что сделали, чтобы заслужить мою помощь?

— Пока ничего, — сказал Эймос. — Но если вы окажете нам услугу, то и мы сможем помочь вам.

— Это чем же вы мне сможете помочь?

— Ну-у… — сказал Эймос. — Да вот, например. Вы говорите, что вы вправду Северный Ветер. Но как можете это доказать?

— А ты как докажешь, что ты и вправду ты? — выпалил Ветер.

— Запросто, — ответил Эймос. — У меня рыжие волосы и веснушки, рост — пять футов семь дюймов, глаза карие. Просто сходите к Идальге, хозяйке таверны «Мореход», и спросите ее, у кого рыжие волосы, такой рост и карие глаза, и она вам ответит: «Да это же мой милый Эймос». А слово Идальги — веское доказательство для всех людей на свете. Ну а вы как выглядите?

— Как я выгляжу? — сердито переспросил Ветер.

— Да, опишите-ка свою внешность.

— Я большой, холодный, жгучий…

— Ну, это ваши внутренние ощущения, — сказал Эймос. — Это не внешность. Я хочу знать, как мне вас опознать, если я увижу вас в нерабочее время, когда вы мирно идете по улице мне навстречу.

— Я — морозный, я — ледяной, я пробираю до костей…

— Ну, это тоже не про внешность, опять внутренние ощущения.

Северный Ветер что-то пошуршал себе под нос, и наконец смущенно проговорил:

— Но никто на свете не видел ветра.

— Да, мне так тоже говорили, — сказал Эймос. — Но разве вы ни разу не смотрелись в зеркало?

— Увы, — вздохнул Северный Ветер, — люди всегда хранят зеркала у себя дома, а меня в гости никогда не приглашают. Мне ни разу не довелось посмотреться в зеркало. Да и не до того мне было.

— Что ж, — сказал Эймос, — если вы поможете нам забраться на вершину горы, мы разрешим вам посмотреться в этот осколок зеркала. — А потом добавил: — А ваш друг, волшебник, этого для вас не сделал, насколько я понимаю.

Джек легонько лягнул Эймоса в ногу, ибо неразумно оскорблять такого могучего, старого и ужасного волшебника, даже если никому и никогда не придется за него беспокоиться.

Северный Ветер долго что-то бурчал и ворчал во мраке, но наконец сказал:

— Хорошо. Лезьте ко мне на закорки, и я отнесу вас на самый высокий пик этой горы. Когда я посмотрюсь в ваше зеркало, то снова отнесу вас вниз, куда-нибудь, откуда вы без труда спуститесь сами.

Эймос и Джек безумно обрадовались и забрались на закорки Северного Ветра — один на одно плечо, другой — на другое. Они уцепились за его длинные густые волосы, и огромные крылья Ветра захлопали, вызвав в пещере такой ураган, что он запросто задул бы костры в чашах, не будь они волшебными. Гигантские перья зазвенели, точно сталь, которая ударяется о бронзу.

Северный Ветер встал на ноги и помчался к выходу из пещеры — такой высокой арке, что Эймос и Джек не могли разглядеть ее свода, и такой широкой, что они не могли разглядеть ее боков. Косматая голова Ветра задела за потолок, длинные обломанные ногти на ногах царапнули по полу, а кончики крыльев задели за валуны по бокам арки, и камни посыпались вниз. Ветер ринулся во тьму, описал круг в воздухе — так высоко, что пелена облаков осталась внизу и звезды снова засияли точно алмазная пыль на бархате ночи. Они летели так долго, что солнце уже принялось метать из-за горизонта золотые копья своих лучей, а когда солнечный шар всплыл из моря наполовину, Северный Ветер встал одной ногой на утес слева, другой ногой на скалу справа, а потом наклонился и опустил людей на вершину, которая находилась между утесом и пиком.

— Но где же зеркало? — спросил Эймос, озираясь.

Рассвет одел снега и льды в серебристое сияние.

— Год назад, когда я вознес сюда волшебника, — раздался сверху голос Ветра, — он оставил зеркало прямо на вершине, но теперь оно, верно, скрыто под сугробами и льдинами.

Эймос и принц принялись стряхивать снег с какой-то глыбы, и из-под белого покрова засверкал прозрачный лед. Глыба была огромная, размером почти что с черный сундук тощего серого господина.

— Наверное, зеркало посередине этой льдины, — сказал Джек. Оба уставились на огромный кусок льда, скоро внутри что-то зашевелилось, и они узнали прелестную Леа, которая являлась им в озере.

Улыбнувшись им, она промолвила:

— Я рада, что вы пришли за вторым осколком зеркала, но он погребен внутри этой льдины. Однажды, еще в детстве, я прорубила в льдине дыру, чтобы достать сережку, которую моя мама уронила вечером на зимнем балу. Та льдина была самой холодной и самой твердой, о каких только слыхали на свете. Но эта льдина холоднее, чем та, на десять градусов. Сможешь ли ты ее разрубить?

— Я попытаюсь, даже если при этом погибну, — сказал Джек. — Но я сделаю все, что в моих силах, не больше, но и не меньше.

И он схватил маленький топорик, который они прихватили с собой, чтобы покорить гору.

— До завтрака закончишь? — спросил Эймос, покосившись на солнце.

— До завтрака? Да запросто! — И принц начал рубить лед.

Льдышки полетели во все стороны, а он от усердия так вспотел, что, несмотря на мороз, снял рубашку. За час усердной работы принц вырубил в льдине дыру, обнажив осколок зеркала. Усталый, но с довольной улыбкой, он вытащил зеркало и отдал Эймосу. И пошел за своей рубашкой и курткой.

— Северный Ветер, — сказал Эймос. — Посмотрись в зеркало.

— Встань так, чтобы солнце светило тебе в глаза, — отозвался Ветер, нависая над Эймосом. — Не хочу, чтобы другие увидели мое отражение раньше, чем увижу его я.

Эймос и Джек встали так, чтобы солнце светило им в глаза, а могучий ледяной Северный Ветер нагнулся, чтобы посмотреться в зеркало. Должно быть, он остался доволен увиденным, потому что громко, заливисто рассмеялся, чуть не сдув людей с вершины.

Потом подпрыгнул в воздух на милю, трижды перекувыркнулся, спикировал, ухватил Эймоса и Джека и усадил к себе на плечи. Люди уцепились за его длинные густые волосы, и Ветер полетел вниз.

На лету он напевал, присвистывая:

— Теперь-то я расскажу всем листьям и нашепчу всем волнам, кто я такой и какой я с виду, пусть болтают об этом между собой по осени, пусть встают и снимают передо мной свои белые шапки перед зимними штормами.

Северный Ветер так не радовался с тех пор, как волшебник выстроил ему пещеру.

На вершине горы светает намного раньше, чем у ее подножия, а эта гора была такая высокая, что, когда они опустились вниз, солнца еще не было видно и до завтрака оставалось добрых полчаса.

— Беги вперед и вернись в камеру, — сказал Эймос. — Я дам тебе фору, а потом вернусь и позавтракаю яичницей с колбасками.

Принц побежал по скалам на берег и незаметно шмыгнул на корабль, а Эймос дождался рассвета. Когда солнце взошло, он отправился к кораблю.

6

Но ночью на борту корабля случилось кое-что, не предусмотренное планом Эймоса. Серый господин продолжал размышлять над загадкой мокрой одежды Эймоса. Затем он начал расспрашивать, кого из матросов Эймос взял с собой. А потом серый господин отправился на гауптвахту.

Там он не обнаружил ни тюремщика, ни пленника. Взбешенный серый ворвался в камеру, начал рыться в груде тряпья. Из-под одеял выкатился связанный матрос с кляпом во рту, наряженный в пестрый костюм Принца Далекой Радуги, ведь, перед тем как отправиться с Эймосом на гору, Джек переоделся в одежду тюремщика.

Вынув кляп, серый услышал всю историю, а о той части, которую тюремщик проспал, смог догадаться и сам. Он развязал тюремщика, созвал экипаж и отдал указания, что делать, когда принц и Эймос вернутся. Красивый костюм он отнес в свою каюту, где стоял черный сундук.

И вот Эймос, неся под мышкой осколок зеркала, подошел к кораблю и окликнул:

— Вот ваше зеркало. А где моя яичница и колбаски?

— Греются и шипят на плите, тебя дожидаются, — сказал серый господин, подняв солнечные очки на лоб. — А где же матрос, которого ты взял себе в помощники?

— Увы, — ответил Эймос, — его сдуло ветром.

Он взобрался по трапу и вручил серому господину зеркало:

— Если я правильно запомнил, нам остался только третий осколок. Когда мне приступать к его поискам?

— Сегодня днем, когда солнце поднимется всего выше и будет припекать всего жарче, — ответил серый.

— Как, даже отдохнуть мне не дадите? Я всю ночь лазал вверх-вниз по горам.

— Можешь немного поспать, — сказал серый господин. — Но сначала иди позавтракай.

Серый обнял Эймоса за плечи и повел в свою каюту, кок принес им огромное блюдо с колбасками и яичницей. От еды поднимался пар.

— Ты хорошо справился, — сказал серый, указывая на стену, где повесил два осколка зеркала, соединив их вместе. Теперь стало ясно, какой формы должен быть третий осколок. — А если добудешь последний осколок, справишься с делом отменно.

— Я уже почти чувствую в своих руках тяжесть всех этих алмазов, изумрудов, золота и жемчугов.

— Да неужели? — спросил серый.

Он вынул из кармана лоскут зеленого шелка, подошел к черному сундуку и просунул лоскут в маленькую квадратную дверцу. «Орлмнб!»

— Где спрятана третья часть зеркала? — спросил Эймос.

— Не доходя двух лиг от этого места есть сад буйных красок и пряных ароматов, где на бортиках фонтанов из розового мрамора, оплетенных диким виноградом, поблескивают черные бабочки. Во всем саду нет ничего белого, кроме серебристо-белого единорога, который охраняет последний осколок зеркала.

— В таком случае хорошо, что я пойду за осколком, — сказал Эймос, — потому что в этом саду у вас страшно разболится голова, даже если вы пойдете в солнечных очках.

— Тысяча проклятий, — пробурчал серый господин, — ты совершенно прав.

Он достал из кармана полоску малиновой ткани с оранжевым узором, подошел к сундуку и опустил полоску в узкую круглую дырочку в крышке. Когда кончик полоски исчез из виду, сундук выговорил: «Млпбгрм!»

— Жду не дождусь, когда увижу вас в самый счастливый момент вашей жизни, — сказал Эймос. — Но вы мне до сих пор не сказали, что вы и ваш самый дорогой, самый близкий друг надеетесь найти в зеркале.

— Разве я не говорил? — спросил серый.

Он достал из-под стола белый кожаный сапог, подошел к сундуку, приподнял крышку и швырнул сапог внутрь.

«Орг!» Этот звук раздался не из сундука — это Эймос чуть не подавился последним куском колбаски. Эймос и серый господин взглянули друг другу в глаза… и промолчали. И только сундук вставил свое слово: «Грублмеумплефрмп… и-ик!»

— Ну ладно, — произнес наконец Эймос, — пойду-ка я на палубу, прогуляюсь немножко.

— Не делай глупостей, — возразил серый господин, разглаживая на запястьях свои серые перчатки. — Если после обеда ты собираешься бодрствовать, лучше сразу пойти спать.

— Поверьте, глоток свежего воздуха поможет мне заснуть.

— Нет уж, это ты поверь мне, — ответил серый господин, — я посыпал твою яичницу и колбаски кое-чем, что поможет тебе заснуть намного лучше, чем весь свежий воздух на свете.

Эймос вдруг почувствовал, как его веки тяжелеют, а в голове становится легко и пусто, и сполз со стула.

Очнулся Эймос на полу, в камере на корабельной гауптвахте. Точнее, его разбудил Джек. Джек был в одних подштанниках: утром, когда Джек вернулся, матросы набросились на него, отобрали одежду и отдали обратно тюремщику.

— Что с тобой случилось? — спросил Джек.

Эймос все ему рассказал.

— Значит, мы разоблачены и все потеряно, — заключил принц. — Уже полдень, солнце поднялось всего выше и припекает всего жарче. Корабль встал на якорь, не доходя двух лиг до того места, и серый, наверно, собирается пойти за третьим осколком сам.

— Чтоб у него голова раскололась на тысячу осколков от головной боли! — выпалил Эймос.

— Эй вы там, потише, — прикрикнул на них тюремщик. — Мне спать охота.

Он расстелил на полу свою серую парусину и прилег.

Волны били в борт корабля, и через минуту Джек сказал:

— Мимо замка Далекой Радуги течет река, и если спуститься в сад, можно услышать, как вода бьется о стену. Точь-в-точь как этот шум.

— Гони грусть! — велел ему Эймос. — Нам нужно хорошенько поднапрячь мозги.

Откуда-то донесся стук.

— Честно говоря… — сказал Эймос, покосившись на потолок, — был у меня один друг, Билли Баста, старый моряк с деревянной ногой. Мы с ним часто играли в бирюльки. Когда он поднимался в свою комнату, на второй этаж таверны «Мореход», было слышно, как он там наверху расхаживает. Точь-в-точь как этот стук.

Стук повторился.

— Но это стучат не наверху, — сказал Джек. — А под нами.

Оба уставились на пол. Джек встал на четвереньки и заглянул под койку.

— Там есть люк, — шепнул он Эймосу, — и в него кто-то стучится.

— Люк в днище корабля? — удивился Эймос.

— Не будем задавать вопросов, — сказал Джек, — просто откроем.

Они схватились за кольцо и подняли крышку люка. В проеме не было ничего, кроме зеленой толщи воды. Но вдруг в глубине возникла Леа.

— Что ты здесь делаешь? — прошептал Эймос.

— Пришла вам помочь. Вы добыли две части разбитого зеркала. Теперь добудьте последний осколок.

— Но как ты сюда попала? — спросил Джек.

— Нас разлучает только блестящая поверхность всего сущего, — пояснила Леа. — Слушайте: если вы выберетесь через люк, то сможете проплыть под кораблем и вынырнуть.

— А когда мы проплывем под кораблем, — сказал Эймос, — то сможем снова забраться на борт.

— Но зачем нам забираться на борт? — спросил Джек.

— У меня есть план, — ответил Эймос.

— Но сработает ли твой план, если серый уже в саду буйных красок и пряных ароматов, если он уже идет мимо розовых мраморных фонтанов, где на бортиках поблескивают черные бабочки? — спросил Джек.

— Мой план сработает, пока осколок зеркала остается под охраной серебристо-белого единорога, — ответил Эймос, — а не попал в руки серому. А теперь ныряй в люк.

Принц нырнул, Эймос последовал за ним.

— Эй вы там, потише, — буркнул тюремщик, не открывая глаз.

В саду серый господин, прикрывая голову зонтиком, в солнечных очках, плотно прилегающих к лицу, действительно уже шел сквозь мир буйных красок и пряных ароматов, мимо розовых мраморных фонтанов, где поблескивали черные бабочки. Было жарко; серый господин обливался потом, голова у него раскалывалась от боли.

Он шел долго, и даже сквозь темные очки начал различать зеленые листья и алые бутоны, пурпурные фрукты на ветках и оранжевые дыни на лианах. Но сильнее всего его раздражали стайки золотых мошек, жужжащие вокруг. Он отгонял их зонтиком, но они тут же прилетали снова.

Ему показалось, что он идет уже целую вечность. И вот перед ним замаячило что-то серебристо-белое, и, подойдя поближе, он увидел единорога. Зверь, моргая, стоял на маленькой полянке. Прямо позади единорога на земле валялся последний осколок зеркала.

— Наконец-то… — буркнул серый и направился к зеркалу.

Но едва он вышел на полянку, единорог засопел и ударил передними ногами по земле — сначала одним копытом, потом другим.

— Я просто подойду и возьму зеркало; я быстро, я вас не побеспокою, — сказал серый.

Но стоило ему сделать шаг вперед, как единорог тоже шагнул вперед, и серый господин обнаружил, что острый кончик рога уткнулся в серую ткань его рубашки, в том самом месте, где под рубашкой был пупок.

— Значит, придется тебя обойти, — сказал серый господин.

Но когда он пошел вправо, и единорог взял правее, а когда он направился влево, единорог сделал то же самое.

Из зеркала донесся смех.

Серый господин заглянул за единорога и увидел в стекле не свое отражение, а лицо какой-то девушки.

— Боюсь, — жизнерадостно сказала она, — что тебе так и не удастся взять зеркало, если единорог не разрешит, ибо это зеркало принес сюда волшебник, такой могучий, старый и ужасный, что нам не стоит о нем беспокоиться.

— И что же я должен сделать, чтобы этот упрямый зверь пропустил меня к зеркалу? Говори скорей, потому что я спешу, у меня ужасно разболелась голова.

— Ты должен доказать, что ты этого достоин, — сказала Леа.

— Как доказать?

— Ты должен проявить свой ум, — сказала Леа. — Когда меня выпустили на волю из этого зеркала, мой наставник, чтобы проверить, хорошо ли я усвоила уроки, задал мне три вопроса. Я ответила на все три, а эти три вопроса были труднее всех вопросов, которые когда-либо слыхали и мужчины, и женщины. Я же задам тебе три вопроса, которые труднее в десять раз, и если ты ответишь верно, то сможешь забрать зеркало.

— Спрашивай, — сказал серый.

— Первый вопрос: кто стоит прямо за твоим левым плечом?

Серый господин оглянулся через левое плечо, но увидел только яркую пестроту сада.

— Там никто не стоит.

— Второй вопрос: кто стоит прямо за твоим правым плечом?

Серый господин оглянулся через правое плечо и чуть не снял свои солнечные очки, но рассудил, что толку от этого не будет — все равно ничего не видно, кроме непонятной разноцветной мешанины.

— Там никто не стоит, — ответил он.

— Третий вопрос, — продолжала Леа. — Что они с тобой сделают?

— Никого тут нет, и ничего они не сделают, — ответил серый.

— На все три вопроса ты ответил неверно, — печально протянула Леа.

Тут кто-то схватил серого господина за правую руку, а кто-то другой — за левую, его повалили, перекатили на живот и связали ему руки за спиной. Один взял его за плечи, другой — за ноги, и оба замешкались лишь на секунду, чтобы забрать с поляны зеркало. Единорог охотно позволил им его взять, ибо, несомненно, они могли бы ответить на вопросы Леи.

Одним из них был Эймос, одетый в рубашку и плащ Принца Далекой Радуги (на зеленом рукаве не хватало лоскутка, а на малиновом плаще — полоски). Эймос прятался за кустами, чтобы серый не видел его штанов, которые были далеко не яркие. Другой был Принц Джек в штанах от своего костюма и одном сапоге — он укрывался за низко свисающей веткой, чтобы серый не видел его выше пояса.

Теперь зеркало оказалось в их руках. Не забыв забрать зонтик и солнечные очки, они схватили серого господина и потащили его на корабль. Казалось, план Эймоса сработал: когда они выбрались из камеры, им удалось взобраться на борт корабля, незаметно стащить костюм из каюты серого господина и по его стопам попасть в сад.

Но когда они вернулись к кораблю, полоса везения закончилась: едва они вышли на берег, их атаковали матросы. Тюремщик все-таки проснулся и, хватившись пленников, начал поиски. Матросы вышли их ловить в ту же самую минуту, когда Эймос с принцем приблизились к кораблю.

— Я победил! — торжествующе вскричал серый, когда Эймоса и Джека снова повели на гауптвахту.

Люк в камере был накрепко заколочен, и теперь даже Эймос не мог выдумать никакого плана.

— Отдать швартовы! Курс на самый серый и мрачный остров, какой только есть на карте! — приказал серый господин.

— Отдать швартовы! — закричали матросы.

— И не беспокойте меня, пока мы не подойдем к острову, — сказал тощий серый господин. — Сегодня у меня был тяжелый день, и теперь я просто умираю от головной боли.

Серый господин отнес третий осколок зеркала в свою каюту, но не стал соединять его с остальными — сил совсем не осталось. Он положил осколок на крышку сундука, выпил несколько пилюль от головной боли и прилег.

7

На самом сером, самом мрачном острове, какой только есть на свете, стоит громадный серый мрачный замок. С берега к воротам замка ведет каменная лестница. Это и был мрачный серый дом тощего серого господина. На следующий день, под серым небом, корабль причалил к нижней площадке лестницы, и серый господин, волоча за собой двух связанных людей, поднялся к воротам.

В одном из залов замка Эймос и принц, связанные, стояли у дальней стены. Серый господин, хихикая себе под нос, повесил на стену зеркало, составленное из двух осколков. Последний осколок лежал на столе.

— Наконец-то это случится, — сказал серый. — Но вначале, Эймос, ты должен получить свою награду за то, что так хорошо мне помог.

Он отвел Эймоса, все еще связанного, к маленькой дверце в стене.

— Вот мой сад драгоценных камней. Столько самоцветов, как у меня, нет ни у кого на свете. Гадость какая… У меня от них только голова болит. Иди скорей, забери свою награду, а когда вернешься, я покажу тебе человека в самый счастливый миг его жизни. А потом положу тебя и твои драгоценности в сундук, к моему самому дорогому, самому близкому другу.

Кончиком своей тонкой серой шпаги он разрезал веревки, которыми был связан Эймос, вытолкнул его в сад драгоценных камней и захлопнул за ним маленькую дверцу.

Эймос печально брел между кучами драгоценностей — сверкающих, переливающихся. Стены были высоченные, не перелезть, и окружали сад со всех сторон. Смышленый Эймос понимал: в некоторых ситуациях пробовать придумать выход — только понапрасну утруждать свой ум. И тогда он взял небольшую тачку, лежавшую на горке рубинов, и начал набивать карманы жемчугами.

Когда он вытащил из колодца посередине сада медный чайник, доверху наполненный золотом, то сложил всю свою награду в тачку, вернулся к дверце и постучался.

Дверца распахнулась, Эймоса вместе с тачкой втащили внутрь и снова связали. Серый господин отвел его к принцу, а тачку вывез на середину комнаты.

— Еще минутка, — сказал тощий серый господин, — и вы увидите человека в самый счастливый миг его жизни. Но вначале я должен устроить, чтобы мой самый дорогой, самый близкий друг тоже это увидел.

Он подошел к огромному черному сундуку, который теперь сделался, казалось, еще чернее и огромнее, и опрокинул его на бок, а потом отпер замок большим железным ключом и широко, хотя и не до отказа, распахнул крышку. Из открытого сундука было видно зеркало, но Эймос и Джек никак не могли заглянуть в сундук.

Серый господин взял последний осколок зеркала, подошел к стене и приладил его на место, проговорив:

— Вот единственное, чего мне всегда хотелось больше всего на свете, хотелось для себя и для моего самого дорогого, самого близкого друга, — женщина, достойная принца.

Немедленно грянул гром, и из зеркала, которое снова стало целым, ударил сноп света.

Серый господин попятился, а красавица и умница Леа выбралась из зеркала.

— О, какое счастье! — засмеялся тощий серый господин. — Она тоже серая!

Ибо Леа была закутана в серую ткань с головы до пят. Но едва серый господин умолк, Леа распахнула свой серый плащ и уронила его на пол.

— О, ужас! — вскричал тощий серый господин, попятившись.

Под плащом у Леи была алая накидка, на которой, сверкая в свете молний, пламенели рубины. Она, не мешкая, уронила на пол накидку.

— О, горе мне! — завизжал серый господин, попятившись еще дальше.

Ибо под алой накидкой оказалось покрывало из зеленого атласа, а на его кайме горели желтые топазы. Леа спустила покрывало с плеч.

— О, безысходность! — возопил тощий серый господин и опять попятился, ибо под покрывалом было серебряное платье с золотой отделкой и голубым шелковым лифом, вышитым сапфирами.

Сделав этот последний шаг назад, тощий серый господин угодил прямо в раскрытый сундук. Он вскрикнул, пошатнулся, сундук опрокинулся, крышка упала, и замок защелкнулся.

И никаких звуков.

— Я надеялась, что мы сможем этого избежать, — проговорила Леа и начала развязывать Джека и Эймоса. — Но теперь мы бессильны. Даже не знаю, как вас благодарить за то, что вы собрали зеркало из осколков и освободили меня.

— И мы не знаем, как тебя благодарить за то, что помогла нам это сделать, — отозвался Эймос.

— Теперь-то, — сказал Джек, растирая запястья, — я снова могу посмотреть на себя и понять, отчего я Принц Далекой Радуги.

Они с Леей подошли к зеркалу и посмотрелись в него.

— Все ясно, — сказал Джек. — Я принц, потому что достоин быть принцем, а рядом со мной женщина, достойная быть принцессой.

Их отражения исчезли из позолоченной рамы, а вместо отражений проступил пейзаж: холмистая равнина с зелеными и желтыми лугами да красными и белыми домиками, а вдалеке — золотой замок на фоне голубого неба.

— Далекая Радуга! — вскричал Джек. — Мне кажется, мы можем туда пойти, перешагнув через раму!

И он двинулся к зеркалу.

— А как же я? — завопил Эймос. — Как мне попасть домой?

— Делай как мы, — сказала Леа. — Когда мы уйдем, посмотрись в зеркало, и ты тоже увидишь свой дом.

— А это? — спросил Эймос, указав на сундук.

— Что «это»? — переспросил Джек.

— Что в нем?

— Загляни — увидишь, — сказала Леа.

— Я его боюсь, — сознался Эймос. — Он говорил всякие гнусные, жуткие слова.

— Ты боишься? — захохотал Джек. — Ты спас меня трижды с гауптвахты, рискнул пойти на серое болото и прокатился на закорках Северного Ветра! А теперь боишься?

Но Леа ласково спросила:

— Что же он говорил? Я изучала языки всего рода человеческого и, возможно, смогу что-то подсказать. Что он говорил?

— Ох, гадости всякие, — сказал Эймос. — Что-то вроде «онвбпмф», и «элмблмпф», и «орхмфлбфе».

— Это значит, — сказала Леа, — «в этот сундук меня посадил волшебник, такой могучий, старый и ужасный, что нам с вами не стоит за него беспокоиться».

— А еще он говорил «глумпфвр», и «фаффл», и «фулрмп», — сказал Эймос.

— Это значит, — перевела Леа, — «меня посадили сюда, чтобы я был самым дорогим, самым близким другом для всех этих угрюмых, серых людей, которые обманывают всех на своем пути и не способны радоваться ничему яркому и цветному».

— А еще он говорил «орлмнб», и «млпбгрм», и «груглмеумплефрмп… и-ик!».

— В вольном переводе, — сказала Леа, — это значит: «Иногда нам трудно выполнять свой долг, не теряя бодрости, доброжелательности и усердия, которых ждут от нас окружающие, и все-таки…»

— А когда тощий серый господин свалился в сундук, — напомнил Эймос, — сундук не издал ни звука.

— И это, — сказала Леа, — можно сформулировать как «я сделал свое дело». Таков приблизительный смысл.

— Пойди посмотри, что там в сундуке, — сказал Джек. — Скорее всего, нет там ничего особенно ужасного.

— Ну, раз ты так говоришь… — пробормотал Эймос. Он приблизился к сундуку, три раза обошел вокруг и робко приподнял крышку. И, ничего не увидев, приподнял крышку чуть выше. Опять ничего не увидел. Откинул крышку до отказа. — Да здесь совсем пусто…

Но тут он кое-что заметил на самом дне сундука. Это была короткая трехгранная стеклянная палочка.

— Призма! — воскликнул Эймос. — Ну и чудо! Никогда о таком даже не слышал.

Но он обнаружил, что остался в зале один. Джек и Леа уже отбыли в свою страну. Подбежав к зеркалу, Эймос успел увидеть, как они удаляются по зеленым и желтым лугам, направляясь к золотому замку. Леа положила голову на плечо Джеку, а принц повернул голову, чтобы поцеловать ее черные как вороново крыло волосы, и Эймос подумал: «Вот оно: два человека в самый счастливый миг их жизни».

Тут картинка в раме переменилась, и Эймос увидел знакомую приморскую улицу с булыжной мостовой, мокрой от дождя. Гроза только что отшумела, и в облаках появился просвет.

Неподалеку ветер раскачивал вывеску таверны «Мореход».

Эймос побежал за тачкой, положил наверх призму и подкатил тачку к зеркалу. А потом на всякий случай вернулся к сундуку и надежно его запер.

Дверь таверны «Мореход» распахнулась, и кто-то сказал:

— Отчего сегодня вечером все так приуныли, когда над всем миром повисла красивая радуга?

— Эймос! — закричала Идальга и выбежала из-за стойки.

— Эймос! — закричал Билли Баста, топая вслед за ней на деревянной ноге.

Все, кто был в таверне, высыпали на улицу. Действительно, это был Эймос собственной персоной, и действительно, над ними до самого горизонта выгибалась радуга.

— Где ты был?! — всплеснула руками Идальга. — Мы все думали, что тебя больше нет в живых.

— Если б я рассказал, ты бы все равно не поверила, — ответил Эймос. — Ты всегда говоришь, что нет на свете такого мужчины, чьи россказни ты бы принимала всерьез.

— Если мужчина может однажды уйти из таверны с пустыми карманами, а через неделю вернуться с таким грузом, — и Идальга показала на тачку, полную золота и драгоценностей, — такого мужчину нужно принимать всерьез.

— Тогда выходи за меня замуж, — сказал Эймос. — Я всегда думал, что ты необычайно мудра: знаешь, кому верить, кому нет, — и твои последние слова доказали, что я не ошибался, — ты достойна моего уважения.

— Да, я выйду за тебя замуж, — сказала Идальга. — Я всегда думала, что ты необычайно умен. И твое возвращение с тачкой доказало, что я не ошибалась: ты достоин моего уважения.

— Я тоже думал, что ты погибнешь, — сказал Билли Баста, — когда ты удрал с этим тощим серым господином и его огромным черным сундуком. Он рассказывал нам жуткие истории о местах, куда собирается отправиться. А ты взял и пошел с ним, не узнав ничего, кроме его обещания насчет награды.

— Бывают моменты, — сказал Эймос, — когда лучше знать только о награде и ничего не ведать об опасностях.

— Похоже, это был именно такой момент, — сказала Идальга. — Ведь ты вернулся, и теперь мы сыграем свадьбу.

— Пойдем в таверну, — сказал Билли. — Поиграем в бирюльки, и ты нам обо всем расскажешь.

И они вошли в таверну, толкая перед собой тачку.

— А это что такое? — спросила Идальга, когда они оказались внутри. Она взяла из тачки стеклянную призму.

— Это, — сказал Эймос, — другой конец Далекой Радуги.

— Другой конец радуги? — переспросила Идальга.

— Вон там, — сказал Эймос, указав наружу, — один конец радуги. А тут — другой, — и он показал на окно. — Но прямо здесь, перед тобой, есть еще один конец.

И Эймос показал Идальге, как белый свет, проходя через призму, распадается на отдельные лучи и окрашивает ее ладони во все цвета, которые только могут прийти ей в голову.

— Ну и чудо! — сказала Идальга. — О таких я даже не слышала.

— Я сказал то же самое, слово в слово, — воскликнул Эймос, и оба просияли от счастья, ибо оба были умны и знали: когда муж и жена одинаково судят о вещах, это пророчит долгий счастливый брак.

Меган Керашигей

Мантикора, русалка и я

Пер. С. Силаковой

Меган — балерина, которая иногда пишет стихи и прозу. Мне бы хотелось, чтобы она писала больше, но тогда ей придется меньше танцевать. В этом рассказе она покажет нам несколько немыслимых существ, созданных человеческими руками.

В Музее естественной истории есть одна странная коллекция — творения таксидермистов-мистификаторов. Это фальшивые чучела, изготовленные ловкачами, чтобы обдурить зрителей и внушить им веру в чудовищ.

А вдруг это не просто иллюзии?

* * *

В один знойный безоблачный августовский день мы с Мэтью поехали в Музей естественной истории, потому что там есть кондиционеры. Вообще-то я хотела сходить в кино, но мама Мэтью за завтраком обмолвилась, что сегодня будет улаживать очередной скандал в Отделе зоологии, очень громкий — про него даже в газете написали. Мэтью вырезал статью из газеты, сел в электричку и отправился встречаться со мной, и когда я не согласилась с его идеей, достал эту вырезку. Точнее, долго пытался выудить ее из заднего кармана.

— Это же дешевле, чем кино, — убеждал меня Мэтью. — Точнее, вообще бесплатно: я взял мамин пропуск. И прохладно — кондиционеры работают. Мы там можем пробыть до самого вечера.

Я сделала недовольную гримасу. Однажды мы пошли на пляж, и Мэтью весь день просидел на корточках у лужи, оставленной приливом, — пока я бродила туда-обратно по берегу, постепенно обгорая, он любовался, как крохотный краб проедает себе туннель в луче дохлой морской звезды. Все равно что смотреть ужастик в замедленном темпе, но для Мэтью — самое интересное зрелище на свете.

— В кино тоже кондиционеры работают, — сказала я.

— Ну и что? В кино нас пустят всего на полтора часа, и только. Максимум на два.

Вентиляция в электричке отрубилась, и воздух густел, на глазах превращаясь в туман. Мэтью все-таки сумел вытащить статью из кармана в целости и сохранности. Но газетная бумага размокла и измялась, и ему пришлось расстелить вырезку на коленке — иначе я не разобрала бы ни слова.

«В МУЗЕЙ ПОДСУНУЛИ ФАЛЬШИВЫЙ ЭКСПОНАТ» — вот что там было написано. Под заголовком была зернистая черно-белая фотография: чучело енота с мягкими серыми крыльями, сложенными на спине. Снимали через стекло, и отражение фотографа частично заслоняло енота, но морда была видна отчетливо. Енот неестественно улыбался. Под нижними лапами была подпись к фото: «Дерзкая мистификация».

— А где статья? — спросила я.

— Я только картинку вырезал. Это самое интересное. Мама говорит, в статье все переврали. На самом деле енот даже не был включен в экспозицию: кто-то просто приклеил его на стену рядом с настоящим экспонатом. Неужели тебе не хочется на него посмотреть?

— Как-то не особо.

В местах вроде этого музея мне чудится, будто чьи-то холодные крошечные пальцы подбираются к моей шее. Тихие залы, а в них полным-полно мертвых существ, которые раньше были живыми, и вид у них всех такой, словно они охотно отправились на тот свет.

— Но ведь твоя мама сказала, что его уже убрали. Разве нет?

— Главное, у нас есть мамин пропуск. Можно сходить в запасники, поискать там. И кстати, сегодня мой черед выбирать. — Он достал из кармана пропуск и постучал им по своему носу. Нос был все еще облупленный — память о прошлом воскресенье, когда мы весь день провели в луна-парке, потому что я задумала прокатиться на «чертовом колесе» на закате.

— Ну ладно, — сказала я.

В прошлое воскресенье я сплоховала — поцеловала его, когда мы прижимались друг к дружке в тесной кабинке, замершей в красно-оранжевом небе. Все, больше я эту ошибку не повторю. В вагоне мы сели напротив друг дружки, подтянув колени, чтобы случайно не соприкоснуться. Я сложила руки на груди, а Мэтью засмеялся и подался вперед. Его лицо оказалось так близко, что я заметила на его скуле выпавшую ресничку.

В музее было прохладно, всюду полумрак, и после улицы, где слепящий солнечный свет отражался от тротуаров, я какое-то время совсем ничего не видела.

— Идем сразу туда, — сказал Мэтью.

Дорогу он знал. Мы пронеслись мимо ящиков с засушенными насекомыми, приколотыми к холстине, по коридору, украшенному топографическими картами, через полутемный зал с гигантскими коричневыми костями и сквозь ротонду, окаймленную диорамами.

Перед нами и вслед за нами шли группками другие посетители. Все двигались в одном направлении. Дети выкрикивали одно и то же:

— Енот!

— Енот!

Толпы теснились в дверях Отдела зоологии, пробивались в залы, где воздух пропах нафталином, а колючие пылинки с легким привкусом химии забирались в нос и еще глубже, до самого мозга.

— Енот!

Мэтью усмехнулся и взял меня за руку. Мы обогнули толпу по краю, свернули за угол и оказались в маленькой комнате, практически кладовке, абсолютно пустой за исключением пары австралийских утконосов, которые экспонировались вместе с кладкой яиц, и приземистого мужчины в зеленой шляпе. Со шляпы свисал обтрепанный пучок перьев, похожий на рыболовную блесну.

— Есть там кто? — спросил мужчина.

— Никого, — ответил Мэтью. — Только мы.

— Славно.

Мужчина достал из бумажного пакета белую картонную карточку. Взял клей-карандаш. Размашистыми мазками, выписывая завитушки и круги, покрыл клеем одну сторону карточки, перевернул ее, наложил на табличку, где значилось «Утконос (Ornithorhyncus anatinus)», разгладил пальцами.

— Так делать нельзя, — сказала я.

Мужчина надавил на края карточки, затем вытер подтеки клея.

— Это почему же? — спросил он. — Разве вам не надоело видеть мир таким, какой он на самом деле?

Мэтью сложил из двух пальцев пистолетик и прицелился в меня. Он вечно твердил мне то же самое.

— Так нельзя, — повторила я. — Другие люди трудились: разобрались, что собой представляют все вещи, дали им имена и все записали, чтобы передать знания другим, чтобы люди понимали, на что смотрят. А теперь вы всех сбиваете с толку.

Я толкнула Мэтью в плечо, и пистолет дрогнул, понурился, распался.

— По крайней мере прочти, что там написано, — сказал Мэтью.

На карточке очень мелким шрифтом было написано вот что:

«ИСТОРИЯ ДЖЕННИ ХЕЙНИВЕР[6]

Давным-давно жила-была девушка по имени Дженни Хейнивер. Жила она у самого моря вместе со своей матерью, слепой старухой, а больше у них никого не было. Дженни умела управлять парусной лодкой и ловить рыбу, а глаза у нее были одного цвета с морем.

Один юноша полюбил Дженни. Они могли бы пожениться и счастливо дожить вместе до старости, обзавестись детьми и внуками, а в свой последний день уплыть вместе из нашего мира.

Но ничего этого они не успели, потому что юношу унесло волной. Он наверняка утонул бы, но Дженни его спасла: она прекрасно плавала. Но, спасая любимого, девушка погибла сама.

Мать Дженни сшила дочери саван из мелких серебристых рыбок. Нитками ей служили собственные волосы. Она проткнула рыбкам глаза серебряной булавкой и нашептала тайные слова в их рыбьи уши.

Дженни Хейнивер уплыла, не простившись. Юноша смотрел ей вслед, пока она не пропала в волнах, и еще много дней стоял и смотрел в море, но Дженни стала иным, новым существом и больше никогда не вернулась».

Дочитав до конца, я снова взглянула на утконосов. Оказалось, за это время мужчина установил вместо одного из утконосов какое-то сморщенное, иссохшее создание: голова в форме луковицы, грудь узкая, костлявая, рыбий хвост — обломанный, цвета пыли. Рядом с этим существом утконос стал казаться тоже очень странным — животным, которое скомбинировали из разнородных частей.

— Это мистер Жабрико, — сказал Мэтью. — Он работает с моей мамой.

Мистер Жабрико нагнул голову, упершись подбородком в грудь. Сцепил руки перед собой, слегка наклонился, заулыбался — точно раскланивался.

— Ваша мама — замечательная женщина, — сказал он. — Человек без страха и упрека. К ее чести, она никогда не заподозрит никого из своих сотрудников в подобных проделках. В отличие от вас, Мэтью. Вы все вывернете наизнанку, вместо того чтобы предпочесть простое решение проблемы.

Мистер Жабрико обернулся ко мне, приветственно протянул руку. Я протянула ему свою, но он не стал ее пожимать, а шлепнул по ее костяшкам своим большим пальцем:

— Умна. В меру хороша собой. Прагматична. История понравилась?

— Нет, — сказала я.

Несчастливые развязки были мне не по душе. По крайней мере в тот момент. Я ждала, пока Мэтью сообразит, что разговор уходит в какую-то странную сторону, что самое время отсюда исчезнуть, что мы теряем время в тесной комнате наедине с дядькой, который только что осквернил музейный экспонат с помощью бумаги, клея и какой-то штуки, которая даже в самом выгодном освещении походила бы на рыбу, застрявшую в пустыне. Но Мэтью уставился на существо рядом с утконосом, высматривая швы на его теле.

— Знаю-знаю, история печальная, — сказал мистер Жабрико. — Но почти все истории таковы, если долго следить за развитием их сюжета. Вы знаете, что мы теперь называем «Дженни Хейнивер»?

Я вообразила себе девушку, которая раньше была мертвой, а теперь уплывает вдаль, одевшись в новую кожу из рыб, которые раньше тоже были мертвы. Девушка бодро била хвостом, вполне готовая к плаванию в открытом море.

— Чудовищ?

— Нет, не чудовищ, — сказал мистер Жабрико. Он потер кончики пальцев один об другой, словно прощупывая свои мысли: все ли верно?

— Отчасти вы угадали: некоторые из них — почти чудовища, но не в буквальном смысле. В наши дни под «Дженни Хейнивер» подразумевается, так сказать, хулиганство таксидермистов. Особенное существо, наколдованное из шкурок более неказистых и заурядных животных. Возьми немножко от обезьянки, немножко от рыбы: ты можешь просто обронить намек, а люди сами домыслят петлю вероятностей, где русалки бросаются в погоню за кораблями и поют свои песни утопающим морякам.

— Нам пора, — сказал Мэтью. Он присвистнул, выдохнув мне в затылок. Предполагалось, что это сигнал, тайный шифр на случай, если нам нельзя разговаривать вслух, но Мэтью вечно менял правила насчет значений сигналов. — За нами зайдет моя мама.

Мы ехали в электричке. Было все так же жарко. Мэтью бережно держал на коленях Дженни Хейнивер.

Яркие, резкие, но хрупкие солнечные лучи проникали в окна и ломались о фальшивое чучело, высвечивая страдальческое высохшее личико и полуобломанный хвост.

Мэтью ее утащил. У меня это просто в голове не укладывалось.

— Легко! — сказал Мэтью. — Я ее за спиной спрятал, а когда мы выходили, держал перед собой.

— Но зачем?

Мэтью захотелось разобраться, как она изготовлена. Найти все швы и вскрыть, содрать оболочку, обнажить то, что спрятано внутри.

— Мистер Жабрико — гений, а я не понимаю даже половины — нет, даже четверти — того, что он делает. — Мэтью, болтая без умолку, протянул мне Дженни Хейнивер, и я ее взяла, потому что иначе он стал бы размахивать ею в воздухе, привлекая всеобщее внимание.

Я устроила ворованную вещицу на своих коленях, дивясь, до чего же она легкая и с какой безупречной аккуратностью созданная. Если она и сшита из разных частей, то швов ни за что не разглядеть.

Совершенно не верилось, что это творение рук человеческих. Казалось, она жила, а потом умерла. И теперь выглядела мертвее, чем мертвое.

— Не разбирай ее на части, — сказала я.

Мэтью умолк. Мы оба уставились на существо: красивое, высохшее, невероятное.

— Сегодня не буду, — сказал он. — И еще: нам придется хранить ее в твоем доме. Если моя мама ее найдет, быть беде.

— Она дознается насчет мистера Жабрико.

— И запретит нам ходить в музей.

— И посадит тебя под домашний арест. И скажет, что я на тебя плохо влияю.

— И не разрешит нам дружить.

Мы успели перебрать все неприятности, которые могли с нами произойти, еще до того как я вышла на своей остановке.

Мои родители не заметили Дженни Хейнивер. Я отнесла ее в свою комнату, пока мама возилась на кухне, а папа переключал телевизор с одной версии вечерних новостей на другую. Ужин прошел прекрасно: спагетти, мороженое, разговор о водопроводе и соседях, плывущий мимо меня, — речь шла о людях, которых я, в сущности, не знаю.

— Как там Мэтью? — спросила мама.

Время мытья посуды она приберегала для разговоров на темы, которым придавала большое значение. Спросила и взялась отмывать тарелку от томатного соуса.

— Отлично, — сказала я, убирая стаканы в шкаф.

— Вы уже давно знакомы.

— Угу.

Я вытерла салатник и подумала о существе, которое засунула под свою кровать, и о том, как смотрел на него Мэтью — словно он видит такие вещи каждый день и знает, как надлежит соединить ее части. Мэтью в своем репертуаре. Все как обычно!

— Что ж, — произнесла мама. Она включила измельчитель мусора, и он взревел на всю кухню. — Надеюсь, вы хорошо проводите время.

Посреди ночи меня разбудило чучело. Я всем существом чувствовала, как оно лежит под моей кроватью и насылает дурманящие мысли об обратной стороне волн — как если бы вы смотрели на них из морских глубин — и нескончаемо длинных мокрых тенях с острыми зубами в несколько рядов, и мысли эти просачивались сквозь матрас в мои сны. Я выбралась из-под одеяла и опустилась на колени.

— Спи, — сказала я в пространство под кроватью.

Потом вернулась в постель и почувствовала себя полной дурой.

В одном из снов об обратной стороне волн и о зубастых тенях я отнесла чучело в ванную. Ему требовалась вода. Оно мне само сказало. Я прикрыла дверь, включила свет, наполнила ванну.

«Смотри, чтобы вода была не очень холодная», — сказало оно.

— А где «пожалуйста»? — ответила я.

Когда я опустила его в воду, существо подняло сноп брызг, обрызгав меня; бледный силуэт нырнул и метнулся вбок, прямо на глазах округляясь, становясь все грациознее с каждым кругом по ванне. Чешуя у него была гладкая, серебристо-серая, а тело — в черных полосках и крапинках от макушки до самых кончиков гибких плавников, со свистом рассекающих воду. Существо плавало, и черные полоски встали дыбом, превратившись в облако колышущихся волос. Оно перевернулось в ванне и выпустило в меня фонтанчик воды. Щеки у него уже стали пухлые-пухлые.

«Это, — сказало оно, — просто ради смеха. Видела бы ты свою физиономию».

В том сне, где я утирала брызги с щек, Дженни Хейнивер положила руки на бортик ванны и спросила, верю ли я в сверхъестественных существ.

— Есть разные виды чудовищ, — сказала она. — Одни внутри такие же, как снаружи, — например я. Но есть и другие. Трудно сказать, какие чудовища опаснее. С одинаковым успехом можно утверждать, что самые опасные — мы и что самые опасные — те, другие.

Она подняла руку кверху, точно любуясь своей нежной кожей. Потом потянулась ко мне, ухватила меня за волосы и вырвала с корнем несколько прядей.

— Ой! — вскрикнула я.

На такое я как-то не подписывалась. Увижу Мэтью — убью! Если хоть раз соглашусь с ним увидеться. Я его с «чертова колеса» скину, скормлю крабам или лучше утконосам, сдам его в музей или лучше его маме, брошу его одного — совсем одного — с сушеным рыбьим хвостом и кусочками обезьяны, из которых только что было воссоздано очаровательное чудовище.

Дженни Хейнивер вынула из своих волос что-то тонкое и острое. Это была игла: один конец кривой, другой прямой. Дженни Хейнивер вдела мой волос в ушко иглы и показала на свой бок, где зияла трещина — лопнувший шов. Правда, из шва ничего не вываливалось наружу.

— Изнашиваются, — сказала она. — Об этом всегда надо помнить.

Когда я проснулась, ванна была пуста. От нее пахло рыбой, а за решетку сливного отверстия зацепился клок длинных черных волос. На полу блестели лужи. Я все убрала раньше, чем встали родители.

Голос Мэтью вылетел из телефонной трубки и стукнул меня в ухо:

— Ты обязательно должна приехать! Мистер Жабрико хочет попробовать сделать кое-что новое. Он говорит, что мы можем присутствовать. Можем ему помогать. Мы первыми на свете сможем это увидеть. Нет, ты вообще понимаешь, как это здорово?

Мне было слышно, как он шумно дышит в телефон, выдувает с присвистом огромные пузыри воздуха, и они летят ко мне по проводу. Я почти не сомневалась, что это пыхтение — не шифрованный сигнал. А если и сигнал, то означает он только одно: если за Мэтью не присмотреть, он от восторженного предвкушения грохнется в обморок.

— А как же Дженни Хейнивер? — спросила я.

Как сообщить другу, что похищенное сокровище сбежало, пока ты спала? Или уползло, загребая руками и колотя по полу своим лысеющим хвостом? Как сообщить человеку такую новость?

— Не волнуйся. Мистер Жабрико все знает. Он только посмеялся: говорит, мы с тобой просто умора.

Мэтью рассмеялся, и я услышала, что у него за плечом смеется кто-то еще.

— Давай. Ноги в руки, — сказал он.

Как разговаривать с человеком, которого ты раньше считала своим самым-самым близким другом?

— Хорошо, — сказала я.

Мистер Жабрико впустил меня через дверь без таблички на задворках музея. Она вела в безликий коридор. Я шла по коридору вслед за мистером Жабрико, мимо дверей, по большей части закрытых. Он опять был в зеленой шляпе и коричневом твидовом пиджаке с фетровыми заплатками на локтях. Похож на учителя или библиотекаря. Это сходство меня почему-то рассмешило.

— Ну-с, — сказал он. — Как вам теперь нравится история Дженни Хейнивер?

— Ничего не изменилось, — сказала я. — Ее зашили в саван из рыб. Она обернулась чудовищем. И уплыла.

Мистер Жабрико укоризненно поцокал языком:

— Либо вам не хватает вдохновения, либо вы лукавите. Мораль истории такова: мы не можем ничего рассмотреть по-настоящему, пока не увидим это в другой шкуре. Ваш друг до этого не додумался бы, но вы, полагаю, поумнее его будете, — и он потрепал меня по плечу.

Я поняла, что я действительно лукавила, но бессознательно. Осознание этого факта пришло, лишь когда он прямо указал мне на него. Я уже собиралась извиниться, но мистер Жабрико толкнул дверь в конце коридора. Мы вошли в холодную комнату, где пахло штукатуркой и химикатами, и на все это накладывался едкий, тревожный аромат сильного дезинфицирующего средства. Тут были стеллажи, ломившиеся от инструментов и бутылок, и ящики, где громоздились мягкие лоскутки чего-то похожего на мех. Мэтью сидел на длинном столе, на самом краешке, рылся в коробке с разномастными стеклянными глазами.

— Это мастерская мистера Жабрико. Мама никогда сюда не заходит. Говорит, ее дрожь пробирает. — И Мэтью поднес к своему лицу приплюснутый золотой глаз с вертикальным зрачком. — А по мне, это самая чудесная комната на свете. Когда я сюда захожу, меня захлестывает восторг. Прямо-таки отправляет в нокаут.

Я присела рядом с ним на стол. Мистер Жабрико сновал по комнате, убирая ящики на полки, обмахивая опустевшие участки стола сухой малярной кистью. Шерсть и пыль, кружась в воздухе, оседали на пол.

— Вы правда тут работаете? — спросила я.

— Конечно. Я присматриваю за музейным фондом. Ставлю заплатки на места, объеденные молью, укрепляю глаза, если они расшатались, подкрашиваю полоски и крапинки, когда они начинают выцветать. А всем остальным занимаюсь урывками, когда нахожу время.

— «Всем остальным» — это Дженни Хейнивер, например? — спросила я. — И енотом?

Я задумалась о еноте: интересно, его убрали в кладовую? Или выкинули на помойку? Или он где-то здесь бродит, рыскает по залам, быстро переступая маленькими лапками с черными когтями?

— Да, — сказал мистер Жабрико. — И этим новым существом, над которым я сейчас работаю. Я надеялся вам его показать.

Он двинулся к шкафу у боковой стены, но Мэтью спрыгнул со стола и опередил его. Он распахнул дверцы, схватил в охапку целую гору соболей с рыжим отливом, скользкую, переливающуюся груду меха — она струилась словно водопад, а на ее конце что-то тяжелое волочилось и звонко стучало по полу. Мэтью приподнял мех, показывая мне, и завертелся, засовывая в него руки, надевая на голову. Когда он распрямился, оказалось, что на нем шуба.

— Это мантикора, — сказал он и улыбнулся так широко, что лицо залоснилось от напряжения.

Ничего особенного: Мэтью как Мэтью, только в шубе. В шубе, с рукавов которой свешивались две лапы. Другая пара лап, прикрепленная к подолу, болталась на полу. А еще у шубы был понурый, изогнутый хвост, к кончику которого был прикреплен шип, и пышный высокий воротник, доходивший Мэтью до ушей.

— Вид у тебя дурацкий, — сказала я.

Мэтью закатил глаза.

— У мантикор, — сказал мистер Жабрико, — тело львиное, голова человечья, хвост драконий.

В руке Жабрико блеснула игла — один конец кривой, другой — прямой. Он вдел в ушко что-то длинное и темное. Мэтью тоже взял иглу, приподнял руку, и оба начали зашивать Мэтью в шкуру: один сверху, другой снизу.

— Голос у мантикор ужасный, как дюжина труб, — тараторил Мэтью. — И зубов полон рот, в три ряда, как у акулы.

Они зашивали, а шуба съеживалась. Она туго обтянула его спину, обернулась вокруг ног, надавила на его плечи, заставив скрючиться, встать на колени, а потом — на четвереньки. На четыре лапы. Когти царапали пол.

Они шили и шили. Я просила их перестать.

— Прекратите, — говорила я. — Я не знаю, что вы делаете, но это какая-то блажь. Я в это не верю. Почему хвост начал бить по полу? Какая же я дура, что пришла. Невероятная дура. Я сейчас зажмурюсь, а когда открою глаза, меня тут не будет, и вас не будет, и окажется, что ничего этого на самом деле не было.

Они меня абсолютно не слышали.

Голос мантикоры и вправду звучит как дюжина труб, если каждая из дюжины труб выводит свою особую джазовую мелодию, а все трубачи — глухие и встретились в одной точке случайно.

Я раскрыла глаза.

Мантикора стояла на мистере Жабрико. Ее когти пронзили коричневый твид его пиджака, ее хвост описывал дуги, которые превращали мир в ничто, — оставался только ядовитый шип, очерчивающий границы вселенной. Мантикора сшибла с головы мистера Жабрико шляпу, и я увидела, что макушка у мистера Жабрико лысая — кружочек нежной, блестящей плоти, окаймленный коротко стриженными волосами, серыми, как мышиная шкурка.

— О нет, — лепетал мистер Жабрико. — О нет, нет, нет.

Рот мантикоры был полон зубов: три ряда, и все желтоватые. Мантикора скрипела зубами, изучая самые мягкие и нежные части человека, придавленного к полу. Двенадцать труб взвизгнули, и мистер Жабрико заткнул уши.

Зубы выглядели ужасающе — они так широко растянули рот Мэтью, что губы не могли сомкнуться. Его нос оказался закупорен, а подбородок съехал низко-низко — иначе все три ряда бы не поместились. Лицо Мэтью изменило форму. Теперь он никак не смог бы ни засмеяться, ни улыбнуться, ни приподнять уголок рта, удивляясь чему-то, вызывающему глубокий интерес. Мэтью стал совсем на себя не похож.

— Выплюнь их, — сказала я, протянула руку и ухватила мантикору за шерсть. Потом я потянула ее к себе, а может быть, наоборот — мантикора потянула меня в свою строну, я не уверена, но мистер Жабрико успел встать и выбежал из комнаты. Он всхлипывал — я слышала его рыдания, хотя их перекрывали визг труб, шум хлопающих дверей, голоса людей, приближавшихся по коридору. Я нащупала пальцами шов, который уже начал перетираться, и разорвала его. Мантикора вонзила зубы в мою руку.

— Прекрати, — сказала я.

Мантикора не обращала на меня внимания, как и я не обращала внимания на запах крови и жгучую боль, от которой темнело в глазах. Я отыскала другой шов и тоже распорола. Мантикора начала разваливаться на части. Мех отрывался длинными полосами. Один за другим выпадали зубы. Мантикора отпустила мою руку и бросилась к дверям, завывая медным голосом, который все меньше походил на рев.

Рана на руке кровоточила так сильно, что пришлось ее зашивать. Иглы нашлись в комоде, а волос я выдернула из своей головы. Рука болела сильнее, чем я ожидала, но меньше, чем полагалось бы после укуса мантикоры. Через неделю рана затянулась, и когда мама спросила, что случилось, я сказала, что меня оцарапала кошка.

— Дать тебе антибиотик? — спросила она.

Я сказала, что нет необходимости. Рана не опасная и уже почти зажила.

Мэтью посадили под домашний арест. Его обнаружили в музейной кладовке, спящим под обрывками страшно дорогостоящего образца — шкуры помеси льва и тигра, из которой мистеру Жабрико заказали чучело для выставки редких гибридов всего мира. Мама Мэтью официально принесла извинения попечительскому совету музея и, сгорая со стыда, попыталась уволиться, но ее уговорили вернуться при условии, что Мэтью больше никогда в жизни не переступит порога музея.

Я пока не решила, что ему сказать. Мне кажется, он все равно мой самый близкий друг. Вполне может быть…

Шрам на моей руке — очень узкий, почти незаметный. Не шире волоска. Три завитушки от плеча до локтя. Иногда, если день тихий и жаркий, я выхожу одна на улицу и рассматриваю шрам в солнечных лучах.

А иногда я пою.

Труба — если она всего одна — звучит нежно: надо только найти правильную мелодию. То же самое с чудовищами — если тебе повезет.

Энтони Бучер

Настоящий вервольф

Пер. М. Тогобецкой

Еще один рассказ про вервольфов в этой книге. Если я и люблю вервольфов (а я их люблю), то это потому, что я прочитал этот рассказ, в котором были профессор, волшебник, нацистские шпионы и голливудские актрисы, в том возрасте, когда такие вещи оставляют глубокое впечатление. Это очень глупая история, написанная очень хорошим писателем и редактором Энтони Бучер.

Профессор Вольф Вулф, страдая от безответной любви, топит свои печали в стакане, сидя в баре, где встречает волшебника. И тот ни с того ни с сего сообщает, что Вольф на самом деле никакой не профессор, а вовсе даже… вервольф. Детективы, шпионы, умные секретарши…

Стоит ли упоминать, что все страшно запутывается и ни один план не срабатыает?

* * *

Профессор бросил еще один взгляд на записку, которую держал в руке, — там было всего три слова:

Не будь идиотом!

И подпись — «Глория».

Вольф Вулф скомкал желтый листок и швырнул бумажный шарик в окно, под весеннее солнце университетского двора. А потом выругался на свободном средневерхненемецком.

Эмили посмотрела на него поверх печатной машинки — она как раз работала над перепечаткой бюджета библиотеки кафедры:

— Боюсь, я не совсем поняла вас, профессор Вулф. Я не слишком сильна в верхненемецком.

— Это была импровизация, — ответил Вулф, яростно перелистывая журнал «Английская и немецкая филология».

Эмили встала из-за машинки:

— Что-то случилось? Комитет отверг вашу монографию по Хагеру?

— Этот монументальный вклад в копилку человеческих познаний? О нет, тут другое. Пустяки. Не стоит и говорить.

— Но вы так расстроены…

— Всеобщая мамочка, — фыркнул Вулф. — Как у вас получается держать всю кафедру в своих руках? Вы же в курсе всех дел! Оставьте меня.

Маленькое темное лицо Эмили зажглось пламенем праведного гнева, на нем и следа не осталось от недавнего сочувствия и симпатии.

— Не говорите со мной так, мистер Вулф. Я просто пытаюсь вам помочь. И вовсе не всю кафедру, а…

Профессор Вулф взял чернильницу, посмотрел на телеграмму и журнал, а потом со стуком опустил пузырек с чернилами на стол.

— Не надо. Есть куда более эффективные способы справиться с печалями. Скорбь неплохо тонет — ее гораздо проще утопить, чем разделить на части. Попросите Гербрета подменить меня в два часа, хорошо?

— Куда вы собираетесь?

— Я собираюсь спуститься в ад. С остановками на каждом уровне. Счастливо оставаться.

— Подождите! Может, я все-таки смогу вам чем-то помочь? Помните, как декан набросился на вас, когда вы угощали студентов спиртным? Возможно, я смогу…

Вулф остановился в дверном проходе и выразительно выставил вперед указательный палец, который был такой же длины, как средний.

— Мадам, с точки зрения академической работы вы незаменимы. Но сейчас эта кафедра может катиться ко всем чертям — хотя и там тоже, без сомнения, продолжит нуждаться в ваших бесценных услугах.

— Неужели вы не понимаете, — голос Эмили дрожал. — Нет, конечно, нет. Ничего вы не понимаете. Вы просто грубый, бесчувственный мужлан… нет, даже не мужлан. Вы просто профессор Вулф. Вы Вуф-Вуф.

Вулф смотрел на нее изумленно:

— Я — кто?

— Тяф-Тяф! Вольф Вулф — Тяф-Тяф. Все ваши студенты, все называют вас так! Но вы не замечаете такие вещи. Потому что вы — Тяф-Тяф!

— Это, — сказал Вольф Вулф, — последняя капля. Мое сердце разбито, мой мир рассыпался на части. Мало того что мне сейчас придется шагать целую милю, чтобы дойти от кампуса до бара, оказывается, этого недостаточно! Оказывается, я теперь еще и Тяф-Тяф. Что ж… Прощайте!

Он резко развернулся и с размаху вошел прямо в дверной косяк.

Послышался довольно громкий звук — это в одинаковой степени походило и на приветствие «Вулф!», и на сочувственное «Ууф!».

Вулф попятился обратно в комнату и обнаружил перед собой профессора Фиринга — брюшко, пенсне, трость и так далее. Пожилой профессор доковылял до его стола, плюхнулся на стул и стал отдуваться.

— Мальчик мой, — покачал он головой, — какая импульсивность!

— Прошу прощения, Оскар.

— Ах, молодость… — Профессор Фиринг пошарил в карманах в поисках носового платка и, не обнаружив его, начал полировать пенсне своим задрипанным, с бахромой по краям, галстуком. — Куда вы так спешите? И почему Эмили плачет?

— Эмили плачет?!

— Ну вот… сами видите… — безнадежно произнесла Эмили и буркнула в свой влажный носовой платок: — Тяф-Тяф.

— А почему журналы «Английская и германская филология» летают над моей головой, когда я гуляю по университетскому двору? Или вам в руки попал телепортатор?

— Прошу прощения, — отрывисто повторил Вулф. — Приступ раздражения. Я… просто я не смог выдержать эту смехотворную аргументацию Глока. Прощайте.

— Секунду. — Профессор Фиринг выудил из одного из бесчисленных карманов сильно мятый листок желтой бумаги. — Я полагаю, это ваше?

Вулф выхватил его и быстро превратил в конфетти.

Фиринг хихикнул:

— Ах… А ведь я помню, как Глория была здесь студенткой! Я думал о ней вот буквально накануне — когда увидел ее в «Лунной мелодии». Как она расстроила всю кафедру своим уходом! О небеса, будь я помоложе…

— Я ухожу. Вы позаботитесь о Гербрете, Эмили?

Эмили хлюпнула носом и кивнула.

— Идите, Вулф, — голос Фиринга стал серьезнее. — Я вовсе не хочу лезть к вам в душу. Но все же не стоит принимать все это так близко к сердцу. И потом — есть более эффективные способы справиться с печалью, чем напиваться в одиночестве.

— Кто говорил о…

— А говорить совершенно необязательно. Так что, мальчик мой, если вы собирались… Вы ведь не религиозны, не так ли?

— О господи, нет, — отозвался Вулф.

— А лучше бы были… Если позволите сделать предложение, Вулф, почему бы вам не прийти сегодня вечером в Храм? У нас будет особенная служба. Совсем особенная. Она может отвлечь вас от мыслей о Гло… от ваших проблем.

— Спасибо, нет. Я всегда хотел посетить ваш Храм — я слышал о нем удивительнейшие вещи! — но… не сегодня. Как-нибудь в другой раз.

— Сегодня будет особенно интересно.

— Почему? Что такого особенного в сегодняшнем тридцатом апреля?

Фиринг покачал седой головой:

— Просто поразительно, насколько невежествен может быть ученый вне выбранной им области знаний… Но вы знаете дорогу, Вулф; я все-таки надеюсь увидеть вас там вечером.

— Спасибо. Но мои проблемы не требуют вмешательства сверхъестественных сил. Думаю, пара коктейлей прекрасно поможет, скажем — «зомби» отлично подойдет, и я совершенно не собираюсь напиваться в стельку. До свиданья, Оскар.

Он уже почти вышел, но обернулся и добавил:

— Пока, Эмили.

— Какая стремительность! — промурлыкал Фиринг. — Какая импульсивность. Как приятно наслаждаться молодостью, не правда ли, Эмили?

Эмили ничего не ответила.

Она начала печатать предварительный бюджет с такой скоростью и так яростно барабаня по клавишам, будто за ней по пятам гнались адские псы и их было много.

Солнце садилось, а Вулф все никак не мог успокоиться.

Бармен уже отполировал все стаканы на стойке, а история, которую он вынужден был слушать, все не кончалась и не кончалась. Безумно скучая, бармен демонстрировал фальшивый интерес к россказням клиента, который поглощал уже не первый «зомби», — бармен был профессионалом.

— Я рассказывал, как она провалила промежуточный экзамен? — грозно вопросил Вулф.

— Трижды, — ответил бармен.

— Ну хорошо, тогда я тебе расскажу. Пмаешь, обычно я так не поступаю. Не по-сту-па-ю. Профессиональная этика — это все, что у меня есть. Но тут было иначе. Это было не то, что кто-то не знал просто потому, что не знает; это была девушка, которая не знала потому, что была такого типа, которая знает такие вещи, которые девушка должна знать, если она такого типа, что должна знать такие вещи. Пмаешь?

Бармен бросил оценивающий взгляд на полноватого невысокого мужчину, сидевшего в одиночестве за стойкой пустого бара и медленно потягивавшего свой джин-тоник.

— Она мне это показала. Она показала мне мно-о-ожество разных вещей, и я до сих пор вижу вещи, которые она мне показала. Это не обычная история, когда профессор влюбляется в студентку и бла-бла-бла, пмаешь? Это было иначе. Это было пркрассссно. Это было как целая новая жизнь… типа.

Бармен бочком двинулся к тому концу барной стойки, где сидел толстяк со странной бородкой.

— Братец, — тихонько позвал бармен.

Толстяк глянул на него поверх джин-тоника:

— Да, коллега?

— Еще пять минут бесконечной заезженной пластинки этого профессора — и я за себя не ручаюсь. Как насчет заменить меня, а?

Человек повернулся к Вулфу и остановил взгляд на его руке, сжимавшей высокий стакан с «зомби».

— С удовольствием, коллега, — кивнул он.

Бармен с облегчением выдохнул.

— Она была сама Мооооолодость, — сосредоточенно тянул Вулф в ту сторону, где только что стоял бармен. — Но это было не все. Это было… д-д-д-другое. Она была сама Жжжжжизнь, и Волнение, и Радость, и Экстаз и все такое. Пмаешь… — Он запнулся и уставился на пустое пространство. — Пт-рясающе, — отметил он. — Прямо на моих глазах. Пт-рясающе!

— Продолжайте, коллега, — подбодрил его толстяк со своего места.

Вулф обернулся:

— А… Вот ты где. Я рассказывал, как пошел к ней домой, чтобы проверить курсовую?

— Нет. Но у меня такое ощущение, что еще расскажете.

— Как ты дгадался? Каккой ты дгаааадльвый. Итак, тем вечером…

Коротышка пил медленно, но его стакан опустел к тому времени, как Вулф закончил описание вечера попыток неумелого флирта. Появлялись новые посетители, бар уже заполнился на треть.

— …и с тех пор… — Вулф вдруг резко остановился. — Это не ты, — негодующе заявил он.

— Думаю, это я, коллега.

— Но ты бармен… Ты не бармен!

— Нет. Я волшебник.

— О. Это все объясняет. Итак, как я говорил… Эй! У тебя бородатая лысина!

— Прошу прощения?

— Твоя лысина бородатая. Ой, мне нравится твоя голова! Такой прям ободок вокруг…

— Мне тоже нравится.

— И у тебя стакан пустой.

— Это тоже хорошо.

— Нет, не хорошо. Не каждый вечер ты пьешь на пару с человеком, который с-с-сделал предложение Глории Гартон и получил отказ. Это стоит отметить. — Вулф глухо ударил по стойке и поднял два пальца правой руки вверх.

Коротышка обратил внимание на их одинаковую длину.

— Нет, — вежливо сказал он. — Думаю, не стоит. Я знаю свою меру. Если я выпью еще — могут начать случаться странные вещи.

— Пусь… пусь случаются!

— Нет. Пожалуйста, коллега. Не стоит…

Бармен принес напитки.

— Давай, братец, не подведи, — прошептал он. — Не дай ему разбушеваться. Я тебе тоже когда-нибудь окажу услугу.

Бородатый неохотно пригубил свой свежий джин-тоник.

Профессор глотнул «зомби», уже неизвестно, какой по счету.

— Меня зовут Тяф-Тяф, — объявил он. — Нет, так-то, по-настоящему, меня должны звать Вольф Вулф. Но все зовут Тяф-Тяф. Атякак?

Коротышка ответил не сразу — ему понадобилось время, чтобы расшифровать это арабское на слух слово, а потом кивнул:

— А меня — Великий Озимандиас.

— Смешное имя!

— Ну я же уже сказал тебе — я волшебник. Только я уже давно не работаю. Знаешь, импресарио и директора театров и цирков очень своеобразны, коллега. Им не нужен настоящий волшебник. Они даже не дают мне показать свой лучший материал. О, помню одним вечером в Дарджилинге…

— Приятно познакомиться, мистер… мистер…

— Можешь звать меня Оззи. Так делает большинство.

— Приятно познакомиться, Оззи. Теперь об этой девушке. Этой Г-г-г-глории. Ты пмаешь, правдж?

— Конечно, коллега.

— Она думает, что профессор немецкой филологии ничего не стоит. Она хочет чего-то гламууууур-мууурного. Она говорит, что если бы я был актером, ну там или агентом ФБР… пмаешь?

Великий Озимандиас кивнул.

— Ну и отлчно! Ты пмаешь. Хорошо. Но пчему ты не хочшь об этом грить? Ты пмаешь. Хорошо. К черту это.

Круглое, обрамленное бородкой лицо Озимандиаса просветлело.

— Вот именно, — сказал он, с энтузиазмом кивая. — Давай выпьем за это!

Они чокнулись и выпили.

Вулф непринужденно произнес тост на древненижненемецком с непростительной ошибкой в форме родительного падежа.

Двое крепко выпивших приятелей рядом с ними начали было петь на два голоса «Моя дикая ирландская роза», но почти сразу же умолкли.

— Вот что нам сейчас нужнее всего — так это тенор, — сказал тот, что в котелке.

— А вот что мне сейчас нужнее всего, — пробормотал Вулф, — так это сигарета.

— Разумеется, — сказал Великий Озимандиас.

Бармен сейчас наливал пиво прямо напротив них, и Озимандиас потянулся через стойку, достал сигарету из-за уха бармена и протянул своему компаньону.

— Откуда она взялась?

— Я не знаю, откуда они там берутся. Я знаю только, как их доставать. Я же говорил тебе — я волшебник.

— А, понял. Фоооокусссник.

— Нет. Не фокусник; я сказал — волшебник. О, проклятье! Опять я это делаю! Один лишний джин-тоник — и я начинаю выделываться!

— Я тебе не верю, — категорично сказал Вулф. — Волшебников не существует. Это такая же глупость, как Оскар Фиринг со своим Храмом… да и что такого особенного в тридцатом апреля?

Бородатый поднял брови:

— Пожалуйста, коллега. Давай просто забудем об этом.

— Нет. Я тебе не верю. Это какой-то фокус с этой сигаретой. Ты не мог раздобыть ее с помощью магии! — его голос набирал обороты. — Ты мошенник!

— Пожалуйста, братец, — прошептал бармен. — Утихомирь его.

— Ладно, — устало сказал Озимандиас. — Я покажу тебе то, что нельзя объяснить ловкостью рук.

Нетрезвые певцы по соседству вновь затянули песню.

— Итак. Им нужен тенор? Так слушай!

И сладчайший, самый прекрасный и совершенный из когда-либо звучавших на свете, ирландский тенор присоединился к дуэту. Певцов не волновал его источник — они были достаточно пьяны, чтобы просто с радостью принять новый голос, и старались изо всех сил, в результате чего посетители бара познали высочайшую гармонию и соприкоснулись с таким высоким искусством, какого никогда не слышали в этих стенах.

Все это произвело впечатление на Вулфа, но он упрямо покачал головой:

— Это тоже никакая не магия. Это… чревовещание!

— Ну вообще-то, если уж быть точным, это был уличный певец, который погиб во время теракта в Ирландии. Он был славным парнем, и я никогда не слышал голоса лучше, не считая того вечера в Дарджилинге, когда…

— Мошенник! — громко и воинственно сказал Вольф Вулф.

Озимандиас вновь взглянул на этот длинный указательный палец.

Он посмотрел на темные брови профессора, сходившиеся в прямую линию на переносице, поднял вялую руку своего собеседника со стойки, перевернул и тщательно рассмотрел ладонь: так и есть, волосяной покров был не сильно, но выражен.

Волшебник сдавленно рассмеялся.

— И ты — ты! — насмехаешься над магией!

— А шо такого смешного в том, что именно я над ней насмехаюсь?

Озимандиас понизил голос:

— Потому, мой мохнатый друг, что ты… вервольф.

Ирландский мученик завел «Траллийскую розу», и двое смертных с готовностью присоединились к нему.

— Я… кто?!

— Вервольф. Оборотень.

— Но их не существует. Это любому дураку известно!

— Дуракам, — заметил Озимандиас, — известно много такого, о чем не догадываются мудрецы. Вервольфы существуют. Они всегда были и, скорее всего, всегда будут, — он говорил так спокойно и убедительно, словно о самых обыденных и привычных вещах, которые не требуют объяснений. — И есть три безошибочных внешних признака вервольфа: сходящиеся брови, длинный указательный палец и волосатые ладони. У тебя в наличии все три. И даже твое имя на это указывает. Фамилии не происходят из ниоткуда. У каждого Смита был в предках кузнец. Каждый Фишер происходит из семьи рыбаков. А твоя фамилия Вулф. То есть Волк.

Это звучало так уверенно и убедительно, что Вулф заколебался.

— Но вервольф — это человек, который превращается в волка. А я такого никогда не делал! Чесслово — никогда!

— Млекопитающее, — сказал Озимандиас, — это живородящее животное, которое кормит своих детенышей молоком. Девственница — млекопитающее, хотя она никого пока не рожала и не кормила. То, что ты никогда не превращался, не мешает тебе быть вервольфом по сути.

— Но вервольф… — Внезапно глаза Вулфа вспыхнули радостью. — Вервольф! Это же даже лучше агента ФБР! Теперь я покажу Глории! Я ей д-д-д-окажу!

— Что это ты имеешь в виду, приятель?

Вулф сполз со стула.

Он даже, кажется, протрезвел, охваченный гениальной идеей, и схватил коротышку за рукав:

— Пойдем! Найдем хорошее, спокойное место. И ты докажешь, что ты маг.

— Каким образом?

— Ты научишь меня обращаться!

Озимандиас прикончил свой джин-тоник и в нем утопил остатки сомнения и раскаяния.

— Что ж, коллега, — провозгласил он, — за дело!

Стоя у украшенного изящной резьбой алтаря Храма Темной Истины, профессор Оскар Фиринг не лишенной торжественности скороговоркой закончил молитву:

— И в эту Ночь всех ночей, именем черного света, горящего во тьме, мы возносим свою благодарность! — Он закрыл старинную книгу в кожаном переплете и повернул одухотворенное лицо к прихожанам: — Кто желает воздать свою благодарность Князю Тьмы?

Упитанная вдова поднялась на ноги.

— Я воздаю благодарность! — восторженно завизжала она. — Моя Минг Чой была смертельно больна. Я принесла немного ее крови в жертву Князю Тьмы — и он сжалился и вернул ее мне!

За алтарем электрик проверил выключатели и с отвращением сплюнул:

— Насекомые! Все до последнего! Тьфу!

Его собеседник, сражающийся в этот момент с гротескным костюмом какого-то чудища, замер и пожал плечами:

— Они хорошо платят. Что с того, что они насекомые?

Высокий худой пожилой прихожанин неуверенно поднялся на ноги.

— Я воздаю благодарность! — закричал он. — Я воздаю благодарность Князю Тьмы за то, что закончил свой величайший труд. Защитная сетка против магнитных мин испытана, и испытания прошли успешно — во славу нашей страны, науки и Бога!

— Псих, — пробормотал электрик.

Человек в костюме с любопытством выглянул из-за алтаря:

— Чертов псих! Это профессор Чизвик с кафедры физики. Удивительно, что такой человек повелся на эту ерунду! Ты только послушай его: он уверяет, что правительство планирует установку этой его идиотской сетки. Знаешь, готов поспорить — эти, которые вечно все вынюхивают, папарацци, здесь нашли бы чем поживиться.

Когда прихожане закончили воздавать свою благодарность, в храме наступила абсолютная тишина.

Профессор Фиринг тихо и внушительно заговорил:

— Мои дорогие братья во тьме, сегодня тридцатое апреля — ночь, священная для всей церкви из-за мученицы, миссионерки святой Вальпургии. А для нас эта ночь особенная по другим, более глубоким причинам. Именно сегодня ночью — и только сегодня ночью! — мы можем напрямую передать свою благодарность самому Князю Тьмы. Не похотливой оргией и непристойностями, как в Средние века, когда люди имели неправильные и недостойные представления о его желаниях, но восхвалением, молитвой и глубокой, темной радостью, уходящей корнями своими во Тьму.

— Ну, держитесь, крошки, — сказал мужчина в костюме. — Вот и мой выход.

— Eka! — проревел Фиринг. — Dva tri chatur! Pancha! Sapta! Ashta nava dasha ekadasha!

Он сделал паузу.

Всегда существовала опасность, что на службе окажется какой-то ученый из университетского городка, достаточно разбирающийся в лигвистике, чтобы понять, что эта молитва, даром что произнесенная на совершенном санскрите, состоит просто из цифр — от одного до одиннадцати.

Но никто не пикнул, и он перешел на латынь, более подходящую к случаю:

— Per vota nostra ipse nunc surgat nobis dicatus Baal Zebub!

— Baal Zebub! — хором повторили прихожане.

— Ку, — сказал электрик и нажал на выключатель.

Свет помигал и выключился.

Потом последовала вспышка — и внезапно из темноты послышался резкий лай, скулеж, полный боли, затем чересчур затянувшийся торжествующий вой.

Затем загорелся тусклый синий свет, и электрик с изумлением увидел, что его напарник, наряженный в костюм, трясет раненой рукой.

— Что за… — прошептал электрик.

— Будь я проклят, если знаю! Я вышел туда по сигналу, я был готов явиться во всем своем блеске и величии — и что происходит? Чертова огроменная псина бросается и кусает меня за руку! Почему они не сказали мне, что изменили сценарий?

В сиянии синего света прихожане с благоговением созерцали полноватого невысокого мужчину со странной бородкой и рядом с ним — роскошного серого волка.

— Слава тебе, о Князь Тьмы! — прогремел хор, в котором потонуло бормотание одной старой девы:

— О… дорогая, клянусь, в прошлом году он был куда симпатичнее!

— Коллеги! — сказал Великий Озимандиас, и наступила полная тишина — все замерли в ожидании тех, несомненно, важнейших и значительнейших слов, которые произнесет сейчас Князь Тьмы. Озимандиас сделал шаг вперед, аккуратно высунул язык, материализовал самую спелую и сочную ягоду малины за всю свою карьеру и исчез, вместе с волком и всем остальным.

Вольф Вулф открыл глаза — и поспешно закрыл снова.

Он никак не думал, что в тихом и спокойном Беркли Инн есть комнаты со встроенными центрифугами. Это было нечестно! Лежа с закрытыми глазами, он ждал, пока комната перестанет вращаться с дикой скоростью, и пытался восстановить в памяти вчерашний вечер.

Он хорошо помнил бар. И «зомби». И бармена — очень приятный и отзывчивый малый был, до тех пор пока не превратился в невысокого мужчину с бородатой лысиной. С этого начались странности. Что-то там было с сигаретой, ирландским тенором и вервольфом. Какая-то фантастика. Ведь каждый дурак знает, что…

Вулф резко сел.

Он же вервольф!

Отбросив простыню, он уставился на свои ноги. Потом облегченно вздохнул: это были длинные ноги, они были довольно волосаты, они были коричневыми от загара — но они были, бесспорно, человеческими.

Вулф встал и начал собирать одежду, небрежно раскиданную по полу, стараясь не обращать внимания на сомнения в глубине души. В его голове разрабатывала новую шахту бригада гномов с отбойными молотками, но он надеялся, что они уйдут, если не замечать их.

Одно было ясно: теперь с ним все будет в порядке.

Глория или не Глория, разбитое сердце или не разбитое — а топить свою печаль в вине было глупо. Тем более когда ты знаешь, каково быть вервольфом…

Но почему он представлял это в таких деталях? Столько обрывочных воспоминаний всплыло в мозгу, пока он одевался: как они шли в Клубничный Каньон с бородатой лысиной в поисках глухого, пустынного места для волшебства, как он пытался запомнить волшебное слово…

Черт, он даже помнил это слово! Слово, при помощи которого превращаешься в волка, а потом назад.

Неужели он выдумал это слово в пьяном угаре? И разве в состоянии он придумать все это: поразительную, волшебную свободу превращения, укол острой, мучительной боли во время метаморфозы, а потом — безграничное счастье от ощущения своей гибкости, скорости и свободы?

Он изучал свое отражение в зеркале.

Если не считать легкой помятости его консервативного однобортного серого костюма, он выглядел в точности как всегда: тихий университетский профессор… чуть лучше сложен, чуть более импульсивен, чуть более романтичен, чем остальные, но все же — профессор Вулф. Всего-навсего.

Остальное казалось бессмыслицей. Чушь. Выдумка.

Но импульсивная сторона натуры Вулфа шептала ему, что существует только один способ проверить этот факт.

Попытаться еще раз.

— Хорошо, — сказал Вольф Вулф своему отражению. — Я тебе докажу.

И он произнес Слово.

Боль была острее и мучительнее, чем ему запомнилось.

Алкоголь снижает чувствительность к боли. А сейчас он, похоже, испытал нечто подобное тому, что испытывают женщины при родах. Но боль прошла, и он в радостном изумлении пошевелил конечностями.

Нет… он не был гибким, быстрым, свободным зверем.

Он был беспомощным, попавшим в ловушку волком, намертво упакованным в консервативный однобортный серый костюм.

Вулф попытался встать и пойти, но длинные рукава и штанины заставили его распластаться на брюхе. Он начал лягаться, пытаясь вырваться на свободу, но скоро остановился: вервольф или не вервольф, а все-таки он оставался профессором Вулфом, и этот костюм стоил тридцать пять долларов. Должен был быть более дешевый способ обрести свободу, чем привести костюм в негодность, разорвав его на мелкие кусочки.

Вулф пробормотал несколько добротных, хотя и грубоватых ругательств на нижненемецком.

О подобном затруднении ничего не было сказано ни в одной из прочитанных им легенд о вервольфах. Там люди просто ррраз! — и становились волками, а потом бац! — и становились снова людьми. Будучи людьми, они носили одежду, будучи волками — шерсть. Даже Супермен превращается вновь в Кларка Кента на вершине Эмпайр-стейт-билдинг и находит там свою повседневную одежду. Все это вводило в заблуждение.

Вулф вспомнил — правда, с некоторым опозданием, — как Великий Озимандиас заставил его раздеться, перед тем как научить слову…

Слово!

Ну конечно!

Нужно только произнести слово — АБЗАРКА! — и он снова станет мужчиной в ладно сидящем костюме. А потом он может раздеться и развлекаться сколько угодно.

Всегда стоит сначала подумать, прежде чем впадать в истерику.

— АБЗАРКА! — сказал Вулф.

Или подумал, что сказал.

Он прошел через все необходимые мыслительные процессы, чтобы сказать «АБЗАРКА!», но из его пасти раздалось только что-то вроде лязга зубов и скулежа. И он по-прежнему оставался абсолютно беспомощным волком в костюме консервативного покроя.

Эта проблема была куда серьезнее, чем проблема с одеждой. Если он может трансформироваться, только сказав «АБЗАРКА!», а в обличье волка произнести ничего не может, — что ж, вот тогда он попал.

Непонятно.

Можно, конечно, найти Оззи и спросить, но как мог спеленутый в серый костюм волк безопасно выбраться из отеля и отправиться по неизвестному адресу в поисках неизвестно кого?

Итак, он был в ловушке. Все пропало.

Он, Вулф…

— АБЗАРКА!

Профессор Вольф Вулф с трудом встал на ноги, отряхивая удручающе мятый костюм, и увидел обрамленное странной бородкой лицо Великого Озимандиаса.

— Видите ли, коллега, — пояснил коротышка, — я догадался, что вы попытаетесь, сразу же как проснетесь, проверить… и я чертовски хорошо знал, что у вас будут неприятности. Вот я и подумал, что стоит зайти и исправить неловкую ситуацию.

Вулф прикурил сигарету и подал пачку Озимандиасу.

— Думаю, после такого можно перейти на «ты». Тем более что вчера мы вроде друг другу не «выкали», — буркнул он. — Когда ты только что вошел… что ты видел?

— Тебя. Ты был волком.

— Тогда оно действительно… я на самом деле…

— Конечно. Ты вполне развитый вервольф, в полном порядке.

Вулф сел на мятую постель.

— Что ж… Думаю… — он все еще колебался. — Придется в это поверить. Но если я поверю в это… тогда мне придется поверить во все, что я всегда презирал! Придется верить в богов, и дьяволов, и в ад, и…

— Вовсе не обязательно бросаться в такой плюрализм. Хотя Бог есть. — Оззи сообщил об этом с той же уверенностью и невозмутимостью, с какой прошлой ночью утверждал, что вервольфы существуют на самом деле.

— Если Бог есть — значит, у меня есть душа?

— Безусловно.

— А если я вервольф… Эй!

— В чем дело, коллега?

— Ладно, Оззи. Ты знаешь все. Скажи мне: я… проклят?

— Да почему? С чего бы? Просто потому, что ты вервольф? Ерунда. Дай я объясню: есть два вида вервольфов. Есть те, которые ничего не могут с собой поделать и превращаются в волков. А есть вервольфы, которые имеют свободу выбора — такие, как ты. Так вот, большинство из вервольфов действительно проклятые, потому что они злые люди, вожделеющие крови и поедающие ни в чем не повинных жертв. Но стали злыми и заслужили проклятие не потому, что они вервольфы, — напротив, они стали вервольфами потому, что были злыми и заслуживали проклятие. А ты, — ты превращаешься ради самого процесса, ну или потому, что это показалось тебе хорошим способом впечатлить девчонку. Этот мотив абсолютно невинный, и он не становится менее невинным оттого, что ты вервольф. Вервольф не обязан быть монстром — просто мы слышим в основном именно о таких вервольфах.

— О какой свободе выбора ты говоришь, если я даже не умел превращаться до того, как ты сказал мне, что я вервольф, и научил меня?

— Не все могут обращаться. Это как умение свернуть язык трубочкой или шевелить ушами. Ты либо можешь, либо не можешь — и все. Здесь тоже наверняка задействована генетика, хотя никто всерьез это не исследовал. Ты был вервольфом in posse; теперь ты вервольф in esse.

— Тогда все в порядке? Я могу быть вервольфом только для того, чтобы повеселиться, и это совершенно безопасно?!

— Совершенно.

Вулф возликовал:

— Я покажу Глории! Вот уж поистине «скучный и негламурный»! Кто угодно может выйти замуж за актера или агента ФБР, но вервольф…

— Ваши дети, скорее всего, тоже будут вервольфами, — радостно подхватил Озимандиас.

Вулф мечтательно закрыл глаза, а потом открыл, встрепенувшись:

— Знаешь что?

— Что?

— У меня больше нет похмелья! Это чудо. Это… о да, это практично! Наконец-то найдено идеальное лекарство от похмелья. Перекинуться волком, потом обратно и… кстати, это мне напомнило. Как мне снова становиться человеком?

— АБЗАРКА.

— Я знаю. Но когда я волк, я не могу этого произнести.

— Вот же ж… — печально произнес Озимандиас. — Это все проклятие белой магии! Всегда приходится пользоваться второсортными заклинаниями, потому что самые лучшие заклинания всегда черные. Конечно, с помощью черной магии оборотень может перекинуться обратно, когда пожелает, как в Дарджилинге…

— Но что насчет меня?

— В этом и проблема. Кто-то должен сказать тебе «АБЗАРКА!». Я сделал это прошлой ночью, не помнишь? После того как мы ворвались на вечеринку в храме твоего друга… Знаешь, у меня есть идея. Я сейчас отошел от дел и всегда найду средства на жизнь, потому что всегда могу наколдовать немного… Ты вообще как — собираешься отнестись к своему вервольфству со всей серьезностью?

— Как минимум на некоторое время. Пока не добьюсь Глории.

— Тогда почему бы мне не пожить здесь, в твоем отеле? Так я всегда могу вовремя сказать тебе «АБЗАРКА!». А когда добьешься девчонки — научишь ее.

Вулф протянул руку.

— Как благородно с твоей стороны! Позволь пожать тебе руку. — Взгляд его упал на циферблат часов на запястье. — Святой боже! Я пропустил две утренние пары! Вервольфство — это очень хорошо, это замечательно, но человеку нужно работать, чтобы жить.

— Большинству людей — да. — Озимандиас спокойно вытянул руку и, вытащив из воздуха монетку, уныло посмотрел на нее. Это была золотая монета достоинством в луидор. — Глупые духи… когда же до них дойдет, что золото сейчас в ходу?

«Пижон из Лос-Анджелеса!» — подумал Вулф неприязненно, с привычным презрением жителя Северной Калифорнии разглядывая широкое спортивное пальто и ярко-желтую майку посетителя.

Этот молодой человек вежливо поднялся навстречу, когда профессор вошел в кабинет. Его рыжие волосы в свете весеннего солнца казались огненными, а в глазах плясали веселые черти.

— Профессор Вулф? — осведомился он.

Вулф бросил нетерпеливый взгляд на свой стол:

— Да.

— Меня зовут О’Брин. Я хотел бы поговорить с вами пару минут.

— Мои приемные часы с трех до четырех во вторник и четверг. Боюсь, сейчас я довольно занят.

— Это не касается факультетских дел. И это очень важно.

— Молодой человек вел себя приветливо и свободно, но ему удалось пробудить любопытство Вулфа, которому передалось ощущение значительности этой беседы. Что ж… Он уже отложил написание сверхважного письма к Глории на время двух пар — пять минут ничего не решают.

— Хорошо, мистер О’Брин.

— И наедине, если позволите.

А Вулф и не заметил, что в комнате находилась Эмили.

Теперь же он повернулся к секретарше и сказал:

— Ладно. Если вы не возражаете, Эмили…

Эмили пожала плечами и вышла.

— Итак, сэр, что это за секретное важное дело?

— Просто парочка вопросов. И начнем, пожалуй, вот с этого… Насколько хорошо вы знаете Глорию Гартон?

Вулф помедлил.

Едва ли он мог сказать: «Юноша, я собираюсь сделать ей еще одно предложение, потому что я, оказывается, вервольф».

Поэтому он сказал правду, пусть и не целиком:

— Она… была моей студенткой несколько лет назад.

— Я спросил: как близко вы ее знаете, а не знали. Насколько хорошо вы знаете ее сейчас?

— И почему вы думаете, что я стану отвечать на подобный вопрос?

Молодой мужчина подал ему карточку.

Вулф прочитал:

ФЕРГУС О’БРИН

Частный детектив

Лицензия штата Калифорния

Вулф усмехнулся:

— И что это значит? Вы собираете улики для бракоразводного процесса? Ведь этим обычно занимаются частные детективы, не так ли?

— Мисс Гартон не замужем, как вы, вероятно, осведомлены. Я только спрашиваю, поддерживали вы с ней связь в последнее время?

— А я просто спрашиваю, с какой стати вас это интересует.

О’Брин встал и начал мерить кабинет шагами.

— Так мы с вами не сдвинемся с места, не так ли? Я правильно понимаю, что вы отказываетесь описывать суть ваших отношений с Глорией Гартон?

— Я не вижу причин, по которым должен поступать иначе. — Вулфа это начинало раздражать.

К его удивлению, детектив широко улыбнулся:

— Хорошо. Давайте о другом. Расскажите мне о своей кафедре. Как давно работают здесь преподаватели?

— Кто конкретно вас интересует? Весь персонал?

— Только профессора.

— Я здесь семь лет. Остальные — по крайней мере десять, а кто-то и больше. Если вам нужны точные цифры — можете получить их у декана. Если только — а я очень надеюсь на это! — он не выкинет вас в окно с вашими дурацкими вопросами. — Вулф радушно улыбнулся.

O’Брин рассмеялся:

— Профессор, думаю, мы сможем найти общий язык. Еще один вопрос — и можете сами выкинуть меня в окно. Вы гражданин Америки?

— Конечно.

— А остальные на кафедре?

— Все. А теперь, может быть, соблюдая банальные приличия, вы объясните мне эту фантастическую мешанину вопросов?

— Нет, — просто ответил O’Брин. — До свиданья, профессор.

Он шарил зелеными глазами, внимательно замечая каждую деталь. Потом взгляд его остановился на длинном указательном пальце Вулфа, поднялся к его густым, сходящимся на переносице бровям и снова вернулся к пальцу. Когда он покидал кабинет, в глазах у него было выражение слегка испуганного понимания.

«Все это чушь…» — сказал себе Вулф.

Частный детектив, какими бы проницательными ни были его глаза, какими бы откровенно бессмысленными ни были его вопросы, точно был последним человеком на земле, который заметил бы признаки ликантропии.

Забавно.

Слово «вервольф» можно принять. Можно сказать: «Я вервольф», — и это прозвучит совершенно нормально.

Но скажешь: «Я ликантроп», — и сразу мурашки по коже.

Странно.

Это могло бы стать материалом для отличной статьи о влиянии этимологии на коннотации для какого-нибудь из известных журналов.

Но, черт побери!

Вольф Вулф теперь больше не был в первую очередь ученым.

Теперь он был в первую очередь вервольфом, — вервольфом белой магии, вервольфом-весельчаком. И уж он повеселится на славу!

Он запалил трубку, уставился на чистый лист бумаги на столе и снова взялся за черновик письма к Глории.

Оно должно содержать в себе достаточно многозначительных намеков, чтобы очаровать ее и удержать ее интерес к его персоне, пока он не сможет отправиться на юг, когда закончится учебный год, чтобы раскрыть ей всю замечательную новую правду. Это…

Профессор Оскар Фиринг вошел в кабинет и прохрюкал:

— Добрый день, Вольф. Работаете в поте лица, мальчик мой?

— Добрый день, — рассеянно ответил Вулф, не отрывая взгляда от листа бумаги перед собой.

— Впереди интересные события, а? Небось только и ждете, когда сможете увидеть восхитительную Глорию?

Вулф вздрогнул:

— Откуда… что вы имеете в виду?

Фиринг протянул ему сложенную газету:

— Вы не слышали?

Вулф стал читать с растущим удивлением и радостью:

ГЛОРИЯ ГАРТОН ПРИБЫВАЕТ В ПЯТНИЦУ!

Местная звезда возвращается в Беркли!

В рамках самой значительной охоты за талантами со времен поиска Скарлетт O’Хара Глория Гартон, гламурная звезда кинокомпании «Метрополис», посетит Беркли в пятницу.

В пятницу днем в университетском театре все собаки нашего города получат шанс побороться за роль волка в грандиозной драме «Клыки леса», которую готовится снимать «Метрополис», и сама Глория Гартон будет присутствовать на пробах.

«Беркли очень много для меня значит, — говорит мисс Гартон. — Будет так приятно снова увидеть университет и город».

Мисс Гартон играет главную человеческую роль в «Клыках леса».

Мисс Гартон была студенткой Калифорнийского университета, когда ей выдался шанс впервые сняться в кино. Она является почетным членом драматического сообщества «Маска и клинок» и членом женского клуба «Ро-ро-ро».

Вольф Вулф просиял.

Это же великолепно! Идеально! Ему не придется ждать, пока закончится учебный год, — он сможет увидеться с Глорией прямо сейчас и завоевать ее со всем своим волчьим напором.

Пятница…

Сегодня среда, значит, у него есть две ночи на отработку техники вервольфства. А потом…

Он заметил удрученное выражение на пожилом лице профессора и почувствовал некоторые угрызения совести.

— Как все прошло вчера вечером, Оскар? — сочувственно спросил он. — Как вы отслужили свою большую Вальпургиеву службу?

Фиринг с подозрением посмотрел на него:

— То есть сегодня вы в курсе… Ведь вчера тридцатое апреля для вас ничего не значило.

— Я заинтересовался и посмотрел. Ну так как все прошло?

— Неплохо, — неубедительно солгал Фиринг. — Вы знаете, Вольф, — спросил он после минутной паузы, — в чем настоящее проклятие любого человека, интересующегося оккультизмом?

— Нет. В чем?

— В том, что настоящей силы всегда недостаточно. Достаточно для тебя, возможно, но не для других. Поэтому независимо от твоих настоящих способностей ты все равно должен быть шарлатаном, чтобы убедить других. Взять хотя бы святого Жермена, Фрэнсиса Стюарта или Калиостро! Но самая ужасная трагедия — это когда ты понимаешь, что твои способности на самом деле куда больше, чем ты сам предполагал, и в этом обмане и шарлатанстве просто не было нужды. Когда ты понимаешь, что у тебя нет представления о границах своих сил. Тогда…

— Тогда, Оскар?

— Тогда, мальчик мой, тебе становится до смерти страшно.

Вулфу хотелось сказать ему что-нибудь в утешение. Например: «Слушай, Оскар, не дрейфь — это был я. Возвращайся к своему лицемерному шарлатанству и будь счастлив!»

Но он не мог этого сделать.

Только Оззи должен был знать правду о роскошном сером волке. Только Оззи.

И еще Глория.

Луна в этом укромном уголке каньона светила очень ярко. Ночь была спокойной.

А у Вольфа Вулфа развилась болезнь — боязнь публики, причем в тяжелой и запущенной форме. Теперь, когда все было по-настоящему — утреннее фиаско с одеждой не считалось, а прошлую ночь он не мог толком вспомнить, — он смертельно боялся становиться волком. Боялся и поэтому без конца болтал, пытаясь отсрочить момент превращения.

— Как ты думаешь, — нервно спросил он волшебника, — смогу ли я научить Глорию тоже перекидываться?

Озимандиас поразмыслил.

— Возможно, коллега. Это зависит от многих условий. У нее может быть природная способность, а может не быть. И конечно же, невозможно предсказать, во что она обратится в случае удачи.

— Ты хочешь сказать, что она необязательно станет волком?!

— Конечно. Люди, способные обращаться, становятся самыми разными существами. И каждый народ больше знает о том, что его интересует в большей степени. У нас английская и центральноевропейская культура — поэтому мы в основном знаем о вервольфах. Но возьми Скандинавию — и услышишь в первую очередь о медведях, только они зовут их берсерками. На востоке же больше знают об оборотнях-тиграх. Проблема в том, что мы настолько много думаем о вервольфах, что знаем только их признаки — вряд ли я бы смог с первого взгляда распознать оборотня-тигра.

— То есть невозможно предсказать, что случится, если я научу ее Слову?

— Ни в коей мере. Конечно, есть существа, в которых просто нет смысла обращаться. Например, муравей: ты перекидываешься, кто-то на тебя наступает — и привет, конец истории. Или как тот малый, которого я встретил на Мадагаскаре. Я научил его Слову — и знаешь что? Разорви меня, если он не оказался диплодоком! Разломал весь дом в куски, перевоплощаясь, и практически затоптал меня, прежде чем я успел сказать «АБЗАРКА!». Он решил не строить на этом карьеру. Ну или опять же тот случай в Дарджилинге… но послушай, коллега, ты собираешься стоять тут голый всю ночь?

— Нет, — сказал Вулф. — Я сейчас перекинусь. Ты отнесешь мою одежду обратно в отель?

— Конечно. Она будет ждать тебя в номере. Я наложил малюсенькое заклятие на ночного портье — как раз достаточное для того, чтобы он не заметил шныряющих вокруг волков. О, и, кстати, — у тебя из комнаты ничего не пропадало?

— Ничего, что бы я заметил. А что?

— Просто… мне показалось, что я видел, как кто-то выходил сегодня днем из твоего номера. Не могу быть уверен на все сто процентов, но думаю, он вышел именно оттуда — рыжеволосый юноша в голливудской одежде.

Вольф Вулф поднял брови.

Чушь какая-то.

Бессмысленные вопросы детектива были странными, но обыскивать его номер в отеле… это уже слишком!

Впрочем, что такое этот детективчик для зрелого вервольфа?

Вулф ухмыльнулся, дружелюбно кивнул Великому Озимандиасу на прощание — и сказал Слово.

Боль была не такой сильной, как утром, хотя по-прежнему очень мучительной. Но она почти сразу прошла, и все его тело наполнилось ощущением безграничной свободы. Он задрал морду к небу и глубоко вдохнул пронзительную свежесть ночного воздуха. Целый новый мир удовольствий открывался ему через этот новый чувствительный нос!

Он миролюбиво помахал Оззи хвостом и помчался по каньону длинными, легкими прыжками.

Поначалу — и довольно долго, несколько часов — он просто наслаждался: чувствовать себя волком было величайшим удовольствием, о котором только можно мечтать.

Вулф покинул каньон и направился к холмам, мимо Биг Си и дальше в относительно дикие места — ему хотелось быть подальше от привычной обстановки студенческого городка с его цивилизацией.

Чудесные новые ноги Вулфа были сильными и надежными, дыхание — ровным и глубоким. Каждый поворот приносил новые свежие и яркие ароматы почвы, листьев и воздуха, и жизнь была прекрасна.

Но через несколько часов к Вулфу пришло понимание, что он безмерно одинок.

Вся эта беготня, это веселье — это все прекрасно… было бы, если бы рядом с ним бежала Глория…

В чем прелесть того, чтобы быть волком, если никто об этом не знает и не может это в полной мере оценить?

Вулф почувствовал, что хочет к людям.

И повернул обратно в город.

Беркли ложится спать рано.

Улицы были пусты.

Вулф заглянул в светящееся окно одного из домов, где какой-то обстоятельный зубрила трудолюбиво корпел над почти законченной курсовой. Вулф вспомнил, как делал это сам, и… В нынешнем своем обличье смеяться он не мог, но хвост у него весело заходил из стороны в сторону от этого воспоминания.

На одной из пустых улиц он задержался — здесь был свежий запах человека, хотя вроде бы вокруг никого не было.

Прислушавшись, Вулф услышал тихие всхлипывания и рысью понесся на звук.

За кустами у одного из домов сидел двухлетний малыш и безутешно плакал, дрожа в своем легком костюмчике, — очевидно, он потерялся уже много часов назад и совсем утратил надежду на спасение.

Вулф положил лапу малышу на плечо и ласково его тряхнул.

Мальчик оглянулся, но не испугался.

— Пи-вет, — произнес он, просветлев.

Вулф приветственно взвыл, помахал хвостом и ударил лапой по земле, показывая, что готов отвести потерянного ребенка туда, куда тот захочет.

Малыш встал и вытер слезы грязным кулаком, оставив на лице широкие темные полосы.

— Ту-ту-ту-ту! — сказал он.

«Игры», — подумал Вулф.

Малыш хочет играть в паровозик.

Но на игры особо нет времени.

Он взял ребенка за рукав и осторожно потянул.

— Ту-ту-ту-ту! — настойчиво повторил мальчик. — Дай Вэй ту-ту-ту-ту!

Сначала Вулф не мог понять, что имеет в виду его маленький собеседник, а потом внезапно до него дошло — если бы у него сейчас были пальцы, он бы торжествующе щелкнул ими: эта загадочная фраза означает не что иное, как адрес! Малыша как следует натаскали называть свой домашний адрес в случае, если он потеряется.

Вулф глянул на уличный знак. Боудич и Хиллегас — Дуайт Вей, 2222 должен быть всего в паре кварталов отсюда.

Вулф попытался кивнуть, но волки не умеют этого делать. Поэтому он помахал хвостом, показывая, что понимает, и повел малыша в нужном направлении.

Ребенок лучезарно улыбнулся и сказал:

— Хороший тяф-тяф.

На мгновение Вулф вдруг ощутил себя шпионом, которого назвали настоящим именем, но потом с облегчением догадался, что так малыш просто называет собак.

Он без приключений провел ребенка через два квартала.

Ему было приятно иметь дело с таким невинным человеческим существом. В детях было что-то особенное — он надеялся, что Глория тоже это чувствовала. Он подумал, как все может сложиться, если он научит этого доверчивого ребенка Слову. Было бы прекрасно иметь щенка, который будет…

Вулф остановился и тревожно повел носом, шерсть у него на загривке встала дыбом. Перед ним стояла собака: здоровенная дворняга, с виду помесь сенбернара с хаски. Звуки, которые издавал пес, без обиняков сообщали, что вся эта благородная чушь со спасением альпинистов в горах и ношением фляжек с лекарствами была ему чужда, — этот пес был бандитом, он был вне закона, был врагом и людей, и собак.

И им нужно было как-то пройти мимо него.

Вулф не хотел драться. Он был размером с этого монстра и, безусловно, гораздо умнее — все-таки у него оставался человеческий мозг, — но шрамы, полученные в собачьей драке, не лучшее украшение для тела профессора Вулфа, и, кроме того, существовала опасность, что в этой драке пострадает ребенок.

Вулф решил, что перейти на другую сторону улицы будет более мудро, но злобная дворняга бросилась на них с лаем и рычанием раньше, чем это решение удалось осуществить.

Вулф встал перед мальчиком, защищая его грудью, готовый вцепиться в горло врагу, если понадобится. Шрамы шрамами, но гораздо важнее было то, что малыш ему доверился, — Вулф готов был оправдывать это доверие любой ценой, даже если пострадает его человеческое тело.

Но вдруг огромный пес остановился, его угрожающий рык сменился жалобным скулением, здоровенные бока задрожали, а хвост трусливо свернулся между ног. Секунда — и пес резко развернулся и убежал.

Ребенок обрадовался:

— Плохой тяф-тяф ушел! — Он обнял Вулфа за шею своими маленькими ручками. — Хороший тяф-тяф!

Потом он выпрямился и настойчиво повторил свое:

— Ту-ту-ту-ту, Дай Вэй.

И Вулф повел его дальше, и его сильное волчье сердце стучало так взволнованно, как никогда не стучало в объятиях женщины.

«Ту-ту-ту-ту» был маленьким деревянным домиком, который стоял в стороне от улицы в глубине большого сада. Все окна в нем были освещены, и даже с тротуара Вулф отчетливо слышал пронзительный голос женщины, которая с отчаянием говорила:

— …С пяти часов сегодняшнего дня, и вы должны найти его, офицер. Вы просто обязаны его найти! Мы уже прочесали весь район и…

Вулф встал около стены на задние лапы и позвонил в дверной звонок передней правой лапой.

— О! Возможно, это кто-то, кто видел моего мальчика! Соседи говорили, что они… пойдемте же, офицер, посмотрим. О!

Все произошло одновременно: Вулф вежливо тявкнул, ребенок закричал «мама!», а его худенькая и уставшая молодая мама издала сдавленный вопль — отчасти от радости, что ее ребенок нашелся, отчасти — от ужаса перед этой огромной серой псиной, которая стояла позади него. Она обняла малыша и повернулась к высокому мужчине в форме:

— Офицер! Смотрите! Какая огромная, ужасная тварь! Это он украл моего Робби!

— Нет, — решительно запротестовал Робби. — Хороший тяф-тяф!

Офицер рассмеялся:

— А ведь малыш прав, мэм. Это хороший тяф-тяф. Он нашел вашего малыша, который потерялся, и помог ему добраться домой. У вас нет для него косточки? По-моему, он ее заслужил.

— Пустить эту огромную отвратительную дворнягу в мой дом? Никогда! Пошли, Робби.

— Тяф-тяф! Хочу тяф-тяф!

— Я тебе сейчас покажу «тяф-тяф»! Я тебе сейчас покажу, как шататься до ночи и пугать нас с отцом до смерти! Подожди, вот сейчас отец тебя увидит, молодой человек, — он… о, спокойной ночи, офицер!

И она захлопнула дверь под вой Робби.

Полицейский погладил Вулфа по голове.

— Не обижайся из-за косточки, Бродяга. Она и мне не догадалась предложить стакан пива. А ты довольно крупный, не так ли, мальчик? Выглядишь почти волком. Чей ты и что делаешь, бродя вот так сам по себе? А? — Он включил фонарик и наклонился, чтобы посмотреть на несуществующий ошейник.

Не увидев ошейника, офицер выпрямился и присвистнул:

— Нет лицензии. Это плохо. Знаешь, что я должен сделать? Я должен тебя забрать. Не будь ты героем, которого только что кинули на кость, я… черт возьми, я все равно обязан это сделать. Закон есть закон — даже для героев. Пошли, Бродяга. Прогуляемся.

Вулф быстро соображал.

Участок был последним местом на земле, где он хотел бы оказаться. Даже Оззи никогда не догадается его там искать. Никто не объявит огромного серого найденыша своим, некому будет сказать «АБЗАРКА!», и кончится все в результате смертельной дозой хлороформа…

Вулф вывернулся, вырвался из рук держащего его за холку офицера, одним гигантским прыжком преодолел сад, приземлился на тротуар и со всех ног помчался по улице. Когда офицер уже не мог его видеть, он осторожно пролез под изгородь одного из домов и затаился.

Он почувствовал приближение полицейского даже прежде, чем услышал его. В офицере было минимум двести фунтов живого веса, и бежал он с неуклюжей поспешностью. Рядом с изгородью он тоже остановился, и на какое-то мгновение Вулф подумал, что его уловка не сработала. Но офицер остановился только для того, чтобы почесать голову и пробормотать:

— Хм… А все же во всем этом есть что-то подозрительное. Кто позвонил в звонок? Ребенок не мог бы достать, а собака… ох, ладно. К черту!

Этим односложным высказыванием он подвел итог всем своим сомнениям и размышлениям сразу.

Когда его шаги и запах растворились вдали, Вулф почувствовал еще один сильный запах. Он как раз сумел определить, что запах был кошачий, как кто-то сказал:

— Ты ведь оборотень, не так ли?

Вулф вздрогнул, мышцы напряглись. Он вытянулся в струнку и осторожно осмотрелся: рядом не было никого, кто был хотя бы отдаленно похож на человека, но кто-то с ним говорил!

Вулф попытался сказать что-то вроде «где ты?», но у него получился только негромкий вой.

— Прямо у тебя за спиной. Здесь, в тени. Ты ведь меня чувствуешь, правда?

— Но ты кошка! — то ли подумал, то ли рыкнул Вулф — он уже и сам не понимал, как происходит это общение. — И ты разговариваешь!

— Конечно. Но я говорю вовсе не на человеческом языке. Это твой мозг это так воспринимает. Если бы ты сейчас был в человеческом теле — тебе бы показалось, что я просто мяукаю. Но ты оборотень, не так ли?

— Как ты… почему ты так думаешь?

— Потому что ты не попытался наброситься на меня, как поступила бы любая нормальная собака. И кроме того, если только учение Конфуция не было неправильным, то ты волк, а не собака, а у нас тут нет волков, которые не были бы оборотнями.

— Откуда ты все это знаешь? Ты… Конфуций?!

— О нет. Я просто кошка. Но я жила по соседству с оборотнем-чау-чау по имени Конфуций. Он меня многому научил.

Вулф был поражен.

— Ты хочешь сказать, что он был человеком, но однажды обратился в чау-чау и остался таким?! Стал чьим-то домашним животным и прожил так свою жизнь?!

— Именно. Он был в глубокой депрессии. Он говорил, что собаку больше кормят и ухаживают за ней лучше, чем за человеком. Я думаю, в этом есть смысл.

— Но это же ужасно! Неужели человек способен настолько унизиться, чтобы…

— Люди не унижают себя. Они унижают друг друга. Это путь большинства оборотней. Некоторые обращаются, чтобы их перестали унижать, другие — чтобы еще эффективнее унижать других. Ты из каких?

— Ну, видишь ли, я…

— Ш-ш-ш! Смотри-ка… Это будет забавно. Подыграй мне!

Вулф выглянул осторожно из-за изгороди.

По пустой улице шел хорошо одетый мужчина среднего возраста — он шагал энергично, откровенно наслаждаясь вечерним моционом. За ним неслышными шагами следовал другой человек — худой и высокий. Догнав респектабельного мужчину, он тихо сказал:

— Постой-ка, парень! Не торопись.

Прогуливающийся тут же растерял весь свой лоск, довольное выражение лица сменилось выражением смертельного ужаса, а его собеседник без церемоний сунул руку ему в нагрудный карман и извлек оттуда пухлый бумажник.

«Какой толк, — подумал Вулф, — от этого великолепного сильного тела, если я просто сижу за этой изгородью и наблюдаю за преступлением?!» Одним хорошим прыжком, к удивленному восторгу кошки, которая дружила с оборотнем, он перепрыгнул изгородь и передними лапами впечатался в лицо грабителя. Тот повалился на спину, а потом раздался громкий звук, последовала вспышка света и ноздрей Вулфа коснулся пугающий резкий запах.

На секунду Вулф почувствовал резкую боль в плече — как укол длинной иглой, а потом боль ушла.

Но секундного промедления было достаточно, чтобы грабитель успел подняться на ноги.

— Промахнулся, а? — пробормотал он. — Посмотрим, как тебе понравится выстрел в живот, ты, назойливый… — Он употребил выражение, которое никогда не употребляли в кругах, близких профессору Вулфу.

Он трижды выстрелил в упор. Вулф пытался увернуться, подпрыгнул высоко в воздух, но все же пули достигли цели. Пару секунд он испытывал самую жуткую и жгучую боль в своей жизни, затем опомнился и снова бросился на грабителя.

Тот упал, ударился головой о тротуар — и замер.

Повсюду в окнах вспыхивал свет. В нарастающем беспокойном шуме Вулф отчетливо слышал пронзительные жалобы матери Робби, а среди мешанины различных запахов он без труда выделил запах того полицейского, который хотел его задержать.

Это означало только одно: надо убираться отсюда. И побыстрее.

«Итак, город — это неприятности и сложности», — решил Вулф, большими прыжками уносясь вдаль.

Он вполне может в одиночестве и уединении практиковаться в искусстве быть волком, пока не добьется Глории. Для безопасности, на всякий случай, надо им с Оззи продумать проблему ошейника…

Тут вдруг Вулф кое-что вспомнил — и задохнулся от осознания невероятного открытия: ведь он как-никак получил четыре пули, три из них пришлись ему прямо в живот, а сейчас он даже не смог бы найти место, где были раны!

Да, в способности обращаться в вервольфа действительно скрывались головокружительные возможности. Страшно даже представить себе, что мог бы натворить, обладая подобной неуязвимостью, какой-нибудь злоумышленник. Или…

Но нет. Он-то, Вулф, — вервольф-весельчак. И точка.

Хотя даже для вервольфа словить пулю хоть и не смертельно, но все же довольно неприятно и отнимает много сил. Для волшебного мгновенного затягивания полученных ран требуется много нервной энергии. И вервольфы тоже устают.

Поэтому когда Вольф Вулф добрался до спокойных и безмятежных диких холмов, упиваться свободой он уже был не в состоянии. Вместо этого он вытянулся во всю длину, закрыл лапами морду — и крепко уснул.

«Суть магии, — говаривал Хелиофагус из Смирны, — это обман. И этот обман — двусторонний: своей магией волшебник обманывает других — но магия обманывает самого волшебника».

До сих пор Вольф Вулф сталкивался в основном с приятной стороной ликантропии, но теперь ему предстояло лицом к лицу столкнуться с другой, не самой лучшей ее стороной.

И первым шагом к этому стало то, что он заснул.

Вулф проснулся в смятении. Сны у него были вполне человеческие — про Глорию, несмотря на то тело, в котором он находился. И ему понадобилось несколько минут, чтобы вспомнить, как он оказался в этом теле. На какое-то мгновение даже эпизод из его сна, в котором они с Глорией ели черничные вафли на «американских горках», казался ему более реальным и правдоподобным, чем действительность.

Но он быстро перестроился и уставился в небо.

Было похоже, что солнце встало уже с час назад, а в начале мая это означало, что сейчас между шестью и семью часами утра. Сегодня был четверг — значит, занятия у него начинаются только в восемь. У него оставалось более чем достаточно времени, чтобы перекинуться назад, побриться, одеться, позавтракать и вернуться к нормальной жизни профессора Вулфа, — а эта нормальная жизнь была не менее важная для Вольфа, ведь он собирался содержать жену!

Рысцой труся по улицам, он старался выглядеть как можно более ручным и как можно менее похожим на волка — и, очевидно, достиг успеха: никто не обращал на него ни малейшего внимания, не считая детей, которые хотели с ним поиграть, и собак, которые сначала начинали грозно рычать, а потом убегали, трусливо поджав хвост. Возможно, его кошачья подруга отличалась удивительной толерантностью к оборотням — но псов было трудно в этом обвинить.

Вулф уверенно взбежал по ступенькам «Беркли Инн».

Портье находится под влиянием заклятия и не должен его заметить. Остается только разбудить Оззи, услышать «АБЗАРКА!» и…

— Эй, ты куда собрался? Пошел отсюда! Фу! Вон! Кыш! Брысь!

Это кричал портье, высокий и сильный молодой человек, он стоял на лестнице и яростно махал руками, прогоняя непрошеного гостя:

— Собакам нельзя! Пошел сейчас же! Убирайся!

Было совершенно очевидно, что этот человек не находится ни под каким заклятием. И так же очевидно было, что вбежать по этой лестнице и применить волчью силу, чтобы разорвать портье на куски, ни в коем случае нельзя.

На секунду Вулф замер.

Ему нужно перекинуться назад!

Но он не может опуститься до того, чтобы нанести вред другому человеку. Он сам виноват: если бы он не заснул и пришел до того, как этот незаколдованный дневной портье заступил на смену…

Что же делать?!

Решение пришло внезапно.

Вулф развернулся и кинулся прочь прямо в тот момент, когда портье запустил в него пепельницей.

Выстрелы в живот, конечно, были очень болезненными.

Но, как только что выяснил Вулф на собственном опыте, филейная часть вервольфа тоже весьма чувствительна к боли, и стеклянная пепельница — последний предмет, с которым ей стоит соприкасаться.

У него был только один выход.

Самым большим недостатком этого решения было то, что оно требовало часового ожидания, а он был голоден. Смертельно голоден! Он даже с ужасом обнаружил, что испытывает недвусмысленный шокирующий интерес к пухлому пассажиру детской коляски. Действительно, разные тела диктуют разные интересы и вкусовые пристрастия. Он теперь даже начинал понимать, как некоторые изначально действовавшие из лучших побуждений вервольфы могли со временем становиться монстрами: голод не тетка…

Но его воля была гораздо сильнее, чем у этих несчастных, и он был куда умнее.

Желудок может потерпеть, пока план не сработает.

Уборщик уже открыл входную дверь холла, но здание университета было абсолютно пустым. Вулфу не составило труда незаметно добраться до второго этажа и юркнуть в свою аудиторию. Чуть сложнее было удержать в зубах мел: от пыли у него все время немножко свербело в носу и хотелось чихнуть, — но все же он вполне справлялся, упираясь передними лапами в доску. Потребовалось три довольно высоких прыжка, чтобы поймать кольцо на графике зубами, но и это он успешно осуществил.

Теперь оставалось только одно: заползти под стол, притаиться, ждать и молиться о том, чтобы не сдохнуть с голоду.

Студенты с германского отделения факультета, группа 31Б, придя на назначенную на восемь часов лекцию по филологии, были, конечно, слегка удивлены, когда увидели график, демонстрирующий влияние золотого стандарта на мировую экономику, но просто списали все на забывчивость уборщика.

Оставаясь незамеченным, волк слушал их непринужденную болтовню. Он слышал, как симпатичная блондинка с первого ряда согласилась на свидания с тремя разными парнями в один и тот же вечер, слышал, как на задних рядах громко смеются над малоприличным анекдотом. И наконец, решил, что народу набралось достаточно, чтобы привести в действие его план.

Он чуть-чуть высунулся из-под стола — ровно настолько, чтобы его не было видно, но чтобы он мог дотянуться до кольца на графике, потянул кольцо и резко отпустил его.

График взлетел вверх, скручиваясь.

Студенты прервали свою болтовню и с недоумением уставились на доску, на которой какими-то несусветными каракулями было накорябано странное слово:

«АБЗАРКА»

План Вулфа сработал безукоризненно.

Людей в аудитории было достаточно много, поэтому можно было быть уверенным, что один из них в замешательстве обязательно прочитает загадочное слово вслух, — ведь читатели субтитров хоть почти и вымершая раса, но все-таки еще существуют.

В этот раз таким читателем стала блондинка, которая пользовалась повышенным интересом противоположного пола.

— АБЗАРКА, — озадаченно произнесла она.

И появился профессор Вольф Вулф, радушно улыбаясь аудитории.

План был великолепен.

Единственным его недостатком было вот что: Вулф запамятовал, что был всего лишь вервольфом, а не Суперменом.

Его одежда благополучно ждала его в «Беркли Инн».

И здесь, на кафедре, перед глазами своих учеников, он стоял абсолютно голый. Во всей своей красе.

Две его лучших ученицы в ужасе закричали, а один ученик, которого ни за что нельзя было заподозрить в подобной чувствительности, потерял сознание.

И только блондинка одобрительно хихикнула и окинула его оценивающим взглядом.

Эмили была скептична, но соболезновала.

Профессор Фиринг сочувствовал, но довольно сдержанно.

Председатель кафедры был прохладен.

Декан был холоден.

Директор университета был безразличен.

Вольф Вулф был безработным.

И Хелиофагус из Смирны был прав.

Суть магии действительно в обмане.

— Ну что я могу поделать, — стонал Вулф в свой стакан с «зомби». — Я влип. Я в тупике. Завтра Глория прибывает в Беркли, и вот он я — ничто. Ничто! Какой-то пустой, никчемный вервольф. На это же нельзя содержать жену! Нельзя растить детей!.. Нельзя… боже, я даже сделать предложение ей не могу! Я хочу еще один коктейль. Ты уверен, что не будешь?

Великий Озимандиас покачал своей круглой бородатой головой:

— Если ты помнишь, в прошлый раз, когда я превысил свою норму и выпил два стакана, то, собственно, все это и заварил. Мне нужно держаться, чтобы это не зашло дальше. Но ты сильный, трудоспособный молодой человек. Без сомнения, коллега, ты найдешь работу.

— Где? Я умею заниматься только академической деятельностью, а этот скандал навсегда положил ей конец! Какой университет согласится нанять человека, который предстал в чем мать родила перед всей своей группой! Причем в этот момент я даже не был пьян — что могло бы хоть как-то объяснить мое поведение! А если менять сферу деятельности — скажем, начать работать на оборону, чем занимаются, кажется, все мои студенты, закончившие обучение, — мне придется предоставить рекомендации, в которых будет написано, что я делал, чем занимался все эти годы — все свои долбаные тридцать лет! И когда эти рекомендации проверят… Оззи, я потерянный человек!

— Никогда не отчаивайся, коллега. Я понял, что магия загнала тебя в ловушку, но всегда есть способ выбраться. К примеру, взять хоть тот раз в Дарджилинге…

— Но что я могу поделать?! Я уже готов, как этот чау-чау, оборотень Конфуций, закончить свои дни у кого-нибудь в доме, получая подачки… если, конечно, ты найдешь кого-нибудь, кто захочет держать волка в качестве домашнего животного!

— Знаешь, — задумался Озимандиас, — а в этом, возможно, что-то есть, коллега.

— Чушь! Это была шутка. Нет, я должен сохранить хотя бы остатки самоуважения — даже в ущерб собственному благополучию. И потом, могу поспорить, потенциальным желающим завести в доме волка точно не понравится то, что этот волк периодически превращается в голого мужика…

— Нет. Я не имел в виду, что тебе нужно становиться чьим-то ручным волком. Но взгляни на это с другой стороны: каковы твои сильные стороны? У тебя всего две выдающиеся способности. Одна из них — учить немецкому языку. Но этот вариант мы уже отбросили…

— Так.

— А другая твоя способность — это способность обращаться волком. Здесь открываются неплохие коммерческие возможности! Давай-ка их рассмотрим.

— Ерунда.

— Не совсем. Для каждого товара есть рынок. Штука в том, чтобы его найти. И ты, коллега, станешь первым настоящим коммерческим вервольфом в истории.

— Я мог бы… Говорят, цирк «Оддиториум Рипли» хорошо платит. Предположим, я могу перекидываться регулярно по шесть раз в день, к вящему удовольствию публики…

Озимандиас скорбно покачал головой:

— Нет, это не то. Не выйдет. Люди не хотят видеть настоящую магию. Она заставляет их задумываться о том, что в мире многое совсем не так, как они представляют. И от этого им становится неуютно. Им нужна уверенность, что все это делается при помощи зеркал. Я-то знаю. Мне пришлось уйти из цирка, потому что не хватило ума мошенничать, — я мог применять только настоящую магию.

— Тогда, может быть, я мог бы стать собакой-поводырем?

— Туда берут только… эээ… женщин.

— Когда я волк — я понимаю язык животных. Может, я могу быть кинологом и… нет, это не вариант. Забыл: они же до смерти меня пугаются.

Но бледные голубые глаза Озимандиаса загорелись при этом предположении.

— А вот это теплее, коллега. О, это по-настоящему горячо! Зачем там, ты говорил, твоя легендарная Глория приезжает в Беркли?

— Они ищут талант.

— Какой?

— Собаку, которая сыграет роль в новом фильме.

— И что за собака им нужна?

— В… — Глаза Вулфа расширились, а рот открылся сам собой. — Собака, похожая на волка, — тихо сказал он.

И они посмотрели друг другу в глаза, без слов понимая, что думают об одном и том же…

— Все из-за этого проклятого диснеевского пса, — жаловался дрессировщик. — Этот Плуто может все. Все! Так что от наших собачонок ожидают подобного. Ты только послушай этого придурка: «Собака должна войти в комнату, подать лапу ребенку, показать, что узнает героя в его эскимосском наряде, обойти стол, найти кость и радостно хлопнуть лапами!» И кто может все это сделать?! Только Плуто! — Он презрительно фыркнул.

Глория Гартон произнесла:

— О.

Одним этим «О» она умудрилась сообщить, что глубоко сочувствует, что дрессировщик — привлекательный молодой человек, с которым она не прочь вскоре вновь встретиться и познакомиться поближе, и что ни одной собаке не удастся лишить ее новой картины. Она слегка одернула юбку и откинулась на спинку простого деревянного стула, стоящего на пустой театральной сцене. И от этого простого движения стул вдруг стал выглядеть как царский трон.

— Ладно. — Мужчина в фиолетовом берете жестом отправил очередного неудачного претендента восвояси и прочитал следующую фамилию из списка на листке бумаги: — «Собака: Вупси. Хозяин: миссис Чаннинг Гэлбрейт. Дрессировщик: Лютер Ньюби». Впускайте!

Ассистент суетливо сбежал со сцены и распахнул дверь, из-за которой сразу же понеслись лай и скулёж.

— Что сегодня с этими псами?! — вопросил мужчина в фиолетовом берете. — Они все напуганы до смерти! Или даже больше.

— Думаю, — сказал Фергус О’Брин, — что дело в этой огромной серой собаке-волке. Почему-то остальным этот пес не нравится.

Глория Гартон опустила свои подкрашенные лиловыми тенями веки и бросила подозрительный взгляд королевы на молодого детектива. В его присутствии не было ничего плохого. Его сестра была главной в этой кампании киностудии, и он распутал несколько конфиденциальных дел для студии, а одно даже лично для нее, когда ее шофер вдруг решил попытать счастья в шантаже. Фергус О’Брин был работником «Метрополии» довольно давно…

И все равно ее беспокоило его присутствие.

Ассистент ввел Вупси и миссис Гэлбрейт.

Человек в фиолетовом берете бросил на них взгляд и заорал.

В абсолютной тишине этот крик отрикошетил от всех стен театра.

Наконец он перестал орать и начал говорить:

— Собака-волк! Тука — это величайшая роль, написанная для собаки-волка! И что они нам приводят? Терьера! Если бы нам нужен был терьер — мы бы взяли на эту роль Асту!

— Но если вы только позволите нам показать… — запротестовал высокий молодой дрессировщик Вупси.

— Убирайтесь! — завизжал фиолетовый берет. — Убирайтесь, пока я не потерял терпение!

Вупси с дрессировщиком торопливо удалились.

— В Эль-Пасо, — сокрушался директор по кастингу, — они приводят мне лысую мексиканскую. В Сент-Луисе это пекинес! А если я вдруг и нахожу собаку-волка, то она сидит в углу и ждет, пока ей приволокут сани, которые нужно тащить!

— Возможно, — сказал Фергус, — стоит попробовать настоящего волка.

— Волка, шмолка! Все кончится тем, что придется заворачивать Джона Берримора в волчью шкуру! — Он бросил сердитый взгляд на свой список: — «Собака: Йоггот. Хозяин и дрессировщик: мистер О. З. Мандерс». Зовите уж!

Вой за дверью прекратился, когда Йоггота увели для прослушивания. Человек в фиолетовом берете едва взглянул на хозяина и дрессировщика. Он во все глаза смотрел на этого роскошного серого волка.

«Только бы ты мог играть!» — молился он с тем же рвением, с которым многие мужчины думают: «Только бы ты умела готовить…»

Он сдвинул берет под еще более невероятным углом и рявкнул:

— Ладно, мистер Мандерс. Значит, так. Собака должна войти в комнату, подать лапу ребенку, показать, что узнает героя в эскимосском наряде, обойти стол, найти кость и радостно хлопнуть лапами. Вот ребенок, вот герой, вот стол. Все понятно?

Мистер Мандерс посмотрел на свою собаку-волка и повторил:

— Тебе все понятно?

Йоггот помахал хвостом.

— Замечательно, коллега, — сказал мистер Мандерс. — Исполняй.

И Йоггот исполнил.

Фиолетовый берет отправился в полет на крыльях триумфального крика радости его хозяина:

— Он исполнил! Он сделал это!!!

— Разумеется, коллега, — спокойно сказал мистер Мандерс.

Дрессировщик, ненавидевший Плуто, был бледен, как отражение вампира в зеркале. Фергус О’Брин потерял дар речи от изумления. Даже Глория Гартон позволила удивлению и интересу проскользнуть по ее величественному и царственному лицу.

— Хотите сказать, он может делать что угодно? — пробулькал человек, прежде носивший фиолетовый берет.

— Что угодно, — сказал мистер Мандерс.

— Может ли он… дайте подумать… сцена в танцевальном зале… сможет он повалить человека, перевернуть его и обыскать задний карман?

Даже раньше, чем мистер Мандерс успел ответить «конечно», Йоггот все это продемонстрировал, используя Фергуса О’Брина в качестве манекена.

— Мир тебе! — облегченно выдохнул директор по кастингу. — Мир… Чарли! — крикнул он ассистенту. — Оправь их всех! Проб больше не будет. Мы нашли Туку! Это великолепно!

Дрессировщик подошел к мистеру Мандерсу:

— Это не просто дрессировка. Тут что-то большее, сэр. Это определенно выше человеческих и собачьих возможностей! Клянусь, я не заметил ни малейшего сигнала — и для столь сложных операций. Скажите мне, мистер Мандерс, какой вы пользуетесь системой?

Мистер Мандерс издал невнятное кхе-кхе:

— Профессиональный секрет, понимаете ли, юноша. Я намереваюсь открыть школу, когда выйду на пенсию, но, сами понимаете, до тех пор…

— Конечно, сэр. Я понимаю. Но я за всю жизнь не видел ничего подобного!

— А я вот все думаю, — задумчиво заметил Фергус О’Брин, все еще лежащий на полу лицом вниз, — умеет ли ваша чудесная собака также слезать с людей?

Мистер Мандерс подавил усмешку:

— Конечно! Йоггот!

Фергус поднялся и отряхнул одежду от грязи театральной сцены — самой въедливой грязи на земле.

— Готов поклясться, — пробормотал он, — что ваша зверюга всем этим явно наслаждается.

— Надеюсь, вы не принимаете это близко к сердцу, мистер…

— О’Брин. Вовсе нет. На самом деле, я предлагаю отпраздновать это историческое событие! Я знаю, что рядом с университетским городком не купить спиртного, поэтому принес бутылку просто на всякий случай.

— О, — сказала Глория Гартон.

На этот раз «О» означало, что хотя пирушки обычно ниже ее достоинства, но это был особенный случай.

«Как-то все получается слишком просто», — размышлял Вольф Вулф-Йоггот.

Где-то был подвох.

Конечно, это был идеальный способ зарабатывать деньги, будучи вервольфом: стоит поместить понимание человеческой речи и инструкций в хорошее тело животного — и вот ты уже ответ на молитвы режиссера.

И все вроде бы шло прекрасно. И если этот фильм станет хитом — обязательно будут и другие фильмы с участием Йоггота. Пример Рин-Тин-Тина это доказывает.

Но это было как-то слишком просто…

Вулф услышал знакомое «О», и его внимание переключилось на Глорию.

Теперь это «О» означало, что вообще-то ей бы не стоило больше пить, но, поскольку алкоголь вообще на нее не действует, а случай особенный, можно себе позволить.

Она была даже прекраснее, чем он помнил.

Ее золотые волосы теперь были длиной до плеч и ниспадали такими идеальными волнами, что он еле удерживался, чтобы не дотронуться до них лапой.

Ее тело тоже окончательно созрело — оно было даже более теплым и манящим, чем в его воспоминаниях о ней.

И в своем новом обличье он открыл еще одну сторону ее необыкновенного очарования, которую не мог оценить в полной мере будучи человеком: глубокий, опьяняющий аромат ее плоти.

— За фильм! За «Клыки Леса»! — поднял бокал Фергус О’Брин. — И да растерзают вашего смазливого героя не хуже, чем меня сегодня!

Вулф-Йоггот улыбнулся про себя.

А это было весело! Он преподаст детективу урок за шастанье по чужим номерам в отеле.

— И, празднуя, коллеги, — произнес Великий Озимандиас, — почему же мы обходим вниманием нашу звезду? Иди сюда, Йоггот.

И он протянул волку бутылку.

— Он пьет! — восхищенно воскликнул директор по кастингу.

— Конечно. Он был на этом выкормлен.

Вулф сделал значительный глоток. Ощущения ему понравились — тепло и терпко… почти как пахла Глория.

— Но что насчет вас, мистер Мандерс? — спросил детектив настойчиво, в пятый раз. — На самом деле это ведь ваш праздник. Этот зверь ни за что не научился бы своим многоходовым комбинациям, если бы не вы. А вы выпили всего один стакан.

— Никогда не стоит злоупотреблять спиртным, коллега. Я знаю свою меру. Два стакана — и все закручивается.

— Разве может произойти что-то еще более необычное, чем то чудо дрессировки, которые мы наблюдаем сегодня?! Давай, О’Брин. Заставь его выпить! Интересно посмотреть, что будет.

Фергус взял себе еще один лонг-дринк.

— Что ж. В машине есть еще бутылка, и я достаточно принял, чтобы понимать, что трезвым я отсюда сегодня не уйду. И я не хочу, чтобы мои собутыльники оставались трезвыми! — Его зеленые глаза уже начинали диковато поблескивать.

— Нет, спасибо, коллега.

Глория Гартон покинула свой трон и подошла поближе к волшебнику, положив свою мягкую руку на его плечо.

— О! — сказала она, подразумевая, что собаки, конечно, собаками, но эта вечеринка все-таки, без сомнения, устроена в ее честь и, отказываясь пить, он наносит ей личное оскорбление.

Великий Озимандиас посмотрел на Глорию, вздохнул, пожал плечами, отдался на волю судьбы — и выпил.

— Много вы собак натренировали? — спросил директор по кастингу.

— Извините, коллега. Это мой первый.

— Тем замечательнее! Но кто же вы тогда по профессии?

— Ну, видите ли, я… волшебник.

— О! — сказала Глория Гартон, выражая радость, и даже зашла настолько далеко, чтобы добавить: — У меня есть друг, который занимается черной магией.

— Боюсь, мэм, моя чисто-белая. Даже она довольно каверзная. А уж с черной магией ты открываешься настоящим опасностям.

— Погодите, — вмешался Фергус. — Вы имеете в виду — настоящий волшебник? Не просто фокусник с ловкими руками?

— Конечно, коллега.

— Хорошая пьеса, — сказал директор по кастингу. — Только не давайте им зеркал.

— Ага, — кивнул Фергус. — Но погодите, мистер Мандерс. Что вы, к примеру, можете делать?

— Ну, я могу превращать…

Йоггот громко гавкнул.

— О, то есть нет, — быстро стушевался Озимандиас, — это слегка за пределами моих способностей. Но я умею…

— Вы умеете делать индийский фокус с веревкой? — томно спросила Глория. — Мой друг говорит, что это чудовищно тяжело.

— Тяжело? Ну, мэм, в этом ничего особенного. Я помню тот случай в Дарджилинге…

Фергус сделал еще один длинный глоток.

— Я, — вызывающе заявил он, — хочу увидеть индийский фокус с веревкой! Мне встречались люди, которым встречались люди, которые его видели, но ближе я никогда не подбирался. И я в него не верю!

— Но, коллега, это так просто.

— Я не верю.

Великий Озимандиас вытянулся во весь свой не слишком впечатляющий рост.

— Что ж! Коллега, вы сейчас его увидите!

Йоггот предупреждающе потянул его за подол пальто.

— Оставь меня в покое, Вулф! На меня возвели клевету!

Фергус вернулся из флигеля с длинной грязной веревкой в руках:

— Этого хватит?

— Более чем.

— Что теперь? — поинтересовался директор по кастингу.

— Ш-ш-ш! — сказала Глория. — О…

Она лучезарно улыбнулась Озимандиасу, который выпятил грудь до такой степени, что пуговицы чудом не отлетели от рубашки.

— Леди и джентльмены! — объявил он так, словно ему привычно было заполнять огромный амфитеатр своим голосом. — Сейчас вы увидите Великого Озимандиаса с индийским трюком с веревкой! Конечно, — добавил он слегка расстроенно, уже обычным голосом, — у меня нет мальчика, чтобы порубить фарш… если только кто-нибудь из вас… Нет? Ну, значит, попробуем обойтись без этого. Не так впечатляюще, конечно. И перестанешь ты лаять наконец, Вулф?!

— Я думал, его зовут Йоги, — сказал Фергус.

— Йоггот. Но поскольку он наполовину волк по материнской линии… а теперь тихо, вы все!

Он сворачивал веревку петлей, пока говорил, и теперь положил петлю на сцену, где она затаилась, словно грозная гремучая змея.

Он встал подле нее и, бормоча что-то себе под нос, совершил серию пассов так быстро, что даже сверхострые глаза и уши Вулфа-Йоггота не могли за ними уследить.

Конец веревки отделился от петли, взмыл в воздух, покрутился пару секунд, словно раздумывая, в какую сторону направить удар, а потом выстрелил прямо вверх, и летел вверх, пока вся веревка не распуталась. Нижний кончик веревки висел теперь в добром дюйме от сцены.

Глория ахнула. Директор по кастингу торопливо выпил. Фергус, по непонятной причине, со странным выражением уставился на волка.

— А теперь, леди и джентльмены, — ох, провались оно все, хотел бы я иметь мальчишку на побегушках, — Великий Озимандиас вознесет эту веревку в те края, о которых знают только использующие веревку. Вперед и вверх! Скоро вернусь, — успокаивающе бросил он Вулфу.

Его короткие толстые пальцы схватили веревку за кончик и слегка дернули. Подпрыгнув, он обхватил коленями веревку и, взбираясь все выше, как обезьяна по шесту, выше, и выше, и выше, вдруг исчез.

Просто исчез.

Вот и все, что произошло.

Глория была так поражена, что даже не могла сказать «О».

Директор по кастингу уронил свой фиолетовый берет на грязный пол и раскрыл рот от изумления.

Фергус ругнулся тихо и мелодично.

А Вулф почувствовал предостерегающее покалывание в спине.

Дверь на сцену открылась, являя двух мужчин в хлопчатобумажных штанах и клетчатых рабочих рубашках.

— Эй! — сказал первый. — Вы где, по-вашему, находитесь?!!

— Мы из «Метрополия пикчерз», — начал объяснять директор по кастингу, вставая на ноги.

— Да хоть из Вашингтона! А нам нужно очистить эту сцену. Здесь сегодня вечером фильм. Давай, Джо, помоги мне их вышвырнуть. И эту шавку тоже.

— Ты не имеешь права, Фред, — сказал Джо и показал пальцем на Глорию. Его голос упал до благоговейного шепота: — Это же Глория Гартон…

— Да ради бога! Привет, мисс Гартон. Крайпс, все-таки твой последний фильм оказался барахлом!

— Ваша публика, — пробормотал Фергус.

— Давайте! — закричал Фред. — Вон отсюда! Нам нужно убраться. А ты, Джо, хватай эту веревку!

И прежде чем Фергус успел шевельнуться, прежде чем Вулф успел прыгнуть ему на помощь — деятельный работник сцены схватил веревку за хвостик и начал сворачивать.

Вулф в оцепенении смотрел наверх.

Там ничего не было. Вообще ничего.

Где-то там, в этом «ничего», был единственный человек на свете, который мог сказать для него «АБЗАРКА!».

И путь вниз для этого человека был отрезан навсегда.

Вольф Вулф развалился на полу будуара Глории Гартон и наблюдал самое чудесное шоу в мире: Глория раздевалась.

Ситуация была почти идеальная. Это было исполнением всех его самых заветных мечтаний! И единственный недостаток заключался в том, что Вулф все еще находился в волчьем теле.

Глория развернулась, наклонилась и потрепала его по подбородку.

— Кто у нас такой холесий волкопесик, кто?

Вулф не смог сдержаться и рыкнул.

— Не нравится, когда Глория сюсюкает? Ты противный волк, да, ты противный!

Нет, решительно это было пыткой!

Быть в номере своей возлюбленной, вся красота которой открыта твоим голодным глазам, и слушать, как она с тобой сюсюкает! Сначала Вулф был даже рад, когда Глория предложила позаботиться о своем четвероногом партнере по фильму в ожидании возвращения его хозяина (никто из них не хотел признавать, что «мистер О. З. Мандерс» мог на самом деле и окончательно исчезнуть), но начинал понимать, что эта ситуация может принести ему гораздо больше страданий, чем удовольствия.

— Волки забавные, — заметила Глория. Она была разговорчивее в одиночестве, когда ей не приходилось быть загадочно-обворожительной. — Я знала одного Вулфа. Но это было только имя — на самом деле он был человеком. И довольно забавным.

Вулф почувствовал, как под серой шкурой неистово заколотилось его сердце. Его имя произносят нежные, теплые губы Глории…

Но она не успела рассказать своему новому питомцу, каким забавным был Вулф, — в дверь постучала ее горничная.

— Мистер О’Брин хочет вас видеть, мадам.

— Скажите ему убираться.

— Он говорит, что это важно, и выглядит, мадам, так, будто кого-то ждут неприятности!

— О, ну хорошо, — Глория встала и изящно завернулась в пеньюар. — Пошли, Йог… нет, это глупое имя. Я буду звать тебя… Вёльфи! Это мило. Пошли, Вёльфи, и защищай меня от большого плохого детектива.

Фергус О’Брин мерил прихожую шагами, вид у него был воинственный. Он замер, когда вошла Глория с волком.

— Итак? — немногословно заметил он. — Подкрепление?

— Мне оно понадобится? — проворковала Глория.

— Слушай, свет и любовь моей жизни! — Его глаза метали молнии, холодные и смертоносные. — Ты играешь в игры, детка, и какая бы игра это ни была — я знаю одно: это точно не крикет!

Глория одарила его томной улыбкой:

— Ты такой занятный, Фергус.

— Спасибо. Я, впрочем, сомневаюсь, что твои занятия можно назвать столь же занятными!

— Ты все еще не вырос. Мальчик, который играет в воров и полицейских. И за каким ужасным чудовищем ты сейчас охотишься?

— Ха-ха, — не очень-то вежливо ответил Фергус. — Ты знаешь ответ на этот вопрос лучше меня. И поэтому я здесь.

Вулф был в замешательстве.

Этот разговор не имел для него никакого смысла. И все же он отчетливо ощущал опасность — ее запах пропитал буквально все вокруг.

— Ну давай выкладывай, — поторопила его Глория, явно выказывая нетерпение. — Только помни: «Метрополия пикчерз» не погладит тебя по головке, если ты будешь понапрасну беспокоить самую кассовую ее актрису!

— Есть вещи, моя дорогая, поважнее фильмов, хотя у вас там на киностудии могут думать иначе. Одна из таких вещей — конкретная федерация сорока восьми штатов. Другая — абстрактный концепт, называемый демократией.

— И что?

— А то, что я хочу задать тебе один вопрос: зачем ты приехала в Беркли?

— В рамках рекламной кампании фильма, конечно. Это же была идея твоей сестры!

— Ты с энтузиазмом ухватилась за предложение поехать именно сюда и отказалась от заведомо более удачных и интересных вариантов? С чего бы это?

— Фергус, а ведь ты и сам темная лошадка. Зачем ты здесь?

Фергус снова начал мерить комнату шагами:

— Почему первым делом ты отправилась в университет, на кафедру германистики?

— Разве это не естественно? Я там училась!

— Ты училась драматическому искусству — но даже не посмотрела в сторону местного театра. Так почему именно кафедра германистики? — он остановился прямо перед ней, вперив в нее тяжелый взгляд своих зеленых глаз.

Глория приняла вид плененной королевы, гордо отвергающей домогательства завоевателя-варвара:

— Ладно. Очень хорошо. Если хочешь знать — я пошла туда, чтобы… встретиться с человеком, которого люблю!

Вулф изо всех сил старался дышать ровнее и не давать хвосту трястись.

— Да, — пылко продолжала она, — ты заставляешь меня признаться в том, что он — единственный! — должен был услышать первым. Этот мужчина сделал мне предложение по переписке. А я по глупости отказала ему! Но я думала, думала — и наконец все поняла. Я приехала в Беркли прежде всего для того, чтобы увидеть его.

— И как, увидела?

— Эта маленькая серая мышка, его секретарша, сказала мне, что его нет на месте. Но я должна его увидеть! И когда это случится…

Фергус чопорно поклонился:

— Мои поздравления вам обоим, дорогая. И как же имя этого в высшей степени счастливого джентльмена?

— Профессор Вольф Вулф.

— Вероятно, это о нем говорится здесь, не так ли?! — он вытащил листок бумаги из кармана своего спортивного пальто и резким движением протянул Глории.

Она побледнела и закусила губу.

Но Вольф Вулф не стал дожидаться ее ответа. Ему было все равно, что там написано, в этой бумажонке, — он уже знал решение всех своих и ее проблем.

Он незаметно скрылся в ее будуаре.

Глория Гартон вошла в будуар минутой позже, дрожащая и несчастная.

Она плеснула себе в бокал хороший глоток виски, а потом бросила взгляд на зеркало — и брови ее взлетели от удивления чуть ли не на лоб.

На стекле ее собственной темно-малиновой помадой было каракулями написано загадочное слово:

АБЗАРКА

Нахмурившись, она произнесла его вслух:

— АБЗАРКА…

Из-за ширмы тут же вышел профессор Вольф Вулф, нелепо драпируясь в одно из самых роскошных вечерних платьев Глории.

— Дорогая Глория… — начал он торжественно.

— Вулф! — воскликнула она. — Какого черта ты делаешь в моей спальне?!!

— Я люблю тебя. Я полюбил тебя давно — еще тогда, когда ты не смогла отличить сильный глагол от слабого. А теперь, когда я знаю, что и ты меня любишь…

— Это чудовищно! Пожалуйста, уходи!

— Глория…

— Убирайся отсюда немедленно, или я натравлю на тебя свою собаку! Вёльфи! Ко мне, Вёльфи, милый!

— Извини, Глория. Но Вёльфи тебе не ответит.

— О ты, чудовище! Ты обидел Вёльфи?! Ты…

— Что ты, я бы и пальцем его никогда не тронул! Потому что, видишь ли, дорогая Глория… я и есть Вёльфи.

— Какого черта… что ты несешь… — Глория в растерянности оглядывалась.

Приходилось признать, что собака-волк действительно исчезла без следа. И что в комнате откуда-то взялся мужчина, одетый только в одно из ее платьев, у которого явно не было собственной одежды.

А после этого смешного маленького человечка с веревкой…

— Ты думала, я однообразный и скучный, — продолжал Вулф. — Ты думала, я так и сгину в академическом болоте. Думала, что тебе больше подойдет актер или агент ФБР. Но, Глория, я представляю собой нечто куда более особенное и необычное, чем ты даже могла себе представить. Больше ни одной душе на свете я не рассказал бы об этом, только тебе, Глория! Я… я вервольф!

Глория ахнула:

— Это невозможно! Но… тогда все сходится. Это объясняет то, что о тебе рассказывают в университетском городке: твоя нелепая выходка в аудитории… и этот твой друг со смешной лысиной… и как он исчез… и, конечно, это объясняет, как ты выполнял все эти трюки, которые ни одной настоящей собаке не под силу…

— Ты не веришь мне, дорогая?

Глория встала с пуфика и упала в его объятия:

— Я верю тебе, дорогой. И это прекрасно! Готова поспорить, во всем Голливуде нет женщины, которая была бы замужем за вервольфом.

— Значит, ты…

— Ну конечно, милый! Все будет просто чудесно — мы со всем справимся сами! Наймем кого-нибудь, кто будет изображать на съемочной площадке твоего дрессировщика. Ты сможешь работать днем, а вечером будешь приходить домой — и я буду говорить для тебя это Слово. Это будет идеально!

— Глория, — мурлыкал Вулф с нежностью и восторгом.

— Только вот что, милый. Одна малюсенькая мелочь. Можешь оказать своей Глории крошечную услугу?

— Что угодно!

— Покажи мне, как ты перевоплощаешься. Обратись для меня сейчас. А потом я сразу же обращу тебя назад.

Вулф тут же произнес Слово.

Он пребывал в таком экстатичном блаженстве, что едва заметил боль на этот раз. Он попрыгал на своих сильных волчьих ногах по комнате и остановился перед Глорией, махая хвостом и ожидая ее похвалы.

Глория погладила его по голове.

— Хороший мальчик, Вёльфи. И теперь, дорогой, будет чертовски хорошо, если ты таким и останешься.

Вулф вскрикнул от удивления.

Ну то есть не вскрикнул — скорее, заскулил.

— Ты слышал меня, Вёльфи. Ты останешься волком. Ты же ведь не поверил в эту чушь, которую я скормила детективу? Любить тебя?! Стану я на это тратить время! Но вот таким ты мне можешь очень пригодиться. Поскольку твой дрессировщик исчез, я могу взять на себя заботу о тебе и зарабатывать дополнительно тысячу в неделю или типа того. Я совсем не буду против — лишних денег не бывает даже у кинозвезд! А заодно профессор Вольф Вулф исчезнет навсегда, что прекрасно вписывается в мои планы.

Вулф зарычал.

— Ну-ну, не надо сердиться, дорогой Вёльфи. Ты же не будешь пугать милую Глорию, правда? Помни, что я могу для тебя сделать. Я единственный человек, который может снова превратить тебя. Ты не рискнешь учить этому кого-то еще. Ты же не можешь позволить людям узнать, кто ты на самом деле, потому что глупец тебя убьет на месте, а умный отправит в сумасшедший дом.

Вулф продолжал угрожающе наступать на нее.

— О нет. Ты не сможешь меня обидеть. Потому что мне нужно только произнести одно слово — вон то, которое написано на зеркале. И ты тут же перестанешь быть опасным волком, а станешь просто посторонним мужчиной в моей спальне, и я закричу. И учитывая то, что произошло вчера в кампусе, как ты думаешь, как быстро тебя упекут в психушку?

Вулф попятился и опустил хвост.

— Видишь, милый Вёльфи? Не надо спорить с Глорией, — Глория всегда получает то, что хочет. И ти будешь чертовски хорошим мальчиком, мой холесенький!

В дверь будуара постучали, и Глория крикнула:

— Войдите!

— Вас хочет видеть джентльмен, — сообщила горничная. — Профессор Фиринг.

Глория улыбнулась своей лучшей улыбкой — улыбкой жестокой королевы:

— Пошли, Вёльфи. Тебе это наверняка будет интересно.

Профессор Оскар Фиринг с трудом втиснул свое массивное тело в одно из изящных кресел в гостиной и доброжелательно улыбнулся при входе Глории и волка.

— О, моя дорогая! Новый питомец. Как трогательно!

— И это не просто питомец, Оскар. Вы очень удивитесь, когда узнаете о нем побольше!

Профессор Фиринг начал полировать пенсне рукавом:

— А теперь позвольте, моя дорогая, рассказать вам, что я узнал. Чизвик довел до совершенства свою защитную сетку от магнитных мин, и официальные испытания запланированы на следующую неделю. И Фарнсворт, какой бы еще ерундой ни занимался попутно, все-таки завершил свои исследования нового процесса получения осмия. Военные действия с применением газов могут начаться в любой момент, и сила, способная управлять большим источником…

— Хорошо, Оскар, — перебила Глория. — Но мы поговорим об этом позже. Сейчас у нас есть другая проблема.

— Что вы имеете в виду, дорогая?

— Вы встречались с рыжим молодым ирландцем в желтой рубашке?

— Нет, я… хотя да. Я видел, как этот индивидуум выходил вчера с кафедры. Мне кажется, он приходил встретиться к Вольфу.

— Он напал на след. Он детектив из Лос-Анджелеса и выслеживает нас. Он где-то обнаружил фотографии, которые никогда не должны были выплыть на поверхность. Он знает, что на них есть я, и знает, что я связана с кем-то с вашей кафедры…

Профессор Фиринг тщательно исследовал свое пенсне, удовлетворился его чистотой и нацепил себе на нос:

— Не надо так переживать, дорогая. Не нужно истерики. Давайте подойдем к этому максимально спокойно. Он знает о Храме Темной Истины?

— Пока нет. Как и о вас. Он просто знает, что это кто-то с кафедры.

— В таком случае — что может быть проще? Вы слышали о странной выходке Вольфа Вулфа?

— Еще бы! — громко рассмеялась Глория.

— Всем известно, как страстно Вольф увлечен вами. Пусть во всем обвинят его! Это будет очень легко сделать, и таким образом мы снимем с себя все подозрения. Направьте все внимание на него — и организация будет в безопасности. Храм Темной Истины сможет продолжить идти своим мистическим путем и получать еще более ценную информацию от ученых, уставших хранить тайны и нуждающихся в эмоциональной разрядке с помощью фальшивой религии.

— Это я и попыталась сделать. Я выдала O’Брину трогательную историю о моей любви к Вольфу — причем настолько откровенно фальшивую, что он наверняка подумает, что это было прикрытием для чего-то другого. И я думаю, О’Брин попался на удочку. Но ситуация на самом деле сложнее, чем вы думаете. Вы знаете, где сейчас Вольф Вулф?

— Никто не знает. После того как директор… ээээ… сделал ему выговор, Вулф исчез.

Глория снова рассмеялась:

— Он здесь, профессор. В этой комнате! Прямо перед вами!

— Моя дорогая! Секретные панели и все такое? Вы слишком близко к сердцу принимаете свой шпионаж. Где?

— Здесь! Вот он! — и она указала на волка.

Профессор Фиринг разинул рот:

— Вы серьезно?!

— Так же серьезно, как и вы насчет будущего фашизма. Это Вольф Вулф.

Фиринг с недоверием подошел к волку и протянул руку.

— Он может укусить, — предостерегла Глория.

Слишком поздно.

Фиринг уставился на кровоточащую руку.

— Что ж, по крайней мере, — заметил он, — это неоспоримое доказательство, что вы говорите правду.

И он поднял ногу, чтобы нанести удар.

— Нет, Оскар! Не надо! Оставьте его. И вам придется поверить мне на слово — это слишком сложно объяснить. Но этот волк — это действительно Вольф Вулф, и он находится полностью под моим контролем. Он абсолютно в наших руках. Мы переключим подозрение на него, и я буду держать его в этом обличье, пока Фергус со своими друзьями-агентами не побежит по его следу и не оставит нас в покое.

— Дорогая! — воскликнул Фиринг. — Вы сошли с ума! Вы даже более сумасшедшая, чем самые преданные члены моей церкви! — Он снял пенсне и снова уставился на волка. — И все же тогда, во вторник вечером… скажите-ка мне одну вещь: у кого вы взяли эту… эту собаку-волка?

— У забавного толстого коротышки со смешной круглой бородкой.

Фиринг ахнул.

Он вспомнил хаос в храме, и волка, и круглую бороду…

— Очень хорошо, милая. Я вам верю. Не спрашивайте почему, но я вам верю. А теперь…

— Итак, все решено, не так ли? Мы держим его здесь, совершенно беспомощного, в то время как он становится…

— Волк в качестве козла отпущения. Да. Очень мило.

— О! Еще одно… — У нее на лице вдруг появилось выражение испуга.

Вольф Вулф обдумывал возможность внезапного нападения на Фиринга. Он наверняка сможет выскочить из комнаты раньше, чем Глория успеет сказать «АБЗАРКА!». Но что потом? Кому он может довериться, чтобы снова стать человеком? Особенно если по его следу пустят ФБР.

— Что такое? — спросил Фиринг.

— Эта его секретарша. Эта маленькая мышка с кафедры. Она знает, что я спрашивала про вас, а не про Вулфа, когда приходила. Фергус, видимо, еще с ней не говорил, потому что проглотил мою сказку, но поговорит. Обязательно поговорит — он очень дотошный.

— Хм-м. Ну, в таком случае…

— Да, Оскар?

— О ней придется позаботиться, — добродушно улыбнулся профессор Оскар Фиринг и потянулся к телефону.

Вулф действовал мгновенно, не раздумывая и руководствуясь импульсом.

Его зубы были достаточно сильными, чтобы сорвать телефонный провод со стены. Это заняло всего секунду, а в следующую секунду он был уже в коридоре — до того как Глория успела открыть рот и сказать слово, которое превратило бы его из сильного и опасного волка в слабого профессора филологии.

Вслед ему неслись испуганные крики, пока он мчался через лобби отеля, но он не обращал на них внимания.

Сейчас важнее всего было добраться до дома Эмили раньше, чем о ней «позаботятся».

Ее свидетельство было крайне важным — оно могло указать Фергусу и его людям, в каком направлении нужно двигаться и где искать виновных.

И кроме того, признался Вулф самому себе, Эмили была чертовски милой девушкой… очаровательной девушкой.

Частота столкновений Вулфа с прохожими была примерно 1,66 на квартал, и он получил столько проклятий в свой адрес, что, если бы они действовали на самом деле, их хватило бы, чтобы навести на него вечную порчу.

Но у него было мало времени, и это было единственным по-настоящему важным. Он несся, не глядя на сигналы светофоров, подрезал грузовики, выскакивал из-под трамвая и однажды даже перепрыгнул остановившуюся машину, которая преградила ему путь. Все шло как надо, и он был уже на полпути, когда вдруг на него обрушились со всей мощью двести фунтов человеческой плоти.

Он посмотрел вверх, пытаясь не замечать яркие круги и звезды перед глазами — результат удара головой об асфальт, — и увидел своего старого знакомого, полицейского, которого кинули на пиво.

— Итак, Бродяга! — сказал офицер — Я все-таки поймал тебя, а? Теперь давай глянем, носишь ли ты бирку с лицензией. А ты и не знал, что я играл в регби, а?

Он крепко держал Вулфа за шкуру — это было довольно болезненно. Вокруг собралась толпа зевак, которые давали полицейскому самые дурацкие и противоречивые советы.

— Проходите, ребята, — увещевал он. — Это приватный разговор между мной и собакой. Проходите!

И он все крепче держал Вулфа за загривок.

Вулф все-таки вырвался, оставив большой клок шерсти в кулаке офицера, и почувствовал, как из того места на шее, где теперь не хватало шкуры, закапала кровь. Он услышал сочное ругательство и одновременно выстрел пистолета — и его ударило в плечо, словно игла впилась ему в кожу. Охваченная страхом толпа расступалась перед ним. Ему вслед полетели еще две пули, но он исчез из виду, оставив за спиной самого потрясенного полицейского Беркли.

— Я попал в него! — тупо бормотал офицер. — Я же попал в…

Вольф Вулф бежал вдоль Дуайт Вей.

Еще два квартала — и он достигнет маленького бунгало, которое Эмили снимала вместе с одной из ассистенток кафедры.

Вырвав телефонный провод, Вулф остановил Фиринга только на время — причем ненадолго: сейчас все приказы уже, должно быть, отданы и получены… и убийца уже в пути.

Но Вулф был почти на месте…

— Пивет! — позвал его тонкий детский голосок. — Холесий тяф-тяф вернулся!

На противоположной стороне улицы стоял дом Робби и его родителей. Мальчик играл на тротуаре, а теперь, увидев своего друга и спасителя, он начал переходить дорогу неуверенной детской походкой.

— Холесий тяф-тяф! — продолжал звать он. — Подозди Робби!

Вулф, не снижая скорости, несся дальше — у него не было времени на игры даже с самым восхитительным щенком!

А потом он увидел машину.

Это был древний драндулет — пожалуй, даже старше Вулфа. И сидевший за рулем старшеклассник, очевидно, показывал своей девушке, как эта развалина может разогнаться на этой пустой улице. Девушка была симпатичная — кто в такой ситуации будет тратить время, глядя, нет ли на дороге бесхозных детей?

Машина мчалась прямо на Робби.

Вулф прыгнул, вытянувшись в струнку. Он пролетел так близко к машине, что почувствовал тепло радиатора на своем боку. Передними лапами он сильно толкнул Робби, они вместе упали на землю, и машина пронеслась по последнему позвонку в хвосте Вулфа.

Симпатичная девушка воскликнула:

— Гомер! Мы их сбили?!

Гомер ничего не ответил, только увеличил скорость.

Робби кричал:

— Ты сделал мне больно! Ты сделал мне больно! Плохооооой тяф-тяф!

К его громким воплям присоединилась мать, выскочившая на крыльцо, — она завывала как сирена.

Какофония была чудовищная. Вулф тоже издал нечто вроде воя, чтобы оплакать свой сломанный хвост и сделать эту какофонию безукоризненной, и помчался дальше.

У него не было времени разбираться с этими недоразумениями.

Но и этих двух коротких задержек хватило.

Маленький Робби и полицейский, сами не догадываясь о том, сыграли очень на руку Оскару Фирингу. Приближаясь к бунгало Эмили, Вулф увидел, как от него отъезжает серый седан. На заднем сиденье пыталась вырваться и отчаянно сопротивлялась похитителям маленькая фигурка.

Даже невероятно быстрый вервольф не в состоянии состязаться в скорости с автомобилем.

После квартала погони Вулф сдался и, тяжело дыша, сел на асфальт. Даже в этот драматичный момент он не мог не отметить забавное ощущение: он не вспотел, и ему приходилось открывать рот, чтобы вывалить язык и…

— Проблемы? — осведомился заботливый голос.

На этот раз Вулф узнал кошку.

— О небо, да! — искренне признался он. — И гораздо серьезней, чем ты можешь себе представить.

— Ты голоден? — спросила кошка. — Но этот малыш, которого ты спас… он вполне хороший и толстенький.

— Заткнись, — прорычал Вулф.

— Прости, я просто судила по тому, что Конфуций рассказывал мне о вервольфах. Ты ведь не хочешь сказать, что ты добрый оборотень-альтруист?

— Видимо, так и есть. Я знаю, что вервольфы должны устраивать массовую резню и все такое, но сейчас я должен спасти кое-кому жизнь.

— Думаешь, я в это поверю?

— Это правда.

— Ах, — философски заметила кошка. — Правда — это темная и обманчивая штука.

Вольф Вулф поднялся на ноги.

— Спасибо, — гавкнул он. — Ты мне очень помогла!

— Помогла в чем?!

— Увидимся позже. — И Вулф помчался на максимальной скорости к Храму Темной Истины.

Да, это был его шанс.

Наверняка Храм — это штаб Фиринга. Очень большая вероятность, что, когда не используется для службы, он становится местом сбора его сторонников, особенно учитывая, что рядом находится консульство.

Вулф снова бежал и прыгал, нырял в узкие проходы.

Теперь он знал, что хоть он и неуязвим для пуль — все же не стоит под ними бегать. Сломанный хвост до сих пор беспокоил его и мучительно болел. Но ему нужно было добраться до места! Ему нужно было спасти свою репутацию — без конца напоминал он себе. Но на самом деле его гораздо больше волновала судьба Эмили.

В квартале от храма он услышал звуки выстрелов. Пистолетные выстрелы, и — он мог поклясться! — автоматные тоже.

Что это значит, Вулф не понимал, но на всякий случай прибавил скорости.

Неожиданно мимо него проехал ярко-желтый автомобиль, и из его окна вырвалась яркая вспышка. Вулф инстинктивно увернулся — ты можешь быть каким угодно пуленепробиваемым, но все же не станешь просто стоять спокойно, принимая их в себя.

Автомобиль исчез за поворотом, и Вулф собирался последовать за ним, как вдруг у него перед глазами пролетело что-то маленькое и блестящее. Не попав в него, пуля ударилась о кирпичную стену и срикошетила обратно на тротуар.

Она сверкала, лежа на тротуаре перед ним, — чистое серебро!

Значит, неуязвимости конец, — внезапно осенило Вулфа.

Фиринг поверил Глории.

Даже несмотря на свое довольно скептическое отношение ко всем этим оккультным штучкам, Вулф прекрасно знал, какое оружие эффективно против вервольфа.

Отныне пуля означала для него не безобидный укол иглой, а мгновенную смерть.

И все же Вольф Вулф помчался дальше.

Он осторожно приблизился к Храму, прячась в кустах. Он был не единственным спрятавшимся. Перед Храмом, присев за машиной, все стекла которой были выбиты, затаились Фергус О’Брин и круглолицый гигант. Они держали по автомату и то и дело беспорядочно стреляли по куполу Храма.

Чуткий волчий слух Вулфа мог уловить их слова даже поверх стрельбы:

— Гейб скоро будет, — говорил круглолицый, — но все без толку. Знаешь, что это за купол? Это крутящаяся автоматная башня. Они были готовы к чему-то подобному. Там всего два человека, по нашим данным, но эта башня закрывает все подходы.

— Всего двое? — пробормотал Фергус.

— И девчонка. Они привезли с собой девчонку. Если, конечно, она еще жива.

Фергус тщательно прицелился, выстрелил в купол и спрятался обратно за машину. Пролетевшая в ответ пуля чудом не задела его, пройдя буквально в миллиметре.

— Снова промазал! Ради всех предков, владевших Тарой, Круг, ведь должен же быть способ туда войти! Как насчет слезоточивого газа?

Круг фыркнул:

— Думаешь, сможешь попасть в бойницу этой армированной башни под таким углом?

— Вот только девчонка… — протянул Фергус.

Вулф не стал больше ждать.

Когда он прыгнул вперед, стрелок в башне заметил его и переключил огонь. Это был как ливень из иголок, и каждая иголка больно жалила его — тело Вулфа напряглось, все нервы и мышцы нестерпимо болели. Но по крайней мере автоматы в башне стреляли не серебром — это было очевидно, иначе его бы просто не было в живых.

Входная дверь была закрыта, но он без труда вышиб ее плечом, добавив пульсирующую боль в плече к остальным неудобствам. Охранник первого этажа, человек с одутловатым лицом и выступающим адамовым яблоком, вскочил на ноги, схватив пистолет. За ним, среди сектантского мусора, церемониальных одежд, ароматических палочек, глупых книг и даже доски для спиритических сеансов, лежала связанная Эмили.

Охранник выстрелил.

Пуля ударила Вулфа прямо в грудь, и на какое-то мгновение он подумал, что сейчас умрет, но этого не произошло, и он прыгнул вперед. Это не был его обычный мощный прыжок — силы у него к этому моменту практически кончились. Сейчас бы полежать на прохладной земле, давая мышцам и нервным окончаниям восстановиться.

Прыжка хватило только на то, чтобы схватиться с противником, но не повалить его.

Охранник перевернул бесполезный автомат и ударил зверюгу прикладом по черепу. Вулф отшатнулся, потерял равновесие и упал на пол. Какое-то время он не мог встать. Было так велико искушение просто прилечь здесь и…

Девушка шевельнулась.

Связанными руками она схватила одну из досок для спиритических сеансов за угол, как-то умудрилась встать на связанные ноги и подняла руки. И в ту секунду, когда одутловатый охранник бросился на обессиленного волка с намерением прикончить его, она обрушила тяжелую доску на голову нападающего.

Вулф уже поднялся — ему удалось победить это секундное искушение. Он уставился на выступающее адамово яблоко врага и невольно облизнулся, продемонстрировав длинный язык. Потом послышалась автоматная очередь из башни, и Вулф отвел взгляд от пребывающего в отключке охранника.

Подниматься по лестницам для волка непросто. Практически невозможно. Но если использовать челюсть, чтобы схватиться за ступеньку и подтянуться, это выполнимо.

Он был на полпути наверх, когда стрелок его услышал. Стрельба прекратилась, и до ушей Вулфа донеслось сочное немецкое ругательство, в котором он машинально распознал восточнопрусский диалект с возможным литовским влиянием.

Потом он увидел и самого стрелка, блондина со сломанным носом, который смотрел в лестничный колодец.

Пули охранника были свинцовыми.

Так что у этого они должны быть серебряными.

Но отступать было слишком поздно.

Вулф уцепился за следующую ступеньку и подтянулся, а пуля попала ему в морду и прошла в глубь черепа. Глаза блондина расширились, и он снова выстрелил, а Вулф поднялся еще на одну ступеньку. Как раз на третьем выстреле он достиг верха лестницы и ворвался в дверной проем.

Снизу все еще звучали выстрелы, но стрелок не отвечал на них. Он стоял, оцепенев, у стены башни, в ужасе смотря, как на него надвигается волк.

Вулф остановился и попытался перевести дыхание. Он был смертельно измотан и напряжен… но этого врага он должен одолеть.

Блондин поднял пистолет, осторожно прицелился и еще раз выстрелил в упор. Он замер на мгновение, глядя на этого волка, которого невозможно было убить. По бабушкиным сказкам, он знал, кто был сейчас перед ним.

Потом он сжал зубы и снова выстрелил.

Вулф за все время пребывания в своем волчьем теле еще ни разу не ел, но, должно быть, еда каким-то образом перешла из человеческого желудка в волчий. И ее было достаточно, чтобы он чувствовал тошноту, делая свою работу.

Спуститься по лестнице было невозможно, поэтому он прыгнул.

Он никогда не слышал о том, чтобы волки приземлялись на ноги, как кошки, прыгая с высоты, но оказалось, что волки это тоже умеют. Он с трудом поковылял в ту сторону, где Эмили все еще сидела около потерявшего сознание охранника, держа в руке пистолет, который тот выронил.

Когда волк подошел к ней, она вздрогнула, потому что не знала — враг он ей или друг.

Времени не было.

Теперь, когда из башни больше не стреляли, Фергус с компанией мог ворваться в Храм в любую секунду.

Вулф поспешно огляделся и нашел доску для спиритических сеансов. Он прижал кусочек дерева в форме сердца к планшетке и начал двигать по ней лапой.

Эмили наблюдала за его действиями сосредоточенно и удивленно.

— А, — сказала она вслух. — БЗ…

Вулф закончил слово и отодвинулся к куче церемониальных одеяний.

— Ты пытаешься что-то сказать? — подняла брови Эмили.

Вулф замахал хвостом, с жаром соглашаясь, и снова начал двигать дощечку.

— А, — повторила Эмили, — БЗАР…

Он уже слышал приближающиеся шаги.

— …КА. Какого черта! Что это может значить? АБЗАРКА…

Экс-профессор Вольф Вулф поспешно завернул свое голое человеческое тело в мантию служителя Храма Темной Истины.

И прежде чем Эмили смогла хоть что-нибудь понять, он обнял ее, поцеловал с выражением огромной благодарности на лице и… потерял сознание.

Когда Вулф очнулся, даже несовершенное человеческое обоняние без труда подсказало ему, что он находится в больнице.

Он все еще не мог как следует управлять своим телом. Место на шее — там, где полицейский вырвал кусок его шкуры, — все еще кровоточило и болело, а там, куда пришелся приклад, выросла здоровенная шишка. Самым удивительным и необъяснимым были волны острой боли на месте отсутствующего на данный момент хвоста — видимо, это и носит в медицине название фантомных болей.

Но простыни, на которых он лежал, были чистыми и прохладными, он отдыхал, и Эмили была в безопасности.

— Я не знаю, как вы попали туда, мистер Вулф, и как вы это сделали, но хочу, чтобы вы знали, что сослужили своей стране хорошую службу, — говорил круглолицый гигант.

Фергус О’Брин тоже сидел около его кровати.

— Поздравляю, Вулф. И… не знаю, одобрит ли доктор, но… вот.

Вольф Вулф с благодарностью выпил виски и вопросительно взглянул на гиганта.

— Это Круг Лафферти, — сказал Фергус. — Он из ФБР. Он помогал мне выслеживать эту шпионскую организацию с того самого момента, как я впервые о них услышал.

— Вы их всех взяли? — спросил Вулф.

— Фиринга и Гартон взяли в отеле, — прогрохотал Лафферти.

— Но как… я думал…

— Думали, мы охотились за вами? — ответил Фергус. — Так думала и Гартон, но я не попался на ее удочку. Видите ли, к моменту разговора с ней я уже поговорил с вашей секретаршей. Я знал, что она приходила к Фирингу. А когда я поспрашивал о Фиринге и узнал о Храме и оборонных исследованиях некоторых членов его секты, вся картинка прояснилась и все встало на свои места.

— Прекрасная работа, мистер Вулф, — сказал Лафферти. — Если мы когда-то сможем для вас что-то сделать… И как вы только пробрались в эту автоматную башню… Что ж, О’Брин, увидимся позже. Нужно разобраться с остальными участниками этой компании. Скорейшего выздоровления, мистер Вулф.

Фергус подождал, пока агент выйдет из комнаты, потом нагнулся к Вулфу и спросил доверительно:

— Какие планы, Вулф? Возвращаетесь к актерской карьере?

Вулф охнул про себя, постарался не подать виду:

— Какой актерской карьере?

— Все еще собираетесь играть Туку? Если, конечно, «Метрополия» согласится снимать мисс Гартон в федеральной тюрьме.

Вулф пробормотал:

— Что за чепуху вы…

— Бросьте, Вулф. Совершенно очевидно, что я знаю достаточно. Можете уже рассказать всю историю.

Совершенно ошеломленный, Вулф рассказал все.

— Но ради всего святого, откуда вы знаете? — завершил он.

Фергус улыбнулся.

— Объясняю. Дороти Сейерс говорила, что в детективном рассказе сверхъестественное может появиться только для того, чтобы впоследствии развеяться. Конечно, это преувеличение. Потому что в реальной жизни бывают случаи, когда оно, это сверхъестественное, не рассеивается. И это был один из таких случаев. Все было слишком очевидно. Твои брови и пальцы, настоящие магические способности твоего друга, трюки, которые ни одна собака не может выполнить без сигналов, то, как скулили и дрожали другие собаки… я довольно практичный человек, Вулф, но я ирландец. И хотя я материалист до мозга костей — но тут было слишком много совпадений. Чересчур.

— Фиринг тоже в это поверил, — задумчиво сказал Вулф. — И вот что меня беспокоит: я не могу понять — если они один раз использовали против меня серебряную пулю, почему остальные были свинцовыми? Почему потом мне ничто не угрожало?

— Ну, — сказал Фергус слегка смущенно. — И это я тоже могу вам объяснить. Потому что это не они выстрелили серебряной пулей. Видите ли, до последней минуты я думал, что вы на их стороне. Я почему-то не ассоциировал вервольфа с добром. Поэтому я взял оттиск пули у оружейника, заглянул к ювелиру и… я чертовски рад, что промахнулся, — искренне добавил он.

— Вы рады!

— Но послушайте, Вулф, вы так и не ответили на мой вопрос. Вы собираетесь вернуться к актерству? Потому что, если нет… у меня есть предложение.

— Какое?

— Я знаю, что вы хотели бы быть волком — но при этом зарабатывать средства к существованию. Отлично! Вы сильный и быстрый. Вы можете запугивать людей до такого состояния, что они готовы будут выброситься из окна. Вы можете подслушивать разговоры, недоступные ни одному человеку. Вы неуязвимы для пуль. Можете назвать более ценные характеристики для агента ФБР?

Вулф вытаращил глаза:

— Я? Агент ФБР?!

— Круг говорил, что они остро нуждаются в новых толковых работниках. Они недавно изменили необходимые характеристики, поэтому ваши языковые навыки сработают не хуже юриспруденции или бухучета, которые требовались раньше. И после того, что вы сделали сегодня, замять маленький академический скандал в вашем прошлом не составит проблемы. Круг от вас в полном восторге.

Вулф лишился дара речи. Всего три дня назад он страдал оттого, что не актер или не агент ФБР. Теперь…

— Подумайте об этом, — сказал Фергус.

— Я подумаю. Еще как подумаю. О, и еще одно. Есть какие-нибудь следы Оззи?

— Ни единого.

— Мне нравится этот парень. Я должен попытаться отыскать его и…

— Если он такой волшебник, как я думаю, то он сидит там наверху только потому, что ему это по душе.

— Не знаю. Магия коварная штука, я это понял. Я все-таки сделаю все возможное, все, что от меня зависит, чтобы найти эту бородатую лысину.

— Что ж… Желаю удачи. Пригласить следующего посетителя?

— Это кого?

— Вашу секретаршу. Она здесь, без сомнения, исключительно по работе.

И Фергус деликатно удалился, уступив место Эмили.

Она подошла к кровати и взяла Вулфа за руку. Его глаза утонули в ее спокойных, полных нежности глазах. И он поймал себя на мысли, что только глупец мог не замечать ее тихого очарования и прелести и соблазниться грубым, кричащим «гламуром» Глории.

Они долго молчали.

Потом произнесли хором одну и ту же фразу:

— Как мне отблагодарить вас? Вы спасли мне жизнь.

Вулф рассмеялся:

— Давай не будем спорить. Давай скажем так: мы спасли жизнь друг другу.

— Правда? — серьезно спросила Эмили.

Вулф сжал ее руку:

— Ты не устала быть всеобщей мамочкой? Может быть, настало время стать мужней женой?

На базаре в Дарджилинге уличный факир Чулундра Лингасута пялился на свою веревку с тупым изумлением.

Его помощник, юный Али, забрался по ней наверх всего пять минут назад.

А теперь, спустившись, он вдруг стал гораздо старше, на сотню фунтов тяжелее и вообще выглядел совсем по-другому.

А самым странным в нем была борода.

Странная такая борода — как будто по кругу…

Нало Хопкинсон

Улыбка на лице

Пер. М. Тогобецкой

Нало Хопкинсон — карибская писательница, она специализируется на ужасах, мифах, магических историях и научной фантастике, и она одинаково хороша во всем, за что бы ни бралась. Доказательство тому — эта современная история, которая кажется древним мифом.

Гилла проглотила вишневую косточку, и теперь ее рот полон потрясающих слов, которых она даже толком не знает. В старых историях про святых деревья пускают корни сквозь плоть — а в этой дерево дарит девочке-подростку гораздо более полезный подарок: острые зубы, когти и хвост…

* * *

Жила-была молодая леди…

— Боже, кто дает сове что… что?! Что это вообще такое — «безобразный червь»? — пробормотала Гилла. Она сидела в уголке дивана, на коленях у нее лежала книга из школьной библиотеки.

— М-м? — мать вопросительно уставилась в компьютерный монитор и нетерпеливо несколько раз стукнула по клавиатуре.

— Ничего, ма. Просто не понимаю, что написано в этой книжке.

Скучное до оскомины школьное задание.

Гилле хотелось пойти готовиться к вечеринке у Патрисии, но мама сказала, что сначала нужно дочитать.

— Ты сказала «безобразный червь»? — спросила мама. Ее пальцы уже снова бегали по клавиатуре.

Хотелось бы Гилле печатать так же быстро. Но для этого нужно практиковаться, а она не собиралась напрягаться.

— Ага.

— Это один из видов драконов.

— Тогда почему их прямо так и не называют?

— Потому что это особенный вид. У них нет крыльев, они просто ползают по земле. Их кожа все время влажная и покрыта слизью. Видимо, это защищает их во время ползания, как слизь улитки.

— Фу… мама!

Мама улыбнулась, не переставая печатать:

— Ну ты же сама хотела узнать.

— Нет, не хотела. Мне для школы надо, но я не хотела.

— Безобразный червь всегда голоден, и звуки, которые он издает, похожи на мычание коровы с желудочным расстройством.

Гилла хихикнула. Мама наконец перестала печатать и посмотрела на нее.

— Знаешь, наверно, его можно считать личинкой дракона. Может быть, он все время ест и ест, чтобы потом переродиться в летающее существо. Какая классная мысль! Надо будет это проанализировать. — Она вернулась к работе. — А зачем тебе это нужно? Что ты читаешь?

— Это история про одну даму. Какой-то парень хотел на ней жениться, но ей он не нравился и она ему отказала. Тогда он запер ее в своем подземелье…

— …и однажды ночью пришел в виде безобразного червя, чтобы съесть ее, — закончила мама Гиллы. — Ты читаешь про Маргарет из Антиохии?

Гилла удивленно взглянула на нее:

— Святая Маргарет, ага. А ты откуда знаешь?

— Откуда? — Ее мать развернулась на ветхом стуле к Гилле лицом и усмехнулась, отбрасывая с лица дреды. — Дорогая, я твоя мама, ты забыла? Я профессор истории Африки и Востока!

— О…

И что она этим хочет сказать?

Гилла чувствовала, что у нее не получается скрыть свое недоумение. И мама его, очевидно, заметила, потому что сказала:

— Гилла, Антиохия находилась в древней Турции. На Востоке. Ты ведь в курсе, да?

— О да, точно. Мам, можно мне заплести микрокосички?

Теперь была мамина очередь смотреть с недоумением.

— Это еще что такое?

Что ж, по крайней мере она проявила интерес и это не было категорическое резкое «нет».

— Это маленькие удлинители косичек. Может быть, четыре или пять ниток на косичку. И они прямые, а не как… Кэши говорит, что их делают в парикмахерской напротив школы. Они вплетают длинные нити прямо в волосы, любого цвета и длины, какие пожелаешь, и укладывают их так и сяк. Кэши сказала, что это занимает всего несколько часов, а носить их можно целых шесть недель.

Мама встала и подошла к ней, нежно взяла в теплые ладони лицо Гиллы и серьезно посмотрела ей в глаза. Гилла терпеть не могла это обращение — как с маленькой.

— Ты хочешь сделать послушными свои волосы, — сказала ее мать.

Гилла неловко высвободилась из маминых рук и пригладила спутанную гриву, которую убрала назад банданой, чтобы спокойно делать домашнюю работу без волос, лезущих в глаза, рот и нос.

Мама продолжила:

— Ты хочешь иметь волосы, которые аккуратно лежат и притворяются мертвыми, и ты хочешь заплатить за это много денег, и ты хочешь делать это каждые шесть недель.

Гилла отвернулась. Книжка соскользнула с ее колен на пол.

— Мам, почему, когда ты говоришь, все начинает выглядеть так ужасно глупо?

Часть волос вырвалась из-под банданы, так всегда происходило. Гилла скосила глаза на три или четыре пряди, танцевавшие в поле ее зрения, щекотавшие ей лоб. Она развязала бандану — и со злостью завязала заново, захватывая как можно больше густого безобразия и крепко пеленая его тканью.

Мать покачала головой:

— Гилла, не надо разыгрывать драму. Сколько стоят эти косички?

Гилле уже было стыдно ей говорить, но она назвала сумму, на несколько долларов меньшую, чем была написана в окне парикмахерской.

Мать только бровь подняла:

— Это, моя девочка, трехмесячный бюджет на твои карманные расходы.

Ну да, конечно. Она надеялась, что мама с папой оплатят косички. Очевидно, нет.

— Вот что я тебе скажу, Гилла: накопи на них, и тогда можешь делать.

Гилла улыбнулась.

— Но, — продолжила ее мать, — ты будешь по-прежнему оплачивать проезд, пока копишь.

Гилла перестала улыбаться.

— Ну-ну, не будь такой мрачной. Если ты каждый день будешь делать себе ленч и брать его с собой — все не так плохо. А теперь заканчивай читать историю.

И мама вернулась за свой компьютер. Клац-клац-клац.

Гилла надулась и сердито посмотрела ей в спину, но ничего не сказала, потому что на самом деле была вполне довольна. У нее будут косички! Конечно, она ненавидела слишком мокрые или слишком сухие сделанные накануне бутерброды, но это того стоит. Она проигнорировала тихий голосок в голове, говоривший: «Каждые шесть недель?» — и вернулась к чтению.

— Фу-у, мерзость.

— Что теперь? — спросила мать.

— Этот парень! Ну тот безобразный червь… Он ест святую Маргарет, а потом она у него в желудке, внутри его, молится Иисусу. И она така-ая святая, что деревянный крестик на ее шее превращается обратно в дерево и пускает корни в землю, и его ветви разрывают червя, и он умирает, и она выходит наружу!

— Именно так, — засмеялась мама. — И сразу в покровители детей и деторождения!

— Почему? — Впрочем, Гилла и сама догадалась почему, чуть-чуть поразмыслив. — Забей, не говори мне. И что, они сделали ее святой, потому что она убила личинку дракона?

— Ну да, ее в итоге причислили к лику святых, после того как толпа людей пытала и казнила ее за отказ выйти замуж за того мужчину. Маргарет была верующей и якобы отказалась от замужества потому, что он не был христианином. Но знаешь, некоторые полагают, что она уже тоже не была христианкой, по крайней мере в тот момент.

— Да? — Гилла думала о том, когда появится Кэши. Вечеринка уже вот-вот начнется.

— Эта история с превращением креста обратно в дерево… Не слишком-то христианский символ. Мертвое дерево в форме креста — да. Но не живое волшебное дерево, это языческий символ. Есть вероятность, что Маргарет из Антиохии сама приказала дереву на ее шее вновь прорасти. Возможно, история на самом деле рассказывает нам о том, что, когда христианство подвело ее, она обратилась к своим способностям древесной ведьмы. Дорогая, я считаю, что Маргарет из Антиохии была гамадриадой.

— Боже, мам, — коброй? — Они проходили это в школе, и Гилла знала слово «гамадриада».

Мама рассмеялась:

— Да, королевская кобра — это вид гамадриады, но я имею в виду первоначальное значение этого слова. Гамадриада — это дух женского пола, по сути — душа дерева. Друид — мужчина, древесный колдун, гамадриада — женщина, древесная ведьма, можно сказать. Но в то время как друиды жили на деревьях и досконально изучали их, гамадриадам изучать их надобности не было. Она просто сама и есть дерево.

Стремно.

Гилла выглянула в окно, где на ветру покачивались черные ветки, стыдливо прикрывшие наготу маленькими весенними листьями. Ей не хотелось говорить о деревьях.

Позвонили в дверь.

— О, — воскликнула Гилла. — Это, наверное, Кэши! — И она рванулась к двери, отбрасывая книгу в сторону.

Жила-была молодая леди в Нигерии…

— Оно, знаешь, иногда скрипит. — Гилла смотрела на отражение Кэши в зеркале.

В ответ Кэши только крепче вцепилась Гилле в волосы:

— Сиди ровно, подруга. Дай прикину, что с этим можно сделать. И хватит уже болтать всякую чушь. Ты все время заводишь разговор об этом дереве. Меня это вымораживает.

Гилла вздохнула, смирилась и откинулась в кресле:

— Ладно. Только не стягивай слишком туго, хорошо? У меня от этого голова болит.

Когда Кэши бралась за ее внешность, ничего не оставалось, как сдаться и надеяться, что успеешь смыть вязкую массу с лица и расклеить спутавшиеся от мусса волосы, прежде чем выйти на улицу, рискуя распугать голубей. Последний эксперимент Кэши с «натуральным» блеском обернулся катастрофой: Гилла выглядела так, будто ела жареного цыпленка и забыла после этого вытереть рот. Прошли месяцы, а Фостер все еще над этим посмеивался.

Гилла скрестила руки. Потом посмотрела в зеркало и увидела, что грудь от этого сильно выдавалась вперед. Она вспомнила, как в первый день сентября Роджер на школьном дворе тыкал в нее пальцем и вопил: «Сиськи! Сиськи!» Она сменила позу и положила руки на подлокотники кресла, втянула живот и бросила быстрый взгляд в зеркало, чтобы проверить, не делает ли ее это стройнее. Как бы не так. Настоящий жиртрест. А грудь при этом снова вывалилась вперед — о боже… Ей не выиграть.

Она снова вздохнула и слегка сгорбилась на стуле, превращая грудь и живот в бесформенную бугристую массу.

— И выпрямись, ладно? — сказала Кэши. — Я не достаю до передней части твоей головы, когда ты сидишь так, ссутулившись.

Руки Кэши деловито двигались, разделяя тяжелые волосы Гиллы на четыре равные части и заплетая каждую секцию в косичку.

— Вон то дерево, — ответила Гилла. — В саду перед домом.

Кэши только закатила свои идеально подведенные глаза:

— Ладно, расскажи мне об этой старой трухлявой вишне.

— Она мне не нравится. Я пытаюсь спать ночью и только и слышу, как она скрипит и стонет и… она разговаривает сама с собой всю ночь!

— Разговаривает, значит, — хихикнула Кэши. — А еще она разговаривает с тобой, да?

— Да. Раскачиваясь. Ее ветки трутся друг о друга, бормочут и нашептывают мне что-то, одну ночь за другой. Ненавижу это дерево! Всегда ненавидела. Вот бы мама с папой его срубили, — вздохнула Гилла.

Она вообще теперь часто вздыхала — вот уже два года, с того момента как пошла в девятый класс. С того момента как ее тело словно свихнулось и стало запасать жир на ее груди, животе и бедрах — высокая круглая попка еще больше округлилась, а симпатичная, чуть наметившаяся грудь вдруг разбухла и стала похожа на грудь матери.

С того момента как она начала слышать дерево по ночам.

— И что она говорит? — спросила Кэши. Ее глаза на коричневом лице с острыми скулами с интересом смотрели на отражение Гиллы в зеркале.

Гилла посмотрела на Кэши: каждый волосок лежит на своем месте, плечики узкие, свитер в обтяжку подчеркивает маленькие острые грудки… Раньше Гилла и Кэши могли меняться одеждой.

— Не смейся надо мной, Кэши.

— И не думала, — голос Кэши был серьезен, как и лицо. — Я знаю, что тебя это беспокоит. Так что она говорит?

— Она… она говорит, что в тех местах, где кора стала узловатой, у нее чешется, а она не может туда дотянуться и почесать. Она говорит о том, какова на вкус земля, песчаная и сухая, говорит, что ей нравится ощущение, как черви ползают во влажной темной земле между ее корнями.

— Да ладно! Ты выдумываешь!

— Нет! — Гилла вскочила с места, выдирая свои волосы из рук Кэши. — Если не собираешься мне верить, то не надо и спрашивать, о’кей?

— О’кей, о’кей, я тебе верю! — Кэши пожала плечами, вскидывая руки с видом поражения. — Старые добрые скользкие черви… это так приятно, когда они… — она потянулась вперед и быстро скользнула руками вверх-вниз по обнаженным рукам Гиллы, — ползают по тебе! — И она засмеялась своим идеальным смехом, звучавшим словно маленькие колокольчики.

Гилла вдруг обнаружила, что тоже смеется.

— Ну, так она говорит!

— Ладно, ладно. Что еще она говорит?

Сначала Гилла не ответила. Она была слишком занята освобождением волос от косичек, взбивая их руками обратно в курчавое черное облако.

— Я прямо так пойду на вечеринку, ладно? Я соберу их сзади банданой — и пусть они торчат. Так проще всего. Я никогда не буду выглядеть как ты, Кэши. Уже никогда.

В старших классах все, кто тусовался вместе, выглядели похожими друг на друга. Худенькие гламурные девочки тусовались с худенькими гламурными девочками. Готы зависали за школой и делились друг с другом сигаретами с гвоздикой и черной помадой. А толстые девочки тяжело переваливались под ручку с такими же толстыми девочками. Сколько еще Кэши будет с ней близка?

Отворачиваясь, чтобы не видеть свое вспухшее, словно беременное, тело в зеркале, она осмелилась взглянуть на подругу. Кэши покусывала нижнюю губу с сокрушенным видом.

— Прости, — сказала она. — Я не должна была смеяться над тобой.

— Все в порядке.

Гилла достала из ящика ватный шарик, окунула в холодный крем, начала стирать с лица косметику. Она решила оставить только подводку на глазах. По крайней мере у нее красивые глаза, большие, карие и искрящиеся. Она пробормотала, почти про себя, неизвестно даже, слышала ли ее Кэши:

— Она говорит, что ей нравится тянуться вверх и расти навстречу свету.

Однажды она отправилась покататься…

— Пока, мам!

Гилла и Кэши выскочили из дома через переднюю дверь.

Гилла закрыла ее за собой, остановилась на пороге, сделала глубокий вдох и повернулась лицом к вишне.

Добрая половина веток была мертва, а оставшиеся были корявыми и уродливыми, словно издевались над пышным весенним убранством новых зеленых листьев. Вишня, скрючившись, торчала в саду словно пугало, прямо посередине, между домом и тротуаром, и путь к тротуару был довольно далеким. Им придется почти весь его пройти под цепкими ветвями дерева.

Солнце медленно садилось, заливая все вокруг мягким оранжевым светом. Ночер, как говорил папа, — время между двумя мирами, между днем и ночью, время, когда может произойти что угодно. Обычно это было любимое время Гиллы. Сегодня же она сердито посмотрела на дерево и сказала Кэши:

— Мама говорит, что раньше на деревьях жили женщины.

— Что, типа как в домике на дереве? Твоя мама говорит очень странные вещи, Гилла.

— Нет. Они были древесными духами. И умирали вместе с деревом.

— Ну, тогда дух вишни почти мертвый и не сможет причинить тебе вреда. Тебе придется пройти мимо него, чтобы попасть на улицу, и я знаю, что ты хочешь попасть на эту вечеринку, так что держи мою руку и пошли.

Гилла крепко ухватилась за сильную, уверенную руку подруги и почувствовала липкую влажность своей собственной вспотевшей ладони.

— Ладно, — сказала Кэши, — на счет «три»: бежим прямо к тротуару, договорились? Раз, два, три!

И они побежали, визжа и хихикая.

Гилла бежала в своих новых туфлях на танкетке — высокие каблуки ей не разрешали носить. Она посмотрела в сторону Кэши — та бежала изящно и игриво. И грудь у нее не подпрыгивала.

Гилла нацепила широчайшую улыбку, взвизгнула преувеличенно громко, показывая миру, как ей весело, и поскакала к улице. Поравнявшись с деревом, она почувствовала, как что-то легко, почти неощутимо стукнуло ее по голове. Сразу выяснить, что это было, она не могла, потому что руками помогала себе удерживать равновесие. Отчаянно хохоча от этого веселья-веселья-веселья, она понеслась вперед.

Они благополучно добрались до тротуара.

Пытаясь восстановить дыхание, Кэши согнулась пополам. При всей ее внешней хрупкости у нее совершенно не было выносливости. А вот Гилла ходила в бассейн дважды в неделю и была членом волейбольной команды — от этой маленькой пробежки она едва разрумянилась и совсем не устала.

Она начала искать в волосах то, что в них упало.

Это было гладким и круглым. И с веточкой. Вишенка.

Гилла вытащила ее из собственных волос и внимательно осмотрела — эту идеальную вишенку. Вишня? Так рано?! Ведь Гилла могла поклясться, что дерево еще даже не цвело.

— Ха! — крикнула она победоносно старому волшебному дереву и махнула в его сторону вишней. — Предложение мира? То есть ты признаешь поражение, да? — От радости, что дерево проиграло, она даже забыла, кто там кого съел в той жуткой истории. — Ну, короче, ты не можешь меня съесть, потому что я съем ТЕБЯ! — И она закинула вишенку в рот.

Первая вишня в этом году. И очень вкусная!

Чувствительный толчок в плечо заставил ее поперхнуться.

— Эй, детка, — услышала она голос Фостера. — Отлично выглядишь! И ты, конечно, тоже, Кэши.

Гилла не ответила.

Она в ужасе прижимала руки ко рту, выпучив глаза.

Фостер, этот глупый толстяк Фостер с блестящими глазами и в своей слишком мешковатой рубашке, нежно взял ее за то же плечо, по которому так небрежно хлопнул несколько мгновений назад.

— Ты в порядке, Гилла?

У Кэши тоже был обеспокоенный взгляд.

Гилла сглотнула. Откашлялась.

— Проклятье, Фостер! Из-за тебя я ее проглотила!

Видя, что она в порядке, Фостер расплылся в своей дурацкой улыбке.

— А ты знаешь, что Роджер говорит про девочек, которые глотают? — произнес он гадким голосом.

— Да блин, чувак, из-за тебя я проглотила вишневую косточку!

О боже, что же теперь будет?

— Уу, как страшно, — сказал Фостер. — Теперь в тебе вырастет вишневое дерево, и тогда тебе придется несла-а-адко! — он карикатурно пошевелил скрюченными пальцами перед лицом Гиллы и состроил рожу.

Кэши рассмеялась.

Гилла тоже.

Она легко шлепнула Фостера по руке.

Ну да, это было просто старое дерево.

— Пошли уже на эту вечеринку, — сказала она.

Они взяли велосипеды из гаража ее родителей. Крутить педали в такой обуви было задачей не из простых, но Гилла хотя бы была в штанах в отличие от Кэши, которая, казалось, в совершенстве овладела искусством катания на велосипеде в узкой юбке с целомудренно сведенными коленями — она всегда и во всем достигала совершенства, особенно в том, что касалось ее внешнего вида.

Гилла изо всех сил старалась держаться прямо и не упасть с велосипеда.

— Не могу дождаться, когда наконец получу права, — пожаловалась Кэши. — Я вся взмокла. Мне придется заново краситься, когда мы доберемся до Патрисии.

Она сидела на своем велосипеде, как принцесса в карете, и ни Гилле, ни Фостеру не удавалось убедить ее двигаться хоть чуть-чуть быстрее, чем ползком. Гилла могла бы поклясться, что, если бы у Кэши была такая возможность, она ехала бы сейчас на велосипеде, как в дамском седле для верховой езды, — то есть боком.

По дороге они спорили, каким видом кобры является гамадриада. Гилла была совершенно уверена, что у гамадриад есть капюшоны, которые они могут раздувать прямо за головой.

А сама она пыталась не обращать внимания на неприятные ощущения на задней стороне шеи — от поездки она вся вспотела, волосы там приклеились к коже, и это было довольно мерзко.

Однажды она отправилась покататься на тигре…

Они издалека услышали музыку, доносившуюся из дома Патрисии. Прицепив свои велосипеды к забору, они направились внутрь.

Гилла незаметно потянула за нижний край блузки, пытаясь натянуть ее на бедра. Но Кэши знала ее слишком хорошо — ее глаза проследили за руками Гиллы, и она вздохнула.

— Хотелось бы мне иметь такую задницу, как у тебя, — заявила Кэши.

— Чего?! С ума сошла?!!

— Не, серьезно. Посмотри, как классно на тебе сидят штаны. А мои всегда грустно обвисают сзади.

Фостер хихикнул:

— Да, иногда я тоже мечтаю о такой заднице, как у Гиллы.

Гилла в замешательстве посмотрела на него.

Вообще-то она видела его в плавках, и ему было грех жаловаться: под его мешковатыми штанами прятался хороший зад, сильный и подтянутый.

Фостер сделал вид, что что-то сжимает в руках:

— Хотелось бы мне ее хорошенько пожамкать, такую теплую и плотненькую… ух…

Кэши присвистнула. Гилла потянулась и отвесила Фостеру тяжелый подзатыльник. Ухмыляясь, он пригнулся.

В дом все трое вошли, смеясь.

После прохлады весеннего воздуха снаружи от жары и яркого искусственного света внутри дома они испытали что-то вроде шока.

— Привет, ребята, — сказал отец Патрисии. — Добро пожаловать. Давайте мне ваши куртки и проходите в гостиную.

— Боже, — тихо шепнула Гилла Фостеру, когда они передавали ему свои куртки. — Ее предки не будут же здесь тусоваться? Будет такая скука!

В гостиной несколько их школьных друзей развалились на стульях и на полу, они улыбались и пили яркий красный пунш из пластиковых стаканчиков. Все вели себя максимально сдержанно и культурно — присутствие родителей сковывало и заставляло следить за каждым словом и движением.

— Скучно! — ткнула Гилла Фостера локтем, когда мистер Брайт отошел на достаточное расстояние. — Постарайся не слишком очевидно вожделеть Таню, ладно? Она весь семестр строила тебе глазки.

Он положил руку на сердце с деланым возмущением:

— Мне?!! Да ладно!

Махнув рукой, он отошел и стал здороваться с друзьями.

Мама Патрисии разносила маленькие пирожки на подносе. Она была в обтягивающих штанах, делавших ее зад больше, чем обычно, а когда она наклонялась, протягивая поднос, то даже через плотную ткань блузки было видно, что ее большая грудь не совсем влезает в бюстгальтер и нависает сверху.

О черт! Гилла же забыла проверить, как выглядит она сама в этой новой блузке! Так, ей срочно нужно в ванную — там небось уже все девчонки выстроились в очередь, чтобы поправить прическу, макияж, подтянуть колготки, подкрасить губы «натуральным» блеском.

Патрисия в своем коротком платье с цветочками выглядела хоть и слегка нелепо, но мило. Она улыбалась им и приветливо махала рукой. Гилла пригладила волосы, втянула живот и пошла к ней навстречу, стараясь не наступить на кого-нибудь из сидящих на полу.

Чья-то рука схватила ее за лодыжку:

— Эй, толстуха! Смотри, куда ставишь ноги. Ты же не хочешь наступить мне на ногу и сломать ее!

Гилла вспыхнула от смущения, попыталась освободить ногу из рук Роджера и чуть не потеряла равновесие. Она бы наверняка упала, если бы Кэши не поддержала ее.

Роджер хохотнул:

— Быстрый рост курса обычно ведет к падению, правда, Гилла?

Его дружки Карл и Хейгуд, развалившиеся рядом с ним, противно засмеялись.

Карл явно пытался заглянуть Кэши под юбку. Кэши одернула ее, натянула пониже на бедра, взглянула на него с презрением и отвернулась.

— Пошли, — шепнула она Гилле. — Лучше всего их просто игнорировать.

Вообще-то сложновато игнорировать их каждый день.

Гилла улыбнулась преувеличенно радостной улыбкой, обняла Патрисию и чмокнула ее в щечку.

— Мама с папой скоро уйдут, — шепнула им Патрисия. — Они обещали.

— Хорошо бы, — сказала Кэши.

— Я понимаю! — простонала Патрисия. — Вот охота им меня так позорить!.. — И она отошла поприветствовать новоприбывших.

Гилла уселась рядом с Кэши на диван, стараясь найти позу, в которой живот не слишком выпирал, и сосредоточиться на дурацкой светской беседе. А где Фостер? А, вон он, в углу. А рядом с ним, разумеется, Таня — слишком близко к нему, теребит свое ожерелье и с улыбкой смотрит ему прямо в глаза. И Фостер улыбается своей этой «ах, я такой душка!» улыбкой.

Вошел мистер Брайт с напитками на подносе. Он чмокнул свою задастую жену в губы, проходя мимо нее, потом обернулся и посмотрел ей вслед, хотя она уже повернулась к нему спиной. На лице его играла довольная улыбка, он был похож на кота, лизнувшего сметану.

«Ты хотя бы меньше ее!»

Что ж, слава богу, Гилла действительно была меньше. На то, чтобы достигнуть размеров миссис Брайт, ей нужно было еще минимум пару лет. Это если не повезет… а если повезет — то гораздо больше.

Стоп.

Откуда взялось это «меньше ее»? Кто это сказал?

Гилла взяла стакан пунша с подноса мистера Брайта и поднесла к губам, искренне пытаясь заинтересоваться темой беседы Джахары и Кэши о том, какое золото для цепочек лучше, белое или желтое.

— Мам… — просительно произнесла Патрисия из-за двери. — Пап…

Ее мама нервно рассмеялась:

— Да уходим, уходим. У тебя есть домашний телефон Хэмптонов?

— Ес-с-сть, мам, — прошипела Патрисия. — Идите уже, ладно? — Она схватила куртки из шкафа в прихожей, почти выталкивая их во входную дверь.

— Мы вернемся в два часа ночи! — крикнул ее отец через плечо.

Все притихли и замерли, пока не раздался прекрасный, долгожданный звук — шум заводящейся и уезжающей машины.

Фостер поднялся, вынул диск из магнитофона. Слава богу! Еще немного этой дурацкой попсы — и Гиллу бы стошнило. Фостер ухмыльнулся всем, достал другой диск из нагрудного кармана и вставил в проигрыватель. Заиграл джангл, и начались танцы. Патрисия выключила свет везде, кроме коридора.

А Гилла захотела в туалет.

Это значило, что ей снова придется идти мимо Роджера.

Но вариантов не было — ей надо было еще раз проверить блузку. Просто надо держаться подальше от Роджера и его вечно везде лезущих рук. Гилла встала и одернула блузку, стараясь прикрыть ею задницу.

«Да расправь же ты плечи. Тянись вверх, ты же сильная!»

Странно… С каких это пор Гилла начала говорить сама с собой?

Впрочем, совет был хороший. Гилла поправила волосы, выпрямилась и пошла в сторону ванной со всем достоинством, на которое только была способна.

Роджер и Гилла первыми в классе вошли в пубертат.

У Роджера вдруг прорезался скрипучий бас, а его плечи, грудь и руки налились мускулами. За последние несколько месяцев он, казалось, вырос на целый фут. Он теперь ходил вечно расслабленной походочкой и всегда громко высказывал свое мнение обо всем, причем чем более оскорбительным оно было, тем лучше.

Гилла бросила на него осторожный взгляд. В одной ручище у него была салфетка, на которую он положил три пирожка, два больших куска шоколадного торта и пару кусков ветчины. Он запихивал еду в рот, громко бахвалясь чем-то перед своими дружками, и, казалось, даже не понимал, что жует и глотает. Видимо, чтобы растить такое тело, его нужно было много кормить. Однако же нельзя было не признать, что он красив: у него было широкое детское лицо с пухлыми губами красивой формы и начавшим пробиваться пушком. Почти все в школе мечтали потусоваться около него в надежде, что он обратит на них внимание, — так зачем ему тратить время на то, чтобы портить жизнь ей, Гилле?

Ой!

Не стоило даже думать об этом, потому что теперь он заметил, что она на него смотрит. Он поймал и удержал ее взгляд и, все еще глядя на нее, наклонился и сказал что-то тем, кто его окружал.

Они покатились со смеху.

— Да ладно! Правда, что ли? — спросила Кларисса своим высоким голосом.

Гилла втянула голову в плечи и выскочила из комнаты. Она бегом взлетела по лестнице на второй этаж, в ванную, заперлась и долго сидела там, набираясь решимости, чтобы снова выйти к людям.

Открыв дверь и выйдя в коридор, она увидела Клариссу.

— Ванная свободна, — сказала Гилла.

— Ты правда позволяешь им делать это?

— Что? — Гилла непонимающе посмотрела на Клариссу: у той щеки горели от возбуждения, а на лице было написано любопытство.

— Роджер нам рассказал, как ты позволила ему пососать твою… — Кларисса закусила нижнюю губу, щеки порозовели еще больше. — А потом и Хейгуду тоже. Ты не чувствуешь себя последней шлюхой?

— Но я не…

— О, да брось, Гилла. Мы все видели, как ты смотришь на Роджера!

«Лжец! Как его только земля носит?!»

Эта мысль отчетливо пронеслась у Гиллы в голове — как будто кто-то шепнул ей это на ухо.

— Знаешь, — продолжала Кларисса, — ведь ты даже вполне симпатичная! Просто надо похудеть немножко — и тогда тебе не придется так бросаться на всех этих парней.

Гилла почувствовала, как лицо у нее пылает, а рот наполняется слюной. Она вдруг очень остро и отчетливо начала чувствовать какие-то незначительные на первый взгляд мелочи: как бюстгальтер впивается в ее кожу там, где пытается сдержать ее большую, тяжелую грудь… как вишневая косточка скользит по ее гортани… жесткие волосы, прилипающие к шее и свисающие на уши…

Она открыла рот, но ничего не сказала.

— Ты ему даже не нравишься, понимаешь! — самодовольно и с деланым сочувствием улыбнулась ей Кларисса и не спеша отправилась в ванную.

Гилла не могла оставаться больше здесь и ждать, когда Кларисса освободит ванную и можно будет снова там спрятаться. На своих нелепых каблуках она протопала вниз по лестнице, как слон, ее мысли смешались в кучу. Спустившись, она не пошла в гостиную, откуда доносились звуки музыки и взрывы смеха, а толкнула входную дверь.

Снаружи было даже темнее, чем она ожидала, хотя на крыльце горел свет.

Фостер стоял, облокотившись на перила, и с кем-то шептался.

Таня, дрожа в легком летнем платьице, смотрела на Фостера широко распахнутыми глазами, ловя каждое его слово.

— А потом, — сказал Фостер, жестикулируя своими длинными руками, — я отобрал у него мяч и… — Он обернулся и увидел Гиллу. — Эй, детка, как дела? С тобой все в порядке?

Таня посмотрела на нее, как на страхового агента, прервавшего их ужин.

— Слушай, Фостер, — с запинкой проговорила Гилла. — Что такое клевета?

— Что? — Он выпрямился, вид у него стал встревоженный. — Извини, Таня, ладно?

— Конечно, — надулась Таня и ушла внутрь.

Гиллу трясло — от холода? Или изнутри?

«Лжец! Он не имел права!»

Фостер снова спросил:

— Как ты?

— Клевета. Что это такое? — повторила она.

— Не знаю. А что?

— Я думаю, что это ложь, очень плохая…

«Он негодяй, и его подхалимы тоже негодяи… Обнаружив змеиное гнездо — разве не надо уничтожить его?!»

— Я просто об этом подумала, понимаешь?

Мысли метались у нее в голове со скоростью урагана.

«Разве можно такое простить?!»

Фостер подошел и положил руку ей на плечо, глядя в глаза:

— Гилла, кто клевещет? На кого? Ты можешь объяснить мне, что происходит?

Ощущение его теплой ладони на плече слегка привело ее в чувство.

— Черт, да тут холодно!

С лицом Фостера происходили какие-то странные и забавные метаморфозы — он явно боролся с собой, а потом распахнул объятия:

— Давай! Иди сюда! — сказал он.

Моргнув от удивления, Гилла сделала шаг в его объятия.

И почти сразу перестала дрожать. Они постояли так несколько секунд, во время которых Гилла думала: «Что это?» Должна ли она тоже его обнять? Они по-прежнему друзья? Он просто пытается ее согреть, потому что она замерзла? Или… или она ему нравится?

Ну конечно, она ему нравилась, ведь он почти каждый день тусовался с ней и Кэши во время обеда в школе. Парни постоянно подкалывали его за это. Но нравилась ли она ему в «этом» смысле? И нравился ли он ей?

Что ей теперь делать?

И что, кстати, насчет этого странного внутреннего голоса, который вдруг появился у нее?

— Гилла?

— Да?

— Можешь теперь слезть с моей ноги?

Гилла засмеялась и почувствовала по рту легкий привкус вишни.

Она сошла с несчастной ноги Фостера и прижалась головой к его плечу, хихикая.

— Ох, Фостер. Почему ты просто не сказал, что тебе больно?

Фостер тоже хихикал высоким от смущения голосом.

— Честно говоря… я не знал, как себя ведут в таких ситуациях… не знал, что сказать или сделать… ну все такое.

— Я тоже.

— Не то чтобы я многих девочек так обнимал. В смысле…

Теперь Гилла отступила, чтобы получше его видеть:

— Серьезно? А как насчет Тани?

Он выглядел смущенным и слегка мрачным.

— Готов поспорить, ей бы это точно понравилось. Она милая, правда? Только…

— Только что? — Гилла села на перила рядом с Фостером.

— Она как губка. Я говорю и говорю, а она просто впитывает все это. Она не говорит ничего интересного в ответ, не рассказывает мне о том, чем занимается, — она просто хочет, чтобы я ее развлекал. Сания тоже была такой, и Кристен. — Он имел в виду пару своих недолгих школьных романов. — Знаешь, мне нравятся девочки. Очень. Мне просто хочется такую, у которой в голове будут мозги. У вас с Кэши более широкие интересы. С вами веселее тусоваться.

— И?.. — сказала Гилла, гадая, что он имеет в виду.

— И что?

— И тебе, значит, нравится Кэши?

Гилла запнулась при имени подруги, потому что на самом деле думала: «А как насчет меня?»

А сама она рассматривала ли Фостера когда-нибудь с этой точки зрения?

— О, глядите-ка, — манерно протянул чересчур знакомый голос. — Гомик и жиртрест.

Роджер, Карл и Хейгуд с гомоном вывалились из дома. Хейгуд заржал. Гилла оцепенела.

— Да хватит уже, Роджер, — протянул Фостер в ответ, лениво развалившись на перилах. — Это старо. Каждый раз, когда тебе нечего сказать — что, друг мой, случается довольно часто! — ты называешь кого-нибудь гомиком.

Хейгуд и Карл, неуверенно ухмыляясь, переводили взгляд с Роджера на Фостера и обратно, не зная, как реагировать на этот неожиданный отпор.

Фостер же, насмешливо улыбаясь, задумчиво прижал палец к подбородку:

— Ты когда-нибудь слышал, чтобы горшок называл чайник грязным?

Карл и Хейгуд покатились со смеху.

А Роджер зарычал — только так можно было описать звук, исходивший из его рта.

Карл и Фостер соприкоснулись кулаками.

— Отличная шутка, братан! — воскликнул Карл.

Фостер улыбнулся ему. Но Роджер протолкнулся вперед, отодвинув Карла в сторону, и встал лицом к лицу с Фостером, сложив руки на груди, как будто стараясь отделить себя от него.

Он зло смотрел на Фостера, а тот расслабленно прислонился к перилам, самодовольно улыбаясь и глядя Роджеру прямо в глаза.

— И да, да, ты знаешь, что у нас у обоих уродливейшие матери, так что эта шутка тоже не покатит. Это правда, братан, ты же знаешь.

Еще до того, как он закончил говорить, Хейгуд и Карл взорвались смехом. И тут, к изумлению Гиллы, губы Роджера дрогнули. Он улыбнулся, шлепнул Фостера по спине, пожал ему руку.

— Лан, братан, лан, — признал Роджер. — Застебал.

Фостер оскалился, дурашливо стукнул Роджера в плечо.

— Мы идем за дом покурить, — сказал Хейгуд. — Идешь, Фостер?

— Да, чувак. Гилла, потом увидимся, да?

Они шли вчетвером, Роджер слегка позади. Прямо около угла Роджер обернулся к Гилле, сложил губы бантиком и беззвучно чмокнул в ее сторону. И они скрылись из виду.

Гилла осталась одна. Она снова замерзла, поэтому обняла себя руками и поспешила внутрь.

В доме было темно, не считая пары свечей около магнитофона. Кто-то передвинул туда же стол с едой, чтобы освободить место, и желающие танцевали прямо в центре гостиной. Среди них были Кларисса и Джим. Кларисса извивалась, стараясь выглядеть круто и сексуально, но она даже не понимала, что не попадает в ритм.

— Рок-н-ролл жив, — прошептала Гилла.

Телевизор был включен, хотя звука не было слышно из-за музыки. Несколько человек валялись на полу вокруг него, наблюдая, как худенькая блондинка с легкостью и изяществом избивает плохих парней. Синие отблески от телевизора играли на их лицах как холодное пламя.

На всех диванах и креслах обнимались парочки.

Гилла попыталась найти силуэт Кэши, но было слишком темно, чтобы ее разглядеть. Она крутила головой, пока не обнаружила пустой одинокий стул, подошла и уселась на него, покачивая головой и постукивая ногой под музыку, делая вид, что отлично проводит время.

Никто не обращал на нее внимания.

Иногда она ненавидела вечеринки. Ей хотелось пойти и взять кусок этого шоколадно-ромового торта — он был ее любимым. Но тогда ведь все увидят, как она ест.

Гилла сгорбилась, чтобы не так выпирал живот, и уставилась в телевизор на другом конце комнаты. Канал уже сменили. Теперь это был какой-то старый фильм, девушки и юноши веселились на пляже. Девочки были одеты в жутко старомодные купальники, а прически у девочек — о мой бог! У одной из них была такая прикольная химия на голове, а еще она была чересчур коренастой, на вкус Гиллы, — непонятно, как она получила роль в этом фильме. На пляже в фильме начались танцы, и это были очень смешные танцы — наверно, что-то вроде шимми, хотя Гилла не очень хорошо представляла себе, что такое шимми. Ребята около телевизора начали тыкать пальцами в экран и смеяться.

Гилла услышала, как кто-то, кажется Хуссейн, произнес:

— Нет, я не переключу канал! Это Фрэнки Авалон и Анетт Фуничелло!

Да, Хуссейн всегда увлекался какой-то ерундой.

— Гилла, подвинь-ка свою задницу! Подвинься, говорю!

Это была Кэши, она намеревалась втиснуться на тот же стул. Гилла хихикнула и подвинулась — надо сказать, вдвоем на стуле было не очень-то удобно.

— Представляешь, — сказала Кэши возбужденно, — Реми только что пригласил меня на свидание!

Реми был очень красивый: он был как раз ростом с Кэши, когда она на каблуках, стройный, широкоплечий, с большими карими глазами, сильными руками и этаким характерным восточноафриканским лоском.

Ком, весь этот вечер стоявший в горле у Гиллы, стал как будто еще больше — а она точно проглотила эту чертову косточку?

Гилла старательно глотнула и расплылась в улыбке.

Но ей не пришлось неискренне радоваться за подругу, потому что в этот момент…

Они вернулись…

Вошел Роджер со своей бандой, они смеялись так громко, что их смех заглушал музыку. Фостер послал Гилле улыбку, от которой у нее почему-то ослабели ноги. Кэши с интересом посмотрела на нее, слегка улыбаясь.

Роджер, ухмыляясь, остановился перед телевизором. На экране та самая коренастая девушка и забавный парень в старомодных купальных костюмах и с дурацкими прическами играли в почтальона в телефонной будке с друзьями. В почтальона! Дурацкую детскую игру.

Они вернулись…

Они вернулись с прогулки…

Гилла не могла понять, как она дала втянуть себя в это.

Роджер схватил Клариссу, прижался к ее бедру своим и сообщил, что хочет играть в почтальона.

Все с готовностью подхватили эту идею, хотя глупее ее придумать было трудно. Тут же включили свет, девочки остались в гостиной, а парни спрятались по шкафам и укромным уголкам по всему дому.

Кларисса и Хуссейн вызвались быть почтальонами.

— Я почтальон! — заорал Хуссейн. — У меня письмо для Кэши! — Ему явно это доставляло огромное удовольствие — наверно, он специально стал почтальоном, чтобы избежать поцелуев с девочками. Гилла подозревала, что девочки вообще были не по его части.

— Это Реми! — прошептала Кэши и вскочила на ноги. — Я уверена, это Реми. — Она ослепительно улыбнулась Гилле и пошла за Хуссейном, чтобы «получить свое письмо» в каком-то шкафу или ванной и пообжиматься с ним.

Гилла сидела на твердом стуле сгорбившись и смотрела им вслед.

Она думала о том, как это странно: друзья Роджера наперегонки бросаются делать все, что он скажет. А еще она пыталась понять, откуда знает слово «подобострастный», которое вдруг пришло ей в голову.

Этот голос в ее голове… он уже не казался чужим — он был ее собственным. Но он знал слова, которых она никогда не слышала, и ощущения, которые она никогда не испытывала, — например, что ты чувствуешь, раскрывая листья навстречу солнечному свету… и каким пустым становится все вокруг, когда умирает твоя сестра, а ее кору и древесину разрубают на части, чтобы сделать корабли или дрова.

— Это какое-то безумие, — пробормотала она себе под нос.

— Я почтальон! — прощебетала Кларисса. Ее глаза сверкали, лицо разрумянилось. Ага, можно поспорить — она уже пригубила несколько писем.

Пригубила. Еще одно странное слово.

— Письмо для Гиллы! — сказала Кларисса.

Сердце Гиллы застучало как топор, рубящий дерево.

Она встала:

— Что?

Кларисса ухмыльнулась ей.

— Письмо для тебя, горячая штучка. Ты идешь или нет? — И она пошла куда-то в глубину дома мистера и миссис Брайт.

Кто это мог быть? Кто хотел ее поцеловать?

Гилла почувствовала клейкие бисеринки пота под глазами. Может, Реми? Нет-нет. Ему нравится Кэши. А может… пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет… может, Фостер?

Кларисса вела по извилистому коридору.

Они прошли мимо шкафа в прихожей. Изнутри раздавалось приглушенное хихиканье и какие-то шлепки.

— Нет, погоди, — пробормотал мужской голос. — Дай мне его снять.

Потом они прошли мимо ванной. Доносившиеся из-за двери смешки принадлежали явно двум девушкам.

— Нет времени сочнее и слаще весенней вакханалии, — услышала Гилла собственный голос.

Кларисса даже не оглянулась.

— Какая же ты все-таки странная, — сказала она через плечо.

Они прошли мимо закрытой двери в спальню и подошли к другой двери, тоже закрытой. Но Кларисса просто распахнула ее и заорала:

— Почта!

Извивающиеся на постели тела принадлежали Патрисии и Хейгуду. Гилла не знала, куда деть глаза. Слава богу, они все-таки были одеты — хотя бы частично. Патрисия выглянула из подмышки Хейгуда со смущенной улыбкой:

— Ребята, блин, у меня тут интимный деньрожденческий момент!

— Сожалею, — сказала Кларисса без всякого намека на сожаление в голосе, — но у Гиллы свидание. — Она ткнула пальцем в сторону гардеробной. — При-и-ятно повеселиться, Гиллашка-милашка, — протянула она, и Хейгуд фыркнул от смеха.

Гилла похолодела.

— Кто там внутри? — спросила она Клариссу.

— Тебе понравится, — прощебетала Кларисса. — Специальное угощение. — Она развернулась на каблуках и направилась к двери в спальню, крича: «Кто вызывал почтальона?»

— Ты в порядке, Гилла? — спросила Патрисия. Она выглядела встревоженной.

— Ага, все хорошо. Кто там?

Патрисия улыбнулась:

— В этом вся суть игры: не знать.

Хейгуд просто раздраженно посмотрел на нее. Гилла состроила ему рожу.

— Иди повеселись, — сказала Патрисия. — Если тебе понадобится помощь, сразу зови нас, ладно?

— Ладно. — Гилла осталась там, где стояла, а Патрисия и Хейгуд снова начали целоваться, не обращая на нее внимания.

Она могла вернуться в гостиную. Ей не обязательно было делать это. Но… кто там?

Гилла вспомнила ощущение, которое испытала в объятиях Фостера, вспомнила тепло, шедшее от его рук… и вдруг поняла, что идет к двери гардеробной. Она открыла дверь и, подслеповато щурясь, попыталась разглядеть, кто там внутри.

Чья-то рука втащила ее внутрь.

Леди была внутри…

Вешалки, как ветки, в темноте цеплялись за волосы Гиллы. Двигаться здесь, в гардеробной, было почти невозможно из-за навешанной одежды. Чье-то тяжелое тело навалилось на нее, прижимая спиной к стене. Ничего не видя, Гилла вытянула руки и на ощупь попыталась определить, кто это. Сильные руки начали шарить по ее телу, по груди, животу…

— Жиртрест…

Роджер!

Гилла зашипела, пытаясь сбросить его с себя. Но он был так силен! Он навалился на нее, прижался губами к ее губам — и самое ужасное было то, что Гилле не противно.

Не в силах ничего сделать, она резко отвернула лицо. Из-за этого его губы оказались прямо около ее уха. Обдав ее влажным теплом своего дыхания, он прошептал:

— Ты же знаешь, что хочешь этого, Гилла. Брось. Просто расслабься.

Слова проникали ей прямо в мозг.

Он засмеялся, и смех его звучал издевательски.

И улыбка играла на лице…

Гилла почувствовала, как волосы на шее у нее встают дыбом.

Она пихнула Роджера, пытаясь ударить ногой в пах, но он просто развел ее ноги в стороны коленом и рассмеялся:

— Детка, ты же понимаешь, что только так толстухе вроде тебя может что-то обломиться. Ты же знаешь это сама.

Гилла знала.

Она годилась только на это.

Слишком полные бедра… Но разве не должна ветвь быть сильной, чтобы удерживать вес плодов?

Слишком круглый живот… Но разве должны быть плоды дерева скудными и сухими?

Слишком густые и пушистые волосы… Но разве не должно быть здоровое дерево плотно укрыто листвой?

Слова, ее собственные слова, кружились и кружились в голове.

Что? Что еще?

«Только это: борись с теми, кто позволяет себе обращаться с тобой бесцеремонно и неуважительно. Не важно, выиграешь ты или проиграешь, — ты должна бороться».

Во рту Гиллы снова появился вкус летней вишни.

А ведь Кэши завидовала ее формам, ее силе.

У Гиллы закололо в задней части шеи, и это ощущение распространялось вниз по спине. Она собрала все из своего центра, из этого мускулистого, раздутого живота — и ударила Роджера локтем в солнечное сплетение.

— Нет! — прорычала она, чувствуя, какое горячее у нее дыхание.

Роджер поперхнулся и повалился на противоположную стену, стекая по ней на землю бесформенной, бескостной массой. Гилла опустилась на четвереньки, твердо опираясь на все конечности. Пальцы ее ног и рук изогнулись, и она не удивилась, чувствуя, как ее конечности превращаются в четыре узловатых отростка, выгнутых назад и твердых как дерево. На этих отростках вспухли когти — она нетерпеливо и с удовольствием поклацала ими по полу.

— О боже, — простонал Роджер. Он попытался подтянуть ноги к телу, стараясь держаться подальше от нее. — Гилла, что за чертовщина? Это вообще ты?

«Фостеру нравится обнимать меня. Он считает меня красивой».

Эта мысль пронеслась в ее мозгу щекочущей волной — наверно, это она покрыла Гиллу чешуей с ног до головы. Посмотрев на свои новые драконьи ноги, она увидела, как красиво мерцает эта чешуя, отдавая вишнево-красным. Ударом своего нового прекрасного хвоста она отправила одежду и вешалки в воздух.

Роджер заскулил:

— Прости меня, прости!

Проверяя свои неровные, ветвистые конечности, Гилла ради эксперимента сделала шаг к Роджеру. Тот начал всхлипывать.

«Ну а ты? — спросил глубокий, какой-то фруктовый голос в ее голове. — Что ты скажешь о себе? Кто ты? Что ты? Какая ты?»

Гилла задумалась, облизывая губы.

Роджер сильно пах мясом.

— Я думаю, что я то, что нравится во мне Кэши и Фостеру. Я хороший друг.

— Да.

— Я симпатичная. Нет, я красивая.

— Да.

— Меня приятно обнимать.

— Да.

— Я умею здорово крутить педали велосипеда.

— Да.

— Я бегаю быстрее ветра.

— Да.

— Я умею пользоваться своими мозгами и пользуюсь ими… ну иногда.

— Да (на этот раз в голосе сквозит улыбка).

— Я умею пользоваться своими легкими.

— Да!

Гилла сделала глубокий вдох, глотнув затхлый воздух шкафа и крепкий запах вспотевшего от страха Роджера. От вдоха ее грудь скрипнула, как высокое дерево на ветру, и она почувствовала, как ее ребра раскрываются, словно крылья летучей мыши. Они заполнили оставшееся в шкафу место до отказа.

— Пожалуйста, — шептал Роджер. — Пожалуйста!

— Эй, Родж? — позвал Хейгуд. — Ты, должно быть, отлично проводишь там время, если просишь еще!

— Пожалуйста, что? — прорычала Гилла.

У основания ее шеи, там, где волосы прилипали обычно, когда ей было жарко, раскрылся капюшон гамадриады. Она выдохнула горячий ветер. Ее дыхание пахло вишневым пирогом — и это почему-то заставило ее рассмеяться.

Про Роджера такого сказать было нельзя, но она точно отлично проводила время!

Ее смех вырывался наружу маленькими сгустками огня. Один из них поджег край свитера Роджера.

— Пожалуйста, нет! — закричал он, сбивая пламя руками. — Господи, Гилла, остановись!

Из-за двери донесся встревоженный голос Патрисии.

— Мне не нравится, как это звучит, — сказала она Хейгуду. — Эй, Джил? — крикнула она. — Ты там в порядке?

Роджер вскочил на ноги.

— Да при чем тут, в порядке ли Гилла?! Нашла о чем спрашивать! Вытащите меня отсюда! Она превратилась в какого-то монстра! — И он забарабанил изнутри в двери гардеробной.

Висевшее на вешалке чье-то платье из полиэстера начало обугливаться. Невелика беда — Гилла затушила его крылом. Но в гардеробной становилось тесно, а Хейгуд и Патрисия отчаянно дергали дверь, пытаясь ее открыть.

Гилла повернула голову к двери.

Роджер скрючился около нее в жалкой позе — Гилла не обратила на него никакого внимания. Она распахнула дверь и вышла наружу.

Роджер тут же бросился бежать, отталкивая ее в сторону:

— О боже, Хейгуд, убери ее от меня!

На Хейгуде не было майки, ширинка на джинсах не была до конца застегнута, а губы распухли. Он подозрительно всматривался в Гиллу.

— Почему? — спросил он Роджера недоумевающе. — Что она такого сделала?

Патрисия все еще поправляла платье, прическа ее была в полном беспорядке.

— Да, — повернулась она к Роджеру, — в чем проблема? Ты ведь ее не обижал? — И она положила руку на чешуйчатое левое плечо Гиллы. — Ты в порядке, детка?

Что происходит? Почему они не боятся?!

— Хм… — ответила Гилла, — я не знаю. Как я выгляжу?

Патрисия подняла брови.

— Как всегда, — сказала она, и в этот момент в комнату вбежали Кэши и Фостер.

— Мы слышали крики, — заговорила Кэши, переводя дыхание. — Что случилось? Роджер, ты опять допекал Гиллу?

Фостер взял лапу Гиллы:

— Он обманом заманил тебя в гардеробную?

— Вы тут все с ума посходили? — Роджер почти визжал. — Вы что, не видите? Она же какой-то дракон или что-то подобное!

Это была последняя капля.

Гилла засмеялась. Смех начинался где-то в животе и грубым хохотом вырывался из ее пасти. К счастью, в этот раз пламени не было, — к счастью, потому что Гилла не знала, сможет ли им управлять.

Она так сильно смеялась, что проглоченная вишневая косточка поднялась назад и снова оказалась у нее во рту.

— Тьфу, — сказала она, сплевывая косточку в руку.

В свою руку. В свою обычную, человеческую руку.

Она снова стала нормальной. Собой.

Гилла улыбнулась Роджеру, а тот вытаращил глаза.

— Как ты это делаешь? — спросил он растерянно.

Гилла его проигнорировала.

В комнате начали собираться ребята со всего дома, чтобы посмотреть, из-за чего вся шумиха.

— Да, он меня обманул, — сказала Гилла так, чтобы все слышали. — Роджер обманом заманил меня в гардеробную, а потом засунул руку мне в лифчик и не только. Хотя я этого не хотела.

— Что за отморозок, — пробормотал парень Клариссы Джим.

Фостер подошел к Роджеру, глядя на него в упор:

— Что с тобой не так, чувак?

Роджер выпятил грудь и попытался взглянуть на Фостера, но не мог встретиться с ним глазами и продолжал тайком бросать нервные взгляды на Гиллу поверх его головы.

Кларисса фыркнула:

— Подумаешь… Велика беда. Вы с ним и так все время этим занимаетесь.

«О, хватит уже этой некрасивой сплетни».

Странным образом казалось, будто тот внутренний голос теперь исходил из ладони Гиллы — из руки, в которой она сжимала вишневую косточку. Но он все ощущался так, будто это были ее собственные мысли.

Гилла с достоинством повернулась к Клариссе:

— Значит, ты не веришь, что Роджер это сделал?

Кларисса состроила гримасу отвращения:

— Я верю, что ты настолько жирна и отвратительна, что согласишься пойти с кем угодно, потому что никто тебя не захочет.

— Это нелогично, — сказала Кэши. — Как она согласится пойти с кем угодно, если ее никто не захочет?

— Я хочу ее, — сказал Фостер и, смутившись, посмотрел на Гиллу. Потом его лицо вспыхнуло. — Я имею в виду, я бы хотел, в смысле…

Никто не услышал конца предложения, потому что все громко рассмеялись. Кроме Роджера, Карла и Хейгуда.

Гилла обняла Фостера, все еще боясь, что неправильно его поняла. Но он обнял ее в ответ, крепко. Гилле стало тепло.

Фостер был таким глупеньким.

— Кларисса, — сказала Гилла, — если когда-нибудь с тобой случится что-то плохое и никто не будет верить в твою версию произошедшего, можешь рассказать мне. Потому что я знаю, каково это — когда на тебя клевещут.

Кларисса зарделась.

Роджер ругнулся и вышел из комнаты. Хейгуд и Карл последовали за ним.

Гилла посмотрела на вишневую косточку в своей ладони. Подумала. А потом положила ее в рот и вновь проглотила.

— Зачем ты это сделала? — спросил Фостер.

— Просто захотелось.

— В тебе же вырастет дерево! — поддразнил ее он.

Гилла хихикнула.

— Было бы неплохо. Эй, почтальон так и не принес мне настоящего письма. — Она кивнула в сторону гардеробной: — Ты не хочешь послать мне весточку?

Фостер с улыбкой склонил голову и взял ее за руку:

— С удовольствием.

И Гилла, улыбаясь, повела его к двери.

Они вернулись с прогулки.

Леди была внутри.

И улыбка играла на лице тигра.

Аврам Дэвидсон

И устрицами полные моря

Пер. С. Силаковой

Конечно, велосипеды отнюдь не сверхъестественные, да и существами их едва ли можно назвать. Скрепки для бумаг — тоже. И вроде бы владельцам веломагазина — героям рассказа, который написал блестящий новеллист Аврам Дэвидсон, — совершенно нечего бояться…

* * *

Когда в веломагазин F&O зашел немолодой мужчина в очках и костюме, Оскар сердечно поздоровался:

— Приветствую!

Но, присмотревшись к покупателю, нахмурил лоб, начал прищелкивать своими мясистыми пальцами.

— Послушайте, да я же вас знаю… Мистер… э-э-э… прямо на языке вертится, но никак… вот пропасть… — смущенно бормотал этот широкогрудый детина с ярко-рыжей шевелюрой.

— Конечно, знаете, — подтвердил посетитель. К его лацкану был прикреплена значок благотворительного клуба «Лайонс». — Помните, я купил у вас подростковый велосипед с тремя скоростями? Это для моей дочери. И мы с вами разговорились о том красном гоночном французском велосипеде, который дорабатывал ваш партнер…

Оскар стукнул своей ручищей по кассе, поднял голову и вытаращил глаза:

— Мистер Уотни!

Мистер Уотни лучезарно улыбнулся.

— Точно-точно, — продолжал Оскар. — Черт, как я только мог забыть?! А потом мы пошли в паб напротив и выпили по паре кружек. Как поживаете, мистер Уотни? Кстати, велосипед… он был английский, верно? Сто процентов, английский. Я думаю, вы им остались довольны, иначе вы бы давно ко мне зашли.

Мистер Уотни уверил Оскара, что велосипед отличный, просто отличный. А затем проговорил:

— Но, насколько я понимаю, кое-что изменилось. Теперь вы здесь один. Ваш партнер…

Оскар опустил глаза, выпятил нижнюю губу, кивнул:

— Вы, значит, слышали?.. Да, теперь я здесь один. Так-то вот. Уже больше трех месяцев.

* * *

Три месяца назад партнерству пришел конец, но разногласия наметились намного раньше. Ферд любил книги, долгоиграющие грампластинки и разговоры о высоком, а Оскар — пиво, боулинг и женщин. Причем женщин он любил самых разных. И в любую удобную минуту.

Магазин находился около парка и неплохо зарабатывал на дополнительной услуге — велопрокате для тех, кто приезжал на пикник. Если женщина была достаточно взрослой, чтобы именоваться девушкой, или недостаточно пожилой, чтобы считаться старушкой, и занимала любое место в этом возрастном промежутке, Оскар спрашивал:

— Ну, какие ощущения от агрегата? Приятные?

— Э-э-э… Наверно, да.

Оскар брался за руль другого велосипеда и говорил:

— Давайте я вас немножко провожу: надо же убедиться, что все хорошо. Ферд, я сейчас.

Ферд всегда удрученно кивал. Он знал, что Оскар вернется, но не «сейчас». Вернется и скажет:

— Надеюсь, в магазине у тебя дела идут не хуже, чем у меня в парке.

— Ты меня все время бросаешь здесь одного, — ворчал Ферд.

А Оскар обычно взрывался:

— Ну ладно, в следующий раз давай ты свалишь, бросишь меня здесь одного! Вот увидишь, стану ли я обижаться на то, что ты немножко развлекся…

Но он, естественно, знал, что Ферд — долговязый, тощий, с глазами навыкате — никуда ни с кем не свалит.

— Давай, тебе понравится, — убеждал его Оскар, похлопывая по груди. — Волосы на груди вырастут.

Ферд бурчал, что грудь у него и так волосатая. И украдкой косился на свои предплечья, густо покрытые длинными черными волосками, хотя плечи у него были белые и гладкие. Он так выглядел еще в школе, и над ним часто смеялись — обзывали Птенчиком. Они прекрасно знали, что это его огорчает, но обзывались все равно. «Как только могут люди, — недоумевал он тогда, да и сейчас тоже, — нарочно обижать человека, который не сделал им ничего плохого? Как такое возможно?»

Он все принимал близко к сердцу и волновался по пустякам. Постоянно.

— Коммунисты… — бурчал он и качал головой, уткнувшись в газету.

Оскар не отмалчивался — его совет, что делать с коммунистами, обычно выражался в двух простых словах.

Ферд беспокоился о смертной казни, стонал: «О, какой ужас, а если казнят невиновного?» Оскар говорил: «Ну, значит, ему не повезло». И добавлял: «Дай мне вон ту монтировку».

Ферд переживал даже из-за мелких неприятностей в жизни совершенно посторонних людей. Например, однажды в магазин зашла пара с тандемом, к которому было прикреплено детское сиденье. Они ничего не купили, просто подкачали колеса (за это в магазине денег не брали). Потом женщина решила сменить малышу пеленки, но одна булавка сломалась.

— Почему булавок никогда не найдешь? — причитала женщина, перерывая все сумки и карманы. — Вечно они куда-то пропадают.

Ферд промямлил что-то в знак сочувствия, пошел искать булавки, но, хотя он был уверен, что в кабинете они были, так ни одной и не нашел. И молодая семья так и укатила, завязав пеленку неуклюжим узлом.

За ленчем Ферд сказал:

— Нехорошо получается с этими булавками.

Оскар вонзил зубы в сандвич, откусил кусок, прожевал, проглотил. Ферд постоянно экспериментировал с сандвичами. Его любимый рецепт включал сливочный сыр, оливки, анчоусы и авокадо (все перемешать и слегка сдобрить майонезом). А вот Оскар всегда клал на хлеб одно и то же — розовое «мясо для ленча» из консервной банки.

— Наверно, тяжело это… с маленьким ребенком, — произнес Ферд, попробовав свой сандвич. — Не просто путешествовать, но и растить его.

— Да ладно, — пожал плечами Оскар, — в каждом квартале есть хозяйственные магазины, а если кто читать не умеет, догадается по вывеске.

— Хозяйственные? А, ты в том смысле, что там булавками торгуют.

— Ну да, булавками.

— Но… знаешь ли… это же правда… Если начнешь искать, булавок никогда нигде нету.

Оскар откупорил свое пиво, сделал первый глоток, подержал во рту.

— Ага! Зато вешалок для одежды всегда навалом. Хоть каждый месяц выкидывай. Через месяц открой тот же самый шкаф — а их опять полно. Знаешь что — придумай-ка на досуге машину, которая будет переделывать вешалки в булавки.

Ферд отрешенно кивнул:

— Ну, вообще-то на досуге я ремонтирую «француза»…

Гоночный велосипед был великолепный: легкий, с низким седлом, быстрый, красный, сверкающий. В его седле велосипедист чувствовал себя птицей. Но, как бы ни была хороша эта машина, Ферд знал, что может ее усовершенствовать. Он показывал ее всем, кто заходил в магазин. Но потом как-то потерял интерес…

Его новым хобби стала природа. Точнее, книги о природе. Как-то в магазин забрели из парка несколько мальчишек и с гордостью показали Ферду жестянки с изловленными ящерицами и жабами. После этого работа над красным «французом» застопорилась. Теперь Ферд тратил все свободное время на чтение книг по естествознанию.

— Мимикрия! — вскричал он, обращаясь к Оскару. — Мимикрия — это нечто!

Оскар заинтересованно поднял глаза от газеты, где читал раздел о боулинге:

— Я тут по телику пародиста видел, он Мэрилин Монро изображал. Вообще один в один!

Ферд раздраженно замотал головой:

— Я говорю о другой мимикрии. Я говорю о том, как насекомые и паукообразные меняют свою форму, притворяясь листьями, прутиками и тому подобным, чтобы их не съели птицы или другие насекомые.

Гримаса недоверия исказила пухлое лицо Оскара:

— Как это — форму меняют? Что ты мне тут рассказываешь?

— Нет-нет, правда. Но бывает и мимикрия ради агрессии: например, в Южной Африке живет черепаха, похожая на камень, и когда к ней подплывают рыбы, она их пожирает. А на Суматре есть один паук. Когда он лежит на спине, его легко принять за птичий помет. Он так на бабочек охотится.

Оскар скептически рассмеялся и снова уткнулся в статью о боулинге. Одна его рука ощупала карман рубашки, нырнула за пазуху, рассеянно поскребла рыжую чащу на груди, затем вынырнула, исчезла в кармане брюк.

— Где же карандаш? — буркнул Оскар, встал, пошел в тесный кабинет и начал выдвигать ящики.

И вдруг завопил:

— Эй!

Ферд вбежал в каморку:

— Что случилось?

Оскар указал на ящик:

— Помнишь, ты тогда мне все уши прожужжал, что булавок нету? Гляди: целый ящик, будь он неладен, набит доверху.

Ферд уставился на ящик, почесал затылок, слабо пискнул:

— Но я уверен, я и здесь посмотрел…

И тут из зала прозвучало мелодичное контральто:

— Есть здесь кто-нибудь?

Оскар тут же позабыл и про ящик, и про его содержимое, откликнулся:

— Иду-иду! — и выбежал в дверь.

Ферд последовал за ним.

Посреди магазина стояла девушка довольно плотного телосложения, с мускулистыми икрами и глубоким декольте. Она показывала на седло своего велосипеда и что-то говорила Оскару, а тот твердил: «Угу» — и глазел больше на нее, чем на велосипед.

— Его нужно сдвинуть назад, самую малость («угу»), видите? Мне просто нужен гаечный ключ («угу»). Я забыла сумку с инструментами, я такая дура.

Оскар машинально повторил: «Угу» — и тут же опомнился:

— Я починю, в одну секунду.

И хотя девушка уверяла, что справится сама, починил седло. Правда, не совсем в одну секунду. От денег он отказался. Разговор затягивал как мог.

— Ну что ж, спасибо вам, — сказала девушка. — Мне уже пора.

— Ну, какие теперь ощущения от агрегата? Приятные?

— Лучше не бывает. Спасибо…

— А знаете, я вас немножко провожу, просто чтобы…

Девушка засмеялась, и ее грудь заколыхалась от хохота, который почему-то напомнил Оскару о спелых грушах, падающих на землю:

— Ой, да разве вам за мной угнаться! У меня гоночный!

Ферд увидел, как взгляд Оскара метнулся в угол. Увидел и догадался, что у партнера на уме. Выступил вперед.

Но его вскрик: «Нет!» — утонул в громогласном заявлении Оскара:

— Мне кажется, этот гоночный догонит ваш в два счета!

Девушка звонко воскликнула: «Это мы еще посмотрим!» — и была такова.

Оскар, словно не замечая умоляюще протянутых рук Ферда, вскочил на «француза» и помчался вслед. Стоя в дверях магазина, Ферд смотрел, как две фигуры, низко пригнувшись в седле, въехали по аллее в парк. Когда они исчезли из виду, он, еле передвигая ноги, вернулся в магазин.

* * *

Оскар объявился только под вечер, весь потный, но сияющий. Он широко улыбался.

— Какая телочка! — он присвистнул, что-то показал жестами, засопел, точно выпуская пар из ноздрей. — Ну и денек! Просто полный вперед!

— Отдай велосипед, — потребовал Ферд.

— Отдам, конечно, — пробурчал Оскар, вручил партнеру велосипед и направился в душ. Ферд осмотрел машину. Красная эмаль была облеплена пылью. Грязные брызги, глина, обрывки сухих травинок — велосипед казался Ферду оскверненным. А ведь в его седле он когда-то чувствовал себя быстрокрылой птицей…

Оскар вышел из ванной, мокрый и довольный. Но затем испуганно вскрикнул и подбежал к Ферду.

— Не подходи, — проговорил Ферд, размахивая зажатым в руке ножом. Он резал покрышки, сиденье, чехол, снова и снова.

— Спятил, что ли? — завопил Оскар. — С ума сошел? Ферд, нет, не надо, Ферд…

Ферд выломал спицы и принялся сгибать их в дугу. Потом схватил самый увесистый молоток и начал колотить по раме, пока не искалечил ее до неузнаваемости. Но продолжал бить. Наконец, совсем запыхался.

— Ты не только псих, — прошипел Оскар, — ты еще и ревнивец поганый. Ну тебя к чертовой бабушке.

И ушел, тяжело топая.

Ферд, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, как деревенеет тело, запер магазин и побрел домой. Сегодня ему было не до чтения перед сном. Он выключил лампу и рухнул на кровать, но еще много часов лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к ночным шорохам. В голове копошились какие-то обжигающие, путаные мысли.

Много дней партнеры не разговаривали друг с другом — точнее, разговаривали только о работе, да и то о самом необходимом.

Обломки «француза» валялись на задворках магазина. Две недели ни Оскар, ни Ферд старались не выходить с черного хода. Не хотели видеть обломки.

Но вот однажды утром, когда Ферд вошел в магазин, Оскар кинулся к нему, изумленно мотая головой:

— Как… как тебе это удалось, Ферд? Черт подери, здорово сработано, мастерства у тебя не отнимешь… Значит, Ферд, ты больше на меня зла не держишь?

Ферд пожал ему руку:

— О господи, да конечно, не держу. О чем ты говоришь?

Оскар повел его на задворки. Там стоял красный гоночный велосипед, целый и невредимый. Ни вмятины, ни царапины. Эмаль сияла, как раньше. Ферд разинул рот. Присел на корточки, осмотрел велосипед. Все верно: это его собственная машина. Он узнал все переделки, все усовершенствования, которые внес в конструкцию.

Ферд медленно распрямился:

— Регенерация…

— Чего? — спросил Оскар и тут же добавил: — Эй, друган, да ты же белый как простыня. Ты что, ночь не спал? Пойдем присядем. И все равно не пойму, как тебе это удалось.

В магазине Ферд присел на стул. Облизал губы. Произнес:

— Оскар… выслушай меня…

— Ну?

— Оскар… Ты знаешь, что такое регенерация? Не знаешь? Послушай. Некоторые ящерицы… Если схватить их за хвост, хвост отламывается, а у ящерицы отрастает новый. Если омар теряет клешню, она регенерирует — отрастает новая. А некоторые черви… и гидры, и морские звезды… Разрежь их на части — и каждая часть отрастит себе все недостающее. Саламандры могут регенерировать потерянные лапы, и лягушки — тоже.

— Серьезно, Ферд? Ну ладно, согласен, природа — это жутко интересно. Но давай лучше про велосипед — как ты сумел привести его в полный порядок, а?

— Я к нему даже не прикасался. Он регенерировал. Как тритон. Или как омар.

Оскар призадумался. Пригнул голову, взглянул на Ферда снизу вверх, исподлобья:

— Ну, Ферд, ты… это… Послушай… А почему все сломанные велосипеды этого не делают?

— Это не простой велосипед. Я хочу сказать, на самом деле это вообще не велосипед. — Тут Ферд перехватил взгляд Оскара и завопил: — Я говорю тебе правду!

Услышав этот вопль, Оскар изменился в лице. Смотрел уже не озадаченно, а недоверчиво. Встал:

— Ну ладно, допустим, просто из спортивного интереса, что вся эта фигня про жучков-червячков, или кого ты там назвал, — чистая правда. Но они живые. А велосипед неживой.

И Оскар торжествующе взглянул на Ферда сверху вниз.

Ферд покачал ногой из стороны в сторону, уставился на свой ботинок:

— Кристаллы тоже неживые, но разбитый кристалл может регенерировать, если условия подходящие. Оскар, сходи посмотри, лежат ли булавки по-прежнему в ящике стола. Пожалуйста, Оскар…

Ферд сидел и прислушивался к звукам из кабинета. Оскар, бормоча, выдвигал ящики, рылся в них, с шумом задвигал обратно. Потом вернулся в зал.

— Пусто, — сказал он. — Ни одной не осталось. Как сказала та дамочка и ты за ней повторил: когда тебе нужны булавки, их никогда не найдешь. Они исчеза… Ферд? Ты чего?..

Ферд рванул на себя дверь шкафа и отпрыгнул: наружу со звоном вывалилась целая груда металлических вешалок.

— А как ты сказал, — проговорил Ферд, криво улыбаясь, — с другой стороны, вешалок всегда пруд-пруди. Раньше в этом шкафу ни одной не было.

Оскар пожал плечами:

— Никак не пойму, к чему ты клонишь. Но сюда мог забраться любой: украсть булавки, а вешалки свалить в шкаф. Я мог бы… но я этого не делал. И ты мог бы… А если…

Оскар сощурился:

— А если ты во сне встал, пришел сюда и это сделал? Может, ты лунатик? Сходи-ка к врачу. Ох, Ферд, выглядишь ты хреново.

Ферд снова сел на стул, обхватил голову руками:

— Мне и есть хреново, Оскар, мне страшно.

— Страшно? Чего же ты боишься?

Ферд шумно втянул воздух носом:

— Сейчас объясню. Помнишь, я тебе рассказывал, как живые существа в дикой природе притворяются чем-то другим. Прутики, листья… жабы, похожие на камни. А теперь давай предположим, что есть… как бы вещи, которые живут среди людей. В городах. В домах. Эти вещи могли бы притворяться… ну всякими такими вещами, которые обычно есть там, где живут люди…

— Там, где живут люди… Ну ты даешь!

— Может быть, это особые формы жизни. Может быть, они питаются чем-то, что есть в воздухе. Ты знаешь, что собой представляют булавки — те, непростые? Оскар, булавки — это стадия куколки, а потом они как бы, ну, вылупляются из кокона. И становятся взрослыми особями. А взрослые особи — вылитые вешалки. С виду похожи. И даже на ощупь. Но это не вешалки. Оскар, это никакие не вешалки, на самом деле это не вешалки, нет-нет…

И он зарыдал, уткнувшись лицом в ладони. Оскар, глядя на него, покачал головой.

Через минуту Ферд немного успокоился:

— А все эти велосипеды, которые находит полиция. Велосипеды отправляют в бюро находок, ждут, пока объявятся хозяева, а потом продают с аукциона, потому что хозяева не объявились, и мы с тобой эти велосипеды покупаем. А хозяева не объявились, потому что не было никаких хозяев, и то же самое с велосипедами, которые нам вечно пытаются продать какие-то мальчишки, говоря, что просто их нашли, и мальчишки не врут, потому что эти велосипеды не фабричного производства. Велосипеды выросли. Они растут. Разбей велосипед, выкинь его на помойку — а он регенерирует.

Оскар отвернулся и покачал головой.

— Уффф, — вздохнул он. Потом снова обратился к Ферду: — Ты хочешь сказать, сегодня булавка, а завтра — вешалка?

— Сегодня кокон — завтра бабочка. Сегодня — яйцо, а завтра цыпленок. Но у этих… нет, при свете дня, когда мы можем заметить, ничего такого не случается. Но ночью, Оскар, ночью мы можем услышать, как это происходит… Все эти тихие шорохи в ночи, Оскар…

— Тогда почему мы не завалены велосипедами по самое некуда? Будь у меня столько же велосипедов, сколько вешалок…

Но Ферд и об этом подумал. Если бы каждая икринка трески, пояснил он, или икринка устрицы, достигала взрослого возраста, то можно было бы пешком перейти океан, переступая с одной рыбины или раковины на другую. Столько икринок, личинок гибнет, столько икринок и мальков пожирается хищниками, что Природа вынуждена плодить их в максимальном количестве. Только тогда хотя бы немногочисленные особи доживают до зрелости.

Тогда Оскар спросил:

— А кто же тогда… э-э… охотится… э-э… ну, кто ест вешалки?

Пытливый взгляд Ферда, пронзив стену, дома, парк и дома за парком, уткнулся в горизонт:

— Взгляни на это шире. Я говорю не о настоящих булавках и вешалках. Я придумал, так сказать… иные булавки и вешалки. Я их называю «ложные друзья». Когда мы в школе учили французский, надо было остерегаться французских слов, которые похожи на английские, но смысл у них другой. Их называли faux amis. Ложные друзья. Псевдобулавки. Псевдовешалки… Кто на них охотится? Почем я знаю. Может, псевдопылесосы?

Его партнер, громко застонав, в сердцах хлопнул себя ладонями по бедрам:

— Ферд, Ферд, ну в самом-то деле! Знаешь, в чем твоя беда? Ты говоришь об устрицах, но позабыл, в чем их смак. Ты забыл, что на свете есть не только мужчины, но и женщины. Закрой свои книги — книги про жучков, книги про французский язык. Иди погуляй, побудь среди людей, познакомься с кем-нибудь. Промочи горло. А знаешь что? Когда к нам опять зайдет Норма — ну та баба с гоночным велосипедом, — когда к нам опять зайдет Норма, возьми своего «француза» и езжай с ней в лес. Я не против. И она тоже против не будет. Скорее всего.

Но Ферд покачал головой:

— Я не хочу даже прикасаться к «французу». Я к нему никогда больше не прикоснусь. Мне страшно.

Тут Оскар взял его за шиворот, поставил на ноги, выволок на задворки магазина и, как Ферд ни сопротивлялся, заставил сесть на красный гоночный велосипед:

— Давай-давай! Иначе ты свой страх не победишь!

Ферд, белый как мел, тронулся с места, проехал немножко, сильно виляя. И через несколько секунд оказался на земле. Он катался по двору, корчился, визжал.

Оскар оттащил его от велосипеда.

— Он меня сбросил! — завопил Ферд. — Он пытался меня убить! Гляди — кровь!

Партнер сказал:

— Ты просто на колдобину наехал! И от страха упал. А кровь, потому что спица сломалась, щеку оцарапала…

Оскар настаивал, чтобы Ферд снова сел на велосипед:

— Надо себя преодолеть!

Но у Ферда началась истерика — он кричал, что все человечество в опасности, что надо всех предупредить… Оскару понадобилось очень много времени, чтобы кое-как успокоить его, отвести домой и уложить спать.

* * *

Конечно, Оскар не стал все это рассказывать мистеру Уотни, а просто сказал, что его партнеру надоело возиться с велосипедами.

— Что толку переживать по любым мелочам, пытаться переделать мир, — пробурчал он. — Я всегда говорю: принимай мир таким, каков он есть. С волками жить — по-волчьи выть.

Мистер Уотни сказал, что вполне разделяет эту жизненную философию. И спросил, как теперь идут дела у Оскара.

— Да так… неплохо. Жениться вот собираюсь. Ее зовут Норма. И она обожает велосипеды. В общем, по большому счету живется мне совсем неплохо. Конечно, работы прибавилось, зато я могу делать все по-своему.

Уотни кивнул. Огляделся по сторонам:

— Смотрю, велосипеды с заниженной рамой еще производят… Интересно зачем, если теперь почти все женщины носят брюки.

Оскар ответил:

— Ну, не знаю. Мне вообще-то такие рамы нравятся. А вы никогда не задумывались, что велосипеды — они вроде людей? На свете столько разных средств передвижения, но только велосипеды бывают мужские и женские.

Уотни усмехнулся и сказал:

— Верно подмечено! Мне это почему-то в голову не приходило…

Затем Оскар спросил, что привело сюда мистера Уотни — есть ли какой-то конкретный повод?

— Не подумайте чего, я вам всегда рад, — поспешил добавить он.

— Я хотел бы посмотреть ваш ассортимент. У моего мальчика скоро день рождения…

Оскар понимающе кивнул:

— Есть одна модель, которую вы нигде не достанете, кроме как у нас. Эксклюзив. Сочетает в себе лучшие качества французского гоночного велосипеда и американского универсала, но производитель отечественный. Предлагается в трех вариантах — «Юниор», «Молодежный» и «Стандарт». Красавец, а?

Уотни согласился, что это именно то, что нужно.

— Кстати, — спросил он, — а что сталось с тем французским гоночным велосипедом? Помните, красный такой, тут стоял?

У Оскара задергалась щека. Но тут же его лицо сделалось добродушным, невинным. Он перегнулся к покупателю, шутливо ткнул его в бок:

— А-а, тот… Старый лягушатник!.. Да я его на разведение оставил!

Оба захохотали. Рассказав друг другу несколько баек, они оформили покупку велосипеда, выпили по этому поводу пива и снова расхохотались. А потом выразили друг другу соболезнования — мол, как им обоим жаль бедолагу Ферда, которого нашли в его собственном шкафу — проволочная вешалка сильно сдавила его шею.

Питер С. Бигл

Проходите, леди Смерть

Пер. С. Ильина

Питер С. Бигл сорок лет был одним из ведущих сказочников Америки. Его роман «Последний Единорог» стал классикой. Я решил, что нашу книгу стоит закончить повествованием о самом естественном из всех сверхъестественных существ. Ведь Смерть более чем естественна. Даже если это особа королевской крови.

Много лет подряд леди Невилл устраивала лучшие вечеринки для высшего света, и ей все это смертельно наскучило. Впрочем, есть одна личность, с которой она никогда не встречалась…

* * *

Случилось все это в Англии — давным-давно, когда страной правил тот из Георгов, что говорил по-английски с сильным немецким акцентом и ненавидел самою мысль о необходимости оставить державу кому-то из своих сыновей. В ту пору жила в Лондоне дама, у которой только и было занятий, что устраивать прием за приемом. Звали ее Флорой, леди Невилл, и была она вдовою очень преклонных лет. Она жила в огромном доме, стоявшем невдалеке от Букингемского дворца, а слуг у нее было столько, что она и по именам-то не всех их помнила — да что имена, некоторых она даже в глаза никогда не видела. Еды у нее было больше, чем она могла съесть; нарядов — больше, чем могла износить; вина в погребах запасено было столько, сколько ни одному человеку за целую жизнь не выпить, а в личных ее сокровищницах хранились во множестве великие произведения искусства, о существовании которых она даже не подозревала.

Последние годы своей жизни она проводила, задавая балы и приемы, на которых появлялись знатнейшие из лордов Англии — временами и сам Король, — и на весь Лондон славилась леди Невилл как женщина величайшей мудрости и остроумия.

Но понемногу собственные приемы начали ей надоедать, и хоть она приглашала знаменитейших людей страны и нанимала для их увеселения наилучших жонглеров, акробатов, танцоров и фокусников, все казалось ей, будто приемы эти раз от разу становятся скучнее. Слушая придворные сплетни, всегда доставлявшие ей наслаждение, она только зевала. Самая восхитительная музыка и самые волшебные фокусы нагоняли на нее сон. Вид танцующих юных пар вызывал у нее уныние, а уныния она не любила.

И вот одним летним вечером она созвала к себе ближайших друзей и сказала им так:

— Все чаще и чаще я замечаю, что на приемах моих веселится кто угодно, но только не я. Секрет моей долгой жизни в том, что мне никогда не было скучно. Сколько я ни жила, все казалось мне интересным и всегда желала я увидеть побольше. Скуки я не выношу и, уж конечно, не стану бывать на балах, кои грозят мне ею, особенно если сама эти балы задаю. А потому на новый мой бал я приглашу гостя, которого, наверное, никто — и даже сама я — не сможет счесть скучным. Друзья мои, на следующем званом вечере моим почетным гостем будет сама Смерть!

Молодой поэт нашел эту мысль превосходной, но прочие ее друзья пришли в ужас и отшатнулись от леди Невилл. Никто из них не испытывал желания умереть, объяснили они. Пусть Смерть приходит за ними, когда приспеет пора, но для чего приглашать подобную гостью прежде назначенного часа, которого и так уже ждать осталось недолго?

Однако леди Невилл сказала:

— В том-то и дело. Если Смерть надумала забрать кого-то из нас в ночь моего бала, она все равно придет, пригласим мы ее или нет. Если же ни одному из нас погибель не предназначена, тогда, я думаю, нам будет приятно увидеть Смерть среди гостей, — быть может, она даже покажет нам какой-нибудь простенький фокус, коли настроение у нее будет хорошее. Да подумайте хоть о том, что мы сможем рассказывать, как были на одном приеме со Смертью! Весь Лондон станет завидовать нам, и не один только Лондон — вся Англия!

Мысль леди Невилл начинала нравиться ее друзьям, лишь один молодой лорд, только-только прибывший в Лондон, с робостью вымолвил:

— У Смерти столько дел. Что, если она окажется занятой и не сможет принять ваше приглашение?

— Никто еще и никогда не отвергал моих приглашений, — ответила леди Невилл, — даже Король.

И молодого лорда на этот прием не пригласили.

Вслед за тем леди Невилл уселась писать пригласительное письмо. Друзья ее немного поспорили о том, как следует титуловать Смерть. Слова «Ваша светлость Смерть» словно бы ставили ее на одну доску с виконтами и баронами. «Ваша милость» казалось более уместным, но леди Невилл заметила, что такое обращение отдает лицемерием. Назвать же Смерть «Вашим Величеством» означало сравнять ее с Королем Англии, на что не осмелилась бы и сама леди Невилл. Наконец порешили, обращаясь к Смерти, называть ее «Ваше преосвященство», что устроило почти всех.

Следующее соображение высказал капитан Компсон, известный и как отважнейший из кавалерийских офицеров, и как элегантнейший из волокит Англии:

— Все это превосходно, но как же ваше приглашение попадет в руки Смерти? Известно ли кому-нибудь, где она живет?

— Живет она, как всякий, кто что-то собой представляет, разумеется, в Лондоне, — ответила леди Невилл, — хотя, возможно, и уезжает на лето в Дювиль. В сущности говоря, Смерть, скорее всего, проживает где-то поблизости от меня. Это лучшее место в Лондоне, и вряд ли следует ожидать, что особа, столь важная, поселится где-либо еще. Если подумать как следует, довольно странно, что мы еще ни разу не встретились с ней на улице.

Друзья леди Невилл в большинстве согласились с нею, один лишь поэт, имя коему было Дэвид Лоримонд, воскликнул:

— Нет, госпожа моя, вы не правы! Смерть селится среди бедных. Она живет в самом грязном, в самом темном углу этого города, в отвратительной, кишащей крысами лачуге, наполненной смрадом, подобным…

Тут он умолк: отчасти потому, что леди Невилл выказала неудовольствие, отчасти же потому, что в жизни своей не бывал в подобном жилище и даже не задумывался о том, чем в нем могло бы пахнуть.

— Смерть селится среди бедных, — продолжал он, — и навещает их каждодневно, ибо она их единственный друг.

Леди Невилл ответила ему с той же холодностью, с какой она говорила с молодым лордом:

— Быть может, ей и приходится иметь с ними дело, Дэвид, но я сомневаюсь, чтобы она искала их общества. Я уверена, что ей столь же трудно счесть бедняка человеком, сколь и мне. В конце концов, Смерть — существо благородное.

Никто из присутствующих дам и господ не стал спорить с тем, что Смерть проживает по соседству с людьми, по меньшей мере столь же достойными, как и они сами; выяснилось, впрочем, что ни единый из них не знает ни названия улицы, на которой живет Смерть, ни дома ее никогда не видал.

— Если бы мы сейчас воевали, — сказал капитан Компсон, — найти Смерть было бы просто. Я, знаете ли, видел ее и даже с ней говорил, только она мне не ответила.

— Разумеется, — откликнулась леди Невилл, — человеку следует ожидать, пока Смерть первой к нему обратится. Вы проявили невоспитанность, капитан.

Однако она улыбнулась ему, как улыбались все женщины. Тут ее осенила новая мысль.

— Насколько я знаю, — сказала она, — у моего парикмахера очень болен ребенок. Он говорил мне об этом вчера и выглядел крайне подавленным, утратившим все надежды. Я пошлю за ним и отдам ему приглашение, а он вручит его Смерти, когда та явится за его щенком. Я понимаю, что так поступать не принято, но иного пути не вижу.

— А если он откажется? — спросил один из лордов, совсем недавно вступивший в брак.

— С чего бы это? — спросила леди Невилл.

И снова именно поэт, вопреки всеобщему одобрению, провозгласил, что это дурной и жестокий поступок. Впрочем, и он примолк, едва лишь леди Невилл невинным голосом спросила его:

— Но почему же, Дэвид?

Итак, послали за парикмахером, и едва он предстал перед ними, нервно улыбающийся и потирающий ладони, ибо ему редко случалось видеть такое множество высокородных лордов сразу, леди Невилл объявила ему о возлагаемом на него поручении. И она оказалась, как обычно, права, ибо парикмахер отказываться не стал. Он просто взял приглашение и попросил дозволения удалиться.

Два дня парикмахера не было видно, а на третий он явился непрошеным к леди Невилл и вручил ей маленький белый конверт.

Она, сказав: «Как мило, большое тебе спасибо», вскрыла письмо. Внутри конвертика обнаружилась простенькая визитная карточка, с обеих сторон чистая, если не считать нижеследующей надписи: «Смерть с радостью прибудет на бал леди Невилл».

— Это тебе Смерть дала? — нетерпеливо спросила леди Невилл. — На что она похожа?

Но парикмахер стоял недвижно, глядел в сторону и молчал, а леди, ответа, в сущности, и не ждавшая, призвала к себе дюжину слуг и приказала им сколь возможно скорее созвать к ней ее друзей.

Расхаживая для препровождения времени взад и вперед по гостиной, она снова спросила:

— Так на что же она похожа?

Парикмахер безмолвствовал.

Собравшиеся наконец друзья леди Невилл взволнованно передавали карточку из рук в руки, пока совсем не захватали и не измяли ее. Все, однако ж, сошлись на том, что за вычетом надписи в карточке нет ничего из ряда вон выходящего. Она не обжигала и не холодила пальцы, а исходивший от нее легкий аромат казался даже приятным. Все, как один, твердили, что запах чрезвычайно знакомый, но никто не брался его назвать. Лишь поэт сказал, что благоухание это напоминает ему сирень, но не совсем.

Между тем капитан Компсон указал на одну особенность карточки, никем до сей поры не замеченную.

— Вглядитесь в почерк, — сказал он, — случалось ли кому-либо видеть столь несравненное изящество? Каждая буква легка словно птица. Сдается мне, мы попусту тратим время на разговоры о Смерти. Это писала какая-то женщина.

Шум и гам поднялся такой, что пришлось снова пустить карточку по рукам, дабы всякий мог взглянуть на нее и воскликнуть:

— О да, клянусь Богом!

И снова сквозь общий гомон послышался голос поэта, сказавшего:

— Если как следует вдуматься, это вполне естественно. В конце концов, французы так и говорят: la mort. Леди Смерть. По мне самое лучшее, если бы Смерть была женщиной.

— Смерть скачет на огромном вороном коне, — твердо сказал капитан Компсон, — и облачена она в доспехи точь-в-точь такого же цвета. Смерть высока, выше ростом любого из нас. Тот, кого я видел на поле битвы, разил направо-налево подобно заправскому воину и уж определенно женщиной не был. Может быть, это написал сам парикмахер или его жена?

Но парикмахер так и не пожелал открыть рта, хоть все столпились вокруг него, умоляя сказать им, кто ему дал записку. Поначалу его пытались прельстить разного рода наградами, потом принялись грозить, что учинят над ним нечто ужасное.

— Это ты сам написал? — спрашивали его. — А кто же?

Женщина, живая женщина? Или и вправду Смерть? Смерть что-нибудь сказала тебе? Почему ты решил, что это Смерть? Смерть действительно женщина? Ты что, одурачить нас хочешь?

Ни слова не сказал парикмахер, ни слова, и в конце концов леди Невилл, кликнув слуг, приказала выдрать его и вышвырнуть на улицу. Уходя, он не взглянул на нее и не издал ни единого звука.

Взмахом руки успокоив друзей, леди Невилл сказала:

— Бал состоится ровно через две недели, считая от нынешней ночи. Пусть Смерть явится нам в том обличье, какое ей нравится: мужском ли, женском или как невиданное бесполое существо. — И, спокойно улыбнувшись, добавила: — Смерть вполне может оказаться женщиной. Сейчас я представляю ее себе не так ясно, как прежде, но и страх мой перед нею уменьшился. Я слишком стара, чтобы страшиться кого бы то ни было, способного воспользоваться гусиным пером, чтобы написать мне записку. Разойдитесь же по домам и, приготовляясь к балу, не забудьте обо всем рассказать вашим слугам, дабы они разнесли новость по всему Лондону. Пусть все знают, что этой ночью в мире никто не умрет, ибо Смерть будет танцевать на балу леди Невилл.

Следующие две недели огромный дом леди Невилл сотрясался, стонал и потрескивал, будто старое дерево в бурю, поскольку слуги, готовя дом к балу, изо всех сил скребли, подкрашивали и начищали все, до чего могли дотянуться. Леди Невилл всегда гордилась своим домом, но по мере приближения бала ее стал охватывать страх, что дом окажется недостаточно роскошным для Смерти, наверняка привыкшей навещать людей, гораздо более богатых и могущественных. Опасаясь, что Смерть посмеется над нею, леди Невилл трудилась день и ночь, руководя приготовлениями, коими были заняты слуги. Надлежало вычистить ковры и шторы, довести серебро и золото до такого блеска, чтобы они сами собою светились в темноте. Величавую лестницу, подобно водопаду спадавшую в бальный зал, оттирали и мыли так часто, что пройти по ней, не поскользнувшись, стало уже невозможно.

Для приведения же в надлежащий порядок самого бального зала потребовались труды тридцати двух слуг, и это еще не считая тех, кто полировал стеклянный канделябр, превосходящий ростом всякого человека, и четырнадцать светильников поменьше. Когда же слуги заканчивали, хозяйка приказывала им все проделывать заново — не потому, что отыскивала где-либо пыль или грязь, но по причине уверенности, что Смерть их отыщет.

Для украшения собственной особы леди Невилл отобрала лучшее свое платье и лично присматривала за тем, как его стирают. Она взяла на службу нового парикмахера и велела уложить ее волосы по моде прежних времен, желая показать Смерти, что она из тех женщин, коим преклонные их лета доставляют радость, отчего они не желают подделываться под юных красавиц. Весь предшествовавший балу день леди Невилл провела перед зеркалом — не пытаясь приукрасить себя, нет, она истратила не больше румян, белил и теней для век, чем обычно, но разглядывая свое старое, худощавое от природы лицо и гадая, какое впечатление произведет оно на Смерть.

Пришел мажордом узнать, как ей нравятся отобранные им вина, но леди Невилл отослала его и оставалась у зеркала, пока не подоспела пора одеться и сойти вниз, дабы встретить гостей.

Все постарались приехать пораньше. Выглянув в окно, леди Невилл увидела, что подъездная аллея забита каретами и лошадьми.

— Очень похоже на важные похороны, — сказала она.

Ливрейный лакей выкрикивал в отзывавшийся эхом бальный зал имена гостей.

— Его Величества Королевской конной гвардии капитан Генри Компсон! Мистер Дэвид Лоримонд! Лорд и леди Торранс! (То была самая молодая из приглашенных супружеских пар, сочетавшаяся браком всего три месяца назад.) Сэр Роберт Гарбизон! Графиня делла Кандини!

Леди Невилл протягивала каждому гостю руку для поцелуя и желала приятно провести время.

Для танцев она наняла наилучших музыкантов, каких смогла отыскать, но хоть те и заиграли, едва она подала им знак, ни единая пара не выступила в середину зала и никто из молодых лордов не приблизился, как того требовали приличия, к хозяйке, дабы просить ее оказать ему честь и открыть с ним танцы. Гости жались друг к другу, перешептываясь, сверкая драгоценностями и не отрывая глаз от дверей бального зала. Всякий раз, как с подъездной аллеи доносился стук каретных колес, гости вздрагивали и сбивались в еще более плотную кучку; всякий раз, как лакей объявлял нового гостя, все негромко вздыхали и потом некоторое время покачивались от облегчения с пятки на носок и обратно.

— Если они так боятся, зачем было ехать на бал? — презрительно бормотала себе под нос леди Невилл. — Меня вот встреча со Смертью не страшит. Мне лишь хотелось бы, чтобы Смерть по достоинству оценила роскошь моего дома и букет моих вин. Я умру раньше любого из них, но я не боюсь.

Уверенная, что прежде полуночи Смерть не появится, она бродила в толпе гостей, стараясь успокоить их — не словами, которых, как она знала, никто не услышит, но интонациями, как будто имела дело с табуном напуганных лошадей. Однако мало-помалу их нервозность заразила ее: едва присев, она сразу вставала; она пригубила дюжину бокалов, ни одного не допив; она то и дело поглядывала на свои украшенные драгоценными камнями часы, поначалу желая ускорить приближение полуночи и тем покончить с ожиданием, а после скребя по стеклу циферблата указательным пальцем, словно стараясь прогнать ночь и возвратить на небо солнце. Когда наступила полночь, она застыла вместе со всеми, дыша через рот, переминаясь с ноги на ногу и пытаясь расслышать скрежет каретных колес по гравию.

Едва часы принялись отзванивать полночь, все, включая даже леди Невилл и отважного капитана Компсона, вскрикнули, испуганно и негромко, и снова примолкли, вслушиваясь в гулкие удары. Последними зазвенели часы, стоявшие наверху, в спальне.

У леди Невилл заныло в ушах. Краем глаза она приметила свое отражение в одном из зеркал бального зала — поднятое к потолку лицо, посеревшее, словно ей не хватало воздуха, — и подумала: «Смерть окажется женщиной, уродливой, омерзительной старой каргой, рослой и сильной, как мужчина. И самое ужасное, что у нее будет мое лицо». Часы отзвонили, и леди Невилл закрыла глаза.

Она открыла их, услышав, что в перешептывание окружавших ее людей вкрались новые нотки: страх смешивался теперь с облегчением и даже с некоторым вызовом. Ибо карет на подъездной аллее не прибавилось. Смерть не приехала.

Понемногу шум возрастал, то в одном, то в другом углу бального зала вспыхивали смешки. Леди Невилл услышала, как стоявший поблизости молодой лорд Торранс говорит, обращаясь к жене:

— Вот видишь, голубка, я же говорил тебе, что бояться нечего. Это была всего только шутка.

«Мне конец, — подумала леди Невилл. Смех звучал все громче, он ударял ей в уши подобно бою часов. — Я пожелала устроить бал столь великолепный, что каждому, кого я не приглашу на него, будет стыдно перед всем городом, и вот что я получила в награду. Это была всего только шутка».

Повернувшись к Лоримонду, она сказала:

— Потанцуйте со мной, Дэвид.

Она махнула рукой музыкантам, и те немедленно заиграли. Увидев, что Лоримонд колеблется, леди Невилл добавила:

— Потанцуйте. Другой возможности вам не представится. Больше у меня приемов не будет.

Лоримонд поклонился и повел ее в середину зала. Гости расступались перед ними, смех на мгновение стих, но леди Невилл знала, что вскоре он вспыхнет снова. «Пусть их смеются, — думала она. — Я не страшилась Смерти, когда все они дрожали от ужаса. Не пугаться же мне теперь их смеха». Но что-то покалывало в веках, и, начав танцевать с Лоримондом, она опять закрыла глаза.

И вот тогда, совершенно внезапно, все лошади, какие были перед домом, заржали, тонко и коротко, точь-в-точь повторив полуночный вскрик гостей. Лошадей было много, и приветственное их восклицание оказалось столь громким, что в бальном зале мгновенно установилась тишина. И все услышали тяжкие шаги приближающегося к дверям лакея, и содрогнулись, словно от порыва просквозившего дом холодного ветра, и услышали беззаботный голос, произнесший:

— Я опоздала? О, мне так жаль. Лошади очень устали.

И прежде чем успел войти, чтобы объявить о новой гостье, ливрейный лакей, прелестная юная девушка в белом платье вступила в бальный зал и замерла улыбаясь.

Ей было никак не больше девятнадцати лет. Густые и длинные светлые волосы спадали на оголенные плечи, тепло просвечивающие сквозь этот покров подобно чете известковых островов, вздымающихся над золотисто-темной поверхностью моря.

Лицо с широким челом и скулами сужалось к подбородку, а кожа казалась столь чистой, что многие из присутствующих женщин — и леди Невилл в их числе — завороженно притронулись к собственным лицам и сразу отдернули руки, словно ободрав пальцы. Губы девушки были бледны в отличие от алых, оранжевых и даже багровых губ прочих дам. Брови, более густые и прямые, чем того требовала мода, сходились над спокойными глазами, которые сидели столь глубоко и были столь черны, столь бескомпромиссно черны, что пожилая жена одного пожилого лорда пробормотала:

— Похоже, тут не обошлось без цыганской крови.

— Или чего похуже, — высказалась любовница этого же лорда.

— Молчите! — произнесла громче, чем намеревалась, леди Невилл, и девушка повернулась к ней. Гостья улыбнулась, и леди Невилл попыталась улыбнуться в ответ, но обнаружила, что губы ее словно застыли.

— Добро пожаловать, — сказала она. — Добро пожаловать, леди Смерть.

Легкий вздох, шелестя, пронесся по толпе лордов и леди, когда девушка взяла руку старухи в свою и в знак приветствия присела перед ней в реверансе — присела и поднялась в одно движение, словно волна.

— Вы леди Невилл, — сказала она. — Спасибо, что пригласили меня.

Она говорила с легким акцентом — таким же неуловимо знакомым, как и ее духи.

— Пожалуйста, простите меня за опоздание, — с важной серьезностью сказала она. — Путь мне выпал далекий, а лошади так устали.

— Если желаете, — сказала леди Невилл, — конюх почистит их и накормит.

— О нет, — поспешно откликнулась девушка. — Пожалуйста, скажите ему, чтобы к лошадям он не приближался. На самом деле это не лошади, и к тому же они очень свирепы.

Она приняла от слуги бокал вина и выпила его медленно, небольшими сосредоточенными глотками.

— Какое хорошее вино, — сказала она. — И как прекрасен ваш дом.

— Благодарю вас, — откликнулась леди Невилл. Даже не оборачиваясь, она ощущала зависть, исходящую от каждой женщины на балу, так же как всегда ощущала близость дождя.

— Мне бы хотелось пожить в нем, — низким, приятным голосом сказала Смерть. — Впрочем, это мне еще предстоит.

И, ощутив, что леди Невилл застыла, словно обратившись в кусок льда, Смерть положила ладонь на руку старухи и произнесла:

— О, простите меня, простите. Я так жестока, хотя и не по собственной воле. Пожалуйста, простите меня, леди Невилл. Я не привыкла к обществу, и потому говорю глупости. Простите меня, пожалуйста.

Рука ее была легкой и теплой, как рука любой девушки, а глаза выражали такую мольбу, что леди Невилл ответила:

— В ваших словах не было ничего неподобающего. Пока вы у меня в гостях, мой дом принадлежит вам.

— Спасибо, — откликнулась Смерть и просияла такой улыбкой, что музыканты заиграли сами, не дожидаясь знака леди Невилл. Последняя и остановила бы их, если бы Смерть не сказала:

— О, какая прелестная музыка! Пусть играют, пожалуйста.

Так что музыканты играли себе гавот, а Смерть, нимало не смущенная обращенными на нее полными жадного ужаса взглядами, негромко, без слов подпевая музыке, слегка приподняла руками подол платья и сделала несколько шажков, притоптывая в такт гавоту маленькими ножками.

— Как давно я не танцевала, — сказала она. — Наверняка все уже перезабыла.

Она робела и не поднимала глаз, опасаясь смутить взглядом молодых лордов, из которых ни один не приблизился к ней, чтобы пригласить на танец. Леди Невилл ощутила прилив стыда и сочувствия — эмоций, с которыми она, как ей казалось, рассталась множество лет назад.

«Неужели ее так унизят у меня на балу? — сердито подумала леди Невилл. — А все оттого, что она Смерть. Будь она самой уродливой, самой отвратительной ведьмой на свете, они бы уже громко оспаривали друг перед другом право танцевать с нею, ибо они джентльмены и знают, чего от них ждут. Но со Смертью даже джентльмен танцевать не станет».

Искоса она взглянула на Дэвида Лоримонда. Лицо поэта покрыл румянец, он неотрывно смотрел на Смерть, так сильно стиснув ладони, что пальцы его казались напряженно-хрупкими, словно стеклянными, однако когда леди Невилл коснулась его руки, он не обернулся, а когда она прошипела: «Дэвид!» — притворился, будто не слышит ее.

Тут из толпы выступил и грациозно склонился перед Смертью седоголовый и чрезвычайно ладный в своем мундире капитан Компсон.

— Не окажете ли мне честь? — сказал он.

— Капитан Компсон, — улыбнувшись, ответила Смерть. — Я надеялась, что вы меня пригласите.

Эти слова заставили нахмуриться женщин постарше, посчитавших их неприличными; впрочем, Смерть не обратила на них ровно никакого внимания. Капитан Компсон вывел ее на середину зала и повел в танце. Поначалу Смерть выглядела на удивление неловкой — ей слишком хотелось угодить партнеру, к тому же она, похоже, была совсем лишена чувства ритма. Движения же капитана Компсона отличала смесь достоинства с юмором, которой леди Невилл не встречала больше ни у одного мужчины, однако, когда капитан взглянул на нее поверх плеча Смерти, она увидела нечто такое, чего, похоже, никто, кроме нее, не заметил: лицо и глаза его застыли от страха, и хотя он с изящной галантностью предлагал своей партнерше руку, всякий раз, как Смерть касалась ее, капитана передергивало. Тем не менее так хорошо он на памяти леди Невилл еще не танцевал.

«Вот что значит иметь репутацию и сознавать необходимость ее поддерживать, — подумала она. — Капитану Компсону тоже приходится делать то, чего от него ожидают. Надеюсь, скоро ее пригласит кто-нибудь еще».

Но этого так никто и не сделал. Мало-помалу другие пары, одолевая испуг, торопливо выскальзывали в середину зала, пока Смерть смотрела в другую сторону, однако никто не спешил избавить капитана Компсона от его прекрасной партнерши. Каждый новый танец они так и танцевали вдвоем. Спустя недолгое время в обращаемых к Смерти взглядах кое-кого из мужчин можно было прочесть уже не страх, а одобрение, но стоило ей, встретившись с кем-то из них глазами, улыбнуться в ответ, как каждый вцеплялся в свою партнершу, словно боясь, что его вот-вот унесет порыв холодного ветра.

Одним из немногих, кто глядел на нее с откровенным удовольствием, был молодой лорд Торранс, танцевавший обычно лишь со своей женой. Другим был поэт Лоримонд. Танцуя с леди Невилл, он заметил:

— Если она Смерть, то кто же тогда эти испуганные дураки? Если она уродлива, то каковы же они? Мне ненавистен их страх. Он непристоен.

В этот миг их миновала Смерть с капитаном Компсоном, и они услышали слова капитана:

— Но если я видел на поле боя именно вас, как вышло, что вы так изменились? Как удалось вам стать столь прелестной?

Смерть рассмеялась, светло и мягко:

— Я решила, что среди такого множества красивых людей лучше и мне быть красивой. Я боялась напугать вас всех и испортить вечер.

— Все думали, что она будет уродиной, — сказал Лоримонд леди Невилл. — Я, только я знал, что она будет прекрасна.

— Так почему же вы не захотели с ней танцевать? — спросила его леди Невилл. — Вы тоже боитесь?

— О нет-нет, — поспешно и страстно ответил поэт. — В самом скором времени я приглашу ее. Я лишь хочу полюбоваться ею еще немного.

А музыканты все играли и играли. Танцы подтачивали ночь так же медленно, как стекающая вода подтачивает поверхность скалы. Ни одна ночь еще не тянулась на памяти леди Невилл так долго, и тем не менее она не чувствовала ни усталости, ни скуки. Она уже перетанцевала с каждым из мужчин, кроме лорда Торранса, танцевавшего лишь со своей женой, оставляя впечатление, будто они только что познакомились, и, разумеется, кроме капитана Компсона. Один раз леди Невилл видела, как капитан поднял руку и легонько тронул золотистые волосы Смерти. Он все еще оставался эффектным мужчиной, самым подходящим для такой красавицы партнером, и все же леди Невилл, взглядывая в его лицо каждый раз, как проплывала мимо в танце, понимала, что он много старше, чем все о нем думали.

Смерть же казалась куда более юной, чем кто-либо из гостей. Она уже танцевала лучше всех, хоть леди Невилл и не могла припомнить, в какое мгновение ее скованность сменилась текучей сладостностью движений. Она улыбалась и окликала всякого, кто попадался ей на глаза — она каждого знала по имени, — она напевала не переставая, выдумывая слова под стать танцевальным мелодиям, бессмысленные слова, незначащие звуки, и все же каждый, кто слышал ее мягкий голос, начинал напряженно вслушиваться, не зная сам почему. И когда во время вальса она подхватила шлейф своего платья, чтобы танцевать с большей свободой, леди Невилл подумала, что она похожа на лодку, идущую под парусом по тихому вечернему морю.

До леди Невилл донеслись обрывки спора между рассерженной леди Торранс и графиней делла Кандини:

— Мне все равно, Смерть она или не Смерть, я говорю только, что она ничуть не старше меня, иначе и быть не может!

— Глупости, — отвечала графиня, никогда не позволявшая себе проявить великодушие по отношению к какой бы то ни было женщине. — Ей лет двадцать восемь, если не тридцать. А это ее подвенечное платье — оно и вовсе ни на что не похоже!

— Кошмар, — сказала женщина, приглашенная на бал в качестве официальной любовницы капитана Компсона. — Безвкусица. Хотя, конечно, от Смерти хорошего вкуса ждать не приходится.

У леди Торранс сделалось такое лицо, словно она вот-вот расплачется.

«Ревнуют, — сказала самой себе леди Невилл. — Как странно. А я вот к ней совсем не ревную, ни капельки. И ничуть ее не боюсь».

Она очень гордилась собой.

И тут музыканты умолкли — так же непрошено, как заиграли, — и начали складывать инструменты. В наступившей внезапно пронзительной тишине Смерть оторвалась от капитана Компсона и, подбежав к одному из высоких окон, двумя руками раздернула шторы.

— Смотрите! — сказала она, не повернувшись к гостям. — Идите сюда, посмотрите. Ночь кончается.

Летнее небо еще оставалось темным, и горизонт на востоке казался совсем ненамного светлее его, но звезды погасли и стали уже различимы растущие близ дома деревья.

Смерть прижала к стеклу лицо и тихо, так что прочие гости с трудом ее расслышали, произнесла:

— Пора.

— Нет, — сказала леди Невилл и не сразу поняла, что говорит не кто-то иной, как она. — Останьтесь еще ненадолго. Мы устроили этот бал в вашу честь. Прошу вас, останьтесь.

Смерть протянула к ней руки, и леди Невилл, приблизившись, взяла их в свои.

— Я чудесно провела время, — сказала Смерть. — Вам, наверное, трудно представить, что чувствуешь, когда тебя приглашают на такой бал, — вы ведь всю жизнь ходите на них или сами их задаете. Для вас они все одинаковы, не то что для меня. Вы понимаете?

Леди Невилл молча кивнула.

— Я запомню эту ночь навсегда, — сказала Смерть.

— Останьтесь, — сказал капитан Компсон. — Побудьте с нами еще немного.

Он положил руку ей на плечо, и она улыбнулась и прижалась к его ладони щекой.

— Милый капитан Компсон, — сказала она. — Мой первый настоящий кавалер. Вы от меня еще не устали?

— Ничуть, — ответил он. — Прошу вас, останьтесь.

— Останьтесь, — сказал Лоримонд, который, казалось, тоже хотел коснуться ее. — Останьтесь. Мне хочется побеседовать с вами. Хочется как следует вас разглядеть. Если вы останетесь, я приглашу вас на танец.

— Сколько у меня поклонников, — дивясь, промолвила Смерть. Она протянула к Лоримонду руку, но поэт отпрянул и сразу покраснел от стыда. — Воин и поэт. Как хорошо быть женщиной. Но почему же вы оба раньше не поговорили со мной? Теперь уже слишком поздно. Мне пора уходить.

— Пожалуйста, останьтесь, — прошептала леди Торранс. Для пущей храбрости она цеплялась за руку мужа. — Вы кажетесь нам такой прекрасной, нам обоим.

— Милосердная леди Торранс, — ласково произнесла девушка.

Она вновь повернулась к окну, чуть коснулась его, и окно распахнулось. Прохладный рассветный ветер ворвался в бальный зал, свежий после дождя, но уже слегка отдающий запахом лондонских улиц, над которыми пролетел. Гости услышали пение птиц и странное, саднящее слух ржание лошадей, на которых приехала Смерть.

— Вы хотите, чтобы я осталась? — спросила она.

Она обратила вопрос не к леди Невилл, не к капитану Компсону, не к кому-то из своих обожателей, но к графине делла Кандини, стоявшей несколько в отдалении, прижимая к груди букет и что-то раздраженно напевая себе под нос.

Вот уж кому ничуть не хотелось, чтобы Смерть осталась с ними, однако из опасения внушить прочим женщинам мысль, что она завидует ей, завидует ее красоте, графиня ответила:

— Да. Конечно, хочу.

— Ах, — сказала Смерть. Теперь она говорила тихо, почти шептала. — А вы, — спросила она еще одну женщину. — Вы тоже хотите этого? Вы хотите, чтобы я стала одной из ваших подруг?

— Да, — ответила женщина, — и потому, что вы прекрасны, и потому, что вы истинная леди.

— И вы? — спросила Смерть одного из мужчин.

— И вы? — спросила она еще одну женщину.

— И вы тоже? — другого мужчину. — Вы хотите, чтобы я осталась?

И все они отвечали:

— Да, леди Смерть, хотим.

— Выходит, я вам нужна? — воскликнула она наконец, обращаясь ко всем сразу. — Вам хочется, чтобы я жила между вами, стала одной из вас и не была больше Смертью? Хотите, чтобы я ходила к вам в гости и на все ваши приемы? Хотите, чтобы я скакала не на тех конях, что у меня сейчас, а на таких же, как ваши, чтобы я носила такие же платья, как вы, и говорила о том, о чем вы говорите? И один из вас возьмет меня замуж, а остальные будут танцевать на моей свадьбе и дарить моим детям подарки? Этого ли вы желаете?

— Да, — ответила леди Невилл. — Останьтесь здесь, останьтесь со мной, останьтесь с нами.

Голос Смерти, не став громче, стал сильнее и старше — слишком старый голос для такой юной девушки, подумала леди Невилл.

— Нужно, чтобы вы были уверены в этом, — сказала Смерть, — уверены в вашем желании, уверены крепко. Каждый ли из вас хочет, чтобы я осталась? Потому что если один из вас скажет мне: «Нет, уходи», мне придется сразу покинуть вас, и больше я уже не вернусь. Вы должны быть уверены. Всем ли вам я нужна?

И все в один голос воскликнули:

— Да! Да, вы должны остаться с нами. Вы так прекрасны, что мы не в силах вас отпустить.

— Мы устали, — сказал капитан Компсон.

— Мы слепы и глухи, — сказал Лоримонд и добавил: — Особенно к поэзии.

— Мы напуганы, — тихо сказал лорд Торранс, а леди Торранс, взяв его руку, добавила:

— Мы оба.

— Мы тусклые, недалекие люди, — сказала леди Невилл, — и старимся безо всякой пользы. Останьтесь с нами, леди Смерть.

И тогда Смерть улыбнулась, ласково и лучезарно, и шагнула к ним, и всем показалось, будто она спустилась к ним с великой высоты.

— Очень хорошо, — сказала она, — я останусь с вами. Я больше не буду Смертью. Я буду женщиной.

Глубокий вздох пронесся по комнате, хотя рта никто не открыл. Никто не шелохнулся, ибо златовласая девушка еще оставалась Смертью, и кони ее стонали снаружи. Никто не решался смотреть на нее подолгу, хотя она и была красивейшей из юных женщин, когда-либо переступавших порог этого дома.

— Существует цена, которую следует заплатить, — сказала девушка. — Как всегда. Одному из вас придется стать Смертью вместо меня, ибо в мире неизменно должна присутствовать Смерть. Кто из вас решится на это? Кто вызовется стать Смертью по собственной воле? Ибо только так я смогу снова стать человеком.

Никто не промолвил ни слова, никто. Все стали медленно отступать от нее подобно волнам, уходящим с берега в море, когда пытаешься их поймать. Графиня делла Кандини с друзьями, пожалуй, и выскользнули бы за дверь, но Смерть улыбнулась им, и они застыли на месте. Капитан Компсон открыл рот, словно желая предложить себя, но ничего не сказал. Леди Невилл не двигалась.

— Никто, — сказала Смерть. Она коснулась пальцем цветка, и тот, казалось, выгнулся и потянулся, словно довольная кошка.

— Ни один человек, — сказала она. — Значит, выбрать придется мне, и это будет лишь честно, потому что именно так и я стала Смертью. Я не стремилась к этому, вот почему мне доставило столько счастья ваше желание, чтобы я стала одной из вас. Я так долго искала людей, которым буду нужна. Теперь осталось лишь выбрать кого-то, кто заменит меня, и на этом все кончится. Я буду выбирать очень тщательно.

«О, как глупы мы были, — сказала самой себе леди Невилл. — Как мы были глупы».

Но вслух она ничего не сказала, только стиснула руки и, неотрывно глядя на юную девушку, неясно думала о том, как было бы приятно, если бы у нее была дочь, похожая на леди Смерть.

— Графиня делла Кандини, — задумчиво произнесла Смерть, и графиня тихонько взвизгнула от страха, потому что на вопль ей не хватило дыхания.

Однако Смерть рассмеялась и произнесла:

— Нет, это было бы глупо.

Больше она ничего не сказала, но долгое время спустя графиня краснела от унижения, вспоминая, как ее не выбрали Смертью.

— И не капитан Компсон, — пробормотала Смерть. — И потому, что он слишком добр, чтобы стать Смертью, и потому, что для него эта роль была бы мучительной. Ему так не терпится умереть.

Лицо капитана не изменилось, но руки его задрожали.

— Не Лоримонд, — продолжала девушка, — потому что он слишком мало знает о жизни, к тому же он мне нравится.

Поэт покраснел, побелел и снова залился краской. Он дернулся, как бы намереваясь неловко стать на одно колено, но вместо того распрямился и постарался по возможности принять такую же позу, в какой замер капитан Компсон.

— Не Торрансы, — сказала Смерть, — ни в коем случае не лорд и не леди Торранс, ибо каждый из них слишком привязан к другому, чтобы почувствовать хоть какую-то гордость, если выбор падет на них.

Впрочем, она поколебалась немного, темным, пытливым взором вглядываясь в леди Торранс.

— Я стала Смертью в вашем возрасте, — в конце концов сказала она. — Интересно, что бы я испытала, вновь вернувшись в него? Я была Смертью так долго.

Леди Торранс содрогнулась, но промолчала.

И наконец, Смерть негромко промолвила:

— Леди Невилл.

— Я здесь, — ответила леди Невилл.

— Похоже, остаетесь лишь вы, — сказала Смерть. — Я выбираю вас, леди Невилл.

И вновь леди Невилл услышала, как каждый из гостей негромко вздохнул, и, хоть стояла спиной ко всем, она понимала, что вздыхают они от облегчения, от радости, что выбор пал не на них и не на тех, кто им дорог. Леди Торранс протестующе вскрикнула, но леди Невилл знала, что точно такой же вскрик сопровождал бы любой сделанный Смертью выбор. А затем леди Невилл услышала собственный голос:

— Это большая честь для меня. Но неужели здесь нет никого достойнее?

— Никого, — ответила Смерть. — Здесь нет никого, кто столь же сильно устал бы от существования в облике человека, никого, кто яснее вас сознает, насколько бессмысленно оставаться живым. И никого, кому достало бы сил относиться к жизни, — и она улыбнулась, приязненно и жестоко, — к жизни ребенка вашего парикмахера, к примеру, как к бессмыслице, каковой она и является. У Смерти тоже есть сердце, но оно неизменно пустует, а я думаю, леди Невилл, что ваше сердце подобно иссохшему руслу реки, подобно старой морской раковине. Роль Смерти вам будет приятна, куда приятней, чем мне, потому что, когда я ею стала, я была еще совсем молода.

И она пошла к леди Невилл, легко покачиваясь, широко распахнув глубоко сидящие глаза, до краев налитые красным светом уже встающего солнца. Гости отодвигались от нее, хоть она на них не смотрела, но леди Невилл, с силой стиснув ладони, стояла, глядя, как мелкими, танцевальными шажками к ней приближается Смерть.

— Мы должны поцеловать друг дружку, — сказала девушка, — именно так я стала Смертью.

Она с наслаждением тряхнула головой, мягкие волосы стегнули ее по плечам.

— Скорее, скорее, — сказала она. — О, как мне не терпится снова стать человеком.

— Вам это может и не понравиться, — произнесла леди Невилл. Она чувствовала себя совершенно спокойной, хоть и слышала, как ее старое сердце ухает в груди, отдаваясь в кончиках пальцев. — Спустя какое-то время, — прибавила она.

— Возможно. — Смерть улыбалась, уже подойдя к ней вплотную. — Я буду не так красива, как ныне, и, может быть, люди станут любить меня меньше, чем сейчас. И все-таки я смогу хоть недолго побыть человеком и наконец умереть. Я свое наказание отбыла.

— Наказание за что? — спросила старуха прекрасную девушку. — Что вы сделали? Почему стали Смертью?

— Я забыла, — ответила леди Смерть. — Да и вы со временем забудете тоже.

Она была ниже ростом, чем леди Невилл, и гораздо моложе. В этом белом платье она могла бы быть дочерью, которой леди Невилл никогда не имела, дочерью, которая никогда бы ее не покинула, на груди которой леди Невилл, удрученная старостью и печалью, могла бы спрятать лицо. Теперь же она потянулась, чтобы поцеловать леди Невилл в щеку, и, поцеловав, прошептала ей на ухо:

— Вы так и останетесь красавицей, когда меня поразит безобразие. Будьте тогда поласковее со мной.

За спиной леди Невилл вздыхали и переговаривались изящные джентльмены и леди, схожие в их вечерних платьях, в элегантных нарядах с трепещущими мотыльками.

— Обещаю, — сказала она и собрала в складки сухие губы, чтобы поцеловать мягкую, сладко пахнущую щеку юной леди по имени Смерть.

Об авторах

Об авторах, которые рассказывали о фантастических созданиях:

БИГЛ Питер С. (р. 1939) — автор романа «Последний Единорог» и более чем двадцати пяти других книг, среди которых представлена как художественная литература, так и документальные и научные произведения. Также он поэт, сценарист и автор песен и обладатель премии «Мир фэнтези» по совокупности достижений в течение всей жизни за 2001 г.

Рассказ «Проходите, леди Смерть» впервые был опубликован в 1963 г.

БУЧЕР Энтони, также известный как Уильям Энтони Паркер Уайт, также известный как Х. Х. Холмс (1911–1968), автор научно-фантастических произведений, уважаемый литературный критик и писатель детективных рассказов.

Он первым перевел на английский язык Хорхе Луиса Борхеса, а также является автором множества радиопьес и основателем «Журнала фэнтези и научной фантастики».

Рассказ «Настоящий вервольф» впервые был опубликован в 1942 г.

ГЕЙМАН Нил (р. 1960) — автор множества рассказов, романов, графических новелл, песен и киносценариев. Он обладатель премии Ньюбери.

Рассказ «Жар-птица» был впервые опубликован в 2005 г.

ДИЛЭНИ Сэмюэл Р. (р. 1942) — писатель, преподаватель и критик, лауреат литературных премий. Пишет в разных жанрах: научная фантастика, фэнтези, мемуары, литературная критика. Его первая книга («Драгоценности Эптора») увидела свет, когда ему было двадцать лет. Имя Дилэни внесено в «Зал славы научной фантастики». Рассказ «Призматика» впервые был опубликован в 1977 г.

ДЖОНС Диана Уинн (1934–2011) — британская писательница, автор научно-фантастических произведений и фэнтези. Ее перу принадлежит, в частности, «Ходячий замок» и книжная серия о Крестоманчи. В 2011 г. она стала лауреатом премии «Мир фэнтези» по совокупности достижений в течение всей жизни.

Рассказ «Тирский мудрец» был впервые опубликован в 1982 г.

ДЭВИДСОН Аврам (1923–1993) был автором дюжины коротких историй и романов. Он писал все: от комических опер до детективных романов, включая исторический цикл о средневековом фокуснике по имени Вергил Магус (прототип Вергилия).

Рассказ «И устрицами полные моря» был впервые опубликован 1958 г.

Е. Лили Ю (р. 1990) родилась в Орегоне и выросла в Нью-Джерси. Ее рассказы печатались в обозрениях Kenyon Review Online, Clarkesworld и The Best Science Fiction and Fantasy of the Year (Избранные фэнтези и научная фантастика года). В 2012 году она получила премию Джона Кэмпбелла в номинации «Лучший молодой писатель».

Рассказ «Осы-картографы и пчелы-анархисты» был впервые опубликован в 2011 г.

КЕРАШИГЕЙ Меган (р. 1983) — профессиональная балерина и писательница. Она и ее сестра Шеннон Керашигей совместно осуществляют в Сан-Франциско безумные и донкихотские проекты в сфере балета под именем Sharp & Fine. Ее проза и стихи публиковались в Sybil’s Garage, Strange Horizons и Electric Velocipede. Рассказ «Мантикора, русалка и я» впервые публикуется в этой антологии.

НЕСБИТ Э. (она же Эдит Несбит, 1858–1924) — английская писательница, автор более 60 книг для детей (самая известная в англоязычном мире — «Дети железной дороги»), а также множества рассказов и стихов. Рассказ «Какадукан» был впервые опубликован в 1900 г.

НИВЕН Ларри (р. 1938) — автор многих научно-фантастических произведений и фэнтези, один из самых известных среди которых — роман «Мир-Кольцо». Он также автор юмористических произведений, особенно известен «Мужчина из стали, женщина из промокашки» — пародия на Супермена.

Рассказ «Полет лошади» был впервые опубликован в 1969 г. под альтернативным названием «Достань лошадь!».

ОКОРАФОР Ннеди (р. 1974) — автор трех романов для подростков и двух детских книг; получила в 2010 г. премию «Мир фэнтези» за роман «Кто боится смерти».

Рассказ «Порочная Озиома» впервые публикуется в этой антологии.

САКИ, также известный как Г. Х. Манро (1870–1916), родился в Британской Бирме (сейчас Мьянма) и большую часть жизни проработал в Англии. Он писал политические скетчи, пьесы, написал роман и несколько рассказов, многие из которых посвящены проблемам взросления.

«Габриэль-Эрнест», рассказ, в котором Саки показывает вервольфа потерянным ребенком, впервые опубликован в 1909 г.

СТОКТОН Фрэнк Р. (1834–1902) — американский писатель, юморист, наиболее известный как автор сказок для детей. Много лет он был гравером по дереву, позднее стал журналистом в газете. Занятно, что прославило Стоктона произведение, которое нельзя назвать ни сказкой, ни юмореской. Это рассказ «Невеста или тигр?», включенный в школьную программу. Рассказ «Грифон и Младший Каноник» был впервые опубликован в 1885 г.

УИЛСОН Гаан (р. 1930) — американский писатель и художник. Больше всего он известен своими рисунками в жанре хоррор-фэнтези. Его работы можно увидеть в самых разных изданиях — от The New Yorker до National Lampoon. Рассказ был впервые опубликован в 1972 г.

ХЭДЛИ Мария Дэвана (р. 1977) — автор книги «Год „да“» и романа в жанре исторического фэнтези «Королева королей», а также множества рассказов и пьес. Рассказ «Подвижное чудовище» впервые публикуется в этой антологии.

ХОПКИНСОН Нало (р. 1960) — лауреат Мировой Премии Фэнтези, автор четырех романов и одного сборника рассказов («Коричневая девушка на ринге», «Полночный грабитель», «Соленые дороги», «Руки новой луны», «Народ кожи») и составитель нескольких антологий. Рассказ «Улыбка на лице» был впервые опубликован в 2004 г.

Сноски

1

Крис — индонезийский или малайский нож с асимметричным клинком. — Здесь и далее прим. перев.

2

Тонтина — система группового взаимного страхования: по смерти одного из членов группы его рента делится между оставшимися, пока не останется последний, которому достается все.

3

Так дословно переводится термин, которым обозначали человечину аборигены Полинезии.

4

Имеется в виду Генрих I (1068–1135), потерявший в кораблекрушении своего единственного сына и наследника, принца Вильгельма.

5

«Слон и Замок» — пересечение улиц и квартал в Лондоне. Место названо по постоялому двору «Слон и Замок».

6

Дженни Хейнивер (Jenny Haniver, англ.) — сушеная тушка ската, обработанная так, чтобы придать ей сходство с «чудищем», «чертиком» или «драконом». Рассказывают, что такие поделки изготавливались голландскими моряками.

Content

ФАНТАСТИЧЕСКИЕ СОЗДАНИЯ

Вступление

Гаан Уилсон Клякса Пер. С. Силаковой

Е. Лили Ю Осы-картографы и пчелы-анархисты Пер. М. Тогобецкой

Фрэнк Р. Стоктон Грифон и Младший Каноник Пер. С. Силаковой

Ннеди Окорафор Порочная Озиома Пер. М. Тогобецкой

Нил Гейман Жар-птица Пер. А. Аракелова

Диана Уинн Джонс Тирский мудрец Пер. М. Тогобецкой

Саки Габриэль-Эрнест Пер. М. Тогобецкой

Э. Несбит Какадукан, или Двоюродная бабушка Уиллоби Пер. С. Силаковой

Мария Дэвана Хэдли Подвижное чудовище Пер. М. Тогобецкой

Ларри Нивен Полет лошади Пер. М. Тогобецкой

Сэмюэл Р. Дилэни Призматика: посвящение Джеймсу Терберу Пер. С. Силаковой

Меган Керашигей Мантикора, русалка и я Пер. С. Силаковой

Энтони Бучер Настоящий вервольф Пер. М. Тогобецкой

Нало Хопкинсон Улыбка на лице Пер. М. Тогобецкой

Аврам Дэвидсон И устрицами полные моря Пер. С. Силаковой

Питер С. Бигл Проходите, леди Смерть Пер. С. Ильина

Об авторах

Сноски