Янь Мо

Мучительные перевоплощения Симэнь Нао

Как сказал Будда:

Человеческая жадность – причина мучительных перерождений.

Отказ от неё и согласие с естественным ходом событий

приносит душевное спокойствие.

МО ЯНЬ

МУЧИТЕЛЬНЫЕ  ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЯ СИМЭНЬ НАО

перевод с китайского на украинский      – Иван Дзюб

перевод с украинского на русский – Юрий Калмыков

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЯГОТЫ ОСЛА

Глава 1.

Пытки и отстаивание  невиновности в суде Янь-вана, повелителя Ада.

Обман и перевоплощение в осла с белоснежными копытами.

Мой рассказ начинается с первого января 1950 года.

А перед этой датой я более двух лет подвергался бесчеловечным пыткам в Аду, в суде Янь-вана. Каждый раз, когда меня допрашивали, я заявлял, что ни в чем не виноват. Мой голос, печальный и в то же время непокорный, отражался многократным эхом и долетал до всех закоулков дворца Янь-вана, властителя Ада. Несмотря на страшные муки, я ни разу не оговорил себя и поэтому снискал себе славу несокрушимого человека. Я знал, что немало адских слуг втайне восхищаются мной, а вот самому Янь-вану я уже просто надоел. Чтобы заставить меня признаться и сдаться, они даже применили ко мне самое страшное в аду наказание – бросили в котел с кипящим маслом, в котором меня в течение часа поджаривали словно тушку цыпленка. Нет слов, чтобы описать страдания, которые я тогда испытывал. В конце концов, слуга проколол меня вилами, поднял вверх и через пронзительно визжащую, будто летучие мыши-кровососы, толпу служителей, медленно направился по ступеням к трону повелителя Ада. Горячее масло стекало каплями с моего тела и капало на лестницу, вспыхивая и клубясь желтым дымом... Слуга осторожно положил меня на каменную плиту перед престолом Янь-вана, Князя Тьмы, опустился на колени и, низко поклонившись, доложил:

– Повелитель! Он  готов.

Обожженный до хрустящей корочки кожи я чувствовал, что могу рассыпаться на куски от малейшего прикосновения. И вот тогда сверху, с той высоты, откуда лился свет свечей, до меня донёсся почти насмешливый вопрос Янь-вана:

– Симэнь Нао, ты все еще сопротивляешься?

Искренне признаюсь, что в этот миг, когда я зажаренный лежал в луже масла, а моя кожа громко потрескивала, я действительно испугался. Мне было понятно, что способность терпеть боль и муки уже достигла предела, и если я не соглашусь с обвинениями, то неизвестно, какие еще пытки применят ко мне. Но если я сдамся, то неужели мои прежние страдания окажутся напрасными? Я с трудом приподнял голову, которая, казалось, вот-вот оторвется от шеи, и всмотрелся в освещенного свечами Янь-вана и хитро улыбающихся судей возле него. От яростного гнева в душе я вдруг встрепенулся. «Будь что будет! – подумал я, – пусть они меня сотрут в порошок жерновами, пусть разотрут в пыль в ступе, но я опять скажу о своей невиновности!».

Из моего рта брызнули капли вонючего масла, когда я выкрикнул эти слова.

–  Я невиновен!

– Я, Симэнь Нао, в течение тридцати лет жизни в мире людей любил физическую работу. Тяжким трудом и бережливостью содержал свою семью. Чинил мосты и заново прокладывал дороги. И не был чужд благотворительности. Благодаря моим щедрым денежным вкладам были восстановлены скульптуры Будды в храмах волости Северо-Восточная Гаоми. Рисом из моих запасов были спасены от голодной смерти многие бедняки. Каждая крупинка риса в моих кладовых пропитана моим потом, каждый медяк в моих семейных сбережениях заработан тяжелым трудом. Я разбогател только благодаря неустанной работе и достиг денежного достатка лишь благодаря собственному уму. Я уверен, что не сделал в жизни ничего такого, чтобы чувствовать угрызения совести.

– Однако, – на этой фразе мой голос стал резким, – такого доброго, честного и порядочного человека как я, они связали, словно преступника, привели к мосту и расстреляли!.. Стоя рядом, они выстрелили в меня в упор из старого огромного ружья, заряженного порохом и картечью. Одним оглушительным выстрелом они превратили мою голову в кровавое месиво, забрызгав мост и белые огромные круглые валуны под ним...

– Я не сдамся, я невиновен, и прошу отпустить меня обратно, чтобы я мог спросить у тех людей, глядя им в глаза, в чём я перед ними виноват?!

Мне было видно,  как во время моего яростного монолога хитрый лик Янь-вана беспрестанно морщился, а судьи отворачивали головы, так как не смели взглянуть мне в глаза. Я не сомневался, что они хорошо знают о моей невиновности, о фальшивости обвинения, но по каким-то неизвестным мне причинам делают вид, что ничего не слышат и ничего не видят. Я не переставал кричать, каждый раз повторяя одни и те же слова до тех пор, пока Янь-ван, после недолгого перешептывания с судьями, не ударил деревянным молоточком и произнёс:

– Хорошо, Симэнь Нао, мы признаем, что ты невиновен. В том мире живет немало людей, которые заслуживают смерти, и в то же время, наоборот, многие другие, достойные жизни, умирают. Такие факты наше царство не может изменить. Но на этот раз мы сделаем исключение – помилуем и вернем тебя обратно.

Внезапная радость упала на меня, словно тяжеленный жерновой камень и, казалось, раздавила мое тело. Властелин Ада Янь-ван бросил на пол свой ярко-красный треугольный жезл и с явным нетерпением в голосе приказал:

– Коровья Голова и Лошадиная Морда, отошлите его обратно!

Властитель ада, встряхнув рукавами, покинул зал, за ним отправились и все судьи. Тени от пламени свечей качались от потока воздуха, вызванного взмахами крупных рукавов их мантий. С двух противоположных сторон ко мне подошло двое слуг Ада в черных одеждах, подпоясанных широкими красно-оранжевыми поясами. Один из них нагнулся, поднял с земли жезл Янь-вана и заткнул его за пояс, второй схватил меня за руку и попытался поставить на ноги. Я услышал сухой хруст – казалось, мои мышцы и кости лопнули – и вскрикнул от боли. Адский слуга с жезлом за поясом отодвинул держащего меня за руку слугу в сторону и тоном бывалого знатока с богатым жизненным опытом, назидательно, словно молодому – “зеленому”- новичку, сказал:

– Черт побери, чем забита твоя голова? Водой? Неужели орел выколол тебе глаза? Неужели ты не видишь, что его тело такое нежное, словно печеное мясо у торговцев на 18-й улице Тяньдзина?

Молодой слуга выпучил растерянно глаза, а опытный слуга продолжал поучать его.

– Чего ты всё еще стоишь? Беги и принеси ослиной крови!

Молодой слуга хлопнул себя по лбу, и на его лице появилось выражение, которое свидетельствовало, что наконец-то он все вдруг понял. Повернувшись, он выбежал из зала и вскоре вернулся с заляпанным кровью ведром. Было видно, что оно полное и тяжелое, так как сгорбленный слуга спотыкался, когда нёс его, и казалось, что он вот-вот упадёт. Он донёс тяжелое ведро и опустил его рядом со мной с таким стуком, что я вздрогнул. Я почувствовал тошнотворный запах крови, принесший с собой ощущение горячего тепла ослиного тела. В моей голове на мгновение появился и сразу исчез образ убитого осла. Слуга с жезлом за поясом вынул из ведра кисть из свиной щетины, истекающую густой и липкой темно-красной кровью, и провел ею по моей голове. Я невольно вскрикнул от странного ощущения уколов множества игл, боли и онемения кожи головы. Я почувствовал, как моя слегка потрескивающая сухая кожа, увлажненная кровью, вызывает в памяти образ долгожданного дождя на земле после длительной засухи. В этот момент в моей душе всплыли сотни мыслей и ощущений.

Слуга Ада продолжал. Он хорошо владел своим искусством – наносил кистью мазки умело и так ловко, что всего несколькими движениями покрыл меня ослиной кровью. Я почувствовал, что сила и мужество возвращаются ко мне. Я встал на ноги, больше не нуждаясь в помощи адских слуг.

Хотя служители Ада носили имена Коровья Голова и Лошадиная Морда, они не были похожи на людей с коровьими головами и лошадиными мордами, знакомыми нам по картинам персонажей подземного царства. Строением тела они не отличались от людей, но их кожа была словно пропитана магическим окрасом и отсвечивала синим мерцающим блеском. Такого благородного цвета в человеческом мире я почти не встречал ни на тканях, ни на деревьях, что-то подобное видел лишь в местности Северо-Восточная Гаоми на цветах, которые распускаются утром и вянут после полудня.

Вместе с двумя высокими слугами по обе стороны от меня я проходил темным и, казалось, бесконечным, тоннелем. На его стенах через каждые метров тридцать торчали причудливой формы коралловые опоры с подвешенными к ним похожими на тарелочки лампадами с соевым маслом. Сгорая, они распространяли вокруг себя то густые, то слабые ароматы, которые иногда то просветляли, то затуманивали голову. В их свете я заметил, что под сводом тоннеля висело множество гигантских летучих мышей, подмигивающих мне своими блестящими глазами. И не раз, и не два мне на голову падали комочки их вонючего помета.

Наконец мы выбрались из тоннеля и поднялись на высокий помост. Седая старуха протянув свою гладкую тонкую руку, совсем не соответствующую её возрасту, зачерпнула черной деревянной ложкой черной вонючей жидкости из грязного железного горшка и вылила её в красную чашу. Слуга Ада передал ее мне. И с улыбкой на лице, в которой не было ни тени доброго намерения, сказал:

– Выпей! Если выпьешь жидкость из этой чашки, то сразу забудешь про свои страдания, заботы и ненависть.

Взмахнув рукой, я перевернул чашку и ответил:

– Нет, не выпью. Я хочу удержать в памяти все мои страдания, заботы и ненависть. Иначе у меня потеряется всякий смысл возвращения в человеческий мир.

Я гордо сошел с деревянного помоста, вздрагивающего под каждым моим шагом. Мне было слышно, как адские слуги, сбегая вниз, выкрикивают мое имя.

После этого мы прошли землями Северо-Восточная Гаоми, где я хорошо знал каждую гору и ручей, каждое дерево и травинку. Чужими для меня были только вбитые в землю белые столбики с написанными на них черными чернилами именами, хорошо знакомыми и совсем неизвестными. Торчало много таких столбиков и на плодородной земле, принадлежавшей мне. Лишь потом я узнал, что в то время, когда в подземном царстве я отстаивал свою невиновность, в человеческом мире началась земельная реформа – земли всех зажиточных землевладельцев поделили и раздали безземельным крестьянам. Естественно, и моя земля не была исключением. Конечно, прецеденты отбирания и наделения крестьян землёй в истории страны бывают, но зачем, перед тем, как поделить землю, расстреливать меня?

Видимо, опасаясь, что я убегу, служители Ада крепко держали меня своими холодными руками или, вернее, когтями,  за предплечье. Солнце светило ярко, воздух был свежим и чистым; птицы пели в небе, зайцы бегали по земле. Снег, скопившийся на тенистых берегах реки и рвов, отражал свет и слепил глаза. Я взглянул на синие лица адских слуг и вдруг подумал, что они очень похожи на прихотливо одетых и тщательно загримированных артистов театра, но всё же отметил для себя, что такого благородного и изящного оттенка их лицам никогда не могла бы предоставить ни одна земная краска.

Мы шли вдоль реки по дороге мимо десятка деревень и встречались со многими людьми, которые двигались нам навстречу. Среди них были и хорошо знакомые мои друзья из соседнего села, но каждый раз, как только я пробовал открыть рот и поздороваться с ними, служители моментально сжимали моё горло так, что я даже не мог пискнуть. На такие действия я отвечал сильным недовольством – бил их ногами, но они оставались спокойными, словно их ноги ничего не чувствовали. Я ударял головой по их лицам, но они казались резиновыми. Их руки, что держали меня за горло, ослабляли своё давление и отпускали меня только тогда, как только мы оставались одни. Одна повозка на резиновом ходу, запряженная конем, промчалась мимо меня, вздымая пыль. Узнав знакомого родного коня по запаху его пота, я вгляделся в сидевшего на облучке с кнутом в руке извозчика Ма Вендоу. Он был в белой овчинной куртке. За спиной у него висела длинная трубка и табачный кисет. Кисет мотался, словно вывеска, зазывающая в пивнушку. Повозка была моей, конь – моим, а вот возница не был моим батраком. Я попытался броситься за ним, чтобы расспросить, что же, собственно, произошло, но служители обхватили меня цепко, как гроздь винограда, и не пустили. Я понял, что Ма Вендоу, скорее всего, увидел меня, вырывающегося со всех сил из рук адских слуг. И, наверное, услышал мой крик. И наверняка почувствовал неземной запах моего тела. Однако он промчался стремглав мимо меня так, будто хотел избежать какой-то катастрофы.

Также, впоследствии, мы наткнулись на группу людей, идущих на высоких ходулях, словно они воспроизводили сцены путешествия монаха Сюаньцзана в эпоху Тан в поисках священных текстов Будды. В ролях обезьяны Сунь Укун и кабана Чжу Бацзе выступали мои деревенские знакомые. Из лозунгов на их транспарантах и их слов я догадался, что это был первый день 1950 года.

Внезапный приступ беспокойства и тревоги я почувствовал еще перед тем, как мы приблизились к каменному мосту на окраине моего селения. Вскоре я должен был увидеть камни, изменившие свою окраску под влиянием моей разбрызганной крови и кусков мозга. От камней, облепленных лоскутами ткани и грязными волосами, разило резким неприятным запахом крови.  На полуразрушенном мосту находились три бродячие собаки: две лежали, одна стояла. Две были черными, одна – желтая. У всех шерсть была лоснящаяся, языки – ярко-красными, зубы – белыми, а глаза светились умом, как у совы.

В своем рассказе «Записки о желчном пузыре» Мо Янь описал этот каменный мост и собак, обезумевших от человеческих трупов. Он также написал о верном сыне, который вырезал из только что застреленного человека желчный пузырь, взял его домой, чтобы лечить зрение матери. Люди рассказывают о частых случаях лечения зрения с помощью медвежьего желчного пузыря, но никто не вспоминает ничего подобного о лечении с использованием человеческого желчного пузыря. Очевидно, рассказ о таком парне – смелая и нелепая выдумка. А история, которую написал Мо Янь – плод фантазии, которую ни в коем случае нельзя считать правдивой.

Пока мы шли от моста до моей усадьбы, в моей голове всплыла сцена моего расстрела. Тогда они связали мне шею и руки за спиной тонкой конопляной веревкой, а на затылок повесили табличку с оскорбительной надписью. Был двадцать третий день двенадцатого месяца по лунному календарю, за семь дней до Весеннего солнцестояния. Холодный ветер пронизывал тело до костей, небо плотно заволокли черные тучи. Ледяная крупа, словно белые крупинки риса, беспрестанно сыпались мне за воротник. Моя жена, из рода Бай, шла вслед за мной и рыдала, но я не слышал голосов моих любовниц – Инчунь и Цюсян. Инчунь была беременной и со дня на день собиралась родить ребенка, поэтому имела право не провожать меня. А вот Цюсян, младшая и небеременная, своим отсутствием меня обидно разочаровала.

Уже стоя на мосту, я резко повернул голову и с расстояния в несколько метров посмотрел на Хуан Туна и его отряд из десятка милиционеров. Я сказал: «Мы с вами, парни, живем в одном селе, не враждовали никогда – ни прежде, ни теперь. Братья, извините, если я вас чем-то обидел. Но скажите – чем?». Хуан Тун глянул на меня и сразу отвернулся. Его золотисто-желтые зрачки блеснули, словно звезды. «Хуан Тун, Хуан Тун... – сказал я, – твои родители дали тебе хорошее имя». – «Перестань болтать, – ответил Хуан Тун, – Это государственная политика». – «Братья, – оправдывался я, – если я должен умереть, то должен знать, за что? Скажите, какие законы я нарушил?». – «О причине спроси в Аду у властелина Янь-вана», – ответил Хуан Тун, поднимая свою старое ружье и приближая его дуло к моему лбу на расстояние пятнадцати сантиметров.

После этого я увидел огненную вспышку, услышал что-то похожее на очень далекий взрыв и учуяв, как в воздухе поплыл запах сожженного пороха, почувствовал, как моя голова отлетает...

Сквозь слегка приоткрытые ворота моего дома я увидел во дворе уйму людей. Как это они узнали, что я вернулся домой? Я обратился к своим спутникам:

– Спасибо вам, братья, за заботу при возвращении домой!

На синих лицах адских слуг заблестели хитрые улыбки, и они, подхватив за руки меня, еще не успевшего даже понять смысла этих улыбок,  потащили дальше.

Перед моими глазами повисла тьма, как перед тонущим человеком. И неожиданно до ушей моих донесся радостный крик какого-то мужчины:

– Родился!

Я раскрыл глаза и заметил, что лежу покрытый липкой жидкостью возле зада ослицы. О, небо! Кто мог бы подумать, что я, Симэнь Нао, один из уважаемых землевладельцев волости, получивший образование в частной школе, повторно появлюсь на свет в теле ослика с белоснежными копытами и чувствительными нежными губами?!

Глава 2.

Симэнь Нао делает доброе дело – спасает Лань Ляня.

Бай Инчунь охотно ухаживает за ослом-сиротой

Мужчина, который стоял позади ослицы, сияя от радости, был моим бывшим наемным работником. Звали его Лань Лянь. Я помнил его худым и щуплым парнем, но на мое удивление, за два года после моей смерти он окреп и стал высоким, крепким и степенным мужчиной. Я подобрал его ребенком на снегу перед храмом Гуань-ди и принес к себе домой. Он был босой, одетый в мешковину, задубевший от холода, с посиневшим лицом и со спутанными больными волосами. В то время мой отец только что умер, а мать еще была жива. Из рук моего отца я получил бронзовый ключ от ящика из камфарного дерева, в которой хранилась купчая на право владения нашей семьей восьмидесятью му плодородной земли, серебро, золото и другие драгоценности. Мне было тогда двадцать четыре года и я недавно женился на второй дочери состоятельного человека из городка Байма. В детстве ее звали Син, то есть Абрикос, и взрослого имени она еще не имела, поэтому, когда пришла невесткой в наш дом, стала называться Симэнь Бай. Как дочь из богатой семьи она была образованной и умной, хрупкого телосложения с грудками, похожими на сладкие груши, и привлекательными формами в нижней части своего тела. Да и поведением в постели она меня удовлетворяла. Однако, безупречная почти во всем, имела один недостаток – вот уже на протяжении нескольких лет все ещё не могла забеременеть.

В те годы я, можно так сказать, мог похвастаться своими юношескими достижениями. Каждый год приносил щедрый урожай, арендаторы наперегонки платили ренту, закрома переполнялись зерном. Шесть голов домашнего скота были в хорошем состоянии, к тому же вороная кобыла неожиданно родила двух жеребят. Это было какое-то чудо, о которых рассказывают только в легендах, но которое редко когда случается в жизни на самом деле. Крестьяне нашей волости, нескончаемым потоком приходившие взглянуть на двоих жеребят, рассыпались в похвалах. Мы одаривали гостей жасминовым чаем и папиросами «Зеленый форт». Сельский подросток Хуан Тун украл у нас одну пачку сигарет, но его поймали и за ухо привели ко мне. Проказник имел желтые волосы, желтую кожу и изменчивые желтые глаза, будто затаившие в себе злой умысел. Махнув рукой, я отпустил его и дал ему пачку чайного листа, чтобы отнес отцу. Хуан Тяньфа, его отец, был порядочным и честным человеком, изготавливал вкусный сыр из перекисших соевых бобов и был одним из моих арендаторов – обрабатывал пять му моей плодородной земли над рекой. И вот неожиданно оказалось, что он вырастил такого непутевого сына. Хуан Тяньфа принес нам корзину соевого сыра, такого густого, что его куски можно было бы цеплять на крючки весов, и столько же извинений, поэтому я велел жене дать ему полметра толстого зеленого сатина, чтобы он сделал себе на следующий год обувь. Эх, Хуан Тун, Хуан Тун! Если бы ты хоть обратил внимание на мою долгую дружбу с твоим отцом, то не смог бы застрелить меня из старого ружья. Ясное дело, ты выполнял чужой приказ, но ты мог бы целиться мне в грудь и оставить мой труп целым! Ох, какое же ты неблагодарное создание!

Меня, Симэнь Нао, человека достойного и великодушного уважали все. Несмотря на то, что мне довелось унаследовать семейное хозяйство в тяжелые и смутные времена, когда приходилось иметь дело и с партизанами, и с солдатами марионеточного правительства, мое хозяйство с каждым годом расширялось: я прикупил дополнительно сто му отличной земли, увеличил с четырех до восьми голов количество домашней скотины, приобрел большую повозку на резиновых колесах, взял на работу, кроме двух имеющихся, еще двух наемных рабочих, еще одну служанку и двух пожилых женщин, чтобы они готовили нам еду. Именно в таком состоянии было мое хозяйство, когда я подобрал Лань Ляня под храмом Гуань-ди – закоченевшего от холода и еле живого. В тот день я встал очень рано, чтобы собирать навоз. Может, вы и не поверите, но я, даже став самым богатым землевладельцем в волости Северо-Восточная Гаоми, никогда не чурался ручного труда. В третьем месяце я пахал землю, в четвертом – сеял, в пятом – косил и собирал урожай, в шестом - сажал тыквы, в седьмом - рвал бобовые, в восьмом – косил   коноплю, в девятом – веял и очищал зерно от мякины, с середины десятого – перепахивал землю под черный пар. Даже в холодный двенадцатый месяц меня не привлекала к себе теплая лежанка. Как только рассветало, я брал корзину и шел собирать собачий помёт. Люди в волости шутили, что, мол, однажды я встал так рано, что вместо навоза принес домой камешки. Все это чистая ерунда, так как я имею очень чувствительный нос – и уже издали чувствую запах собачьего кала. И ни одного хозяина нельзя считать хорошим, если он равнодушен к собачьему помёту.

В тот день выпало очень много снега – дома, деревья и улицы лежали под его белым покровом. Собаки попрятались, поэтому я не мог бы найти их помёта. И все равно я вышел из дома. Воздух был свежим и холодным, ветерок – слабым. Если встать рано, то на рассвете можно увидеть много чего странного и мистического. Я свернул с главной улицы на боковую, обошел село вдоль оборонительной глиняной стены и увидел, как на востоке горизонт из белого превратился в красный, как розовые предрассветные облака вспыхнули огнем, как поднялось красное солнце, и панорама пейзажа в красном свете, отраженном снегом, стала казаться сказочным хрустальным царством. И тут я и обнаружил наполовину засыпанного снегом мальчика перед храмом Гуань-ди. Сначала я подумал, что он уже мертв, и решил купить за свои деньги какой-нибудь гроб и похоронить его, чтобы его не обгладывали бродячие собаки. Лишь за год перед этим событием перед храмом замерз до смерти голый мужчина. Он лежал на земле и у него, красного от головы до ног, словно копье, торчал напряженный член, что вызывало у зрителей бурный смех. Этот случай описал ваш странный приятель Мо Янь в своем рассказе «Человек умер, а его член остался живым». Того человека с живым членом, умершего на обочине дороги, похоронили на мои деньги на кладбище на западе деревни. А подобный благотворительный поступок оказывает огромное влияние на людей и весит больше, чем возведение памятника или написание биографии.

Положив на землю корзину, я потрогал мальчика и пощупал рукой его грудь – она была еще теплая, значит он был еще жив. Сняв свою теплую куртку, я укутал его ею и понес домой. Нёс замерзшего мальчика на руках по дороге навстречу утреннему солнцу. В этот миг небо и землю залил яркий свет. Вдоль улицы люди отворяли ворота и очищали дорогу от снега, поэтому многие мои односельчане были свидетелями моего милосердного поступка. Уже этого должно было быть достаточно, чтобы они не расстреливали меня из старого ружья! И уже этого было бы достаточно, чтобы Янь-ван не возвращал меня в этот мир в виде осла! Ведь часто говорят, что спасти кому-то жизнь значит больше, чем построить семиярусную пагоду. А я, Симэнь Нао, действительно спас человека, а то и не одного. Так, я во время одного весеннего голода продал голодающим десять мешков гаоляна по низкой цене, освободил своих арендаторов от уплаты земельной ренты и тем самым помог многим людям выжить. Но зато какая ужасная судьба выпала мне! Небо и земля, люди и боги, скажите, есть ли справедливость? Есть ли совесть? Я протестую. И просто не понимаю, что происходит!

Я принес паренька домой и положил на теплую лежанку в комнате для наемных рабочих. Сначала я собирался зажечь огонь и согреть его, но Старый Чжан, опытный бригадир, сказал, что ни в коем случае этого не следует делать. Дескать, промерзшая капуста и редис имеют свойство оттаивать медленно, и поэтому, если их согреть у огня, они моментально превратятся в гниль. Старый Чжан был прав. Поэтому я велел отогревать мальчика постепенно, на теплой лежанке, напоить его чашкой горячего сладкого имбирного настоя, силой разжав ему рот палочками для еды. Как только имбирный напиток попал ему в живот, паренёк застонал.

Когда я вернул его к жизни, то приказал Старому Чжану выстричь ему волосы вместе с гнидами, что копошились в них. Потом его искупали, переодели в чистую одежду и повели показать к моей матери. Мальчик оказался сообразительным – как только увидел ее, упал на колени и воскликнул: «Бабушка!» – и тем, конечно, весьма порадовал ее. Сказав «Пусть спасет нас милосердный Будда!», она спросила, из какого храма пришел этот монах? Поинтересовалась его возрастом. Он махнул головой – мол, не знаю. Спросила, где родился. Ответил, что не совсем хорошо помнит. А когда мать попросила сказать, какая у него семья, он замахал головой, как уличный торговец зазывным барабаном. Вот таким образом он остался в моем доме как приемный сын. Мальчик был смекалистым – быстро умел приспосабливаться ко всему и ко всем. Как только увидел меня, назвал «папой», жену – «мамой». Но, независимо от того, был он моим приемным сыном или нет, он должен был физически работать. Ведь даже я, землевладелец, не чурался такой работы. «Кто не работает, тот не ест», – провозгласили позже, но такая мысль существовала с давних времен. Мальчик не имел ни фамилии, ни имени. А так как на левой щеке у него было синее пятно величиной с ладонь, я, не долго думая, заявил, что буду называть его Лань Лянем или Синим Лицом, то есть его фамилия будет – Лань, а имя – Лянь. Но он сказал: «Папа, я хочу иметь такую же фамилию как у вас и называться Симэнь Ланьлянь. Я ответил, что так не годится. Фамилия «Симэнь» не дается без оснований. Придется упорно работать. А вот через двадцать лет мы снова вернемся к этому вопросу.

Сначала вслед за батраками парень исполнял легкую работу, пас лошадей и ослов – о, Янь-вань, Властитель Ада, с каким злым намерением ты превратил меня в осла? – а потом постепенно перешел на более тяжелую. Несмотря на то, что был худым и хиленьким, он имел ловкие руки, быстрые ноги и острое зрение, и пользовался имеющими способностями так, что они перекрывали его физические недостатки. А теперь, когда я смотрел на его широкие плечи и крепкие руки, я понимал, что передо мной человек несгибаемого духа.

– Хо-хо, родился! – воскликнул он и, низко нагнувшись, взял меня большими руками и поставил на ноги.

Я почувствовал несравненный стыд и гнев, и поэтому прокричал:

– Я – не осел! Я – человек! Я – Симэнь Нао!

Однако, как и тогда, когда мне горло сжимали адские слуги, я не мог, вопреки всем моим усилиям, произнести ни звука. Меня охватило отчаяние, страх и гнев. Я брызгал белой пеной, глаза заплывали липкими слезами. Я выскользнул из рук Лань Ляня и рухнул на землю, в лужу родовых вод и последа, похожего на медузу.

– Поскорее принеси полотенце! – крикнул Лань Лянь.

Из дома вышла женщина с торчащим вперед животом. Я сразу заметил на ее чуть одутловатом лице веснушки и большие расстроенные глаза. Ой-йой!.. Ой-йой!.. это же женщина из семьи Симэнь Нао, моя первая любовница Инчунь, которую моя жена Бай привезла как служанку вместе с приданым. Поскольку мы не знали ее фамилии, то дали ей фамилию жены – Бай. Весной 1946 года она стала моей любовницей. Большие глаза и прямой нос, открытый лоб, широкий рот и квадратный подбородок выдавали в ней человека, наделенного счастливой судьбой. А еще ее полные груди с острыми сосками и широкий таз гарантировали ей право рожать детей. Моя жена, наверное, стеснялась, что на протяжении многих лет не смогла стать матерью, а потому пустила Инчунь ко мне в кровать, обратившись с такими легко понятными, откровенными и серьезными словами: «Господин, прими ее к себе. Надо самому орошать свои плодородные поля».

Инчунь действительно была плодородным полем. Забеременела в первую же ночь, когда легла ко мне. И забеременела не просто одним ребенком, а двойняшками. Весной следующего года родила от меня мальчика и девочку в родах, которые обычно называют рождением дракона и феникса. Поэтому мальчика назвали Симэнь Цзиньлун, то есть Золотой Дракон, а девочку – Симэнь Баофэн, то есть Драгоценный Феникс. Баба-повитуха говорила, что никогда раньше не видела женщину, столь пригодной для рождения детей. Мол, благодаря широкому тазу и упругому родовому каналу толстенькие младенцы высыпались из ее лона так же легко, как и тыквы из конопляного мешка. Большинство женщин во время первых родов плачет и кричит, а вот моя  Инчунь, как ни странно, ни разу не вскрикнула. По словам бабы-повитухи, ее лицо от начала до конца озаряла таинственная улыбка, – казалось, будто она развлекается. И поэтому баба-повитуха находилась в постоянном напряжении – опасалась, что из лона роженицы появится чудовище.

Рождение Цзиньлуна и Баофэн принесло в наш дом радость. Но чтобы не испугать младенцев и их мать, я велел старому Чжану и его помощнику Лань Ляну купить десять связок фейерверков, количеством в восемьсот штук, и повесить их подальше от дома на южной стороне сельской оборонительной стены, и поджечь. Когда до меня донеслись взрывы фейерверков, я от радости чуть с ума не сошел. А так как я имел странную привычку – любое радостное событие мне хотелось отметить трудом, то, пока трещали фейерверки, я, хлопнув ладонями и засучив рукава, заскочил в хлев и выгреб оттуда десять телег навоза, накопившегося за зиму. Но тут прибежал ко мне сельский мастер «фэншуя» Ма Чжибо, склонный к хитрым мистификациям с духами и демонами, и таинственным тоном произнес: «Меньши – так обычно называли меня люди, – уважаемый брат, в твоем доме роженица, а поэтому тебе не следует разрушать стены и раскапывать землю под новое строительство, а тем более выгребать навоз и прочищать колодец, потому как, если наткнешся на Бога Года, живущего в земле, то накличешь беду на своих детей!».

От таких слов Ма Чжибо я почувствовал на душе холодок, но выпущенную из лука стрелу нельзя вернуть назад. И также любое начатое дело надо довести до конца, а не оставлять на полпути. Поэтому и я уже не был способен выгрузить навоз обратно в наполовину очищенный хлев. Я ответил: «Когда-то люди говорили, что человек, живущий счастливым и удачливым в течение десяти лет, не должен бояться ни богов, ни нечистой силы». Я, Симэнь Нао, был честным в мыслях и делах, поэтому не испытываю страха перед злыми демонами. Так что же произойдет, если я наткнусь на Бога Года? И, в конце концов, это же просто только предостережение Ма Чжибо». Рассуждая так, я выгреб лопатой из кучи навоза странную штуку – то ли кусок застывшего клея, то ли кусок замерзшего жира – прозрачный и одновременно темный, хрупкий и в то же время гибкий. Я отбросил его к стене, чтобы внимательнее разглядеть. Неужели это и есть легендарный Бог Года? И тут я увидел, как лицо Ма Чжибо вдруг побледнело, а его козлиная бородка затряслась. Сложив руки ладонями перед собой, он, пятясь задом к двери, то и дело стал кланяться, потом повернулся и быстро удрал. Я насмешливо сказал: «Если это Бог Года, то его не стоит уважать и бояться! Божество года, Боже! Если произнесу твое имя трижды, а ты не успеешь убежать, то не упрекай меня за грубость!».

« Боже Года, Боже Года, Боже!» – прокричал я трижды, закрыв глаза, а когда открыл их, то увидел, что ничего не изменилось – просто под стеной, рядом с конскими кизяками, ютилась и сама неподвижная мертвая штука. И тогда я размахнулся лопатой и моментально ее уполовинил. Внутри она была такой же, как и снаружи, – похожей на клей или на замерзшее вещество, подобное соку, сочащегося из надреза в стволе персикового дерева. Я подхватил ее лопатой и швырнул через стену загона, где она будет лежать вместе с конскими и ослиными кизяками и, надеюсь, превратится в перегной, благодаря которому в июле кукурузные початки вырастут и будут похожи размерами на слоновьи бивни, а метелки проса в августе – на собачьи хвосты.

Что же касается Мо Яня, то еще молодым в своем рассказе «Бог Года» он написал:

. .. Я налил воды в большую прозрачную, с широким горлом, бутыль, добавил немного черного чая, коричневого сахара и поставил ее в теплое место за печкой. Через десять дней в ней начал расти какой-то желеподобный гриб. Как только крестьяне услышали об этом, то тут же прибежали посмотреть на него собственными глазами. Ма Цунмин, сын Ма Чжибо, нервозно сказал: «Беда! Это же Бог! Такой же, как тот, который землевладелец Симэнь Нао выкопал в том году». Как современный молодой человек, я верил в науку, а не в духов и демонов, а потому прогнал Ма Цунмина и вынул всё из бутыли, порезал на мелкие кусочки и потушил в горшке. От его непривычного запаха у меня аж слюна потекла изо рта. Я отведал этого блюда, похожего на студень из мяса или соевых бобов, и убедился, что оно очень вкусное и питательное... Съев Бога Года, я за три месяца подрос на десять сантиметров...

Ну и Мо Янь! Еще молодым сумел такое придумать!

Взрывы фейерверков развеяли беспочвенные слухи о том, что якобы Симэнь Нао не способен стать отцом, и люди принялись покупать подарки, чтобы в течение последующих девяти дней поздравлять меня с радостным событием. Но еще не успела забыться эта новость, как за одну ночь во всех селах и городках волости Северо-Восточная Гаоми разошлась новая весть о том, что Симэнь Нао наткнулся на Бога Года, когда вычищал хлев от навоза, И не просто разошлась, а обросла яркими, колоритными подробностями – мол, будто Бог Года, в виде большого мускулистого яйца со всеми семью лицевыми отверстиями, катался туда-сюда по хлеву, пока я не разрубил его лопатой, и в тот же миг из него вспыхнул луч света, который сразу же поднялся в небо. Поэтому, мол, оскорбленный Бог в течение следующих ста дней, наверняка, нашлет на людей ужасное кровопролитие.

Я знал, что на высокое дерево налетает ветер, а состоятельный человек вызывает зависть. Много людей надеялось, что Симэнь Нао споткнется и счастливая судьба отвернется от него. В душе я немного беспокоился, но не терял силы духа. Потому как, если бы боги хотели меня наказать, то зачем послали мне двух очаровательных детей – Цзиньлуна и Баофэн?

........................................

Как только Инчунь меня увидела, ее лицо засияло радостью. А когда с трудом нагнулась надо мной, то я на мгновение представил себе, что в ее животе мальчик с синей родинкой на левой щеке, наверное, потомок Лань Ляня. В моей душе вспыхнуло пламя гнева и унижения, похожее на язык ядовитой змеи. Я был готов убивать и проклинать. Хотел изрубить Лань Ляня на мелкие кусочки. Лань Лянь, ты – неблагодарная тварь, исчадие бессовестного человека! Сначала я постоянно был тебе «приемным отцом», а потом ты стал называть меня «папой». Ну что ж, если я – твой отец, то Инчунь – твоя мачеха, но ты принял ее за жену и прижил с ней ребенка. Ты разрушил прежние правила человеческих отношений и заслужил того, чтобы тебя поразил Бог Грома! Ты заслужил, чтобы с тебя содрали кожу, а внутренности набили травой и превратили в животное, когда попадешь в ад.

Однако на небе и в аду нет справедливости, потому как, совсем  наоборот, в животное превратили меня, Симэнь Нао, который за всю свою жизнь не совершил ничего плохого.

А ты, Инчунь, сколько сладких слов нашептывала мне в душу, особенно в бессонницу? Сколько торжественных клятв в любви ко мне ты дала? И еще не остыли мои кости, как ты забралась в постель к моему работнику. Как может дальше жить такая, как ты, не знающая стыда, развратная женщина? Тебе нужно немедленно укоротить себе жизнь. Я подарю тебе для этого несколько метров белого шелка. Хотя, нет, ты его не достойна! Тебе следовало бы повеситься на окровавленной веревке, используемой для связывания свиньи, приготовленной на убой, перекинув её через балку, загаженную испражнениями крыс и мочой летучих мышей! Советую тебе отравиться, проглотив пятьдесят граммов мышьяка. Или побежать за село и броситься в колодец, в котором топят бродячих собак! В этом мире тебя стоит посадить на деревянного осла и провезти по селу на смех людям, а в аду швырнуть в змеиную яму, предназначенную для наказания распутниц! А потом пустить тебя в круговорот перевоплощений, из которого никогда, даже через десятки тысяч лет, не будет тебе возвращения в человеческое состояние. О-хо-хо!..

Но, к сожалению, в животное превратили меня, Симэнь Нао, честного и порядочного человека, а не мою первую любовницу.

Через силу Инчунь присела на корточки возле меня и старательно вытерла с моего тела липкую жидкость мягким синим полотенцем, от прикосновения которого на мокрой шерсти я почувствовал настоящее удовольствие. Ее движения были такими, что казалось, будто она ухаживает за собственным ребенком. «Какой миленький ослик! Какое красивое создание! Какой он действительно красивый! А какие у него синие-синие-синие глазки... И ушки с пушком...» – повторяла она, а полотенце в ее руках вытирало меня то здесь, то там. Я увидел, что она, как и прежде, относится ко мне хорошо, и в ее душе возрождается любовь. Тронутый ее ласковостью, я почувствовал, как ядовитый огонь злобы во мне медленно угасает, а воспоминания о моем пребывании на земле как человека удаляются и бледнеют. Я обсох и перестал дрожать. Мои кости окрепли, а ноги набрались силы. Физическая сила вместе с желанием побудила меня к ее использованию. «О, это ослик!» – сказала она, вытирая мои половые органы. Меня охватила буря стыда. За одно мгновение перед моими глазами с несравненной четкостью всплыли картины наших любовных утех, когда я был человеком. Чьим сыном я был теперь? Сыном ослицы, что стоит и трясется всем телом? Гнев и возбуждение заставило меня подняться на ноги. Я стоял на четырех ногах, как хлипкий деревянный стул на слишком высоких ножках.

– Он встал! Он встал! – радостно потирая ладони, сказал Лань Лянь.

Он протянул руки и помог Инчунь подняться. Теплый взгляд его глаз, казалось, свидетельствовал о его нежном отношении к ней. И это вдруг напомнило мне одну давнюю историю, когда кто-то намекнул, чтобы я остерегался любовных проделок молодого работника. Возможно, уже тогда они имели сомнительные отношения?

Стоя в свете восходящего солнца того первого дня нового года, я беспрестанно переставлял по земле копыта, чтобы не упасть. Потом я сделал первый шаг как осел и тем самым начал незнакомое, полное страданий и унижений, путешествие. Еще один шаг – и я зашатался, а кожа на моем животе напряглась. Я увидел огромное солнце и голубое-голубое небо, в котором кружили голуби. Увидел, как Лань Лянь, поддерживая Инчунь, отводил её обратно в дом. Увидел, как двое детей, мальчик и девочка, в новеньких теплых куртках, в обуви, похожей на голову тигра, в шапках из заячьего меха, вбегали во двор через главные ворота. Переступать через высокий порог дома им, коротконогим, было тяжеловато. Им было три-четыре года. О-хо-хо!.. Я знал, что это мои дети – мальчик по имени Цзиньлун и девочка Баофэн. «Детки мои, как сильно мне вас не хватает! Ваш отец возлагал на вас большие надежды, чтобы вы, как дракон и феникс прославили своих предков, но неожиданно вы стали детьми другого человека, а ваш отец превратился в осла», – рассуждал я. Сердце от жалости разрывалось, голова закружилась, ноги затряслись – и я упал. Не хочу быть ослом, хочу вернуть себе человеческий облик, снова стать Симэнь Нао и расквитаться с теми людьми, что меня расстреляли! И именно тогда, когда я упал, ослица, что меня родила, рухнула на землю, словно прогнившая стена.

Она была мертва, ее ноги коченели, словно деревяшки, а незрячие глаза остались открытыми и словно переполнились несправедливостью. Но я ничуть не горевал, так как только воспользовался ее телом, чтобы родиться. Все это произошло по хитрому замыслу Янь-вана, властителя преисподней, или по несчастливому стечению обстоятельств. Я не выпил ни капли ее молока, и даже наоборот – от вида её разбухшего вымени меня тошнило.

Я вырос на жиденькой каше из гаоляна. Ее варила для меня Инчунь, поэтому я благодарен ей за тщательный уход. Она кормила меня, пользуясь большой деревянной ложкой, которую я изрядно обгрыз, пока не стал взрослым ослом. Когда Инчунь кормила меня кашей, я видел, как раздувалась и трепетала ее грудь, переполненная синеватым молоком. Я знал его вкус, потому что пил его. Оно замечательное, как и ее грудь. Она выкормила двоих детей, но имела больше молока, чем они могли выпить. Бывают женщины с таким токсичным молоком, что может убить младенца. Кормя меня, она приговаривала: «Несчастный ослик, твоя мама умерла, как только ты появился на свет». И тогда я видел, как ее яркие глаза увлажнялись слезами, и понимал, что она мне действительно сочувствует. Ее дети, Цзиньлун и Баофэн, из любопытства допытывались: «Мама, почему мама ослика умерла?». Она отвечала: «Потому что ее век кончился, Янь-ван позвал ее к себе». – «Мама, – спрашивали дети, – а Янь-ван не позовет тебя к себе? Если позовет, то мы останемся без матери, как маленький ослик. Осиротеет и маленький Цзефан». – «Мама никогда никуда не пойдет, потому как Янь-ван в долгу перед нами. Он не посмеет нас тревожить».

Из дома донесся плач Цзефана.

– А ты знаешь, кто такой Лань Цзефан? – неожиданно спросил меня Лань Цянсуй, рассказчик этой истории – совсем юный, но с острым зрением, невысокий, чуть больше метра, но неудержимо-разговорчивый, как горный поток.

– Конечно, знаю. Потому как Лань Цзефан – это я. Лань Лянь – мой отец, Инчунь – моя мать. А если ты так спрашиваешь, значит, ты когда-то и был нашим ослом?

– Да, это так. Я был когда-то вашим ослом. Я родился утром первого января 1950 года, а ты – вечером того же дня. Поэтому мы оба – дети новой эпохи.

Глава 3.

Хун Тайюэ теряет терпение и грубо ругает Лань Ляня.

Осел устраивает скандал, обгрызая кору абрикосового дерева

Хотя быть в шкуре осла очень не хотелось, я никак не мог вырваться из его тела. Обиженная душа Симэнь Нао напоминала раскаленную лаву, неудержимым потоком разливающуюся в ослиных внутренностях. Ослиные привычки и предпочтения не удавалось окончательно подавить, поэтому я раздваивался между ослиной и человеческой сущностью. Сознание осла и человеческая память смешивались воедино, но вопреки моим неоднократным попыткам разделить их, результат был всегда один и тот же – еще более тесное их слияние. Я то страдал как человек с человеческой памятью, то радовался своей ослиной жизни как осёл. О-хо-хо!.. Разве ты, Лань Цзефан, сын Лань Ляня, понимаешь, что я имею в виду? К примеру, вот это: как только я представлял себе твоих отца и мать, а моих бывших работника и любовницу вместе, в постели за любовными развлечениями, так сразу же  от отчаяния начинал биться головой о ворота хлева и обгрызать зубами края плетеной кормушки. Но, наткнувшись в ней мордой на свежезаваренные черные бобы и измельченную рисовую солому, невольно хватал, пережевывал и глотал их, от чего получал чисто ослиное наслаждение.

За короткое время, словно за один миг, я стал наполовину взрослым ослом, и вскоре должны были кончиться дни, когда я мог свободно, как мне заблагорассудится, бегать по двору усадьбы Симэнь Нао. Мне накинут на голову уздечку и привяжут к кормушке. А тем временем Цзиньлун и Баофэн, уже с фамилией Лань, подросли на пять сантиметров, и ты, Лань Цзефан, родившийся в тот же день, месяц и год, как и я, уже начинал учиться ходить. Ходил по двору вразвалочку, словно утенок. К тому же  в один из  дождливый дней, в другой семье восточного крыла дома, родились еще две девочки. А это свидетельствовало о том, что усадьба Симэнь Нао не обветшала силой, потому как в ней, как и раньше, появлялись на свет двойняшки. Первую девочку назвали Хучжу, а ее сестренку – Хецзо. Их родители были Хуан Тун и Цюсян, вторая любовница Симэнь Нао. После земельной реформы западное крыло дома отдали твоему отцу, моему хозяину, где с самого начала поселилась моя первая любовница Инчунь. Когда же восточное крыло передали Хуан Туну, то Цюсян, которая там жила, перешла к нему, так сказать, в придачу к жилью и стала его женой. В  главной же части дома с пятью  большими комнатами теперь находилась  сельское  управление, в которой ежедневно  собирались какие-то люди и решались общественные дела.

В тот день я грыз большое абрикосовое дерево во дворе усадьбы. Его шершавая кора обжигала огнем мои чувствительные губы, но я не бросал этого занятия, потому что мне хотелось узнать, что скрывается под корой дерева. Увидев меня, Хун Тайюэ, сельский председатель и секретарь сельской парторганизации, закричал, надрывая голос, и швырнул в меня острый камень. Булыжник резко просвистел в воздухе и попал мне в ногу. Ты думаешь, это была просто боль? О-хо-хо!.. Я подумал, что всё, несчастный осел-сирота умрёт от боли. Заметив на ноге кровь, я невольно задрожал и поковылял как можно дальше от абрикосового дерева от восточного крыла дома к западному. Прямо под южной оградой, напротив главной части дома, стоял навес – несколько столбов, завешенные тростниковыми циновками и открытые утреннему солнцу. Там было моё укрытие на случай непогоды и где я прятался, когда чего-то боялся. Однако в тот раз я не смог воспользоваться навесом, потому что мой хозяин именно тогда вычищал его от ночных испражнений. Когда я прихромал к нему, он заметил, что моя нога залита кровью. Я даже думаю, что он видел, как Хун Тайюэ швырнул камень и попал в меня. Ведь пролетая сквозь бесцветный воздух, камень свистел так, будто кто-то рвал драгоценный шелк или сатин, и заставил сердце осла затрепетать от страха. Мой хозяин стоял перед навесом, словно огромная пагода, залитая водопадом солнечного света, с синей щекой на одном половинке лица и красной – на другой, с носом, похожим на демаркационную линию, разделяющую две территории – оккупированную врагом и уже освобожденную. Теперь такое сравнение уже совсем устарело, но тогда оно было вполне современным. «Мой бедный ослик!.. – с болью воскликнул хозяин, а потом гневно спросил: – Уважаемый Хун, почему ты покалечил моего осла?». Он перешагнул через меня и ловко, словно пантера, преградил дорогу Хуну.

Хун Тайюэ был самым большим начальником в селе Симэнь. Благодаря своему славному прошлому, в то время, когда другие партийные кадры сдали своё личное оружие на склад, он носил пистолет при себе. Красно-коричневая кожаная кобура, висевшая сбоку, отражая солнечный свет, демонстрировала вокруг революционный дух и предупреждала всех плохих людей: «Не делайте ничего безрассудного! Откажитесь от злых намерений и не смейте оказывать сопротивления!». На нем была серая военная фуражка с широкими краями, белая полотняная рубашка с пуговицами сверху донизу, опоясанная широким кожаным ремнем, серая куртка с подкладкой и серые просторные брюки. Ноги в обуви из зеленого габардина на толстой подошве были без обмоток. Он походил на члена вооруженной рабочей бригады военного времени. Тогда, во время войны, я был Симэнь Нао, а не ослом. Был самым богатым в селе прогрессивным землевладельцем, имел жену и двух любовниц, двести му плодородной земли, несколько ослов и лошадей, а ты, Хун Тайюэ, кем тогда был? Обычным отбросом общества, нищим, который зарабатывает себе на пропитание тем, что ходит повсюду и бренчит девятью медными кольцами, нанизанными на отполированную до блеска желтую бедренную кость быка. В сельские базарные дни ты, босой, лысый, с вымазанным чумазым лицом, с втянутым животом, голой спиной и котомкой на шее, приходил на площадь, выложенную белыми булыжниками, перед рестораном «Инбиньлоу» и, сверкая по сторонам черными глазами, тряс свою погремушку, и с ужимками пел свои песенки. Никто на свете не мог бы добыть с помощью кости столько разнообразных звуков. Дзинь-динь-динь, динь-динь-динь, динь-дзинь-динь-динь, дзинь-динь, динь-дзинь, динь-динь, динь-динь-дзинь-динь-дзинь-дзинь-динь... Кость, сверкая на солнце, танцевала в твоих руках и становилась центром внимания всей торговой площади. Ты притягивал к себе зевак и быстро превращал рынок в место развлечения. Нищий Хун Тайюэ, брякая кольцами на кости, выводил слова усталым высоким голосом, похожим на куриное кудахтанье и утиное кряканье, но, меняя ритм мелодии, пел достаточно занимательно:

Когда солнце восходит – западная стена сияет,

а восточная её сторона в тени утопает.

Когда огонь у печи лежанку согревает,

никто никого спать на ней не уговаривает.

Тот, кто дует на горячую кашу, легко ее съедает,

а доброе дело всегда зло побеждает.

А кто не верит словам моим,

пусть у своей матери узнает...

Впоследствии неожиданно выяснилось, что талантливый нищий на самом деле был опытным подпольщиком и членом ячейки коммунистической партии в волости Северо-Восточная Гаоми. Он передавал секретную информацию о Восьмой армии и беспощадно уничтожал предателей – таких, как У Сангуи. После того, как я добровольно передал всё свое имущество народной власти, он, пронизывая меня своим колючим взглядом, торжественно, с отрешенным выражением лица, заявил: «Симэнь Нао, на первой стадии земельной реформы с помощью мелких услуг и мнимого благородства тебе удалось обмануть народные массы, но теперь-то ты похож одновременно и на вареного краба, который уже не может схватить свою добычу, и на черепаху, попавшую в глиняный кувшин и не способную выбраться из него. Ты присваивал народное богатство, нещадно эксплуатируя людей, грабил мужчин и издевался над женщинами, наказывал крестьян по любому поводу. Ты виновен в ужасных преступлениях,  и только твоя смерть потушит справедливый человеческий гнев. Если мы не уберем тебя, как черный камень с дороги, если не срубим тебя, как большое дерево, земельная реформа в волости Северо-Восточное Гаоми прекратится, а обедневшие крестьяне, стар и млад, никогда не смогут встать на собственные ноги. В соответствии с полномочиями окружной комиссии и по распоряжению уездной власти необходимо немедленно арестовать местного деспота-землевладельца Симэнь Нао, вывести за село на мост – и расстрелять!».

Оглушительный взрыв, вспышка огня – и мозг Симэнь Нао разбрызгался на мосту по круглым камням, величиной с тыкву, распространив вокруг себя отталкивающий запах. Вспомнив об этом, я опять расстроился. Я тогда не смог оправдаться, потому что они не позволили мне сказать хоть что-то в свою защиту. Боритесь с землевладельцами, разбивайте их собачьи головы, вырывайте самую высокую сорную траву и выдергивайте самые длинные волоски! Если вы хотите кого-то осудить, основание всегда найдётся. «Мы сможем сделать так, что ты умрешь убежденным в своих преступлениях», – так говорил Хун Тайюэ, однако он не дал мне ни одного шанса для защиты. Хун Тайюэ, твоим словам нельзя верить, ты нарушил обещание.

Он  подбоченясь стоял в дверях напротив Лань Ляня, олицетворяя саму власть, от макушки головы до ступней ног. И хотя в моем недавнем воспоминании он, с погремушкой в руках, подобострастно кланялся передо мной, я, раненый осел, боялся его. Каких-то  два метра отделяли моего хозяина от Хуна Тайюэ. Мой хозяин родился в нищете, был пролетарием до мозга костей, но за его сомнительные отношения со мной, как приёмного сына с названным отцом Симэнь Нао, власть относилась к нему с подозрением. Хотя, конечно, в конце концов, он повысил уровень своего классового самосознания, встал в авангард борьбы против меня и тем самым восстановил свое доброе имя бедного крестьянина. А потому и получил долю усадьбы, землю и жену.

Некоторое время оба мужчины стояли невозмутимо напротив друг друга. Первым заговорил мой хозяин:

– Кто дал тебе право калечить моего  осла?

– Если ты снова позволишь ему грызть дерево, я тут же застрелю его! – грубо отрубил Хун Тайюэ, похлопывая кобуру на боку.

– Это же животное, не надо с ним обращаться так жестоко!

– А я вот думаю, что люди, которые пьют воду, но забывают об источнике, забывают и откуда они родом. Они хуже животных!

– Что ты имеешь в виду?

– Лань Лянь, выслушай внимательно все, что я скажу. – Хун Тайюэ сделал шаг вперед и направил вытянутый палец, словно дуло пистолета в грудь моего хозяина. – После победы земельной реформы я советовал тебе не жениться на Инчунь. Хоть она и из бедного рода, у неё, допускаю, не было другого выбора, как отдаться на милость Симэнь Нао. И, кроме того, я полностью одобряю правительственную политику, что повторный брак вдов – похвальное дело. Но ты, как представитель обедневшего класса, должен был бы взять себе в жены вдову Су из западной окраины села. После смерти мужа она осталась без дома и без единого клочка земли, поэтому была вынуждена зарабатывать на жизнь попрошайничеством. Но хотя ее лицо рябое, всё в оспинах, она принадлежит к пролетариату, то есть, к нам с тобой, и могла бы поддержать твоё звание преданного революционера. Однако ты не прислушался к моему совету и почему-то захотел жениться на Инчунь. Учитывая то, что у нас существует свобода брака, я не стал нарушать государственное постановление и смирился с твоим выбором. Но, как я и догадывался, уже через три года твой революционный пыл полностью выветрился. Ты – политически отсталый эгоист, хочешь разбогатеть и жить роскошнее, чем твой бывший хозяин Симэнь Нао. Ты настолько развратился, что рано или поздно станешь подлым врагом народа! Если, конечно, не одумаешься!

Какое-то время мой хозяин, словно окаменев, смотрел ошарашенно на Хун Тайюэ, а потом, переведя дыхание, спросил:

– Уважаемый Хун, поскольку вдова Су имеет столько привлекательных качеств, то почему ты не берешь ее себе в жены?

От этих мягких и невинных слов Хун Тайюэ на минутку остолбенел и потерял дар речи, а когда наконец пришел в себя, то, не отвечая конкретно на вопрос, властным тоном сказал:

– Лань Лянь, я пришел сюда не для того, чтобы играться с тобой. Я представляю партию, правительство и бедноту села Симэнь. Даю тебе последний шанс спастись. Надеюсь, что ты остановишься на краю пропасти и вернешься на правильную дорогу и повернешься лицом к нам. Мы готовы простить тебе твою слабость и позорную историю добровольного рабства в роли слуги Симэнь Нао, а также не изменим твоего классового статуса наемного сельхозработника из-за твоего брака с Инчунь. Статус наемного работника – это вывеска в золотой рамочке, и ты не должен дать ей заржаветь и запылиться. Я  официально довожу до твоего сведения, что хотел бы, чтобы ты присоединился к кооперативу, приведя с собой своего непослушного и скандального осла, тачку, плуг и другой инвентарь, которые получил во время земельной реформы, вместе с женой, детьми, включая приёмных Цзиньлун и Баофэн, детей твоего бывшего хозяина, а не оставался единоличником. Перестань добиваться самостоятельности, потому что, как говорят люди, даже упрямый краб переплывает через реку по течению, а умный человек шагает в ногу со временем. Не будь таким глупым и не валяйся камнем на дороге новой жизни. Мы убедили и уговорили сотни тысяч людей, похожих на тебя. Я, Хун Тайюэ, позволяю коту спать между моих ног, но не допущу, чтобы ты хозяйничал единолично у меня перед глазами! Ты понял всё, что я сказал?

Хун Тайюэ закалил свою глотку во время своих мошеннических выступлений на базаре под звуки медных колец, нанизанных на кость. Было бы просто абсурдом, если бы человек с таким пронзительным голосом и красноречием не стал начальником. Почти завороженный его речью, я наблюдал, как он высокомерно поучал моего хозяина, и хотя он сам был на полголовы меньше ростом, мне он казался гораздо выше хозяина. Его упоминание о Цзиньлуне и Баофэн несказанно испугало меня, потому как Симэнь Нао, спрятавшийся в теле осла, беспокоился о судьбе своих кровных потомков, оставленных на произвол судьбы в бурном, беспокойном мире. Ведь Лань Лянь мог быть не только их защитником, но и, увы, мог принести большое несчастье.

И именно в этот момент моя бывшая любовница Инчунь – я отчаянно пытался забыть, что когда-то она спала в моей постели и родила мне мальчика и девочку – вышла из западного крыла дома. Перед тем, как появиться на улице, она, наверное, глянула в половинку разбитого зеркала, висевшего на стене, и привела в порядок свою внешность. На ней была синяя кофта из легкой хлопчато-бумажной ткани, просторные черные брюки, синий фартук с белыми цветами на нем и такого же цвета платок. Все было подобрано умело и со вкусом. Ее похудевшее лицо освещало солнце, а лоб, глаза, рот и нос вызвали в моей памяти непрерывный ряд воспоминаний. Она была хорошенькой женщиной, настоящей жемчужиной, которой хотелось любоваться. Лань Лянь, у тебя, поганец, хороший вкус! Ты ни за что на свете не взял бы в жены рябую вдовушку из западной окраины села.

Инчунь подошла к Хун Тайюэ, низко поклонилась и сказала:

– Уважаемый брат Хун, вы – великий человек, не обращайте внимания на такие мелочи. Вам не стоит опускаться до уровня этого упрямца.

Я увидел, что застывшее лицо Хун Тайюэ моментально размякло. Как человек, который слезает с осла, когда дорога резко круто идет вниз, он, воспользовавшись возможностью, сказал:

– Инчунь, я хорошо знаком с историей вашей семьи. Вы оба можете вести себя неблагоразумно в трудную минуту, но не забывайте про детей, у которых впереди долгая жизнь, подумайте об их интересах. Через лет восемь-десять, оглянувшись назад, ты, Лянь Ляню, поймешь, что мои слова, сказанные сегодня, – были неоценимым советом для тебя, твоей жены и детей.

– Уважаемый брат Хун, я понимаю ваше доброе намерение, – ответила Инчунь, дергая Лань Ляня за руку. – Немедленно проси прощения у уважаемого брата Хуна. Пойдем домой и поговорим о вступлении в кооператив.

– Не о чем говорить! – ответил Лань Лянь. – Если даже братья делят между собой семейную собственность, то что хорошего в том, чтобы совсем чужие люди вместе ели из одного котла?

– Ты действительно упрямый и тебя ничем не проймешь, – вздохнул возмущенный Хун Тайюэ. – Хорошо. Ты можешь оставаться единоличником, не вступая в наше общество. Но подожди, сам убедишься, кто сильнее – наш кооператив или ты. Пока что я уговариваю тебя, убеждаю с добрыми намерениями, но рано или поздно наступит день, когда ты упадешь перед нами на колени и будешь проситься вступить в члены кооператива. И этот день, будь уверен, уже совсем недалеко!

– Я никогда так не поступлю! И не упаду перед вами на колени! – сказал Лань Лянь, нахмурившись. – В правительственном постановлении написано: «Вступление в кооператив – добровольно, а выход свободный». Ты не можешь заставить меня!

– Ты – вонючее собачье  дерьмо! – взорвался Хун Тайюэ.

– Уважаемый брат Хун, пожалуйста...

– Перестань называть меня «братом»! – сказал Хун Тайюэ пренебрежительно и словно с отвращением к Инчунь. – Я – партийный секретарь, сельский председатель и по совместительству сотрудник сельской службы общественной безопасности!

– Партийный секретарь, сельский председатель, сотрудник сельской службы общественной безопасности...– робко повторила Инчунь. – Мы идем домой, чтобы посоветоваться...– она толкнула Лань Ляня и, всхлипывая, проговорила: – Ты упрямый, как осел, в твоей голове не мозг, а камень, иди сейчас же домой...

– Никуда я не уйду, пока не скажу всего до конца, – сопротивлялся Лань Лянь. – Сельский председатель, ты покалечил моего осла, а потому должен оплатить его лечение.

– Да, я оплачу, но пулей! – Хун Тайюэ похлопал рукой кобуру пистолета и издевательски захохотал. – О, Лань Лянь, о, мой Лань Лянь, ну ты даешь! – а затем, еще повысив голос, воскликнул: – А скажи-ка мне, кому принадлежит абрикосовое дерево?

– Оно принадлежит мне! – отозвался Хуан Тун, начальник сельской милиции. Он стоял в дверях восточного крыла дома и следил за жарким спором. Подбежав к Хун Тайюэ, он добавил:

– Партийный секретарь, сельский председатель, сотрудник сельской службы общественной безопасности, это дерево передали мне во время земельной реформы. Но после передачи оно ни разу не плодоносило, поэтому я приготовился его немедленно срубить! Как и Симэнь Нао, оно считает нас, сельских бедняков, своими врагами.

– Не говори глупостей! – холодно возразил Хун Тайюэ. – Ты болтаешь невесть что. Если хочешь стать на мою сторону, то не выдумывай небылиц. Это дерево не дает плодов, потому что ты за ним плохо ухаживаешь. А Симэнь Нао здесь не при чём. Хотя дерево сейчас принадлежит тебе, рано или поздно оно станет собственностью кооператива. Коллективизация – это ликвидация системы частной собственности и эксплуатации человека человеком. Это общая тенденция и во всём мире, и в нашей стране. Вот почему тебе надо заботиться о дереве. Поэтому, если ты снова позволишь ослу грызть его кору, то я спущу с тебя шкуру!

Хуан Тун беспрестанно кивал и натянуто улыбался. Его прищуренные глаза вспыхивали, в искривленном рту показались желтые зубы и посиневшие дёсны. Вот тогда то и появилась его жена Цюсян, бывшая вторая любовница Симэнь Нао, неся в двух корзинах, подвешенных на коромысле, своих близнецов – Хучжу и Хецзо. Аккуратно уложенные волосы на голове она намазала маслом душистого османтуса и напудрила лицо. На ней была кофта, украшенная по краям цветным узором, а на ногах – обувь из зеленого сатина с вышитыми на нем оранжевыми цветами. Что и говорить, отчаянно смелая женщина, как и тогда, когда была моей любовницей, такая же приодетая, нарумяненная и принаряженная, льстивая, с игривым взглядом и гибким телом, совсем не похожая на женщину-труженицу. Я знал ее хорошо, как свои пять пальцев. У неё не было доброго сердца. Она была острая на язык, с переменчивым нравом, пригодная только для постели, а не для душевной близости. Я знал, что у нее очень высокие запросы, поэтому если бы я не сдерживал её порывы, моя жена Бай и первая любовница Инчунь погибли бы от ее рук. Как раз перед тем как меня словно собаку расстреляли, она, догадавшись, куда ветер дует, набросилась на меня – мол, я её насиловал и подавлял, а Бай ежедневно над ней издевалась. Дошло до того, что она расстегнула кофту перед толпой мужчин, присутствующих на общественном собрании, когда со мной сводили счёты, и, завывая на все голоса, показала шрамы на груди. Смотрите, вот здесь Симэнь Бай прижгла меня курительной трубкой, а вот здесь деспот Симэнь Нао колол шилом. Будто хорошая актриса она знала, каким способом завоевывать людские сердца и внимание. А ведь я, Симэнь Нао, забрал ее к себе из сострадания. В то время она была еще подростком с косичками, сопровождала своего слепого отца на улицах и пением зарабатывала на пропитание. К сожалению, однажды отец умер  прямо на дороге, и ей пришлось торговать своим телом, чтобы его похоронить. Она стала у нас служанкой. Если бы я, Симэнь Нао, не спас тебя, неблагодарную, то ты замерзла бы на обочине дороги или попала бы как проститутка в публичный дом. Так вот, эта потаскуха, подвывая, обвиняла меня настолько правдоподобно, что женщины перед помостом сцены пролили столько слез, что их рукава аж поблёскивали. Прозвучали лозунги, гнев посреди людской толпы вспыхнул,  и моя судьба была решена. Я знал, что умру от рук этой шлюхи. Она рыдала, всхлипывала, но то и дело украдкой поглядывала на меня своими узкими глазками. И если бы два здоровенных милиционера не связали мне руки за спиной, то я, не смотря ни на что, бросился бы к ней и опять врезал бы ей хорошую оплеуху – одну, вторую, третью. Ведь, признаюсь, она действительно получила от меня три пощечины за то, что сеяла разлад в доме. Она тогда упала на колени, обхватила мои ноги руками и вся в слезах умоляюще глядела на меня. В ее взгляде было столько очарования, столько скорби, столько нежности, что сердце мое вдруг успокоилось, а член возбудился. Ну что можно поделать с такой женщиной, даже если она ссорит всех и не хочет работать? После трех пощечин она, словно пьяная, заворожила меня своей лестью. – Мой господин, мой господин, мой старший брат, убей меня, четвертуй, и все равно моя душа будет тянуться к тебе...

... и тут она выхватила из-за пазухи ножницы и бросившись ко мне попыталась воткнуть их мне в голову, но милиционеры помешали ей и стащили с помоста. А я то до этого момента все еще думал, что она затеяла эту сцену для собственной защиты! И я не мог поверить, что она способна настолько люто ненавидеть меня, того, с кем так нежно обнималась в постели...

Цюсян подняла на коромысле Хучжу и Хецзо в своих корзинах и, бросив на Хун Тайюэ игривый взгляд, направилась к выходу усадьбы на рынок. Ее маленькое личико походило на черный цветок древесного пиона.

– Хуан Тун, – сказал Хун Тайюэ, – ты должен держать её под контролем. Должен переучить, чтобы она избавилась от привычек наложницы бывшего землевладельца. Надо, чтобы она трудилась в поле, а не слонялась по базару.

– Ты слышала? – Хуан Тун преградил ей дорогу. – Партийный секретарь о тебе говорит!

– Про меня? А что такое? Если не разрешается ходить на рынок, то почему бы тогда вообще его не закрыть? А если ты боишься, что твоя женщина будет соблазнять других мужчин, то возьми бутылку кислоты и облей её лицо, чтобы оно стало рябым.

Слушая, как Цюсян тарахтит своим маленьким ротиком, Хуан Тайюэ почувствовал себя изрядно смущенным.

– Тебе, негоднице, хочется, чтобы тебя отлупцевали?! – возмущенно воскликнул Хуан Тун.

– Ты что, смеешь меня бить? Если решишься тронуть меня хоть пальцем, я буду защищаться до последней капли крови!

Хуан Тун смачно дал ей пощечину. На одно мгновение все онемели. Я ожидал, что Цюсян поднимет шум и будет кататься по земле, угрожая самоубийством, как она обычно делала, но мое ожидание оказалось напрасным. Она вообще не стала сопротивляться, а просто бросила на землю коромысло с детьми, закрыла лицо ладонями и зарыдала, перепугав Хучжу и Хецзо, которые тоже заревели во весь голос. Издали их лоснящиеся лохматые головки походили на обезьяньи.

Хуан Тайюэ, спровоцировавший семейную войну, моментально превратился в миротворца и попытался уладить отношения между  Хуан Туном и его женой. Затем, даже не глядя на них, он направился к центральной части дома, некогда принадлежавший Симэнь Нао.  Теперь же деревянная вывеска, прибитая к стене, небрежно написанными иероглифами извещала, что это – «Партийный комитет села Симэнь».

Мой хозяин, обхватив меня за шею, принялся растирать мне уши, а его жена Инчунь соляным раствором промыла рану на ноге и перевязала ее куском белого полотна. В этот печальный и в то же время приятный миг я уже не был Симэнь Нао, а был ослом, который должен был повзрослеть и вместе с хозяином пройти через радости и горести так, как сказано в песне, которую Мо Янь написал для своей новой пьесы «Записки о черном осле»:

Душа человеческая, а тело осла,

Прошлое издали всплывает, как облачко.

Шестикратное перевоплощение всего живого – мученье,

Ибо всем жадность не дает покоя.

А прошлое забыть так  хочется,

Чтобы  в счастье прожить дни и ночи осла.

Глава 4.

Под громкие звуки гонгов и барабанов народные массы вступают в кооператив.

Подкованный осел с четырьмя белоснежными копытами оставляет следы на снегу .

Первое октября 1954 года, на которое приходится Национальный праздник Китая, было также днем основания сельскохозяйственного кооператива в волости Северо-Восточная Гаоми. В тот же день родился и уже упоминавшийся Мо Янь.

Рано утром отец Мо Яня прибежал в наш двор. Увидев моего хозяина, он остановился, и, ничего не говоря, стал плакать, вытирая слезы рукавом пиджака. В то время мой хозяин с женой завтракали, но с появлением гостя отложили чашки в сторону и спросили: «Что случилось, дядя?». Всхлипывая, отец Мо Яня ответил: «Родился... родился сын». «Говорите, что ваша жена родила сына?» – спросила хозяйка. «Да», – ответил отец Мо Яня. – «Так чего же ты плачешь? – спросил хозяин. – Ты должен бы радоваться». Отец Мо Яня, даже не мигнув глазами, ответил: «А кто сказал, что я не радуюсь? Если бы не радовался, то я бы не плакал». Хозяин, засмеявшись, сказал: «Это правда, ты плачешь от радости. Отчего тебе плакать, как не от радости? Принеси-ка вина, – обратился он к жене, – будем праздновать!». – «Только не сегодня, – отказался отец Мо Яня. – Сначала мне надо разнести людям счастливое известие, а вот через несколько дней пропустим рюмку-две. Инчунь, – отец Мо Яня низко поклонился, – ребенок смог родиться только благодаря вашей мази из оленьей плаценты. Роженица сказала, что через месяц приедет с младенцем к вам, чтобы в знак благодарности поклониться до самой земли. Она также сказала, что хотела бы, чтобы новорожденный сын был вашим названным сыном, потому что вы излучаете вокруг себя счастье, и, даже если откажете, она все равно будет молить вас на коленях». Улыбаясь, хозяйка ответила: «Что и говорить, вы – интересные люди. Ладно, я удовлетворю её просьбу, чтобы ей не пришлось становиться передо мной на колени».

Вот поэтому, Цзефан, Мо Янь является не просто твоим товарищем, а названным братом.

Как только отец твоего приёмного брата Мо Яня ушел, на дворе усадьбы Симэнь Нао, или, правильнее сказать, сельского управления, засуетились. Прежде всего  Хун Тайюэ и Хуан Тун приклеили на главных воротах два плаката с иероглифами. Потом пришли музыканты и, усевшись на землю, стали ждать. Некоторые из них показались мне знакомыми с давних времен. Память Симэнь Нао забурлила от воспоминаний, но, на счастье, пришел хозяин с кормом и прервал их. Сквозь приоткрытый тростниковый занавес навеса я мог за едой наблюдать, что происходит вокруг. Чуть позже через какое-то время прибежал подросток с красным бумажным флажком в руке и во все горло закричал:

– Приехал! Приехал! Сельский председатель приказал начинать играть!

Музыканты повскакали на ноги, и моментально застучали барабаны, зазвенели гонги, а за ними затрубили и трубы, приветствуя высокого гостя. Я увидел, как Хуан Тун, забегал вокруг и закричал:

– Дайте дорогу! Дайте дорогу! Председатель округа идёт!

Под руководством Хун Тайюэ, председателя кооператива, председатель округа Чэнь в сопровождении нескольких вооруженных охранников прошел через ворота усадьбы. Начальник был очень худой, со впалыми глазами. Старый военный мундир болтался на нём, как на вешалке. За ним во двор хлынули крестьяне, члены кооператива, ведя за собой украшенный красными шелковыми лентами тягловый скот и неся на плечах сельскохозяйственные орудия. За короткое время двор наполнился шумом, скотиной и суетящимися людьми. Глава округа стоял на табуретке под абрикосовым деревом и приветствовал людей непрерывными взмахами руки, на что они всякий раз отвечали радостными возгласами. Даже животным передалось праздничное настроение: лошади ржали, ослы ревели, коровы мычали, словно доливая масла в пламя всеобщей радости. Именно в эту величественную минуту, но еще перед тем, как глава округа произнес свою речь, мой хозяин потащил меня, или точнее, Лань Лянь потянул своего осла к воротам, через толпу у всех на виду.

Оказавшись за воротами, мы сразу направились на юг, Проходя через спортивную площадку начальной школы, увидели, как сельские классово-чуждые враждебные элементы переносили камни и землю под присмотром двух милиционеров, вооруженных винтовками с красными кисточками. Они расширяли и приподнимали земельную насыпь возле  спортивной площадки, на которой происходили театральные представления и проводились массовые собрания, где подвергли суровому осуждению и меня, Симэнь Нао. Глубоко в моей памяти сохранились образы всех тех людей. Вон тот худой старец Ю Уфу, с трудом переставляющий дугой согнутые ноги, в течение трех месяцев был председателем десяти домохозяйств во времена марионеточного правительства. А вон тот человек, который несет на коромысле две корзины земли, Чжан Дачжуан, перешел на сторону врага, взяв с собой винтовку, когда «Корпус возвращения Родины» начал мстить населению освобожденных районов. На протяжении пяти лет он служил кучером в нашем доме. Моя жена, Симэнь Бай, устроила его брак с Бай Сусу, своей племянницей. Когда меня распинали на общем собрании, мне также говорили, что я, якобы, переспал с ней перед тем, как выдать за Чжан Дачжуана. Это была явная ложь и вранье, но когда племянницу вызвали свидетельствовать, она, закрыв лицо воротником кофты, только исступленно рыдала и тем самым, превратив ложь в правду, послала меня на тот свет. А вон тот парень с изможденным вытянутым лицом и косматыми бровями, несущий только что срубленное бревно софоры, У Юань, – один из богатых крестьян и мой близкий друг. Он – хороший музыкант, играет на двухструнной скрипке «цзинху» и на духовом инструменте «сона». Когда горячая пора в селе заканчивалась, он любил вместе с группой музыкантов играть на улицах не ради заработка, а для собственного удовольствия. А вот еще один юнец с жиденькой бородкой, стоящий почти не шевелясь на насыпи с мотыгой в руке и делающий вид, что занят работой; это – Тянь Гуи, бывший владелец очень успешного магазина спиртных напитков, большой скряга. Он хранил в своей кладовой множество мешков пшеницы, а жену и детей кормил отрубями и гнилыми овощами. А кто там еще?.. Вон та женщина с миниатюрными ножками, несущая неполную корзину земли и через несколько шагов останавливающаяся, чтобы передохнуть, – это моя бывшая жена Симэнь Бай. Перед ней стоит с сигаретой во рту и кнутом в руке Ян Ци, начальник сельской службы общественной безопасности. Он строго кричит: «Симэнь Бай, чего это ты бездельничаешь, как госпожа?». Женщина от испуга чуть не падает, и тяжелая корзина с землей сваливается на её хрупкую ножку. Она пронзительно вскрикивает, а затем тихо плачет от боли, всхлипывая, словно маленькая девочка. Когда Ян Ци поднял руку и размахнулся – я вырвал уздечку из рук хозяина и мигом бросился к нему, – кнут со свистом пролетел почти вплотную с носом Симэнь Бай, не причинив ей вреда, а только показав этим сноровку надзирателя. Этот подворовывающий негодяй, мастер жрать-пить, посещать публичный дом и играть в карты, растранжирил все имущество, которое нажил его отец, и довел мать до такой нищеты, что она повесилась на балке чердака, а сам он стал бедным-пребедным крестьянином и передовым революционером. Я собирался заехать ему кулаком в морду, хотя, не имея кулаков, можно бы было просто двинуть его задними ногами или укусить своими большими ослиными зубами. Рано или поздно я, осел из рода Симэнь, укушу тебя, подонок с жиденькой бородкой, сигаретой во рту и кнутом в руке.

Мой хозяин вовремя схватил и дернул меня за веревку, чем спас наглого Ян Ци от большего несчастья. Но я всё равно поднял вверх задние ноги и ударил, почувствовав, что попал во что-то мягкое – живот Ян Ци. После того, как я стал ослом, у меня был гораздо более широкий угол зрения, чем у Симэнь Нао. Теперь я мог видеть, что происходит даже позади меня. И я заметил, как сукин сын Ян Ци шлепнулся задом на землю, а его маленькое лицо побледнело. Он долго приходил в себя, а когда очухался, то стал звать маму. Сволочь, твоя мать повесилась из-за тебя! Так что зря ее зовешь!

Хозяин отпустил уздечку и поспешил помочь Ян Ци встать на ноги. А тот, наклонившись, поднял кнут, чтобы ударить меня по голове, но хозяин схватил его за запястье и не дал ему этого сделать. «Ян Ци, уважай мое право собственности на этого осла! – сказал хозяин. – «Лань Лянь, пошел ты ко всем чертям! Ты, приёмный сын Симэнь Нао, стал классово-чуждым элементом! Я и тебя прибью!» – кричал Ян Ци, но хозяин все сильнее и сильнее сжимал его запястье, пока постоянный завсегдатай публичного дома, взвизгнув от боли, не бросил плеть на землю. Толкнув его, хозяин сказал: «Тебе повезло, что мой осел не подкован!».

Обернувшись, мой хозяин потащил меня за собой через южные ворота в оборонительной стене села, на которой под легким ветерком покачивались пожелтевшие стебли травы. Тот день, когда был основан кооператив, и был днем моего совершеннолетия. «Ослик, – сказал хозяин, – я собираюсь тебя подковать, чтобы ты чувствовал себя защищенным и обутым, чтобы камни или любые другие острые предметы на дороге не ранили твои копыта. Как только тебя подкуют, ты станешь взрослым и будешь обязан помогать мне в работе». Что же, разве это не судьба каждого осла помогать своему хозяину? Я высоко поднял голову и заревел впервые так громко и выразительно, что хозяин приятно удивился.

Местный кузнец, мастер кузнечного дела, также подковывал лошадей и ослов. У него было черное лицо, красный нос, выразительные надбровные кости вместо бровей, опухшие веки без ресниц и три глубокие морщины, заполненные угольной сажей. Под ручейками пота на лице подмастерья я увидел совершенно белую кожу. Парень так сильно обливался потом, что я забеспокоился: а вдруг его организм очень быстро потеряет всю свою влагу? Что же касается мастера, то он был настолько высушенным, что, казалось, вода давно испарилась из него за много лет пребывания перед горячим горном. Юноша левой рукой раздувал огонь кузнечным мехом, а правой орудовал щипцами. Когда раскаленный добела кусок железа оказывался на наковальне, мастер и подмастерье по очереди принимались колотить по нему то большим молотом, то постукивать малым молотком – дин-дон, дин-дон! – так что искры разлетались вокруг, буханье сотрясало стены кузницы, а я стоял словно завороженный.

Я подумал, что такой симпатичный, белолицый юноша должен был бы выступать на сцене, завоевывая сердца девушек разговорами о нежных чувствах и обещаниями жениться, а то, что он кует железо в кузнице, – просто какая-то ошибка и неправильное стечение обстоятельств. Я не думал, что у такого красивого, как Пань Ань, парня будет столько силы, чтобы свободно и легко орудовать, как бы частью своего тела, восемнадцатифунтовым молотом, неподвластным даже сильному, как бугай, кузнецу. Из раскаленного куска железа, лежавшего на наковальне, в руках мастера и подмастерья могла, по их желанию, словно из глины, получиться любая форма. Выковав из куска железа величиной с подушку кухонный секач, самое главное орудие в крестьянском доме, они сели немного передохнуть.

Воспользовавшись такой возможностью, мой хозяин подошел к кузнецу и сказал: «Мастер Дзинь, не были бы вы так добры, чтобы подковать моего осла?».

Кузнец, затянувшись сигаретой, выпустил дым через нос и уши. Его подмастерье принялся глотать воду из большой фарфоровой чашки грубой работы. Выпитая вода, казалось, немедленно превращалась в пот, потому что я почувствовал особый запах тела красивого юноши, трудолюбивого и чистого душой.

«Это хороший осел с белыми копытами», – вздыхая, оценил меня кузнец.

Стоя за стеной кузницы, у широкой дороги, что вела к уездному городку, я склонил голову в сторону и впервые увидел свои белоснежные копыта.

В памяти забурлили воспоминания о том, что конь с четырьмя белыми копытами, производящий такое впечатление, будто стоит в снегу, – прекрасный скакун, но кузнец словно вылил мне на голову ушат холодной воды, когда сказал: «Жаль только, что это осел, а не конь...»

– «И от коня теперь уже мало пользы, – возразил подмастерье и поставил чашку. – Вон, смотри, в государственную ферму недавно привезли два трактора «Красный Восток» мощностью по сто лошадиных сил. Они обвязали железным тросом большой тополь – такой, что двое мужчин еле обхватывали его руками, – и прицепили к одному из тех тракторов, нажали на педаль газа и мгновенно вырвали его со всеми корнями, перегородив всю дорогу».

– «Всё-то ты знаешь!» – заворчал кузнец и сразу же обратился к моему хозяину: «Уважаемый Лань, хотя это и осел, но он, как вижу, достоин наивысшей похвалы. Правда, может случиться так, что какому-то высокому начальнику надоест ездить на хорошем коне и он вдруг захочет пересесть верхом на осла, так что в этом случае тебе повезет и осел решит твою судьбу».

Подмастерье сначала хихикнул, потом громко расхохотался, а потом неожиданно замолчал, как будто смех с внезапным появлением и исчезновением эмоций на его лице был его личным делом, и никого другого это не касалось. Кузнец явно был ошарашен странным смехом парня и некоторое время смотрел на него недоуменными глазами.

«Дзинь Бянь, у нас еще есть подковы?» – спросил он через минуту.

Будто заранее зная вопрос, подмастерье сказал: «У нас их много, но все для лошадей. Можно положить их в горнило, раскалить и переделать для осла».

Так они и поступили. За короткое время, требуемое для выкуривания одной сигареты, они перековали четыре лошадиные подковы в подковы для осла. Потом парень поставил тяжелый табурет позади меня, чтобы кузнец мог приподнять мои ноги и острым широким резаком выровнять края копыт.

Справившись с этим, кузнец отступил несколько шагов назад и, оценив меня, взволнованно произнес:

«Да, это действительно хороший осел! Такого я не видел ни разу за всю свою жизнь!»

– «Каким бы хорошим он не был, ему не сравнится с комбайном, который привезли на госферму из СССР. Этот красный комбайн за одно мгновение скашивает десять полос пшеницы. Спереди захватывает стебли, а сзади выбрасывает струю зерна – за пять минут один мешок!» – сказал подмастерье восторженно.

Кузнец глубоко вздохнул. «Дзинь Бянь, – сказал он, – кажется, я не смогу тебя долго здесь задерживать. Но даже если ты завтра уйдешь от меня, нам всё равно сегодня надо подковать осла».

Дзинь Бянь приблизился ко мне и поднял левой рукой одну мою ногу, держа в правой руке молоток, а во рту – пять гвоздей. Потом, приложив подкову к копыту, он уверенными двумя ударами на гвоздь забил поочередно все гвозди. Один остался. На работу потратил не больше двадцати минут. После этого, бросив молоток на землю, он ушел в кузницу.

«Лань Лянь, – сказал кузнец, – немного прогуляй его и посмотри, не хромает ли».

И вот мой хозяин повел меня по улице от торгового кооператива в сторону дома мясника, где в тот момент резали черную свинью. Белый нож, а на нем красная кровь – какая жестокость! На мяснике был надет зеленый фартук, что резко контрастировало с цветом крови.

От мясника мы отправились к зданию администрации округа, где наткнулись на Чэня, его председателя, и охранников. Я догадался, что праздничная церемония основания сельскохозяйственного производственного кооператива уже закончилась. Велосипед главы округа поломался, и потому его нес на плече один из охранников.

С первого взгляда председатель долго не мог оторвать от меня своих глаз. Я понял, что моя красота и сила притягивает его внимание ко мне. Знал, что я – самый лучший среди ослов. Возможно, подумал я, властелин ада Янь-ван наделил меня лучшими ногами, лучшей головой и глазами из-за чувства вины перед Симэнь Нао?

«В самом деле, хороший осел! – сказал председатель округа. – У него копыта такие, как будто он идет по снегу».

«Он мог бы стать племенным ослом в животноводческой ферме», – добавил охранник с поломанным велосипедом на плече.

«Ты – Лань Лянь из села Симэнь?» – спросил председатель округа у моего хозяина.

«Да», - подгоняя, похлопывая меня рукой по бедру,  ответил тот.

Но председатель округа остановил нас и погладил меня по спине. Я сразу же встал на дыбы.

«У него дурной нрав», – сказал хозяин.

«Что ж, если он такой своенравный, то его надо аккуратно приручать, но ни в коем случае не нервничать, потому что испортишь все дело и не сможешь перевоспитать его».

А потом, тоном бывалого в переделках человека, добавил: «До революции я торговал ослами и видел их не одну тысячу, поэтому знаю их характер, как свои пять пальцев».

Он громко засмеялся, за ним натянуто хмыкнул и мой хозяин.

«Лань Лянь, – продолжал говорить дальше председатель округа, – Хун Тайюэ рассказал мне, что произошло между вами, и я отругал его, сказал, что ты – как упрямый осел, которого надо гладить по шерсти и никогда не нервничать, потому что от осла можно получить задними ногами или же осел может укусить.

А тебе, Лань Лянь, вот что скажу. Пока ты можешь не вступать в кооператив, а будешь соревноваться с ним. Я знаю, что тебе выделили восемь му земли, поэтому следующей осенью посмотри, сколько зерна ты собрал в среднем с каждого му. Узнай также, какой урожай в кооперативе. Если ты вырастишь больше зерна, чем они, то можешь и дальше хозяйничать единолично. Если же кооператив опередит тебя, то у нас с тобой будет новый разговор.

«Ловлю вас на слове!» – взволнованно проговорил мой хозяин.

«Да, я это сказал при свидетелях», – ответил окружной председатель, показывая на охранников и людей, которые собрались вокруг.

Потом мой хозяин повел меня обратно к кузнице и сообщил кузнецу: «При ходьбе совсем не хромает. Каждый шаг твердый и уверенный. Я не надеялся, что такой молодой парень, как ваш ученик, может так прекрасно справиться с подобной работой».

Кузнец натянуто улыбнулся и покачал головой, как будто был чем-то обеспокоен. В эту минуту я заметил, что подмастерье  Дзинь Бянь со скаткой постельных принадлежностей, среди которых из-под кожаного чехла выглядывали концы серого одеяла, выходит из кузницы.

«Ну что же, мастер, я ухожу», – сказал он. – «Иди, – уныло ответил кузнец, – спеши навстречу своему светлому будущему».

Глава 5.

Симэнь Бай допрашивают о выкопанных драгоценностях.

Осел устраивает переполох во время допроса и прыгает сквозь ограду.

Я радовался подковам и многочисленными похвалами в свой адрес, а мой хозяин – разговору с председателем  округа. Хозяин и осел – Лань Лянь и я – мы радостно бежали золотыми осенними лугами. Это были самые счастливые мгновения моей ослиной жизни. Действительно, разве не лучше ли быть ослом, которого все любят, чем чувствовать себя неудачником в человеческой шкуре? Вот как раз об этом и написал твой, Цзефан, названный брат Мо Янь в своей пьесе «Записки о черном осле»:

Как легко с подковами

Бежать, словно ветер, по дороге!

Осел из рода Симэнь,

счастливый и свободный,

Никчемное прошлое забыв,

Голову поднимает

и ревет в небо:

И-а, И-а, И-а!..

Когда мы добрались на край села, Лань Лянь сорвал на обочине дороги пучок травы и желтые полевые хризантемы, чтобы сплести из них венок и украсить мою голову. Там мы натолкнулись на ослицу каменщика Хан Шаня, живущего на западной окраине  деревни и его дочь Хан Хуахуа. Ослица была навьючена двумя овальными корзинами: в одной лежал малыш в шапке из кроличьей шкурки, во второй – белый поросенок. Лань Лянь завел разговор с Хуахуа, а я и ослица смотрели друг другу в глаза. Люди общаются словам, а мы – другим способом, основанном на запахе, движении тела и врожденных инстинктах. Из короткого разговора мой хозяин узнал, что Хуахуа,  вышедшая замуж за человека из дальнего села, наведывалась в родительский дом по случаю шестидесятилетия матери и теперь возвращалась домой. Малыш в корзине был ее сыном, а поросенок – подарком для родителей мужа. В те времена было принято дарить друг другу домашних животных, например, поросят, ягнят или цыплят, а госорганы давали в награду за заслуги даже жеребят, телят или ангорских кроликов. Слушая разговор, я сделал вывод, что отношения моего хозяина с Хуахуа не были обычными, потому что вспомнил, что в те времена, когда я еще жил как Симэнь Нао, Лань Лянь пас коров, а Хуахуа – овец, поэтому они, наверняка, кувыркались на лужайках. Да, по правде говоря, у меня не было желания вникать в их дела. Как здорового осла меня больше всего интересовала ослица, стоящая передо мной, навьюченная корзинами с малышом и поросенком. Она была старше меня. Если судить по глубокой впадине на лбу, скорее всего, ей было лет пять-семь. Конечно, и она легко оценила мой возраст. И даже не думай, что я  считал себя самым умным на свете ослом потому, что был перевоплощением Симэнь Нао, хотя... некоторое время я придерживался даже такой крамольной мысли,  ведь и она могла оказаться перевоплощением какой-нибудь знаменитости. Ведь в начале, когда я родился, моя шерсть была серой, и, с течением времени, окрас становился все чернее и чернее, без чего мои копыта уже не поражали своей яркостью. А она же до сих пор была серой, стройной, с прелестными чертами лица и совершенными зубами, а когда приблизилась ртом ко мне, я почувствовал от её губ и зубов аромат соевого жмыха и пшеничных отрубей. Я даже заметил, что она возбуждена, и внутри пылает от любовной жажды и готова мне отдаться. Ее страсть передалась и мне, и я почувствовал непреодолимое желание вскочить на нее. Но тут хозяин спросил:

-В вашем селе тоже началась свистопляска вокруг кооператива?

-А разве может быть по-другому, если уездный председатель тот же самый? – неторопливо ответила Хуахуа.

Я даже не заметил, как вдруг оказался сзади ослицы, а, может, это она сама проявила инициативу и подставилась под меня. Запах её страсти стал еще сильнее, и когда я вдохнул его, то почувствовал, будто в горло влилось крепкое вино. Я невольно поднял голову, оскалил зубы и перестал дышать ноздрями, чтобы удержать в себе тот возбуждающий запах, чем успешно довёл ослицу до экстаза. В тот же момент моя черная дубинка, доблестно вытянувшись, забилась о мой живот. Такая возможность случается один раз в жизни. Появляется и сразу исчезает. Но когда я приподнял вверх передние ноги, чтобы запрыгнуть на ослицу, то увидел навьюченные на неё корзинки с сонным ребенком и хрюкающим поросенком, поэтому, если бы я взгромоздился на ослицу своими только что подкованными копытами, то мог бы навлечь смерть на эти два создания. В этом случае я, осел из рода Симэнь, навсегда остался бы в аду без надежды на любое последующее перевоплощение. Пока я так раздумывал, хозяин дернул уздечку, и мои передние копыта упали на землю. Громко вскрикнув, Хуахуа торопливо отвела ослицу от меня на безопасное расстояние.

– Мой отец говорил мне, что сейчас у нее течка, и что надо быть осторожной, но я напрочь всё забыла, – сказала Хуахуа. – Он говорит, что  прежде всего надо остерегаться ослов Симэнь Нао. Представляешь, покойника Симэнь Нао уже несколько лет нет на свете, а отец всё еще думает, что ты – его наемный работник, а твоего осла считает ослом Симэнь Нао.

– Это лучше, чем считать этого осла перевоплощением самого Симэнь Нао, – засмеявшись, сказал хозяин.

Его слова ошеломили меня. Неужели он знает мою тайну? А если знает, что его осел – на самом деле его перевоплощенный хозяин, то это мне во вред или на пользу?

Багровое солнце вот-вот должно  было спрятаться за горизонт, и Хуахуа стала прощаться с моим хозяином.

– Брат Лань, поговорим в другой раз, – сказала она. – Надо идти, потому что отсюда до дома пятнадцать ли…

– А что, твою ослицу вечером к родителям не отведешь? – озабоченно спросил хозяин.

Хуахуа улыбнулась и тихим голосом ответила:

– Она очень умная. Когда я ее досыта накормлю и напою, то сниму с нее уздечку и она сама побежит обратно  домой. Как всегда.

– А зачем ты снимаешь с нее уздечку? – спросил хозяин.

– Боюсь, чтобы плохие люди не поймали и не забрали с собой. Уздечка мешает бежать, – ответила Хуахуа. – Если же вдруг натолкнется на волка, с веревкой она не сможет убежать от него.

– Послушай, – сказал хозяин, потирая подбородок. – Может, я провожу тебя?

– Спасибо, не надо, – ответила она. – Лучше как можно скорее возвращайся в деревню, потому что там вечером будет театральная постановка.

Хуахуа обернулась и погнала ослицу вперед, но через несколько шагов остановилась и, оглянувшись, добавила:

-Брат Лань, мой отец хочет посоветовать тебе, что не стоит быть упрямым, а лучше идти нога в ногу с другими людьми.

Хозяин  молча покачал головой, а потом, взглянув на меня, сказал:

– Пойдем, дружище! Я знаю, о чем ты думаешь. Из-за тебя и я чуть не попал в беду. Так что, может, лучше тебя кастрировать у ветеринара, как ты думаешь?

Лишь только я услышал эти слова, на меня налетела такая волна страха, что я задрожал всем телом, а мошонка моя сжалась. «Хозяин, никогда этого не делай!» – хотел закричать я, но мои слова застряли в горле, а наружу вырвался лишь невнятный рев.

Мы шли  по главной улице деревни  и мои подковы, наступая на булыжники, издавали гулкие ритмичные звуки. Я думал  о разном, но в моей голове то и дело всплывали воспоминания об очаровательных глазах и нежных губах красивой ослицы, а возбуждающий запах ее желания доводил меня до исступления.

Но мой предыдущий человеческий опыт, в конце концов, сделал из меня необычного осла. Неожиданные события человеческой жизни все еще привлекали к себе мое внимание. Я увидел, как группы людей куда-то бегут, и из их разговоров узнал, что во дворе Симэнь Нао, а теперь управления села и конторы кооператива и, конечно же, моего хозяина Лань Ляня и Хуан Туна, в кувшине из грубого фарфора выставлены драгоценности, обнаруженные во время строительства открытой сцены для театральных представлений. Я моментально представил себе озадаченных людей, ослеплённых блеском драгоценностей, и внезапные воспоминания Симэнь Нао потушили любовные порывы осла из рода Симэнь к ослице. Я что-то не мог вспомнить, что когда-нибудь закапывал там серебро, золото и ювелирные изделия; мы спрятали тысячу серебряных монет в хлеву для скотины, а также золото в тайнике в стене дома, но все это добро уже забрал комитет беднейших крестьян во времена земельной реформы. В связи именно с этим моя жена, Симэнь Бай, тяжело пострадала.

... Сначала Хуан Тун, Ян Ци и другие по личному приказу Хун Тайюэ заперли Бай, Инчунь и Цюсян в одной комнате для допроса. Меня они держали в другом помещении, поэтому я не видел сцены допроса, но мог слышать голоса оттуда.

«Говори, где Симэнь Нао спрятал серебро, золото и драгоценности! Говори!»

Я слышал свист плетки и стук палки по столу. Слышал, как кокетливая  негодница Цюсян кричит сквозь слезы: «Сельский председатель, начальник милиции, добрые люди и братья, я из бедняков, в доме Симэнь Нао меня кормили только отрубями и гнилыми овощами, и никогда не считали за человека. Когда Симэнь Нао насиловал меня, Симэнь Бай держала меня за ноги, а Инчунь – за руки».

«Это ложь!» – возражала Инчунь.

Было слышно, что дело дошло до драки между ними и что их разняли.

«То, что она сказала, – полное враньё!» – защищалась Симэнь Бай.

«У них мне жилось хуже, чем свинье или собаке! Братья! Добрые люди! Я вытерпела столько всего! Я принадлежу к вашему классу, я – одна из ваших сестер, вы спасли меня из моря беспросветности, поэтому я никогда не забуду вашей доброты и хотела бы отблагодарить вас тем, что саму вырву мозг из головы Симэнь Нао, а также его сердце и печень для закуски к вашему вину... Вы только подумайте: зачем им показывать мне, где спрятали свои сокровища? Братья по классу, услышьте мои доводы!» – слезно умоляла Цюсян.

Что же касается Инчунь, то она не плакала и не устраивала сцен, а повторяла одно и то же: «Я тружусь целыми днями, ухаживаю за детьми, а о других делах ничего не знаю».

И это была правда, они обе не знали, где спрятаны домашние накопления; об этом было известно только мне и Симэнь Бай. Ведь доверять можно только жене, а не любовницам. Но Симэнь Бай держала язык за зубами, и когда на нее надавили, она сказала: «Наш дом пустой, но людям кажется, будто в нем полные сундуки серебра и золота, а на самом деле мы уже давно еле-еле сводим концы с концами. Если и оставалась какая-то наличность, то к ней он меня не допускал».

Я догадываюсь, с какой ненавистью она пронизывала своими большими пустыми глазами Инчунь и Цюсян. Я знал, что она презирает Цюсян, но Инчунь-то появилась в доме вместе с ней, как служанка, а сухожилия всегда остаются вместе даже и с переломанными костями! Это ведь Симэнь Бай предложила Инчунь войти в семью и стать моей любовницей, чтобы таким образом продолжить наш род. В свою очередь, Инчунь оправдала такое доверие и за последние годы родила близнецов – Цзиньлун и Баофэн. А вот в том, что я привел в дом Цюсян, виновата только моя чрезмерная беспечность. Так как жизнь складывалась хорошо, я почувствовал головокружение от успехов. И если у довольного жизнью пса поднимается хвост, то у мужа – член. Конечно, я был сердит на эту маленькую волшебницу за то, что она постоянно строила мне глазки и соблазняла меня своими грудями, а я не святой, так что однажды мне не удалось сдержать искушения. По этому поводу моя жена в гневе высказалась: «Конечно, это ты – глава семьи, но если дело и дальше так пойдет, то ты попадешь в лапы этой ведьмы!». Поэтому когда Цюсян говорила, что Симэнь Бай держала ее за ноги, когда Симэнь Нао насиловал ее, она нагло и беззастенчиво врала. Это правда, что Симэнь Бай поколачивала ее, но так же она относилась и к Инчунь.

В конце концов,  Инчунь и Цюсян былы освобождены, и сквозь зарешеченное окно комнаты, в которой меня заперли, я видел, как они обе выходили из главных дверей дома. Хотя у Цюсян были растрепанные волосы и грязное лицо, в ее глазах, непрерывно бегающих туда-сюда, светилась радость. А вот крайне встревоженная  Инчунь неслась прямо к западному крылу дома, откуда доносился хриплый плач Цзиньлуна и Баофэн. Мой сынок, моя доченька! Я мысленно рыдал, потому что не знал, что же такое плохое я сделал и какие небесные принципы нарушил, и за что я обрёк на страдания не только себя, но и жену Симэнь Бай и собственных детей. А еще я вспоминал о сотнях тысяч землевладельцев в селах по всей стране, с которыми боролись и сводили счеты, выметая словно мусор из своих домов и разбивая до крови их «собачьи головы». Неужели они совершили столько преступлений и заслужили такую кару? Всюду царило неизбежное зло, неуклонное, как вращение Земли и смена дня и ночи, и если голова Симэнь Нао еще держалась на шее, то лишь благодаря защите предков. Во времена такой общественной морали сохранить жизнь мог только счастливый случай, и требовать чего-то большего было бы чистой наглостью.

И все-таки я переживал за Симэнь Бай. Потому что, если она не выдержит издевательств и выдаст место, где спрятаны домашние драгоценности, то это не только не уменьшит моей вины, а, наоборот, окончательно приговорит меня к гибели. «Симэнь Бай, верная моя жена! Ты – умная, рассудительная женщина и в такую решающую минуту ты не должна ошибиться!».

Рядом, охраняя меня, стоял милиционер, Лань Лянь, мой бывший наемный работник, который своей спиной заслонял окно, но я слышал, что в центральной части дома снова начался допрос, но на этот раз гораздо более жесткий. Оглушительные крики, свист кнута и удары дубинки по столу и спине жены укалывали меня в самое сердце и пугали неожиданными последствиями.

«Говори, где спрятаны ваши сокровища!..».

«У нас нет никаких сокровищ...».

«Да ты действительно очень упрямая!.. Кажется, она не признается, даже если мы ее хорошенько отлупцуем», – раздавался голос вроде бы Хун Тайюэ.

Затем наступила минута тишины, а потом послышалось завывание Симэнь Бай, от которого у меня волосы на голове стали дыбом. Я не мог догадаться, какими пытками надо подвергать женщину, чтобы она так неистово выла.

«Скажешь или нет?!.. Если не скажешь, то еще получишь!»

«Скажу... скажу...».

Казалось, будто с моей груди свалился тяжелый камень. - «Ну что же, говори. В конце концов, два раза не умирать. Уж лучше мне погибнуть, чем тебе страдать из-за меня», – подумал я.

«Говори, где спрятаны сокровища?!..»

«Они спрятаны... спрятаны в храме Бога земли на востоке села, в храме Гуань-ди на севере села, в лотосовом пруду и в коровьем животе... Поверьте же!!!

Я действительно ничего не знаю, потому что таких сокровищ нет! Во время первого этапа земельной реформы мы отдали вам всё наше имущество!».

«Симэнь Бай, ты еще имеешь наглость насмехаться над нами!».

«Отпустите меня, я в самом деле ничего не знаю!».

«Тащите ее на улицу!» – прогремел суровый приказ того, кто, возможно, сидел в моем любимом кресле из красного дерева. Рядом с креслом стоял квадратный стол на четырех человек с канцелярскими принадлежностями – кисточкой для письма, ручкой, мраморной чернильницей и бумагой. На стене за столом висела картина с пожеланием долголетия, а за ней, в промежутке между двумя стенными перегородками, хранилось сорок серебряных слитков, каждый весом в два с половиной килограмма, двадцать золотых слитков, каждый весом пятьдесят граммов, и все ювелирные украшения Симэнь Бай. Я видел, как два милиционера вывели ее на улицу. Она была со спутанными волосами, в рваной одежде и вся мокрая, то ли от крови, то ли от пота.

Мои руки были завязаны веревкой крест-накрест за спиной, как у Су Циня, и я мог только ударить головой об зарешеченное окно и заорать: «Не убивайте ее!».

Потом, на допросе, я сказал Хун Тайюэ: «Слушай, ублюдок с погремушкой в руках, отброс общества - даже одна ниточка на моей ширинке ценнее, чем ты! Увы,  но судьба отвернулась от меня. Я попал в ваши руки - руки сельской гопоты. И идти против воли небес я не могу. Но это только вам кажется, что я в вашей власти».

Засмеявшись, Хун Тайюэ сказал: «Вот и хорошо, что ты кое-что понял. Да, я, Хун Тайюэ, – действительно отброс общества, и если бы не коммунистическая партия, я, возможно, позвякивал бы и дальше медными кольцами на погремушке до конца своей жизни. Однако теперь судьба отвернулась от тебя, а улыбнулась нам, беднякам. Подняла нас на поверхность. Сводя счеты с вами, мы возвращаем себе то, что нам принадлежит. Я уже сотню раз повторял тебе самую главную мысль, что не ты, Симэнь Нао, кормил батраков и арендаторов, а, наоборот, они кормили тебя и всю твою семью. Укрытие драгоценностей – это тяжкое преступление, но если ты согласишься передать их нам, то, естественно, мы готовы отнестись к тебе великодушно».

На что я ответил: «Я в одиночку прятал деньги и ценности, никто из женщин не имеет к ним никакого отношения. Я знал, что женщины ненадежны, ведь достаточно на них накричать, стукнув кулаком по столу, и они мигом выдадут тайну. Я готов передать вам все сбережения, за которые можно купить даже артиллерийскую пушку, но это если ты пообещаешь отпустить Симэнь Бай и не создавать неприятностей Инчунь и Цюсян, потому что они ничего не знают».

Хун Тайюэ сказал: «Будь спокоен, мы сделаем всё в соответствии с государственной политикой».

«Ладно, тогда развяжите меня».

Милиционеры недоверчиво посмотрели на меня, потом на Хун Тайюэ. А тот, снова улыбнувшись, сказал: «Они опасаются, что ты решишься на глупый поступок, как загнанный в угол зверь».

Я усмехнулся. Хун Тайюэ лично развязал веревку на моих руках и даже протянул мне сигарету. Я взял ее занемевшими пальцами и сел в свое любимое кресло из красного дерева, охваченный глубоким отчаянием. Потом, подняв руку, сорвал картину и сказал милиционерам: «Разбейте стену прикладами!».

Присутствующие были поражены видом и количеством  добываемых из стены ценностей, и в их глазах я прочитал всё, о чем они думают. Каждый из них хотел бы присвоить такое богатство, каждый сразу же начал мечтать, что вот если бы эту комнату как-нибудь образом передали ему, а он бы случайно наткнулся на эти драгоценности...

Воспользовавшись тем, что они стояли загипнотизированные видом золота и серебра, я нащупал револьвер, спрятанный под креслом, и выстрелил один раз в кафельный пол. Пуля отскочила и рикошетом ударилась о стену. Милиционеры один за другим попадали на пол. И только ублюдок  Хун Тайюэ стоял невозмутимо, показывая своё мужество. Я сказал: «Хун Тайюэ, ты понял? Если бы я целился в твою голову, то сейчас бы ты лежал на земле, как мертвая собака. Но я этого не сделал, ни в кого из вас не целился, потому что ни к кому не испытываю ненависти. Если бы не вы боролись со мной, то кто-то другой боролся. Такие сейчас времена. Всем богатым людям выпала горькая судьба. Вот почему я не нанес никому из вас ни малейшего вреда».

«Ты очень правильно выразился, – сказал Хун Тайюэ. – Ты понял самое главное, почувствовал общую обстановку в обществе, так что как человека я тебя вполне уважаю, готов выпить с тобой по чашке вина и даже побрататься. Но как представитель революционных масс я не смогу жить с тобой под одним небом и должен тебя уничтожить. Причина не в моей личной неприязни, а в классовой ненависти. Если бы ты, представитель класса, обреченного на полную ликвидацию, убил меня, я стал бы мучеником революции. После этого наша власть застрелила бы и тебя, превратив в мученика контрреволюции».

Я захохотал и хохотал так, что на глазах выступили слезы. Потом я сказал: «Хун Тайюэ, моя мать верила в Будду, и я за всю свою жизнь не убил ни одного живого существа, чтобы не огорчать её. Мать рассказывала мне, что будет страдать на том свете, если после ее смерти я убью кого-то или что-то. Поэтому если ты хочешь стать мучеником, найди себе кого-то другого. Что же до меня, то я прожил немало лет. И готов умереть. Но моя смерть не будет иметь никакого отношения к вашим так называемым классам. Я накопил богатство благодаря уму, трудолюбию, бережливости и удаче, и никогда не думал присоединиться к какому-то классу. Смерть не сделает меня мучеником. Я чувствую, что эта жизнь становится беспросветной и невыносимой своей душной атмосферой. Я не понимаю многое, это меня подавляет, а потому смерть кажется мне лучшим выбором». – Я приставил дуло револьвера к виску и добавил: « В загоне для животных закопан кувшин с тысячью серебряных долларов. Но, извините, сначала вам придется покопаться в дерьме, пропитаться его вонью, и только потом выкопанные деньги окажутся в ваших руках».

«Ничего страшного, – ответил Хун Тайюэ. – Чтобы добыть тысячу серебряных долларов, мы готовы не только копаться в дерьме, но и бегать и кататься по нему. И я не советую тебе укорачивать себе жизнь. Возможно, мы что-то придумаем, чтобы ты увидел, как мы, бедные крестьяне, гордо встали на ноги, как стали хозяевами своей судьбы и построили справедливое общество».

«Извините, но я не хочу жить! – сказал я. – Я, Симэнь Нао, привык, что это мне люди вежливо кивают и кланяются, а не наоборот. Встретимся на том свете, коллеги!» – и я нажал на курок, но выстрел не прозвучал. А пока я, убрав револьвер от виска, попытался выяснить, в чем дело, Хун Тайюэ бросился на меня, как тигр на добычу, и вырвал оружие из моих рук. Вслед за ним вскочили на ноги милиционеры и связали меня веревкой.

«Коллега, – обратился ко мне Хун Тайюэ, держа в руке револьвер, – тебе не хватает знаний. В конце концов, тебе не нужно было проверять его. Револьвер имеет то преимущество над пистолетом, что в случае осечки следовало еще раз нажать спусковой крючок – и тогда, если бы не было новой осечки, следующий патрон, загнанный в патронник, свалил бы тебя и ты бы грыз кафельный пол как собака». Горделиво улыбаясь, он приказал милиционерам собрать людей и немедленно начать вычищать хлев для скота. А мне он сказал: «Симэнь Нао, я верю, что ты не водишь нас за нос, ведь человек, который собирается совершить самоубийство, не намерен никого обманывать...».

Мой хозяин, увлекая меня за собой, с трудом пробивался через ворота во двор усадьбы, потому что именно в это время милиционеры по приказу сельского начальства выгоняли оттуда человеческую толпу. Робкие люди, толкаемые прикладами милиционеров, спешили покинуть двор, а смельчаки, наоборот, так же пробивались внутрь, чтобы увидеть, что же там,  в конце концов, происходит. Поэтому легко представить себе, с какими трудностями хозяин тащил меня через те ворота. В селе уже планировалось выселить две семьи – Лань и Хуана – из усадьбы Симэнь Нао, чтобы полностью отдать ее под сельское правление, но поскольку не нашлось свободного жилья для переселенцев, а Лань и Хуан не поддавались ни на какие уговоры, то пока что сделать это оказалось даже труднее, чем вознестись на небо. И потому я, осел из рода Симэнь, в любое время мог заходить и выходить через те ворота так же, как и сельские партийные кадры и даже контролеры из уездного и окружного руководства.

После того, как с шумом и гамом немало людей всё-таки протиснулось во двор, уставшие и раздраженные милиционеры отступили в сторону и решили устроить перекур. Из своего сарая я наблюдал, как предвечернее солнце рассыпало свои золотые лучи в ветвях абрикосового дерева. Возле дерева стояли в охране два вооруженных милиционера. Людская толпа мешала мне увидеть, что же лежит у них под ногами, но я знал, что речь идет о кувшине, наполненном драгоценностями, и что именно к нему пробиваются люди. Клянусь перед небом, сокровища в этом кувшине не имели никакого отношения ко мне, Симэнь Нао! И именно тогда мое сердце дрогнуло, когда я увидел, как Симэнь Бай, жена Симэнь Нао, входит во двор через ворота в сопровождении вооруженного винтовкой милиционера и начальника сельской службы общественной безопасности.

Волосы на голове Симэнь Бай были похожи на спутанный клубок пряжи, а она вся, от головы до ног, была обляпана глиной так, что казалось, будто ее только что вытащили из могилы. После каждого шага она покачивалась и взмахивала обвисшими руками, чтобы сохранить равновесие. Увидев ее, шумная толпа мигом замолчала и невольно освободила ей проход к центральной части дома. Когда-то там за воротами стояла стена-экран с выгравированной на ней надписью «Счастье», но во время второго этапа земельной реформы два жадных милиционера развалили ее за одну ночь. Они мечтали увидеть в ней сотни золотых слитков, а на самом деле нашли пару ржавых ножниц.

Симэнь Бай споткнулась об обломки кирпичей под ногами и упала ниц на землю. Не долго думая, Ян Ци ударил ее ногой и выругался:

- Вставай! Какого черта притворяешься мертвой?!..

Я почувствовал, как в моей голове вспыхнуло синее пламя, а тревога и гнев заставили меня непрерывно топать копытами. Лица крестьян во дворе стали серьёзными, а общая атмосфера стала крайне мрачной. Жена Симэнь Нао, постоянно всхлипывая и опираясь на руки, попыталась подняться. В такой позе она была похожа на раненую лягушку.

Ян Ци поднял ногу, чтобы еще раз её ударить, но Хун Тайюэ, стоявший на ступеньках дома, громко остановил его:

- Ян, что ты делаешь? Прошло столько лет после Освобождения, а ты оскорбляешь человека и поднимаешь на него руку! Разве ты не понимаешь, что тем самым поливаешь грязью всю Коммунистическую партию?

Озадаченный Ян Ци застыл на месте, потирая руки и бормоча что-то себе под нос.

Хун Тайюэ спустился со ступенек и, подойдя к Симэнь Бай, наклонился, чтобы поднять ее. Она еле держалась на ногах и была готова упасть на колени в любую минуту. Непрерывно рыдая, Симэнь Бай проговорила:

- Сельский председатель, пощадите меня, я действительно ничего не знаю. Не забирайте жизнь у такой собаки, как я.

- Симэнь Бай, перестань! – сказал Хун Тайюэ, не давая ей снова опуститься на колени. Сначала он имел сочувственный вид, но вдруг стал строгим. Оглядываясь на людей вокруг себя, он сказал сердито: «Разойдитесь! Чего уставились? Нет ничего интересного! Разойдитесь!».

Склонив головы, люди медленно стали расходиться.

Заметив толстую женщину с длинными распущенными волосами, Хун Тайюэ сказал:

- Ян Гуисян, подойди-ка сюда и помоги ей!

Ян Гуисян в качестве председателя совета спасения женщин теперь заведовала женскими делами в сельском управлении и приходилась двоюродной сестрой Ян Ци. Желая услужить председателю, она помогла Симэнь Бай зайти в дом.

- Симэнь Бай, хорошо подумай и скажи, это твой муж, Симэнь Нао, закопал кувшин с сокровищами? А пока думаешь, вспомни, где еще что-то спрятано. Скажи, не бойся, ты ни в чем не виновата, вся вина лежит на Симэнь Нао.

Звуки жесткого допроса хорошо доносились из центральной части дома до моих оттопыренных ушей. В это мгновение Симэнь Нао и осел были чем-то единым.

- Сельский председатель, я действительно ничего не знаю. Та территория, где нашлись сокровища, не принадлежала нашей семье, и если бы муж хотел что-то закопать, то сделал бы это не там...

Хлоп! – кто-то ударил ладонью по столу.

- Повесьте ее, если не хочет ничего говорить!

- Прижмите ей пальцы дверью!

Моя жена стала заикаться и умолять её пощадить.

- Симэнь Бай, хорошо подумай. Симэнь Нао уже мертв, и закопанные сокровища ему больше не понадобятся. А вот если мы их выкопаем, то они станут для нашего кооператива большим подспорьем. Тебе нечего бояться, мы стали свободными людьми. Наша политика не заключается в том, чтобы кого-то бить и мучить. Признайся, и я гарантирую, тебе будет большое снисхождение, – раздавался голос Хун Тайюэ.

Охваченный печалью, я чувствовал себя так, будто мне ставят на бедре клеймо раскаленным железом или кромсают тело острым ножом. Тем временем солнце уже зашло, луна поднялась высоко в небо. Серебристо-серые холодные лучи луны истекали на землю, деревья, винтовки милиционеров и блестящий фарфоровый кувшин. Этот кувшин не принадлежал семье Симэнь, а кроме того мы не спрятали бы свои ценности на чужой территории, где когда-то гибли люди, взрывались гранаты. Это было место, где собирались призраки. Поэтому, разве я мог бы что-то спрятать именно там? К тому же, мы были не единственной богатой семьей в селе, и почему обвиняют именно нас?

Я не мог больше терпеть, не мог слушать криков Симэнь Бай. Ее плач причинял мне боль и вызывал угрызения совести. Я жалел, что перестал с ней спать, когда сошелся с Инчунь  и Цюсян, и она, молодая тридцатилетняя женщина, всю ночь оставалась в одиночестве, читая буддийские сутры под стук деревянных четок, которыми пользовалась моя мать, – щелк, щелк, щелк, щелк, щелк...

Резко подняв голову, я дернулся, но был привязан к столбу, а потому двинул задними ногами и разбил кормушку. Я дергался то в одну, то в другую сторону, а из моего горла вырывался неистово-горячий хриплый рев. Внезапно я почувствовал, что привязь меня отпустила. Почувствовал, что освободился и через приоткрытую дверь сарая стремительно бросился во двор. И тогда же услышал, как Цзиньлун, писающий под стеной, воскликнул:

- Папа, мама, наш осел  выбежал во двор!

Я попрыгал немного по земле, чтобы немного испытать подковы, под которыми звенели камни и брызгали искры. Увидел, как лунный свет заблестел на моем круглом крупе. Увидел, как Лань Лянь выбежал из своего дома, а милиционеры – из помещения управления. Свечи из открытой двери осветили половину двора. Я понесся прямо к абрикосовому дереву и задними ногами двинул по блестящему кувшину с такой силой и громким треском, что несколько его осколков пролетели над деревом и упали на черепичную кровлю. Хун Тайюэ выскочил из управы, а Цюсян появилась из восточного крыла дома. Милиционеры щелкнули предохранителями своих винтовок, но я не испугался, потому что знал, они могут застрелить человека, но никогда не посмеют убить осла. Осел – домашнее животное и не разбирается в человеческих делах, но каждый, кто решится его убить, станет животным. Хуан Тун наступил на мою уздечку, но я одним рывком шеи уронил его на землю. Потом я закрутил-завертел головой, и моя уздечка, словно кнут, влепила Цюсян по лицу. Я обрадовался, услышав ее вопль. О, как мне хотелось сейчас оседлать эту шлюху с черной душой! Но я перепрыгнул через нее. Люди сбежались, чтобы окружить меня и унять. В отчаянии я бросился в здание управления. Это я, Симэнь Нао, я вернулся домой! Я хочу сесть в любимое кресло из красного дерева, закурить свою любимую трубку, взять свой графинчик для вина, выпить двести граммов пшеничной водки и закусить жареной курочкой!

Но вдруг я понял, что в комнате мне стало удручающе тесно. Кафель под моими копытами зацокал. Все в комнате валялось вдребезги разбитое, стол и стулья лежали кверху ножками или на боку. Я увидел большое, плоское желтое лицо Ян Гуисян, которая была прижата мной к стене, а от её надрывного вопля у меня потемнело в глазах. Потом я заметил Симэнь Бай, мою верную жену, которая лежала распластанная на кафельном полу. В моей душе вскипела буря. Я забыл, что уже давно у меня ослиное тело и морда. Мне хотелось поднять её, но вместо этого вдруг заметил, что она лежала без сознания между моих ног. Мне хотелось поцеловать ее, но вместо этого вдруг увидел, что из её головы вытекает кровь. Любовь невозможна между людьми и ослами. Прощай, верная жена!

Но как только я поднял голову, готовясь выпрыгнуть из комнаты, чья-то темная фигура вынырнула из-за двери и обхватила меня за шею, крепко сжав, словно тисками, уши и уздечку. Я почувствовал острую боль и невольно наклонил голову. Но я разобрал, что на мою шею набросился, словно летучая мышь-кровопийца, мой враг – сельский председатель Хун Тайюэ. Будучи человеком, я ни с кем не воевал, но став ослом, почему я должен тебе поддаться? Придя к такому выводу, я почувствовал, как во мне заполыхал гнев, и, превозмогая боль, бросился с поднятой головой наружу. При этом я почувствовал, что дверной косяк словно сорвал пиявку с моего тела – и Хун Тайюэ остался в комнате.

С громким ревом я вырвался во двор, но кому-то удалось прикрыть ворота. Моя душа, открытая для широких пространств, не могла уместиться в тесном пятачке двора, по которому я носился, разгоняя людей.

И тут я услышал, как Ян Гуисян закричала:

- Осел укусил Симэнь Бай в голову и сломал руку сельскому председателю!

- Стреляйте, убейте его! – закричал кто-то другой.

Я услышал, как милиционеры защелкали затворами винтовок, и увидел, что ко мне бегут Лань Лянь и Инчунь. Я мчался так быстро, как только мог, и изо всех сил спешил к пролому в ограде, проделанному летними бурями и дождями.

Наконец, оттолкнувшись от земли всеми четырьмя копытами, я, вытянувшись во всю длину своего тела, прыгнул и перелетел через ограду.

Легенда  о летающем осле Лань Ляня и до сих пор не сходит с уст старожилов села Симэнь. И, конечно же, наиболее ярко её описывает в своих рассказах Мо Янь.

Глава 6.

Нежность и искренняя приязнь – основа счастливой пары.

Ум и отвага вместе преодолевают хищных волков

Я мчался прямо на юг. Ловко, словно скаковой конь, перелетел через полуразрушенную сельскую оборонительную стену – и чуть не сломал передние ноги, попав копытами в большой болотистый ров. Смертельно испугавшись, я начал вырываться из топи, но чем сильнее барахтался, тем глубже погружался в грязь. Потом, немного успокоившись, нащупал задними копытами твердую землю и упал набок, потом перекатился на другой бок, вытянул передние ноги, и вот тогда выбрался из рва. Тем самым подтвердились такие слова Мо Яня: «Коза может залезть на дерево, а осел  легко  поднимается на гору».

Дальше я пустился галопом по грунтовой дорогой на юго-запад.

Ты, наверное, помнишь мой рассказ об ослице каменщика, которая с малышом и поросенком в корзинках на спине, сопровождала Хан Хуахуа домой к мужу? Скорее всего, в это время ослица уже была на обратном пути и уже была без уздечки. Чуть раньше, когда мы шли каждый своей дорогой, мы твердо договорились, что именно этой ночью мы спаримся. У людей слово – не воробей, вылетит – не поймаешь, а вот у ослов обещание ценнее золота, стопроцентное.

Я мчался, ловя носом возбуждающий аромат ослицы, хорошо различимый в вечернем воздухе. Цокот моих копыт гулко разносился вокруг, и мне казалось порой, что это я гонюсь за ним, а иногда, что он – за мной. Был вечер поздней осени. Придорожный сухой камыш стоял пожелтевший, роса превратилась в иней, а светлячки, пролетая между сухой травой над самой землей мелькали темно-зелеными огоньками. А однажды ветер донёс до меня смрад давно сгнивших трупов, но который, наверное, все еще выделяли кости.

Семья мужа Хуахуа жила в селе Чженгун, а его самый богатый житель Чжен Чжунлян когда-то дружил с Симэнь Нао, хотя по возрасту был старше его. Помниться, как-то, когда мы немного выпили, Чжен Чжунлян, похлопал меня по плечу и сказал: «Юный друг, чем больше богатства, тем больше врагов, а чем меньше его, тем больше счастья. Так что, наслаждайся жизнью, ничего для себя не жалей, а когда избавишься от денег – счастье улыбнется тебе! Не греби лишнего под себя!..» Симэнь Нао, пошел ты к черту, не мешай мне в нужном деле, потому что я теперь осел с огоньком похоти внутри. Как только начинаешь думать ты, то обязательно в памяти возникают отвратительные сцены кровавой истории. В просторных полях между селами Симэнь и Чженгун протекала река, а по  обеим  ее берегам извилисто, словно драконы, лежали десятки песчаных дюн, густо покрытых бесконечными зарослями тамарикса. Когда-то здесь происходили масштабные битвы с участием самолетов и танков. И еще до сих пор на песчаных берегах валяются солдатские останки. Тогда прямо на главной улице села Чженгун на носилках лежали раненые, а их стоны, сопровождаемые вороньим карканьем, заставляли крестьян вздрагивать от ужаса. Но хватит вспоминать о войне и о времени, когда ослов использовали в боях в гуще схваток для перевозки боеприпасов и пулеметов. В те годы мне, красивому и здоровому черном ослу, не удалось бы избежать призыва  на службу в армии.

Да здравствует мир! Ведь только в мирное время осел  может с удовольствием тайно встречаться со своей избранницей.

Для встречи мы выбрали берег неглубокой речки. Звезды и Луна, отражаясь в воде, были похожи на извилистых серебристых змей. Сопровождаемый негромким жужжанием осенних насекомых и прохладным ночным ветерком я сошел с грунтовой дороги, выбрался на песчаный берег и погрузил копыта в речную воду. Запах воды напомнил мне, что у меня давно пересохло горло, и пробудил желание напиться. Я выпил её, прозрачную и сладкую, но не очень много, потому что знал, что мне потом придется бежать, и я не хотел, чтобы она булькала в животе. Потом перебрался на противоположный берег, прошел крутой тропинкой между кустами тамарикса и остановился на гребне песчаной насыпи. Там на меня вдруг налетел густой и сильный запах ослицы. Ударяясь о ребра, мое сердце бешено застучало, кровь закипела, я настолько возбудился, что не мог протяжно реветь, а только отрывисто хрипел. Моя дорогая ослица, моё сокровище, моё самое дорогое, самое близкое и родное сердце! Я так хочу обнять тебя, обхватив всю ногами, целовать твои уши, глаза, ресницы, розовый нос и губы, похожие на лепестки роз! Я люблю тебя, моё сокровище, но боюсь обжечь тебя своим горячим дыханием, боюсь раздавить своим телом. Моя ослица с маленькими копытцами, если бы ты знала, как я тебя люблю!

Я помчался сломя голову на ее запах, но спускаясь по склону, увидел картину, которая меня немного испугала. Моя ослица, пробиваясь сквозь заросли тамарикса, постоянно вертелась всем телом, раз за разом взбрыкивала задними копытами и угрожающе хрипела. Она ни на миг не останавливалась, а перед ней и позади, слева и справа, мелькали два серых волка. Без всякой суеты они набрасывались на ослицу одновременно  то спереди и сзади, то слева и справа, проверяя её способность сопротивляться и защищаться. Жестокие и коварные, они терпеливо изматывали её физически и морально, чтобы она, изнеможенная, упала на землю, а они могли наброситься на нее, перегрызть ей шею, выпить всю кровь, потом разорвать грудь и съесть все внутренности. Любого осла, которому ночью выпало столкнуться на песчаных дюнах с двумя волками, совместно охотившихся на добычу, ожидала неминуемая смерть. Моя ослица, если бы я не пришел к тебе на помощь, то этой ночью ты не сумела бы избежать беды. Любовь спасла тебя. Ведь разве в мире есть нечто другое, что заставило бы осла забыть о страхе смерти и отчаянно броситься в бой? Нет. И не может быть. Собрав всю свою силу и отвагу, я с хриплым ревом метнулся с насыпи наперерез волку, который нападал на мою избранницу сзади. Из-под моих копыт поднимались вверх пыль и песок. Я мчался вниз из выгодной позиции с таким напором, что его не мог бы выдержать не только волк, но даже тигр. Застигнутый врасплох, волк не успел уклониться от моего удара грудью. Он упал и дважды перевернулся вокруг себя. Тогда я обернулся и сказал моей ослице: «Не бойся, моя дорогая, я пришел!». Она подошла вплотную ко мне, и я почувствовал, как безумно вздымается ее грудь, как она прерывисто дышит и как вся покрывается потом. Я пощипал губами ее шею, чтобы успокоить и подбодрить. «Не бойся, не нервничай, я вернулся! Нечего бояться этих шавок, своими стальными подковами я разнесу их волчьи головы!».

Мигая своими темно-зелеными глазами, волки замерли. Они стояли, холка к холке, и не собирались отступать. Их, видимо, разозлило то, как я неожиданно свалился с небес. Если бы меня не было, то они бы уже лакомились мясом ослицы. Мне было понятно, они не откажутся от своего намерения. Волки спустились с гор и не были готовы упустить такую возможность. Они загнали ослицу на песчаный гребень, поросший кустами тамарикса для того, чтобы ее ноги застряли в глубоком песке. И чтобы выиграть бой, мы должны были как можно скорее оттуда убираться. Приказав ослице медленно спускаться вниз, я начал отступать вслед за ней. Сначала волки стали преследовать нас, но потом, разделившись, обошли нас сбоку и зашли спереди, чтобы неожиданно начать атаковать. Я сказал моей ослице: «Моя дорогая, ты видишь внизу реку? Ее берег, покрыт галькой, земля там твердая, а вода чистая и неглубокая, по щиколотку. Всё, что нам нужно сделать – это одним броском домчаться до реки, где волки полностью потеряют свое преимущество, и победа будет за нами. Моя дорогая, собери всю свою отвагу и мужество и беги вниз. Мы больше и тяжелее волков. Инерция нам поможет. А песок и пыль, взбитые нашими задними копытами, ослепят и  засыпят  их глаза. Нужно бежать изо всех сил, и мы спасемся!».

Ослица  послушалась меня, и мы бок в бок полетели вниз к реке. По инерции пролетали через кусты тамарикса, натыкаясь на их гладкие, мягкие ветви. Казалось, наши тела превратились в гигантские волны, которые несет бурное морское течение. Краем глаза мне было видно жалкое зрелище – волки  позади спотыкались и кувыркались. Покрытые толстым слоем песка и пыли, они добрались до берега лишь тогда, когда мы уже стояли в воде и переводили дыхание. Я разрешил ослице попить немного воды. «Просто смочи свое горло, и глотай воду медленно, чтобы не захлебнуться. И пей по чуть-чуть, иначе простудишься!» Её глаза наполнились слезами, когда она прикусывала зубами мой круп, говоря: «Я люблю тебя, мой дорогой младший брат. Если бы ты не пришел ко мне на помощь, я была бы уже мертва». – «Моя добрая сестрёнка! Спасая тебя, я спасаю себя, – ответил я. – Мне было очень плохо. Я был подавлен тем, что после моего перерождения я оказалось в теле осла, но встретив тебя, я понял, что даже такое скромное животное, как осел, может стать очень счастливым, если найдет свою любовь. В своей предыдущей жизни у меня была жена и две любовницы. Я удовлетворял свои желания, но не испытывал любви. Тогда я ошибочно считал себя счастливым, и лишь теперь я понимаю, что заслуживал сострадания. Осел, зажженный огнем любви, счастливее любого человека. Осел, спасший из волчьей пасти свою возлюбленную, демонстрирует ей не только своё мужество и ум, но и удовлетворяет свое мужское тщеславие. Благодаря тебе, моя дорогая, я стал не просто гордым ослом, а самым счастливым животным на свете».

Мы пощипывали зубами друг друга в местах, где чесалось, терлись боками. Нежность и искреннее расположение друг к другу, сопровождаемые разговорами влюбленных, становилось всё глубже и глубже – настолько, что я почти забыл о волках, которые, выжидая, сидели на берегу.

Волки были голодными. Они, поглядывая на нашу свежую, сочную плоть, облизывали губы и не собирались никуда уходить. Конечно, мне хотелось немедленно спариваться с избранницей, но я знал, что это означало бы выкопать себе могилу. Видимо, волки ожидали именно такого случая. Сначала они стояли на камнях и, вытянув языки, лакали воду, как собаки, а потом, так же, как собаки, сели на задние лапы, подняли головы к небу и резко завыли на неприветливо-холодную Луну.

Пару раз я терял голову и поднимал передние копыта, пробуя  взобраться на ослицу и тогда они бросались к нам. Но как только я поспешно отказывался от своего намерения, они тут же возвращались на берег. Видимо, волки были достаточно терпеливы. И я подумал, что надо первыми начать атаку. Но для этого мне была нужна помощь ослицы.

Когда мы ринулись на волков, они отскочили в сторону, и медленно отступили на песчаную насыпь. А мы не хотели попасть в их ловушку, поэтому перешли через реку в направлении села Симэнь. Увидев, что мы уходим, волки прыгнули за нами в воду, которая доходила их животов и замедляла их движения. И тут я сказал ослице: «Моя дорогая, атакуем! Нанесем этим диким зверям смертельные удары!». Согласно обговорённому ранее плану, мы быстро заскочили в воду и стали брызгать водой, ослепляя их глаза, прежде чем затоптать волков копытами. Волки барахтались  в реке, и их шкуры от воды отяжелели. Я резко поднял передние копыта, рассчитывая нанести удар по голове первого волка, но тот ловко увернулся. Я, круто развернувшись, этими же копытами врезал по хребту второго волка и стал удерживать его под водой, пока он не стал пускать пузыри. А между тем первый волк вцепился в шею моей любимой. Увидев, какая опасность ей угрожает, я отпустил утопленного волка и задним копытом  саданул по голове ее обидчика. Я почувствовал, что разбил его голову, так как он, оглушенный ударом, вмиг присмирел и, упав в воду, только шевелил  хвостом – видимо, всё еще был жив. И в то же время подтопленный волк с  прилипшей к телу шерстью, тощий и уродливый, с трудом выполз на берег. Моя избранница, бросилась к нему и, преградив ему дорогу к бегству, нанесла один за другим несколько ударов и заставила покатиться его по песку к реке. Я опять поднял передние копыта и припечатал его по голове. Темно-зеленые глаза волка мигнули, и понемногу угасли. Но, опасаясь, что волки еще живы, мы продолжали бить их копытами так, что их останки застряли в расщелинах между камнями. А волчья кровь и грязный ил загадили всю воду вокруг.

Мы брели вместе вверх по течению реки и остановились только тогда, когда вода, наконец, стала прозрачной и не отдавала волчьей кровью. Ослица искоса взглянула на меня, ласково и нежно ущипнула мою кожу зубами, что-то тихо пробормотала, обернулась и встала в удобную для меня позу. «Мой милый, я хочу тебя, – произнесла она, – возьми меня». – «Моя дорогая, – ответил я, – перед тобой чистый и невинный осел с красивым телом и отборными генами, нужными для продолжения прекрасного рода. Я отдам всё это тебе и только тебе, вместе со своей девственностью». Потом я поднялся, как гора, обхватил ее тело передними ногами и подался вперед.

И тогда безудержная радость разлилась в наших телах, словно небесная благодать!

Глава 7.

Хуахуа боится трудностей и нарушает торжественную клятву.

Наонао проявляет мужество и кусает охотника

В ту ночь мы были близки шесть раз, и этим, на мой взгляд, мы достигли чего-то почти физиологически невозможного для ослов. Но я клянусь перед Верховным владыкой неба, что не лгу. Клянусь перед отражением Луны в реке, что все это – чистая правда. Потому что и я, и ослица – были необычными ослами. В предыдущей жизни она была женщиной, умершей от любви, а потому страсть её, сдерживаемая в течение нескольких десятилетий, однажды вырвавшись, уже не могла остановиться. Уставшие, мы перестали любить друг друга лишь тогда, когда на горизонте появилось красное утреннее солнце. Усталость была полной и прозрачной. Нам казалось, что благодаря глубокой и искренней любви наши души поднялись в высоты несравнимого ни с чем состояния. Мы губами и зубами причесывали друг другу всклоченные гривы, очищали заляпанные грязью хвосты. Ее глаза светились безграничной нежностью. Люди переоценивают себя, считая, что лучше всех разбираются в любовных чувствах. Ведь сильнее всего расшевелила мою душу моя избранница – ослица, принадлежащая Хан Хуахуа. Стоя посреди реки, мы напились чистой воды, а на берегу насладились пожелтевшей, но все еще сочной травой и красными ягодами. Иногда вокруг нас испуганно вспархивали птички, а из густой травы выползали гладкие змеи. Но они были равнодушными к нам, змеи просто искали более удобное место для зимовки. А мы, высказав друг другу все, что было на душе, выбрали друг другу ласковые имена. Она назвала меня Наонао, а я ее – Хуахуа.

«Наонао, и-а, и-а!» – «Хуахуа, и-а, и-а! Мы всегда будем вместе. Никто не разлучит нас, ни небесные, ни земные боги, правда, Хуахуа?» – «Да, мы будем счастливы!» – «Хуахуа, мы станем дикими ослами, будем жить беззаботно среди волнистых песчаных дюн и пышных кустов тамарикса, на берегу этой прозрачной реки. Будем  есть зеленую траву, когда проголодаемся, будем пить речную воду, когда почувствуем жажду, будем спать в объятиях друг друга. Мы будем часто любить, заботиться и защищать друг друга. Я дам клятву, что никогда не буду обращать внимания на других ослиц, а ты поклянешься, что не будешь отдаваться другим ослам». – «Иа-иа, мой милый Наонао, я клянусь». – «Иа-иа, моя дорогая Хуахуа, и я клянусь». – «Но ты пообещай, что у тебя не будет ничего не только с другими ослицами, но и кобылами, – покусывая мою кожу, сказала Хуахуа. – Люди настолько бесстыдны, что спаривают ослов с кобылами, чтобы вырастить безобразных животных, которых они называют мулами». – «Хуахуа, не беспокойся. Даже если бы мне завязали глаза, я никогда не полез бы на кобылу. Но и ты должна пообещать мне, что не позволишь жеребцу взять тебя, чтобы не родился мул». – «Не беспокойся, Наонао. Даже если они привяжут меня к стойлу, я крепко втисну хвост между ногами. Все моё принадлежит тебе...».

Когда наши чувства достигли апогея, мы переплелись шеями, как лебеди, резвящиеся в воде. По правде говоря, словами трудно передать нашу глубокую взаимную нежность. Мы стояли рядом друг с другом на краю тихой речной заводи, вглядываясь в наши зеркальные отражения на поверхности воды. Наши глаза светились, губы припухли – любовь сделала нас самой прекрасной парой ослов,  каких когда либо создавала природа.

И именно тогда, когда мы стояли счастливые, забывшие обо всем на свете, до нас донесся какой-то шум. Я мигом поднял голову и увидел, что со всех сторон к нам приближаются человек двадцать.

- Иа-иа, Хуахуа! Скорей убегай!

- Иа-иа, Наонао! Не бойся! Присмотрись внимательно. Разве ты не видишь, что это знакомые люди?

Такое поведение Хуахуа немного привело меня в чувство. С чего бы это я не должен узнавать знакомых людей? Своим острым зрением среди людской толпы я отчетливо рассмотрел своего хозяина Лань Ляня, хозяйку Инчунь, а также двух сельских приятелей хозяина – братьев Фан Тянбао и Фан Тяньёу, мастеров боевого искусства, главных персонажей рассказа Мо Яня «Разрисованный трезубец братьев Фан». Опоясанный моей уздечкой Лань Лянь сжимал в руках здоровенную жердь с петлёй на её конце, а Инчунь несла красный фонарь, бумага на котором прогорела настолько, что из-под неё проступал каркас из черной металлической проволоки. Один из братьев семьи Фан держал в руках длинную веревку, второй нёс палку. Среди остальных людей были: горбатый каменщик Хан, его младший брат по отцу Хан Цюн, а также несколько хорошо знакомых мужчин, имена которых я тогда не мог вспомнить. Они были все в пыли и очень уставшие. Видимо, пробегали за мной всю ночь.

- Хуахуа, беги!

- Наонао, я не могу.

- Тогда цепляйся зубами за мой хвост, и я тебя потащу!

- Наонао, куда мы сможем убежать? Рано или поздно они нас схватят, – опустив глаза, сказала Хуахуа. – А потом они принесут оружие, и как бы быстро мы не бежали, пули догонят нас.

- Хуахуа, – разочарованно воскликнул я, – неужели ты забыла о клятве, которую только что дала?! Ты же поклялась, что мы будем всегда вместе, что станем дикими ослами, будем жить свободно и беззаботно среди лесов и полей!

Хуахуа опустила голову, и слезы навернулись на её глазах.

- Наонао, – ответила она, – ты – отец-осел, который после спаривания вполне может расслабиться и забыть о семейных заботах, а вот я забеременела. Вы, парни из рода Симэнь, люди или ослы, одним выстрелом убиваете двух птиц, и я не сомневаюсь, что рожу двойняшек. Мой живот вскоре будет расти, и мне нужно будет хорошо питаться – жареными черными соевыми бобами, свежими пшеничными отрубями, растолченным гаоляном, трижды просеянным бамбуковым решетом, чтобы не осталось камней, куриных перьев или соломы. Сейчас уже октябрь, и с каждым днём будет всё холоднее и холоднее. Что же я буду есть тогда, когда буду ходить с большим животом, а земля застынет и выпадет снег, река покроется льдом, а трава окажется под снегом? Где я тогда найду воду? Где мы будем спать с новорожденными осликами? И даже если бы я бездумно согласилась поселиться с тобой в песчаных дюнах, то как могут выдержать зимнюю стужу наши дети? А если они замерзнут и будут лежать окоченевшими на снегу, как бревна и камни, то неужели у тебя, как отца, ничуть не будет болеть душа? Наонао, отец-осел, конечно, может бессердечно бросить своих детишек, а вот мать-ослица на это не способна. Возможно, другие ослицы оставили бы своих детей, но только не я, твоя Хуахуа. Женщины могут отречься от своих сыновей и дочерей по религиозным соображениям, а ослицы – никогда. И теперь я спрашиваю тебя, Наонао, ты понимаешь, что чувствует беременная ослица?

Я, осёл Наонао, совсем не знал, что ответить на непрерывную череду таких словесных выстрелов.

- И-о, и-о, Хуахуа, – сказал я робко, – а ты уверена, что забеременела?

- Что за глупый вопрос? – ответила она гневно. – Наонао, за одну ночь ты оросил меня шесть раз своим семенем. Ты мог бы оплодотворить деревянную или каменную ослицу, не говоря уже об ослице в период течки!

- И-о, и-о... – мямлил я подавленно, глядя, как Хуахуа направляется к своему хозяину.

Мои глаза затуманились горячими слезами, но их сразу же высушило пламя невыразимого гнева. Я хотел сорваться с места и бежать куда глаза глядят. Я не мог вытерпеть оправданного, но такого жестокого предательства. Не мог день за днём до конца дней своих жить униженным в усадьбе Симэнь. Я бросился к реке, блестящей в отраженном свете. Я хотел забраться на гребень песчаных дюн, поросших похожими на клубы тумана кустами тамарикса, где под их гибкими и упругими ветвями прятались рыжие лисицы, пятнистые барсуки и серенькие рябчики. Прощай, Хуахуа! Иди, наслаждайся приятной и спокойной жизнью, а вот я не променяю мечту о Свободе на теплый ослиный хлев!

Но еще не успев добежать до берега реки, я заметил в кустах тамарикса нескольких спрятавшихся в засаде мужчин. Они были в маскировочной одежде: на головах шапки с вплетёнными ивовыми прутиками и листьями, а на плечах накидки цвета соломы с прикрепленными пучками сухой травы. В руках они держали старомодные ружья, похожие на то, из которого была взорвана голова Симэнь Нао. Меня охватил всепоглощающий ужас, я резко повернулся и помчался по берегу реки в противоположную сторону – на восток, навстречу рассветному солнцу.

Моя шерсть будто горела ярким пламенем, а я весь превратился в летающий клубок огня или факел, который рассылает во все стороны свои лучи. Я ничуть не боялся смерти, когда встретился лицом к лицу с хищными волками, а вот в этот раз на самом деле испугался. Испугался черного дула ружья, а точнее того ужасного зрелища, которое такое ружье может принести, сокрушая мозг.

Наверное, мой хозяин заранее догадался, в каком направлении я буду убегать, поэтому он перебежал реку наискосок, даже не разувшись. Брызги разлетались вокруг, когда он своими неуклюжими прыжками пробивался ко мне. Увидев его перед собой, я метнулся в сторону и изменил направление бега, но именно в этот миг хозяин взмахнул длинной палкой и накинул петлю на мою шею. Но я не признал поражения и не хотел сдаваться без боя. Я изо всех сил рванулся вперед, высоко подняв голову и выпятив грудь. Верёвка врезалось мне в шею  и мешала дышать. Я увидел, как хозяин крепко потянул палку к себе, отклонившись назад почти параллельно земле. Я тащил его за собой, а он, упершись пятками в песок, оставлял на нем борозды, как плуг.

Когда, наконец, я устал, а от петли, сдавившей мне на шею, стал задыхаться, то вынужден был остановиться. Люди окружали меня повсюду, но, было видно, что они немного побаивались меня, так что, даже приняв грозный вид, они не осмеливались подойти ко мне близко. И тогда я вспомнил, что уже получил дурную славу осла, способного  кусать людей. В селе с его спокойной и мирной жизнью, это была, конечно, большая новость, и она мгновенно могла распространиться среди крестьян – осел укусил человека! Но хоть кто-то из мужчин или женщин  мог знать, почему я так поступил? Кто-нибудь мог предположить, что рана на голове Симэнь Бай была только следствием поцелуя ее мужа, который напрочь забыл о своем перевоплощении в осла и вел себя, словно человек?

Инчунь, проявляя незаурядную смелость, направилась ко мне с пучком свежей зеленой травы и затараторила:

- Маленький Чернявчик, не бойся, не бойся. Я тебе ничего плохого не сделаю, – пойдем со мной домой...

Подойдя вплотную, она положила левую руку мне на шею, а правой засунула в рот пучок зеленой травы. Когда она нежно гладила меня, закрыв мои глаза своими теплыми мягкими грудями, на меня вдруг нахлынули воспоминания Симэнь Нао, и я заплакал. Она ласково что-то шептала мне в ухо и от горячего дыхания этой страстной женщины у меня закружилась голова, в глазах потемнело, ноги так задрожали, что я упал на колени.

- Мой черный ослик, – говорила она, – мой черный ослик, я знаю, что ты стал взрослым и хочешь быть в паре. Взрослый мужчина женится, взрослая женщина выходит замуж, и ты, черный ослик, хочешь стать отцом. Я тебя не осуждаю, это все нормально. Ты нашел себе пару и посеял свое семя, а теперь, милый мой, иди со мной домой...

Какие-то люди быстро накинули на меня уздечку, насильно засунув между зубами холодную металлическую цепочку удил, отдающую ржавчиной, и дернули так, что та прижала мою нижнюю губу. От невыносимой боли я раздул ноздри и с трудом дышал. Но Инчунь отстранила руку того, кто дергал удила.

- Отпусти, – сказала она, – разве не видишь, что он и так ранен?

Люди попытались поставить меня на ноги. Того же хотел и я. Коровы, овцы, свиньи и собаки могут лежать, а вот ослы на это не способны. Только смерть подгибает им колени. Я силился подняться, но под весом своего тела не мог этого сделать. Неужели мне, трехлетнему ослу, придется умереть в таком молодом возрасте? Хотя мне быть ослом не нравилось, но и умирать такой смертью не хотелось. Передо мной открывался широкий путь, он делился на множество дорог, каждая из которых вела к новым невероятным горизонтам. Даже только из-за одного любопытства я должен был встать на ноги и жить.

Под командой Лань Ляня братья Фан просунули под моим животом палку, а сам хозяин зашел сзади и схватил меня за хвост. Инчунь держала меня за шею, братья Фан взяли в руки концы палки, каждый со своей стороны, все вместе воскликнули: «Раз, два, взяли!» – и благодаря такой поддержке я встал. Ноги еще дрожали, голова клонилась вниз. Собрав все силы, чтобы не упасть, я, наконец, твердо утвердился на земле.

Обступив меня, люди с удивлением и подозрением осматривали кровавые раны на моих ногах и груди. «Неужели соитие с ослицей нанесло такие большие раны?» – спрашивали они. В то же время я услышал, как люди семьи Хана так же живо обсуждали подобные раны на теле их ослицы. «Неужели всю ночь животные не спаривались, а просто кусали друг друга?» – спрашивал старший Фан младшего брата, но тот ничего определенного не ответил, а только недоуменно качал головой.

И тут человек, который пришел помогать  Хану искать ослицу, стал громко кричать и показывать рукой на что-то непонятное, темнеющее в воде.

- Быстрее идите сюда! Посмотрите, что тут лежит!

Один из мертвых волков медленно покачивался на воде, а второй лежал, зацепившись за большой круглый камень.

Люди побежали взглянуть на это зрелище собственными глазами. Я знал, что они увидят волчью шерсть на поверхности воды и кровь на камнях. Кровь ослиную, и кровь волков, почувствуют её неприятный и всё ещё не развеявшийся запах. И легко могут представить себе всю ту жестокую борьбу, подтверждённую многочисленными, беспорядочными следами волчьих лап и ослиных копыт на песчаном берегу, а также страшными кровавыми ранами на мне и ослице.

Разувшись и засучив штанины, двое мужчин залезли в воду и вытащили за хвосты двух мертвых волков на берег. Я почувствовал, с каким глубоким уважением все стали смотреть на меня, и знал, что и Хуахуа удостоилась такой чести. Инчунь, обхватив руками, гладила мою голову, а из её глаз на мои уши скатывались слезы.

- Если кто-нибудь, черт возьми, – обращаясь к людям, гордо произнес Лань Лянь, – посмеет сказать что-то плохое о моем осле, то ему несдобровать! Все говорят, что ослы – трусы, замирают на месте, как только увидят волка, а вот мой осел сам затоптал копытами двух таких хищников!

- Не сам! – недовольно возразил каменщик Хан. – В этом подвиге есть заслуга и нашей ослицы.

- Да, это правда, – улыбаясь, ответил Лань Лянь. – У неё есть заслуга. Она – жена моего осла.

- Вряд ли бракосочетание состоялось! С такими-то ранами? – шутливо произнес кто-то.

Фан Тянбао нагнулся, осмотрел мои половые органы, а потом подбежал к ослице Хана, заглянул под её хвост и голосом, не допускающих никаких возражений, постановил:

- Состоялось!.. Я могу заверить, что семье Хана надо надеяться на молодое ослиное пополнение.

- Уважаемый Хан, пришли нам два литра черных соевых бобов для восстановления сил нашего черного осла, – вполне серьезно сказал Лань Лянь.

- Дудки! – откликнулся каменщик Хан.

А тем временем к толпящимся людям подбежала вооруженная группа мужчин, прятавшихся в кустах тамарикса. Движения их были ловкие и отточенные, с первого взгляда было видно, что эти мужчины – совсем не крестьяне. Окинув острым взглядом людей, невысокий командир группы подошел к волкам и, наклонившись над ними, ткнул дулом ружья одного в голову, а второго в  живот. Потом с удивлением и не без сожаления произнёс:

- Эта парочка нанесла нам немало хлопот!

Другой мужчина, также вооруженный ружьем, глядя на людей, громко объявил:

- Всё! Теперь можно возвращаться и доложить начальству, что задание выполнено.

– Сомневаюсь, что вы когда-нибудь видели таких жестоких зверей. Это не дикие псы, а здоровенные серые волки, которые редко встречаются на равнине. Они пришли сюда из Внутренней Монголии, а по дороге совершили не одно преступление. Опытные, хитрые и коварные хищники, они за один месяц загрызли более десяти голов домашних животных – лошадей, коров и даже одного верблюда. Следующими жертвами, скорее всего, должны были быть люди. Когда уездное начальство узнало об этом, то, опасаясь паники среди населения, тайно организовало охотничий отряд, состоявший из шести групп. Охотники днём и ночью прочесывали территорию и лежали в засадах, пока задание не было выполнено, – не без гордости сказал Лань Ланю и его собратьям еще один вооруженный человек. Он пнул ногой одного мертвого волка и выругался: «Что, сволочи, вы, наверное, и не думали, что у вас будет такой конец!»

Командир группы охотников прицелился в голову волка и выстрелил. Голова волка исчезла в пламени и клубах дыма, вырвавшегося из дула ружья. Его мозг, разлетевшийся от выстрела так же, как когда-то мозг Симэнь Нао, забрызгал все камни белыми и красными сгустками.

Еще один охотник с видом человека, понявшего намек, поднял ружье и выстрелил второму волку в живот, из которого через дыру величиной с кулак вывалились грязные внутренности.

Эти поступки ошарашили Лань Ляня и его людей, и они растерянно переглянулись. Запах пороха рассеялся. Стало слышно, как мелодично журчит вода в реке. Прилетела огромная, похожая на тучу, стая воробьев. Они расселись на кустах тамарикса, тут же став похожими издали на плоды фруктовых деревьев. Их весёлое чириканье разрядило гнетущую атмосферу на песчаном берегу.

И тут раздался легкий, как паутинка, голос Инчунь:

- Что вы делаете? Зачем стреляете в мертвых зверей?

- Черт побери, да вы что, хотите приписать себе заслугу в истреблении волков? – гневно прокричал Лань Лянь. – Не вы их убили! Их затоптал копытами мой осел!

Старший из охотников достал из кармана две новенькие банкноты и сунул одну под мою уздечку, а вторую – под уздечку Хуахуа.

- Вы хотите закрыть мне рот деньгами? – раздраженно спросил Лань Лянь. – Это вам не удастся!

- Заберите деньги обратно! – также твердо заявил каменщик Хан. – Хищников уничтожили наши ослы, и мы возьмем волков себе.

Охотник издевательски усмехнулся.

- Для вас обоих было бы лучше посмотреть на это дело сквозь пальцы. Потому что, даже если вы надорвёте свое горло, никто вам не поверит, что ослы могли затоптать до смерти хищников. Тем более, когда есть убедительные доказательства  обратного – простреленные череп одного волка и живот второго.

- На теле наших  ослов остались следы от волчьих укусов и кровавые раны!– закричал Лань Лянь.

- Я согласен, на их телах действительно видны следы укусов и кровавые раны, никто этого не может отрицать, но... – натянуто улыбаясь, сказал охотник. – Но это лишь подтверждает то, что произошло следующее: в тот самый момент, когда волки напали на ослов, сюда как никогда вовремя прибежали трое охотников из «Команды № 6». Пренебрегая опасностью, они бросились вперед и начали смертельный бой с волками. Я, Цяо Фейпен, смело подскочил к одному волку, прицелился и выстрелил, размозжив ему голову. Другой член группы, Лю Юн, навел ружье на второго волка и нажал курок, но, к сожалению, произошла осечка, потому что во время ночной засады в кустах тамарикса порох отсырел. Хищник, раскрыв огромную пасть и оскалив белые, как снег, зубы, с отвратительной улыбкой, от которой волосы на голове встали дыбом, прыгнул на Лю Юна. Тот от первого волчьего прыжка успел уклонился, но, убегая, споткнулся о камень и упал навзничь. Вытянувшийся в стремительном броске разъяренный волк, увлекая за собой хвост, похожий на струю темно-желтого дыма, снова бросился на Лю Юна.

Но в эту отчаянную минуту самый молодой член команды Лю Сяопо моментально – быстрее даже, чем об этом можно рассказать – прицелился и выстрелил в волчью голову. Но так как волк был подвижной целью, пуля попала ему в живот. Хищник свалился на землю и стал кататься, волоча за собой вывалившиеся из брюха кишки. Хотя речь и идет о жестоком диком звере, но такое ужасное зрелище было для нас невыносимым. А тем временем Лю Юн перезарядил ружье и добил выстрелом первого волка, который корчился в агонии. Расстояние между охотником и зверем было достаточно большое, поэтому картечь пробила волка во многих местах. Волк несколько раз дернул лапами и испустил дух. По моему указанию Лю Юн, отступив несколько шагов назад, выстрелил в волка с пробитым животом, и десятки картечин оставили на его коже многочисленные обожженные дыры.

– Что вы на это скажете? – надменно улыбаясь, спросил Цяо Фейпен. – Как вы думаете, кому поверят люди? Нашим или вашим словам? – Он перезарядил ружье и добавил: – Хотя вас и больше, не вздумайте забрать себе волков. В своей работе охотники руководствуются одним неписаным правилом: если между ними возникает спор, кто застрелил зверя, то добычу отдают тому, чьих картечин найдется больше в убитом теле. А еще у нас есть такое правило: охотник имеет право прикончить любого, кто осмелится присвоить себе его трофей. Это правило служит для защиты собственного достоинства.

- Черт возьми, да вы просто грабители! – возмутился Лань Лянь. – У вас будут кошмарные сны! В другой жизни вы дорого заплатите за то, что забрали силой чужую добычу.

Цяо Фейпен, захохотав, сказал:

- Возмездие после перевоплощения в другое существо – чушь, которой обманывают старух. Я в это не верю. Но поскольку нас судьба все-таки свела в одном общем деле, я предлагаю следующее: если вы готовы помочь нам доставить волков на своих ослах к уездному правлению, чтобы отчитаться за наше выполненное задание, то начальство вас щедро вознаградит, а я подарю каждому из вас по бутылке хорошего вина.

Я не мог больше терпеть его болтовню. Широко раскрыв рот и оскалив зубы, я дернулся, чтобы укусить его приплюснутую голову. Но он ловко увернулся, и я цапнул зубами его плечо. Теперь ты, грабитель, будешь знать, на что способен осел! До сих пор вы все считали, что из домашних животных только кошки и собаки с острыми когтями и зубами ведут себя как хищники, а мы – ослы – из семьи непарнокопытных - умеем только жевать траву и солому. Запомните! Вы – формалисты и догматики, книжники и эмпирики, сегодня я хочу доказать вам, что раздраженный осел тоже кусает!

Держа охотника зубами за плечо, я вскинул голову и замотал ею во все стороны. Я почувствовал во рту что-то кислое, вонючее и липкое. А хитроумный говорун, истекая кровью от раны на плече, рухнул на землю и потерял сознание.

Конечно, он может сказать уездному начальнику, что поранился в поединке с волком, что даже укусил  его в лоб, когда волк вцепился зубами ему в плечо. И о том, как он окончательно расправился с волком, он тоже может рассказать все, что угодно.

Увидев, что дело приняло неприятный оборот, Лань Лянь с односельчанами погнали нас скорее домой, а охотников и волчьи трупы оставили на песчаных дюнах.

Глава 8.

Осел из рода Симэнь страдает из-за потери одного яичка.

В усадьбу наведывается герой войны Пан Ху

24 января 1955 года – первый день первого месяца тридцать второго года по лунному календарю. Впоследствии сорванец Мо Янь выбрал себе эту дату как день своего рождения. Вполне понятен мотив восьмидесятилетнего чиновника, уменьшающего свой возраст и преувеличивающий свой образовательный уровень для того, чтобы и дальше удержаться на посту или подняться выше по служебной лестнице, но непонятно, почему к этой игре присоединился Мо Янь, к чиновникам не имеющий никакого отношения.

Стояла хорошая погода. С самого раннего утра в небе кружили стаи голубей, отовсюду слышалось их воркование. Мой хозяин, оторвавшись на минуту от работы, взглянул на голубей, и  на фоне неба родимое пятно на половинке лица стало еще более отчетливым.

За прошлый год семья Лань Ляня на своих восьми му собрала 1400 килограммов зерна, в среднем по 175 килограммов с одного му. Кроме того, они вырастили двадцать восемь тыкв и десять килограммов рамы – китайской крапивы, пригодной для изготовления пряжи. Лань Лянь вообще не верил, что кооператив, как было объявлено, собрал 200 килограммов зерна с одного му.

Я слышал, как он не раз говорил Инчунь: «Да разве они могли собрать такой урожай в 200 килограммов с одного му? Это обман!»

Она улыбалась, но за ее улыбкой пряталась тревога.

«Мой муженек, перестань с ними соревноваться! – советовала Инчунь. – Их много, а мы – одни. Не забывай, что даже могучий тигр не может устоять перед стаей волков».

«Чего ты боишься? – возражал ей Лань Лянь. – Нас поддерживает начальник округа Чэнь».

Мой хозяин – в коричневой суконной шапке, в новеньком ватнике, подпоясанный матерчатым поясом – деревянной расческой расчесывал мне шерсть. Движения щетки чрезвычайно приятно щекотали кожу, а похвала в мой адрес – душу. «Чернявчик, друг мой, – говорил он, – в прошлом году ты очень хорошо потрудился, и в том, что я собрал обильный урожай, есть наполовину и твоя заслуга. В этом году мы постараемся поработать еще лучше, чтобы этот чертов кооператив окончательно положить на обе лопатки».

Солнечный свет становился все ярче, и я постепенно согревался. Голуби все еще парили в небе. На земле валялись обрывки красной и белой бумаги – последствия фейерверка. Минувшей ночью в селе одна за другой вспыхивали и гремели петарды, распространяя вокруг пороховой дым – казалось, будто начались боевые действия. В усадьбе Симэнь Нао потянуло запахами свежесваренных пельменей, новогодних рисовых лепешек и сладостей. Хозяйка Инчунь,  остудив чашку пельменей в холодной воде высыпала их в корм с рисовой соломкой, погладила меня по голове и сказала:

– Маленький Чернявчик, сегодня Новый год, поэтому полакомься пельменями.

Должен признаться, что угощение меня, осла, семейным новогодним кушаньем – чрезвычайно большая честь. Казалось, будто бы хозяин считает меня человеком и членом семьи. С тех пор, как я уничтожил двух волков, он стал относиться ко мне еще лучше. В округе радиусом сто ли в волости Северо-Восточная Гаоми, в восемнадцати селах я стал неимоверно знаменит. Хотя проклятый отряд охотников забрал убитых волков и приписали заслуги себе, люди знали, как все происходило на самом деле. Никто не отрицал, что ослица Хана тоже принимала участие в сражении, но все понимали, что главная роль в битве выпала мне, а ослице Хана – роль второстепенная, и что именно я спас её от неминуемой гибели. Хотя я уже давно достиг возраста, пригодного для кастрации, хозяин, ранее пугавший меня такой операцией, после победы над волками перестал о ней вспоминать.

Как-то, прошлой осенью, я шел в поле на работу вместе с хозяином, а за нами с сумкой за плечами и медным колокольчиком в руке плелся ветеринар Сю Бао, который занимался кастрацией  ослов, быков и жеребцов. Не отставая от меня ни на шаг, он то и дело украдкой заглядывал мне между ног. От него тянуло жестокостью и я знал, что на уме у него злые намерения. Ведь этот ублюдок, которому не суждено умереть своей смертью, любил закусывать вино ослиными или бычьими яйцами. Не теряя бдительности, я приготовился лягнуть задними ногами между ног этому негодяю, если он приблизится ко мне на близкое расстояние. Я хотел, чтобы этого сукиного сына, виновного в многочисленных преступлениях, настиг жалкий конец. А если же он обойдет спереди, я собирался укусить его в голову. Кусать людей – в этом я мастак. Но этот хитрюга не дал мне ни единого шанса, потому что, хотя и крутился вокруг меня, держался на безопасном расстоянии. Когда зеваки по обе стороны дороги увидели, как упрямый Лань Лянь ведет за собой знаменитого осла, а за ним плетется ветеринар Сю Бао, то понадеялись, что начнется интересный спектакль. Наперебой они стали спрашивать:

– Лань Лянь, хочешь кастрировать осла?

– Сю Бао, что, уже нашел себе закуску к вину?

– Лань Лянь, не делай этого! Твой осел с яйцами сумел затоптать копытами волков потому, что у него их там много, как на кусту картофеля, и каждое яйцо придает отваги.

Стайка языкастых подростков, по дороге в школу, бежала за Сю Бао и насмешливо выводила:

« Сю Бао, Сю Бао, не подавись яйцом!

Чтоб копаться в яйцах, надо быть глупцом.

Яйцо не можешь укусить -

И у тебя башка болит.

Сю Бао, Сю Бао – ты писюн осла!

От тебя ослица ночью понесла!

Ты дед – долбанный дурак,

И на букву М чудак! »

Сю Бао, остановившись, уставился на пацанов, вытащил из сумки блестящий ножик и пригрозил:

– Эй, недоноски, закройте свою глотку! Если начнете выдумывать про меня всякие глупости – отрежу яйца!

Малолетние разбойники на слова Сю Бао захохотали хором в ответ. Ветеринар сделал несколько шагов в их направлении – они отошли назад. Вдруг Сю Бао стремительно бросился к ним – и мальчишки разбежались в разные стороны. Когда же он опять двинулся ко мне, нацелившись на мои яйца, они снова собрались вместе и вдогонку ему повторяли:

« Сю Бао, Сю Бао,

как увидишь яйцо – сразу кусаешь! »

Но на этот раз Сю Бао не обратил внимание на детей, а подбежав спереди к Лань Ляню и чуть отступив назад, начал:

– Лань Лянь, уважаемый брат, я знаю, что твой осел покусал много людей. И каждый раз тебе приходится оплачивать лечение укушенного человека и просить у него прощения. Лучше кастрируй осла. Через три дня после операции он поправится и, ручаюсь, станет ласковым и послушным.

Лань Лянь пропустил мимо ушей его слова, а у меня бешено забилось сердце. Хозяин, хорошо зная мой нрав, крепко держал меня за уздечку, удерживая от нападения на Сю Бао.

Из-под пяток Сю Бао вздымалась пыль – этот ублюдок обычно ходил очень быстро. У него было маленькое сморщенное лицо, треугольные глазки с мешками под ними, а изо рта сквозь широкие щели зубов то и дело брызгала слюна, когда он говорил:

– Лань Лянь, послушай мой совет, кастрируй его. Кастрация – дело хорошее. Благодаря ему ты избавишься от многих хлопот. Обычно я беру за такую операцию пять юаней, а с тебя не потребую ничего.

Лань Лянь остановился и холодно произнес:

– Сю Бао, ты сначала вернись домой и кастрируй своего отца.

– Что ты мелешь? – громко огрызнулся Сю Бао.

– Тебе не нравятся мои слова? Тогда послушай, что тебе скажет мой осел. – Лань Лянь отпустил уздечку и скомандовал: – Чернявчик, фас!

Сердито заревев, я поднял передние копыта – так, как будто готовился опуститься на Хуахуа – метясь в высохшую голову Сю Бао. Люди по краям дороги, жаждущие зрелищ, завопили с перепугу, а мальчишки-разбойники притихли. Я надеялся услышать стук удара, когда мои копыта упадут на голову Сю Бао, но этого не произошло. Я не  увидел искаженного страхом его маленького личика, не услышал вопля, похожего на собачье поскуливание, а будто в тумане заметил, как быстрая тень нырнула под мой живот. Холодное зловещее предчувствие сверкнуло в моей голове, я попытался уклониться от беды, но было уже поздно – между ногами пробежала нить холода, которая сразу же сменилась острой болью. Я почувствовал какую-то потерю, и понял, что стал жертвой злого расчета. Нервно повернув и опустив голову, я увидел, что изнутри по моим ногам стекает кровь, а Сю Бао стоит у дороги, держа в руке окровавленное сероватое яичко. Гордо выставив свое улыбающееся лицо, он вызвал аплодисменты у людей.

– Сю Бао, ублюдок! Ты искалечил моего осла!.. – с горьким сожалением воскликнул Лань Лянь и уже было собрался, бросив меня, сам сцепиться в поединке с Сю Бао, но тот сунул яйцо в сумку и выставил вперед блестящий ножик. Хозяин сразу остыл.

– Лань Лянь, я ни в чем не виноват, – сказал Сю Бао, указывая на людей. – Все, даже наши маленькие друзья, видели, как ты напустил на меня своего осла, поэтому я имел право обороняться. Если бы я не проявил бдительности, то моя голова под ударами копыт лопнула бы как тыква. Лань Лянь, я ни в чем не виноват.

– Но ты покалечил моего осла...

– Я давно задумал это сделать, потому что хорошо знаю свою профессию, но я жалел земляка и сдерживался, – сказал Сю Бао. – Да, по правде говоря, у твоего осла три яйца, а я отрезал лишь одно, поэтому это только немножко приструнит его дикий нрав, и он совсем не потеряет свою жизненную силу и юношеский задор. Черт побери, когда же я услышу от тебя слова благодарности?

Лань Лянь наклонился ко мне, проверяя, что произошло между моими ногами, и убедился в справедливости слов Сю Бао. Он немного успокоился, но благодарить не собирался. Ведь этот негодяй лишил осла одного яичка без его, хозяина, предварительного согласия.

– Извини, но я тебя заранее предупреждаю, – сказал Лань Лянь. – Если с моим  ослом случится что-то плохое, то я так просто всё не оставлю.

– Ручаюсь, твой осел будет жить сто лет, разве что ты сам подсыпешь мышьяка в его корм! Советую тебе не вести его сейчас в поле на работу, а вернуться домой, хорошо накормить и напоить солоноватой водой, и через  дня два рана у него заживет.

Лань Лянь молча выслушал совет Сю Бао и повел меня домой. Боль, оставаясь все еще достаточно острой, утихла, и я с ненавистью поглядывал на этого урода, собиравшегося съесть мое яйцо. Я раздумывал над тем, как ему отомстить. Однако, признаюсь, неожиданная и эффективная атака, заставила меня уважать этого плюгавого, кривоногого человечка. Тот, кто не был свидетелем сегодняшнего случая, никогда бы не поверил, что на свете есть такое существо, выбравшее себе своей профессией кастрацию животных, и достигшее в ней непревзойденного, как у колдуна, мастерства. Он сделал свое дело безжалостно, точно и быстро. И-о... и-о... О, мое яйцо, сегодня вечером ты попадешь в компании с пшеничной водкой во внутренности Сю Бао, а завтра – в выгребную яму. О, мое яйцо...

Мы еще не отошли от ветеринара на далекое расстояние, как услышали сзади его голос:

– Лань Лянь, ты знаешь, как называется способ, которым я только что воспользовался?

– Иди к черту, вместе со своими предками! – обернувшись, огрызнулся Лань Лянь.

Сквозь взрыв человеческого смеха прорвались такие слова Сю Бао:

– Лань Лянь, ты, вместе со своим ослом, только послушайте! Я назвал это так: «Воровать персики под листьями».

«Сю Бао, Сю Бао

персики под листьями своровал!

Лань Лянь, Лань Лянь

Яйцо осла и лицо своё потерял!..»

Потоки дразнилок талантливых малолетних бандитов сопровождали нас до самых ворот усадьбы Симэнь Нао...

Атмосфера во дворе становилась всё более праздничной. Повсюду бегали и прыгали подросшие дети из восточного и западного крыла дома. Все пятеро детишек были одеты по-новогоднему. Лань Цзиньлун и Лань Баофэн уже достигли школьного возраста, но в школу еще не ходили. Цзиньлун всегда ходил с унылым выражением на лице – видимо, что-то его постоянно угнетало. А Баофэн, наоборот, была легкая, невинная и добросердечная девочка. Она обещала в будущем стать настоящей красавицей. Они оба были детьми Симэнь Нао, но ко мне, ослу из рода Симэнь, не имели, конечно, никакого отношения. Прямая и кровная связь существовала только между мной и двумя осликами ослицы Хуахуа из рода Хана, которые, увы, не прожив и полугода, покинули этот мир вместе со своей матерью. Смерть Хуахуа нанесла в моё сердце сильную рану. Она умерла из-за того, что съела отравленный корм, а ослята – потому, что напились ее молока. Рождение осликов было радостным событием в жизни всего села, а их одновременная смерть – общим горем. Каменщик Хан рыдал, заливаясь слезами, а тот, кто подсыпал украдкой ослице яд, наверное, смеялся. Власть округа, обеспокоенная этим прискорбным случаем, для раскрытия преступления отправила опытного следователя службы общественной безопасности Лю Чанфа. Но тот оказался неудачником. Он лишь вызывал поочередно в управление людей и задавал им, как граммофон, одни и те же вопросы. Поэтому и расследование, естественно, закончилось ничем. Впоследствии сорванец Мо Янь в своих «Записках черного осла» возложил вину на Хуан Туна, но хотя его аргументы плотно накладывались друг на друга, никто писателю не поверил.

А теперь я расскажу о тебе, Лань Цзефан. Напомню, ты родился в тот же самый день, месяц и год, что и осел из рода Симэнь. Для удобства я буду называть тебя в третьем лице – «он».

Ему уже было пять с половиной лет. Он подрастал, и пятнышко на его щеке тоже подрастало и темнело. И хотя из-за пятна он был несимпатичный, это никак не сказывалось на его легком и веселом характере. Он был подвижным и непоседливым ребёнком, и к тому же таким разговорчивым, что ни на миг не закрывал рта. Цзефан донашивал одежду за своим братом Цзиньлуном, но так как был меньше ростом, одежда висела на нем мешком. С закатанными штанинами и рукавами, он походил на маленького разбойника. Но я знал, душа у него добрая, и догадывался, что кое-кто не любил его за болтливость и родимое пятно на щеке.

Рассказав о Лань Цзефане, перейду к дочерям из семьи Хуан Туна: Хецзо и Хучжу. Близняшки носили одинаковые пестрые ватные курточки и одинаковые бантики в волосах, от рождения у них была белоснежная кожа и одинаковые узкие очаровательные глаза. Между семьями Лань и Хуана были непростые отношения. Они не были друг другу чужие, но и не были близкими. Взрослые, будучи вместе, чувствовали себя неловко, потому что и Инчунь, и Цюсян когда-то делили одно ложе с одним мужчиной – Симэнь Нао, и даже враждуя между собой, оставались сестрами. Каждая из них, когда времена изменились, вышла замуж, но в результате удивительных обстоятельств жила в том же самом помещении, что и раньше, но с другим мужчиной. Отношения же между детьми, в отличие от отношений взрослых, были искренними и простыми. Цзиньлун с его меланхоличной натурой не сближался с очаровательными двойняшками, а вот Цзефан поддерживал с ними тесную дружбу. Обе называли его «старший брат Цзефан», а он, с рождения скуповатый, как ни странно, не жалел для них своих сладостей.

– Мама, Цзефан дал конфеты Хучжу и Хецзо, – ябедничала Баофэн.

– Это его конфеты. И он может поделиться ими с любым, с кем хочет, – гладя дочь по голове, примирительно отвечала Инчунь.

Но рассказ о детях еще впереди. Кульминация в их драматической истории будет через десять с лишним лет. И для главных ролей очередь для них еще не наступила.

Теперь на сцену выходит очень важный персонаж Пан Ху. Его лицо похоже на здоровенный финик, а глаза светятся, словно звезды. На нем плотная военная кепка и стеганая куртка с медалями на груди. В нагрудном кармане авторучка, на запястье серебряные часы. Он ходит на костылях, его правая нога нормальная, а левая заканчивается на коленке. Желтая левая штанина завязана под культей. Он одноногий, но на правой ноге у него новехонький замшевый ботинок. Как только он зашел во двор, все – взрослые, дети и я, осел, – преисполнились к нему глубоким уважением. В те годы такой человек мог быть только героическим китайским добровольцем, вернувшимся с полей сражений в Корее.

Герой войны направился к Лань Ляню. Его деревянные костыли постукивали по кирпичной дорожке. Одна нога ступала твердо, как будто врастая в землю, штанина же другой свободно раскачивалась из стороны в сторону. Остановившись перед хозяином, он спросил:

– Если не ошибаюсь, ты – Лань Лянь?

Но хозяин не ответил. Мышцы лица его непроизвольно дернулись.

– Здравствуйте, дядя доброволец! Да здравствует дядя доброволец! – воскликнул разговорчивый Цзефан с глубоким почтением. – Вы, наверное, герой войны, у вас огромные заслуги! А что вам нужно от моего отца? Мой папа не любит разговаривать. Если у вас к нему какое-то дело, спрашивайте меня, я – его представитель.

– Цзефан, помолчи! – рявкнул Лань Лянь. – Детям запрещено совать нос в разговор взрослых.

– Пустяки, – доброжелательно улыбаясь, сказал герой войны. – Наверное, ты сын Лань Ляня – Лань Цзефан, не так ли?

– Это вам триграммы рассказали? – удивленно спросил Цзефан.

– Нет, – улыбаясь ответил герой, а затем, снова став серьезным и сунув костыль под мышку, протянул руку хозяину. – Рад видеть тебя, дружище. Я – Пан Ху, новый директор окружного снабженческо-бытового кооператива. А продавец сельхозинвентаря в отделе розничной торговли Ван Леюн – моя жена.

На мгновение растерявшись, Лань Лянь пожал руку героя, который по его недоуменному лицу прочитал, что тот ничего не понимает.

Затем мужчина позвал кого-то за воротами:

– Эй, и вы идите сюда!

Во двор зашла кругленькая, невысокая женщина с симпатичной девочкой на руках. На женщине была синяя служебная униформа, на носу – очки с белой оправой. С первого взгляда угадывалось, что она – не крестьянка. А её улыбающаяся большеглазая дочка с красными, как осенние яблоки, щеками могла быть образцом счастливого ребенка.

– Ой! Так это вы были та девушка? – радостно удивился Лань Лянь и, обернувшись к западному крылу дома, крикнул жене: – Выходи быстрей, почетные гости пришли!

Конечно же, я тоже узнал эту женщину. В памяти ясно всплыло событие, которое произошло в начале зимы. В тот день Лань Лянь вместе со мной, нагруженным солью, возвращались из главного уездного города. По дороге домой мы и познакомились с Ван Леюн.

Обхватив руками большой живот, она сидела на обочине дороги и стонала. Синяя форменная куртка из-за выпуклого живота внизу была расстегнута на три пуговицы. Было сразу видно, она – государственный служащий. Женщина с нескрываемой надеждой посмотрела на нас через очки в белой оправе и с трудом произнесла: «Брат, пожалей и спаси меня...»

«Откуда вы? Что с вами?»

«Меня зовут Ван Леюн. Я из окружного снабженческого кооператива, должна была участвовать в одном собрании. Срок родов, конечно, еще не пришел, но... но...».

Увидев поблизости в сухой траве велосипед, мы поняли, перед какой угрозой оказалась женщина. Лань Лянь  встревоженно заметался, а потом, потирая руки, спросил: «Чем могу помочь? Что надо сделать?»

«Отвезите меня в уездную больницу. Как можно скорее».

Хозяин стянул с меня мешки с солью, снял свою ватную куртку, привязал ее веревкой к моей спине и посадил сверху женщину.

«Товарищ, держись», – сказал он.

Тихо постанывая, она схватилась за мою гриву, а хозяин, одной рукой удерживая уздечку, а другой поддерживая женщину, приказал мне: «Чернявчик, беги!».

Я возбужденно сорвался с места, потому что никогда не возил женщин, хотя уже перевозил на себе много различных товаров – соль, хлопок, зерно, ткани. Я пустился бежать с такой радостью, что женщина, качаясь на мне, свалилась хозяину на плечо.

«Чернявчик, ровным шагом!» – велел хозяин.

Я понял. Чернявчик понял. И я побежал рысью, в то же время стараясь двигаться ровно и плавно, как облака в небе или вода в реке, на что способен лишь осел. Лошадь движется ровно и плавно, когда бежит галопом, а осел, наоборот, в этом случае трясется, словно воз на ухабистой дороге. Я воспринял эту задачу как нечто великое, священное и, естественно, увлекательное. Мне казалось, что моё сознание сочетает в себе человеческий и ослиный разум. Я чувствовал, как что-то теплое и жидкое уже просачивается сквозь ватник мне на спину, и на мою шею со лба женщины капает пот, а мы находились на расстоянии более десяти ли от главного уездного города. По обеим сторонам дороги трава достигала колен. Из нее даже выпрыгнул заяц прямо мне под ноги.

Так вот, когда мы наконец-то добрались до города, то сразу же направились к народной больнице. В те годы медицинский персонал хорошо выполнял свои обязанности.

Хозяин остановился в воротах и закричал: «Выйдите кто-нибудь! Спасите человека!».

Попутно заревел и я.

Сразу же из дома выбежало несколько мужчин и женщин в белых халатах, чтобы забрать женщину, и не успели они опустить её на землю, как я услышал крик ребенка, выскользнувшего между ног женщины.

По дороге домой хозяин был не в духе. Он то и дело глядел на свой перепачканный ватник и постоянно что-то ворчал. Я знал, что он очень суеверный мужчина и считал, что выделения роженицы не только грязные, но и приносят несчастье.

Поэтому, как только мы добрались до того места, где встретили женщину, он, нахмурив брови и насупившись, сказал: «Чернявчик, что же это всё означает? Была новая ватная куртка, а теперь – барахло! Что же я скажу жене, когда вернусь домой?»

«И-а, и-а!» – радовался я тому, что хозяин оказался в тупике.

«Ты что, смеешься?» – и хозяин, осторожно развязав веревку на мне, тремя пальцами снял ватник с моей спины. На ней... нет, не буду об этом рассказывать.

Отклонив в сторону голову и затаив дыхание, он взял пальцами промокшую, а потому и тяжелую ватную куртку, похожую на сдохшего пса, и изо всех сил швырнул ее прочь. Она, будто гигантская странная птица, полетела в траву на обочине.

Веревка была в кровавых пятнах, но она хозяину была нужна, чтобы привязать мешки соли, поэтому он её не выкинул, а бросил на землю и стал топтать до тех пор, пока веревка не приобрела грязный глинистый оттенок. Теперь из верхней одежды на нём оставалась только рубашка без нескольких пуговиц, и поэтому, с красной от холода грудью и синим пятном на щеке, хозяин походил на судей властелина Ада Янь-вана. Он набрал с дороги несколько горстей земли, насыпал мне на спину, растёр, а потом смёл пучком придорожной травы.

«Чернявчик, мы с тобой сделали доброе дело, не правда ли?» – спросил Лань Лянь.

«И-о, и-о!» – ответил я.

Привязав мешки соли к моей спине, хозяин покосился на велосипед у дороги и сказал: «Чернявчик, конечно же, этот велосипед должен был бы принадлежать нам как оплата за ватник и потраченное время. Но если мы позаримся на чужое имущество, то не потеряет ли свою важность предыдущий добродетельный поступок?»

«И-о, и-о!».

«Ладно, тогда доведем доброе дело до конца – так, как провожают гостя до самого дома».

Поэтому хозяин сам покатил велосипед и погнал меня, хотя в том особой нужды не было, назад, в уездный город, к воротам больницы. Там он остановился и громко крикнул: «Эй, мама, вы меня слышите? Оставляю ваш велосипед у ворот!»

«И-о, и-о!».

Снова выбежали люди.

«Чернявчик, скорей убираемся отсюда! – и хозяин хлопнул меня концом уздечки. – Чернявчик, беги скорее!..».

Инчунь, с выпачкаными в муке руками, вышла из западного крыла дома. Ее глаза засветились радостью, когда она увидела красивую девочку на руках Ван Леюн. Протянув к ней руки, она затараторила:

– Ой, какой красивый ребенок... какая  красивая... какая кругленькая...

Ван Леюн передала ей дочь, а Инчунь, склонив голову, прижала ребенка к груди и стала нюхать ее и целовать, беспрестанно приговаривая:

– Как чудесно пахнет... просто замечательно...

Ребенок, непривычный к ее ласкам, расплакался.

– Отдай немедленно девочку матери, – заругал Лань Лянь жену. – Посмотри на себя, ты же ведешь себя как волчица. Ребенок же испугался, расплакался.

– Ничего, ничего, – сказала Ван Леюн. Она взяла обратно дочь и ласково поглаживая её по спинке, принялась успокаивать, пока та не перестала плакать.

Отряхивая муку с рук, Инчунь виновато сказала:

– Извините... Я и не заметила, как выпачкала мукой ее платьице.

– Мы все из крестьян, – вмешался Пан Ху. – Не переживайте. Сегодня мы специально пришли сюда, чтобы поблагодарить вас за вашу доброту. Я боюсь себе представить, что произошло бы, если бы вы не помогли.

– Вы не только привезли меня в больницу, но и вернулись еще раз, чтобы отдать мой велосипед, – взволнованно произнесла Ван Леюн. – Врачи и медсестры говорили, что такого доброго человека, как Лань Лянь, трудно найти, даже днём с фонарем.

– Главное, что у меня хороший осел, – сказал смущенный Лань Лянь. – Он бежал быстро и ровно...

– Это правда, у вас хороший осел, – улыбаясь, согласился Пан Ху. – И к тому же славный! Славный осел!

– И-а, И-а!..

– Надо же, он нас понимает! – сказала Ван Леюн.

– Уважаемый Лань, если бы я подарил вам дорогую вещь, то унизил бы вас и испортил нашу дружбу, – сказал Пан Ху, вытаскивая из кармана зажигалку и закуривая. – А поэтому, дарю вам на память эту зажигалку, которую я забрал у американских дьяволов. – Потом, доставая из кармана желтый латунный колокольчик, добавил: – А вот эту вещичку для осла мне специально нашли на местной толкучке.

Герой войны подошел, и повесил колокольчик мне на шею, а потом, погладив по голове, сказал:

– Ты герой! Вручаю тебе высокую награду!

Я покачал головой и так растрогался, что чуть не заплакал. «И-о, И-о...». И колокольчик мелодично отозвался мне.

Ван Леюн вынула пакет сладостей и разделила среди детей, включая двойняшек Хуана – Хучжу и Хецзо.

«Ходишь в школу?» – спросил гость Цзиньлуна.

Разговорчивый Цзефан опередил брата и ответил:

- «Нет».

«Надо ходить. Обязательно! Вы, молодежь – будущие красные лидеры нового общества и нового государства, а в таком деле без образования не обойтись».

«Наша семья еще не вступила в кооператив, мы – единоличники, отец не пускает нас в школу».

«Что? Единоличники? Не может быть! Как может быть единоличником такой сознательный человек, как вы? Лань Лан, это правда?».

– Да, правда! – раздался звонкий голос в воротах. Мы увидели Хун Тайюэ, сельского председателя, секретаря партийной ячейки и председателя кооператива. Одетый в свою повседневную одежду, он казался более худым, чем обычно, одна кожа и кости. Широкими шагами он направился к Пан Ху и, пожав его руку, сказал: «Товарищ директор, товарищ Ван, поздравляю вас с Новым годом!».

– С Новым годом! С Новым годом! – ответили супруги.

Во дворе двигались люди, поздравляли друг друга с праздником – новыми, а не древними словами – и в этом, как в капле воды, отражались большие общественные изменения.

– Товарищ директор, мы собрались, чтобы обсудить вопрос о слиянии в один передовой кооператив многих окрестных сельских кооперативов, – сказал Хун Тайюэ. – Выступите перед нами с речью как герой войны.

– Я не готов, – ответил Пан Ху. – Я приехал, чтобы поблагодарить товарища Лана за то, что он спас жизнь моей жене и нашему ребенку.

– Не надо готовиться, просто поговорите с нами. Будет достаточно, если вы расскажете про свои героические подвиги. Мы вас просим! – сказал Хун Тайюэ и захлопал в ладоши. Аплодисменты подхватили и другие люди.

– Хорошо, постараюсь.

Пан Ху проводили под абрикосовое дерево, кто-то поставил ему стул, но он не стал садиться, а стоя громко начал:

– Товарищи села Симэнь, поздравляю вас с Новым годом! Прошедший год был счастливым для нас, а будущий будет еще счастливее, потому что под руководством Коммунистической партии и лично товарища Мао Цзэдуна наши освобожденные крестьяне стали на путь организации кооперативов. И эта грандиозная золотая магистраль становится все шире и шире!

– Но среди нас есть отдельные люди, которые упорно идут дорогой индивидуального хозяйства, предпочитая конкурировать с нашим кооперативом, и не признают поражения! – вмешался Хун Тайюэ. – Лань Лянь, я имею в виду тебя!

Взгляды людей переместились на хозяина, который, опустив голову, играл подаренной ему зажигалкой. Щелк! – огонь, щелк! – огонь, щелк! – огонь. Жена толкнула его локтем, чтобы он перестал играть, но он взглянул на неё и огрызнулся: «Иди домой!».

– Лань Лянь – сознательный товарищ, – продолжил Пан Ху, повысив голос. – Вместе со своим ослом он отважно уничтожил волков, а теперь спас мою жену. И в кооператив не вошел только потому, что пока не понял, как это важно. Люди, не заставляйте его вступать насильно. Я уверен, товарищ Лань Лянь однажды сам станет членом кооператива и совместно с вами пройдет предназначенной нам величайшей дорогой.

– Лань Лянь, – сказал Хун Тайюэ, – если ты не вступишь в передовой объединенный кооператив, я стану перед тобой на колени!

Хозяин отвязал меня от привязи и повел к воротам. Звонко зазвонил на моей шее колокольчик, подарок героя войны.

– Лань Лянь, так ты, в конце концов, вступишь в наш кооператив или нет? – крикнул вдогонку нам Хун Тайюэ.

Хозяин остановился за воротами и, повернув голову, ответил приглушенным голосом:

– Не вступлю! Даже если ты встанешь передо мной на колени!

Глава 9.

Осел из рода Симэнь во сне встречает Симэнь Бай.

Народная милиция получает приказ арестовать Лань Ляня

Дружище Цзефан, я расскажу тебе о событиях 1958 года. Озорник Мо Янь упомянул о них в своих многочисленных рассказах, но понаписал там всяких глупостей, которым ни в коем случае нельзя верить. Все, что я собираюсь изложить – мой личный опыт, который имеет ценность исторического документа.

В этот год пятеро детей из усадьбы Симэнь Нао, включая тебя, Цзефан, были учениками второго класса коммунистической начальной школы волости Северо-Восточная Гаоми. У меня нет никакого желания вспоминать о широкой кампании по производству железа и о повсеместном строительстве железоплавильных печей. Также не буду касаться большого движения по организации коллективных кухонь, в которых крестьяне всего уезда питались из одного большого котла, потому что не стоит распространяться о том, что ты испытал на своей собственной шкуре. Не буду рассказывать и о ликвидации округов, волостей и деревень ради создания крупных производственных бригад, когда за одну ночь весь уезд превращался в народную коммуну, – то есть о том, о чем ты знаешь лучше меня. Зато хочу, если ты не возражаешь, рассказать о некоторых довольно романтических событиях, которые я пережил в тот особый 1958-й год, будучи ослом у единоличника Лань Ляня. Я постараюсь держаться подальше от политики, но если коснусь ее, то прошу извинить.

Была майская ночь с ярким и чистым месяцем. Порывы теплого ветра приносили с полей запахи спелой пшеницы, камыша над рекой, тамарикса на песчаном берегу и срубленных деревьев... Они возбуждали меня, но не настолько, чтобы побудить к бегству из дома этого упрямого, неуживчивого единоличника. По правде говоря, я надеялся на то, что почувствую запах ослицы, и тогда, вопреки всем, вырвусь отсюда, перекусив зубами привязь. Это была вполне нормальная физиологическая реакция здорового взрослого осла. И я этих проявлений не стеснялся. После того, как тот подлец отрезал мне одно яйцо, я думал, что эта область жизни мне окончательно закрыта. И хотя между ногами у меня еще оставались два яйца, я считал, что они – ненужное украшение.

Но однажды вечером они вдруг очнулись от спячки, согрелись, набухли и заставили мою дубинку под животом поочередно, то отвердевать, то расслабляться, чтобы снизить температуру тела. Мне стали абсолютно безразличны бурные человеческие страсти, в голове всплывал лишь образ ослицы – стройная фигура, длинные ноги, чистые глаза, гладкая и лоснящаяся кожа. Я жаждал встретиться с ней и спариваться. Только это было самым важным на свете для меня, все остальное – ерунда.

Ворота в усадьбе уже разломали. Их, наверное, уже отвезли и порубили на дрова для железоплавильной печи. А это означало одно – перекусив зубами привязь, я получил полную свободу. Кстати, несколько лет назад я уже прыгал через стену, так что никакие ворота, даже если бы они были целы, не стали бы для меня препятствием.

Оказавшись на улице, я безумно помчался за тем запахом, который сводил меня с ума. У меня не было времени оглядываться вокруг и обращать внимание на все  то, что имело отношение к общественной жизни. Я вылетел из села и понесся к государственной ферме, где огромное пламя окрасило полнеба в багровый цвет. Там были крупнейшие железоплавильные печи в волости Северо-Восточная Гаоми. Как выяснилось позднее, в них выплавлялось более-менее качественное железо, потому что среди многочисленных талантливых людей на ферме работало несколько инженеров-металлургов, вернувшиеся домой после зарубежного обучения и попавших сюда как правые буржуазные элементы на трудовое перевоспитание. Эти инженеры выплавляли сталь и тщательно контролировали работу помогающих им крестьян, временно переведенных сюда с окрестных ферм. Из-за жара печей их лица стали красными.

Вдоль реки Юньлянхе, по которой в древности перевозили зерно, стояло в ряд более десяти таких печей. На востоке от реки – лежали поля села Симэнь, на западе – была территория государственной фермы. Воды обеих рек волости Северо-Восточная Гаоми впадали в нее. Там, где они все трое сходились вместе, была болотистая местность, поросшая камышом, и тянулись песчаные отмели с кустами тамарикса.

Поначалу сельские жители держались в стороне от людей с государственной фермы, но отныне началась великая битва за единство народа. По широкой дороге на запряженных волами и лошадьми телегах и даже на двухколесных тележках, управляемых людьми, перевозился, как говорили здесь – бурый камень, то есть железная руда. Такой же груз тащили на своих спинах ослы и мулы. Несли его в корзинах крестьяне – мужчины, женщины и даже старики и дети. Весь этот непрерывный поток повозок, животных и людей, похожий на вереницу муравьев, плыл к железоплавильным печам государственной фермы. Впоследствии люди скажут, что, мол, широкомасштабная кампания по производству железа и стали принесла кучу хлама, а вот руководство волости Гаоми заявит, что у них в округе выплавлялось качественное железо, для чего разумно и в полной мере использовался труд инженеров, а также правых буржуазных элементов.

На протяжении бурных дней коллективизации члены народной коммуны на некоторое время забыли о единоличнике Лань Ляне. Он оставался без их надзора, и несколько месяцев работал свободно. А когда кооперативный урожай сгнил на поле, потому что крестьяне выплавляли железо, он, наоборот, спокойно собрал обильный урожай на своих восьми му земли. И еще на ничейной территории накосил несколько тонн тростника, из которого в свободное зимнее время собирался наплести циновки  и прибыльно их продать. К тому же, поскольку люди забыли о моем хозяине, то, естественно, выбросили из головы и его осла. Так что, даже когда крайне исхудавших верблюдов выгоняли на работу – переносить железную руду – я, здоровый осел, мог свободно гоняться за запахом, который возбуждал во мне романтическую страсть.

Я бежал по дороге и уже обогнал немало людей и животных, включая десяток ослов, но не нашел ни следа ослицы, которая своим запахом звала к себе. Даже наоборот, чем дальше я бежал, тем более ослабевал сильный когда-то запах. Иногда он исчезал, а потом появлялся снова – так, будто пытался завести меня вдаль. И мне приходилось опираться не только на обоняние, но и на интуицию, а она подсказывала мне, что я бегу в правильном направлении. Скорее всего, это была ослица, которая тащила телегу или несла на себе железную руду. Да и где в период такой строжайшей организации труда и железного руководства могла бы свободно спрятаться ослица во время течки?

Еще до создания народной коммуны Хун Тайюэ с бранью набросился на моего хозяина:

«Лань Лянь, ты – единственный чертов единоличник во всем уезде Гаоми! Ты – плохой пример для подражания! Подожди, я немного освобожусь – и разделаюсь с тобой!».

На что мой хозяин, с видом мёртвой свиньи, которая уже не боится кипятка, тихо проговорил:

«Подожду!».

Я пересёк разбомбленный лет десять тому назад и недавно отстроенный большой мост над Юньлянхе, обогнул территорию пышущих жаром железоплавильных печей, но ослицы не обнаружил. Мое появление разбудило рабочих, которые, казалось, спали стоя, как  пьяницы. Они окружили меня с крюками и лопатами, надеясь поймать. Но это было невозможно. Люди уже качались от усталости и вряд ли могли собрать все свои силы, чтобы схватить меня, а если бы даже и схватили, то были слишком слабыми, чтобы удержать. Они кричали и пугали меня, но все это было от бессилия. Огонь в печах подчеркивал мой величественный вид, в его свете моя черная кожа блестела, как шелк или сатин, и я не сомневался, что в глазах людей и в их памяти образ осла с такой благородной внешностью, которого они никогда не видели и не увидят, останется на всю жизнь. «И-о...». Я бросился на рабочих, когда они попытались ко мне подойти, и они разбежались во все стороны. Некоторые споткнулись и упали на землю, кто-то побежал, волоча за собой лопату, как побежденный отступающий солдат, спасающий свою жизнь. И только один отважный коротышка в шляпе, сплетенной из ивовой лозы, ткнул меня в бедро железным крюком. «И-о...». Крюк сукиного сына был еще горячим, и я сразу почувствовал запах палёного. Проклятье! Да этот негодяй поставил мне клеймо! Я взбрыкнул задними ногами, вырвался из огненного окружения и нырнул в темноту – в камышовые заросли на болотистом берегу.

Среди свежего тростника и запаха воды я понемногу пришел в себя. Боль на бедре уменьшилась, но все еще оставалась невыносимой, гораздо более острой, чем от волчьего укуса. Продвигаясь вдоль заболоченного берега, я остановился попить речной воды, вкус которой отдавал чем-то, что напоминало лягушачью мочу. Вместе с водой я нечаянно проглотил крошечные комочки, которые, скорее всего, были головастиками. Это было очень тошнотворно, но другого выхода не было. К тому же, вдруг от них будет лечебный эффект и они уймут боль так, словно бы я напился лекарств? И именно в этот момент, когда моё обоняние перестало правильно функционировать, и я не знал, что же делать – ранее утраченный запах вдруг появился и заколыхался, словно красная шелковая нить на ветру. Опасаясь потерять ее, я побежал за ней, уверенный, что она сможет довести меня до ослицы. Теперь, когда я достаточно отдалился от железоплавильных печей, месяц засиял ярче. На берегу вдоль реки квакали лягушки, однажды вдалеке послышались человеческие крики, звуки барабанов и гонгов. Я знал, что это – проявление истерии фанатиков по поводу выдуманной победы.

Я долго двигался вслед за красной нитью запаха, давно оставив позади железоплавильные печи с их пламенем. Проскочив через опустошенное, с мертвой тишиной, село, я вышел  на узкую тропу, которая с левой стороны граничила с пшеничным полем, а с правой – с тополиным рощей. Пшеница уже созрела и даже под бледным холодным лунным сиянием пахла сухим, горьковатым запахом. Иногда в поле пробегал какой-нибудь зверёк, шумно ломая пшеничные стебли и сбивая их зерно на землю. Тополиные листья в лунном свете блестели, словно серебряные монеты. Но, по правде говоря, у меня не было никакого желания любоваться этим великолепным пейзажем, я описываю его тебе просто так, чтобы дать общее представление. Вдруг...

Возбуждающий запах, подобный запаху вина, меда или только что зажаренных отрубей, стал таким мощным, что красная нить в моем воображении превратилась в толстый канат. Пробегав полночи и претерпев бесчисленные испытания, я наконец-то нашел свою любовь – как будто бы следуя хитросплетениям ботвы, добрался до арбуза. Я рванул вперед, но после нескольких прыжков сразу же перешел на медленную, осторожную походку. Посреди тропы под лунным сиянием сидела, скрестив ноги, женщина в белом, и никаких следов ослицы не было. Однако густой запах ослицы, исходящей страстью, все-таки висел в воздухе. Неужели женщина способна излучать запах, сводящий осла с ума? Сомневаясь в этом, я медленно подступал к женщине. И чем ближе подходил к ней, тем ярче – так отдельные искры перерастают в большое пламя – оживала во мне память Симэнь Нао. Моё ослиное сознание гасло, а его место захватывало человеческое. И хотя я не видел женского лица, я уже знал, кто она. Никакая женщина, кроме Симэнь Бай, не могла излучать запах горького миндаля. Моя жена, моя подруга, какая же ты несчастная!

Почему я называю ее несчастной? Потому что среди трех моих женщин ей выпала самая горькая судьба. Инчунь и Цюсян вышли замуж за свободных бедных крестьян и изменили свой социальный статус. И только она, неся на себе клеймо землевладельца, жила в сторожке на кладбище рода Симэнь, чтобы таким невыносимым для нее образом пройти перевоспитание трудом. Маленькая приземистая сторожка с глинобитными стенами и крышей уже давно была доведена до такого состояния, что от порывов ветра и ливня в любой момент могла обрушиться и похоронить под собой её. Чуждые буржуазные элементы вступили в народную коммуну и под контролем бедняков и середняков проходили трудовое перевоспитание. Поэтому, вполне закономерно, что и она, с растрепанными волосами, грязным лицом, в драной одежде, скорее похожая на призрак, чем на человека, вместе с таким нехорошими элементами, должна бы была сейчас перевозить железную руду или разбивать ее глыбы на строительстве, под присмотром таких, как Ян Ци. Так почему же, в конце концов, она сидит в белой траурной одежде среди живописного, как  на картине, пейзажа и излучает волшебные ароматы?

«Мой муж, я знаю, что ты пришел, знала, что придешь. Я была уверена, что, пережив за последние годы столько лишений, претерпев измены и бесстыдные поступки от людей, ты вспомнишь о моей верности, – говорила жена будто бы сама с собой, в то же время  делившись со мной своим невыразимым горем. – Я знаю, что ты стал ослом, но все равно остаешься моим мужем, моей опорой. Лишь после того, как ты превратился в осла, я почувствовала, что у нас родственные души. Ты помнишь, как мы встретились на кладбище в день весенних поминок в тот год, когда ты родился? Ты тогда проходил мимо моей сторожки с Инчунь. Вы шли в поле собирать съедобные растения. В тот момент я украдкой принесла свежий грунт на твою и твоих родителей могилы. Ты подбежал прямо ко мне и своими розовыми губами схватил край моего подола. Я повернула голову и увидела тебя, такого милого ослика. Я гладила твой нос, касалась ушей, а ты лизнул мою руку. И тогда моя душа сразу наполнилась горячей радостью, смешанной с горьким сожалением, а глаза налились слезами. Сквозь туман я увидела свое отражение в твоих, тоже влажных, глазах. Этот взгляд был хорошо мне знаком. Я знала, что за тобой не было никакой вины. Я набрала руками свежей земли, насыпала на твою могилу и, припав к ней лицом, тихо заплакала. И тогда ты легонько коснулся меня своим копытцем. Я повернула голову и увидела в твоих глазах этот взгляд. Мой муж, я твердо верю, что ты возродился в виде осла. Мой дорогой, властитель ада Янь-ван поступил с тобой несправедливо, когда превратил тебя на осла! А впрочем, возможно, это был твой собственный выбор – ради моего спокойствия ты решил стать ослом, чтобы оставаться рядом со мной. Наверное, властелин ада намеревался возродить тебя в семье влиятельных людей, но ты отказался, потому что хотел стать эдаким ослом-разбойником... Горе захлестнуло мою душу, и я, не в силах сдержаться, горько зарыдала. В это время издалека донеслись звуки горнов, латунных барабанов, тарелок и цимбал. Инчунь, стоя за мной, тихо сказала: «Не плачь, идут люди». Она еще не потеряла совести, так как в её корзине под зеленью лежала пачка ритуальных бумажных денег, которые, как я догадывалась, она собиралась украдкой сжечь на твоей могиле. С трудом я перестала рыдать и увидела, что ты вместе с Инчунь бегом рванули к сосновому бору. После каждого третьего шага ты оглядывался, а на пятом – останавливался в нерешительности, и я знала, как глубока твоя любовь ко мне... Людская толпа подступала все ближе, к звуку барабанов присоединились кроваво-красные флаги и белоснежные венки. Учителя и ученики начальной школы шли ухаживать за могилами революционных мучеников. Накрапывал мелкий дождик, над землей носились ласточки. Персиковый цвет над могилами мучеников походил на утренний туман, песни посетителей – на морской прибой, а я, твоя жена, не смела громко плакать... В тот вечер ты устроил суматоху в сельском управлении и укусил меня. Люди считали, что ты сошел с ума, и только я знала, что ты возмущался жестоким отношением ко мне. Они давно выкопали наши сокровища. Неужели они думали, что еще что-то лежит закопанное в лотосовом пруду? Твой укус я восприняла как поцелуй. И хотя он был немного немилосердным, только так он мог отложиться в моей душе на всю жизнь. Спасибо тебе, мой муж, за него, потому что он спас меня. Они увидели кровь на моей голове и, опасаясь моей смерти, отвели меня домой, в заброшенную сторожку у твоей могилы. Я тогда легла на влажную кирпичную лежанку и захотела поскорее умереть, чтобы после смерти стать ослицей, и снова жить с тобой счастливой парой...».

«Бай Син, Бай Син, моя жена, моя дорогая!..» – закричал я, но из моего горла вырвался только ослиный рев, а не человеческие слова. Я ненавидел свое ослиное естество. Я пытался поговорить с ней, но действительность была жестокой и любые слова любви, задуманные в голове, превращались в «И-о, И-о». Поэтому мне не оставалось ничего другого, как целовать тебя, нежно гладить копытами и покрывать слезами, похожими на крупные дождевые капли, твое лицо. Я умыл его своими слезами, когда ты, лежа навзничь на тропе, смотрела на меня и со слезами на глазах беспрестанно повторяла: «Мой муж, мой дорогой...». Своими зубами я разорвал на тебе белую одежду, покрыл тебя поцелуями. Я вдруг вспомнил про нашу свадебную ночь. Ты была такой застенчивой, хрупкой, как подобает образованной дочери из богатой семьи, девочкой, которая умела вышивать два цветка на лотосовом стебле и декламировать «Стихи тысячи поэтов»...

Толпа людей с громкими криками ввалилась во двор усадьбы Симэнь Нао и выхватила меня из сна, обрушив наш брачный союз и вернув меня из получеловеческого-полуослиного состояния в ослиное. Нахмурив брови, полные превосходства, они ворвались в западное крыло дома и вытащили оттуда Лань Ляня, воткнув ему сзади за воротник листок белой бумаги. Хозяин попытался сопротивляться, но они, забавляясь, его одергивали. А когда он попытался получить объяснения, ему ответили: «Нам приказано сообщить, что ты можешь хозяйничать единоличником, если тебе этого так очень хочется. Но выплавка железа и строительство ирригационной системы – государственное дело огромной важности, которое требует обязательного участия всех граждан. Создавая водохранилище, мы о тебе забыли, но в следующий раз нас перехитрить ты уже не сможешь».

Двое мужчин потащили хозяина за ворота, а один, имеющий опыт работы с тягловым скотом, вытащил меня из сарая, дергая за удила при малейших признаках сопротивления с моей стороны, чем вызывал невыносимую боль и мешал мне дышать.

Жена хозяина Инчунь выбежала из дома и попыталась вернуть меня обратно:

– Вы можете забрать моего мужа на работу. Можете сделать так, чтобы и я дробила железную руду и выплавляла чугун, но вы не имеете права тащить за собой осла.

С явным раздражением и нетерпением мужчина ответил:

- Гражданка, за кого ты нас принимаешь? За солдат марионеточного правительства, которые конфискуют домашний скот? Мы – основа милиции народной коммуны -  выполняем  приказы вышестоящего начальства  и действуем в соответствии с нуждами государственной политики. Мы временно реквизируем твоего осла и вернем его, когда задание будет выполнено.

– Я пойду вместо него! – сказала Инчунь.

– Извини. Но начальство не давало нам такой инструкции, мы не имеем права самовольно брать на себя такую ответственность.

Лань Лянь, вырвавшись из рук двух мужчин, которые его держали, сказал:

– Вы не имеете права так со мной поступать. Строительство водохранилища и выплавка железа – государственное дело, и я, конечно же, пойду работать без всяких вопросов. Укажите, что мне делать, и я буду делать, но у меня одна просьба – позвольте оставить осла со мной.

– Мы не можем тебе ничего обещать, с этой просьбой тебе нужно обратиться к нашему начальству.

Так вот мы и шли. Один человек осторожно тащил за собой меня, готовый ко всяким неожиданностям. И двое  человек по бокам, как ведут дезертира, вели Лань Ляня. Мы вышли со двора, потом направились по селу к управлению округа и нынешней народной коммуне, где когда-то кузнец с красным носом и его подмастерье прибили мне первые подковы в своей кузнице. Когда мы проходили возле кладбища рода Симэнь, то увидели, как ученики средней школы под руководством нескольких учителей раскапывали могилы и вытаскивали надгробные камни. Вдруг из сторожки  выскочила женщина в белом и набросилась на одного из них, схватив за горло, но в тот же миг кирпич ударил ее сзади по голове. Женщина вмиг смертельно побледнела, будто покрывшись известью. Её неистово резкий крик перевернул мне душу. Пламя, ярче расплавленного железа, вырвалось из моих внутренностей, и я услышал, как из моего горла вылетели человеческие слова:

– Перестаньте! Я, Симэнь Нао, не позволяю раскапывать могилы родителей! И не смейте бить мою жену!

Я внезапно встал на задние копыта, подняв вверх передние, и, несмотря на боль в разорванных губах, поднял в воздух и швырнул в грязь на краю дороги моего сопровождающего. Будучи в сознании осла, я не был озабочен тем, что видел вокруг. А вот в сознании человека я не мог стерпеть, что кто-то раскапывает могилы предков и издевается над  моей женой. Я налетел на толпу учеников, укусил одного учителя в голову, а затем сбил с ног ученика, который ковырялся в могиле. Ученики бросились врассыпную, их учителя упали. Я увидел, как Симэнь Бай дергается на земле, взглянул в последний раз на черные раскопанные могилы и, повернувшись, помчался в сторону темного соснового бора.

Глава 10.

Осел удостаивается чести возить верхом главу уезда,

но случайно терпит несчастье – ломает переднюю ногу

После того, как я два дня без перерыва носился по территории волости Северо-Восточная Гаоми, пламя гнева моего понемногу угасло, а голод заставил меня питаться любой дикой растительностью и древесной корой. Благодаря такой грубой пище я на собственной шкуре прочувствовал, какие трудности испытывает дикий осел. Воспоминание  о душистой домашней еде направило меня к привычному ослиному существованию,  и я начал приближаться к моей деревни, к человеческому жилью.

В полдень этого же дня я заметил, что на краю села Таодзягуан под гигантским деревом гинкго стоит телега, запряженная черными мулами. Крепкий запах жмыха соевых бобов, смешанный с рисовой соломой, ударил мне в ноздри. Два мула стояли перед неглубокой корзиной на треножнике и уминали пахучий корм.

Я всегда презирал этих ублюдков, отпрысков лошадей и ослов, и был всегда готов искусать их до смерти, но в тот день я не собирался с ними воевать, а только думал, как бы протиснуться к корзине и немножко полакомиться их едой, чтобы пополнить силы, потраченные во время безумного двухдневного бега.

Затаив дыхание, я осторожно, чтобы не зазвенел колокольчик на шее, подступал к ним. Латунный колокольчик, который повесил мне на шею одноногий герой войны, повышал мой престиж, но также и причинял хлопоты. Когда я стремительно мчался, колокольчик всюду как бы извещал о приближении осла-героя, но в то же время не позволял мне окончательно избавиться от преследователей.

Колокольчик все-таки зазвенел. Оба мула, размерами гораздо больше меня, резко подняли головы. Моментально разгадав мое намерение, они зацокали передними ногами и угрожающе засопели носами – предостерегали, чтобы я не вторгался на их территорию. Но как я мог отказаться от вида вкусной еды перед моими глазами? Какое-то время я отслеживал ситуацию. Старший мул, запряженный и в оглоблях, вообще не мог напасть на меня, так же не был способен оказывать сопротивления и молодой мул в полной сбруе, привязанный к телеге. Поэтому, если бы мне удалось избежать их зубов, я добрался бы до их пищи.

Раздраженные мулы угрожающе заревели. Чего это вы, ублюдки, сердитесь? Еды хватит нам всем. Перестаньте есть всё сами! Теперь мы живем в эпоху коммунизма, когда всё моё – это твоё, и твоё – это моё. Да и зачем всё делить на моё и твоё?

Выбрав удобную минуту, я рванул к корзине и отхватил полный рот пищи. Мулы куснули меня, позвякивая удилами. Эй, вы, уроды, это я – мастак кусать, а вам в этом деле далеко до меня!

Я проглотил схваченную еду, широко раскрыл рот и откусил кусок уха старшего мула, стоявшего между оглоблями. Потом укусил в шею младшего урода, привязанного к телеге, и вырвал из него клок гривы. И тогда наступил хаос. Схватив зубами край корзины, я быстро отскочил с ней на несколько шагов назад. Привязанный молодой мул метнулся ко мне. Я же повернулся к нему задом и ударил обеими ногами. Одно копыто пролетело мимо, а второе попало ему в нос. От боли тот повалился на землю. Затем с закрытыми глазами встал и закрутился на месте, запутав ноги в упряжи. Не теряя времени, я приступил к еде.

Но добрый час не длится долго. С криком и длинным кнутом в руке, из дома на краю села, выбежал извозчик, обвязанный синим платком. А я все еще жадно хватал еду.

Он бежал ко мне, резко взмахивая кнутом, извивающимся в воздухе, словно гадюка. Мужчина был крепкого телосложения и кривоног, каким и должен быть опытный возница. Лихого удара его кнута нельзя было недооценивать. Я не боюсь палки, потому что от нее легко уклониться. А вот кнут страшно изменчив, из-под него трудно ускользнуть. Умелыми ударами кнута можно убить даже резвого коня. Я сам такое видел и до сих пор вздрагиваю, когда вспоминаю. Да, беда!

Кнут свистнул, и я отскочил в сторону. Но и оказавшись на безопасном расстоянии, я не отрывал взгляда от корзины с кормом. Извозчик побежал за мной – я бросился наутек. Перестал меня догонять – и я остановился, все время поглядывая на корзину. А когда возница заметил, что его мулы ранены, начал ругать меня и кричать, что если бы имел ружье, то убил бы меня первым же выстрелом.

Такие слова меня развеселили. «И-о, и-о...». Мне хотелось ответить: «Если бы у тебя не было в руках кнута, то я бросился бы на тебя и укусил  в голову».

И мужчина, судя по всему, понял мои намерения, потому как, наверное, знал, что я – тот пресловутый осел, который покусал немало людей. Он не решался ни отложить кнут, ни дальше напирать на меня. Мужчина оглядывался вокруг – видимо, искал подмогу, а я знал, что он и боится меня, и одновременно хочет поймать.

Издалека, окружая меня, подступали люди. Своим обонянием я чувствовал, что это были те же милиционеры, преследовавшие меня несколько дней назад. И хотя я и не наелся досыта тем вкусным кормом, что один глоточек которого был равнозначен десяти глоткам обычного, это прибавило мне силы и укрепило волю к борьбе. Эй, двуногие недоумки, вы не сможете взять меня в свои руки!

И именно тогда на грунтовой дороге показалось зеленое как трава, трясущееся, взметающее пыль, кубическое чудовище. Теперь-то я знаю, что это был джип советского производства. Кроме того, теперь я узнаю «Audi» и «Mercedes», «BMW» и «Toyota», и даже американские космические челноки и советские авианосцы. Но тогда я был ослом, ослом 1958 года. Это чудовище на резиновых колесах, двигаясь по ровной дороге, конечно же, было быстрей меня, а вот по ухабистому бездорожью по скорости передвижения оно не могло со мной тягаться. Опять повторю то, что говорил ранее Мо Янь – коза может залезть на дерево, а  осел  легко  поднимается  на гору.

Для удобства повествования скажем, что тогда я узнал джип советского производства. Я немного испугался его и одновременно заинтересовался. И пока я так колебался, милиционеры-преследователи окружили меня со всех сторон, а советский джип перекрыл мне дорогу для бегства. Когда автомобиль, заглушив мотор, остановился на расстоянии нескольких десятков метров от меня, из него выпрыгнуло трое мужчин. Старшим среди них оказался мой давний знакомый, когда то окружной, а теперь уже уездный председатель. За те три года, пока я его не видел, он почти не изменился, даже одежда на нём осталась такой же, как и прежде.

Я чувствовал симпатию к уездному председателю Чэню – его давняя похвала все еще согревала мне душу. Кроме того, он мне нравился и как торговец ослами в прошлом. Одним словом, этому начальнику уезда, не безразличному к ослам, я верил и ждал его появления.

Одним взмахом руки он приказал своим людям остановиться, а вторым взмахом отослал назад милиционеров, которые непременно хотели поймать меня или убить, и за это получить вознаграждение. Сам он, посвистывая приятно и мелодично, медленно приближался ко мне. Когда он был на расстоянии нескольких метров от меня, я увидел в его руках пучок соевого жмыха и вдохнул его крепкий запах. Я слышал, как он насвистывал знакомую короткую мелодию, навевающую легкую грусть. Душевное напряжение моё спало, тугие мышцы расслабились, и я захотел отдаться ему в руки и почувствовать их ласковые поглаживания. И вот, наконец, он подошел ко мне, правой рукой обхватил мою шею, а левой поднес мне ко рту соевый жмых. Затем той же левой рукой погладил по морде у моего носа и сказал:

-Ты, Белоснежнокопытик – замечательный осел! Жаль только, что эти придурки, которые не разбираются в ослах, испортили тебя. Теперь все будет хорошо, пойдем со мной, я научу тебя, как стать знаменитым, послушным и отважным ослом, которого все будут любить.

Уездный председатель отпустил милиционеров, водителю советского джипа приказал вернуться в главный уездный город, а сам сел верхом на меня, неосёдланного. Хорошо привыкший к передвижению на осле, он сидел так, чтобы мне было удобно. Он был хорошим всадником, который понимает ослов. Похлопав меня по шее, он сказал:

– Ну что, мой друг, поехали!

Тот день стал днём, когда я стал верховым ослом уездного председателя Чэня – возил на себе этого худющого, но чрезвычайно страстного коммуниста по широким просторам уезда Гаоми. Раньше я передвигался только в пределах волости Северо-Восточная Гаоми, а теперь, в обществе уездного начальства, мы доходили на севере до песчаных берегов моря Бохай, на юге – до рудных копей в горах Улянь, на западе – до бурной реки Муджухе, а на востоке – до побережья Хуншитань, где отдавало резким запахом рыб Желтого моря.

Это время было самым ярким периодом в моей жизни. Тогда я не помнил о Симэнь Нао, о людях и делах, которые касались его, а также о Лань Ляне, с которым у меня была глубокая душевная связь. Позже, оглядываясь назад, я объяснял удовольствие от того времени тем, что у меня, прежде всего, было подсознательное ощущение «официального статуса», который ослы также очень уважают. То, что Чэнь – глава целого уезда, мне очень нравилось и никогда не забывалось. Он лично готовил мне еду и расчесывал шерсть. Он обвязал мою шею лентой, украсил ее пятью красными шариками из сукна, а к латунному колокольчику подвесил красную бархатную кисточку.

Когда он верхом на мне приезжал куда-то для инспекции, то везде люди принимали меня с высочайшим уважением. Они подкармливали меня наилучшим фуражом, поили чистой родниковой водой и чесали костяным гребнем. Потом отводили на ровную площадку с белым песочком, на которой я удовлетворенно качался и отдыхал. Все знали, что заботливый уход за ослом начальника уезда его чрезвычайно радовал. Поглаживание осла по спине воспринималось признаком уважения к самому председателю. А тот был умным человеком – предпочел автомобилю осла потому, что таким образом, во-первых, экономил бензин, и, во-вторых, без осла ему пришлось бы пешком инспектировать рудные разработки в горной местности. Но я, конечно, знал, что основной причиной этого выбора была его глубокая любовь к ослам, за которыми ухаживал, когда на протяжении долгих лет жизни торговал ими. Глаза некоторых мужчин внезапно поблескивают, когда видят миловидную женщину, а вот уездный председатель даже невольно потирал руки, встретив хорошего осла. Поэтому, его удовольствие от приобретения такого, как я, умного и красивого осла с четырьмя белоснежными копытами было вполне естественным.

С того времени, как я стал верховым ослом для начальника уезда, применение уздечки с удилами вообще потеряло всякий смысл. Произошло чудо – наглый  осел, покрывший себя худой славой, потому как покусал многих людей, в течение короткого времени, благодаря тренировке уездного председателя, превратился в покорного и послушного, сообразительного и ласкового. Секретарь председателя Фань однажды сфотографировал его верхом на мне во время инспекции рудных шахт. Затем, вместе с короткой статьёй он отослал сделанный снимок в одну из провинциальных газет, которая и поместила его на видном месте.

Однажды во время инспекции я случайно встретился с Лань Лянем на узкой горной дорожке. Он спускался вниз, неся на коромысле две корзины руды, а уездный председатель верхом на мне поднимался вверх. Заметив меня, Лань Лянь опустил коромысло на землю и рассыпал руду, которая покатилась вниз. Разгневанный председатель взялся его поучать:

– Что ты делаешь? Железная руда слишком дорогое сокровище, чтобы её терять! Иди вниз и подбери её!

Я был уверен, что в тот миг до  Лань Ляня не доходили эти слова. С влажными глазами он бросился ко мне и, обхватив руками мою шею, стал повторять и повторять:

– Чернявчик, Чернявчик, наконец-то я тебя нашел...

Узнав в Лань Ляне моего бывшего хозяина, уездный председатель обернулся к своему секретарю Фаню, который всегда сопровождал нас на худющей кляче, и кивнул, чтобы тот уладил дело. Мгновенно поняв намек, секретарь соскочил с клячи и отвел Лань Ляня в сторону, сказав ему:

– Что ты собираешься делать? Это же осел уездного председателя.

– Нет, это мой осел, мой Чернявчик. Он от рождения потерял маму. Его вскормила пшенной кашей моя жена. Он, можно так сказать, наш родственник.

– Допустим, что это правда, – сказал секретарь, – но если бы председатель не спас его, то уже давно милиционеры убили бы его и съели. Теперь на осла возложена важная обязанность возить председателя уезда во время инспектирования и тем самым экономить государству затраты на содержание джипа. Председатель без него, как без рук, так что ты должен бы радоваться, что твой осел играет такую важную роль.

– Мне все равно, – упрямо повторил Лань Лянь. – Я знаю только одно: это мой осел, я заберу его с собой.

– Лань Лянь, дружище Лань Лянь, – сказал уездный председатель. – Теперь особенные времена, и он стал мне хорошим помощником, потому что ходит в горах, как по равнине. Если я даже реквизировал осла на некоторое время, то после окончания этапа выплавки железа отдам его тебе. Думаю, что государство заплатит тебе за пользование им на время реквизиции.

Лань Лянь хотел что-то ответить, но тут появился один из руководителей коммуны, отвел его на обочину дороги и строго высказал:

– Черт побери, ты ведешь себя, словно собака, которая сидит в паланкине и не может оценить, какая честь ей выпала. Поблагодари своих предков в трех поколениях за то счастье, что председатель уезда выбрал именно твоего осла.

Но председатель уезда, подняв руку, чтобы остановить грубый выпад функционера, сказал:

– Лань Лянь, послушай меня. Ты – человек с характером, и за это я тебя уважаю. Но в то же время мне за тебя очень обидно. Как председатель уезда, я надеюсь, что ты вместе со своим ослом повернешься  лицом  к народной коммуне и не будешь противостоять общей тенденции исторического развития.

Партиец начал оттеснять Лань Ляня в сторону, чтобы дать дорогу уездному начальству, а фактически – мне. И в тот миг, когда я заметил, что Лань Лянь ищет моего взгляда, мне стало очень стыдно. Я вдруг подумал: «Неужели я предал своего хозяина только ради того, чтобы подняться выше на одну ступень?». И председатель уезда, кажется, угадал мои мысли, потому что, легонько похлопывая меня ладонью по голове, успокаивающе сказал:

– Пойдем скорее, Белоснежнокопытик. Ты возишь на себе руководителя всего уезда и в этом твоя заслуга гораздо больше, чем тогда, когда ты сопровождал Лань Ляня. Рано или поздно, но он присоединится к народной коммуне,  и ты станешь частью коллективной собственности. И разве председатель уезда не стоит того, чтобы в рабочее время ездить верхом на осле, принадлежащей народной коммуне?

Но, как говорят, большая радость соседствует с большим горем, а одна крайность – переходит в свою противоположность. Потому что как-то вечером, на пятый день после встречи с моим хозяином, когда председатель уезда верхом на мне возвращался с рудной шахты в горах Вонюшань, передо мной через дорогу выпрыгнул заяц, и я, испуганно подскочив, нечаянно попал правым передним копытом в щель между камнями. Я упал на землю и вместе со мной – председатель уезда, который ударился головой о край камня и потерял сознание, обливаясь кровью. Секретарь сразу же позвал людей, чтобы отнести раненного председателя в долину. Другие крестьяне тем временем попытались вытащить мое копыто, но оно застряло еще глубже. Им ничего не удавалось сделать. Они толкали, тащили меня, пока что-то не треснуло, а я почувствовал такую резкую боль, что потерял сознание. А когда очнулся, то увидел, что мое правое копыто вместе с надкопытной косточкой осталось в щели между камнями, и из поломанной ноги струится кровь, заливая всё вокруг. Меня охватило отчаяние. Я знал, что от меня как осла больше не будет никакой пользы и уездному председателю я  больше не понадоблюсь. И даже мой хозяин не будет содержать осла, совершенно непригодного  к работе. Меня ожидает только нож мясника. Мне перережут горло, выпустят кровь, сдерут с меня шкуру. Затем разрежут мое тело на вкусные куски мяса, которые окажутся в человеческих желудках... Так что лучше самому уйти из жизни, чем попасть в руки мясника. Я посмотрел на крутой склон горы и на село в клубах тумана. «И-о, и-о...» – произнес я и начал перекатываться к обрыву. И то, что остановило меня в тот момент, так это только громкий крик Лань Ляня.

Он прибежал снизу. Покрытый  потом, с кровавыми пятнами на коленях. Он, наверное, не один раз спотыкался и падал. Увидев меня в таком плачевном состоянии, он сквозь слезы проговорил:

– Мой Чернявчик, мой Чернявчик...

Хозяин обхватил руками меня за шею, а несколько крестьян, поднимали и тянули меня за хвост, стараясь поставить на задние ноги. И как только поврежденная нога коснулась земли, меня пронзила такая невыносимая боль, что я, как прогнившая стена, истекая потом, рухнул на землю.

Один из крестьян сочувственным тоном произнес:

– Он – калека. От него не будет никакой пользы. Но не надо печалиться, на нём много мяса. Если его продать мяснику, то за него можно получить хорошие деньги.

– Иди ты ко всем чертям! – возмутился Лань Лянь – Ты продал бы своего отца мяснику, если бы он сломал себе ногу?

Окружающие люди на минуту остолбенели, а крестьянин возмущенно ответил:

– Слушай, что ты мелешь? Неужели этот осел – твой отец?

Крестьянин закатал рукава, готовый тут же драться с Лань Лянем, но спутники удержали его:

– Хватит спорить! – говорили они. – Хватит! Не надо дразнить этого сумасшедшего! Он – единственный единоличник во всем уезде. Его хорошо знают в управлении  уезда.

Людская толпа разошлась. Мы с хозяином остались одни. На горизонте над горами висел молодой месяц. Нынешнее безвыходное положение и пейзаж навевали уныние. Хозяин, ругая и уездного руководителя, и крестьян, снял пиджак и порвал его на полоски, чтобы перевязать мою искалеченную ногу. «И-о, И-о...». Было страшно больно... Хозяин обхватил руками мою голову, из его глаз мне на уши катились одна за другой его слезы. «Мой Чернявчик, мой Чернявчик... Ну что тебе сказать? Как ты мог поверить словам чиновника? Когда что-то происходит, они прежде всего спасают себя. Они бросили тебя на произвол судьбы. Если бы они позвали каменщика, он расширил бы щель и спас бы твою ногу...». Хозяин еще не успел окончить фразу, как будто вдруг что-то поняв, отпустил мою голову и побежал к щели между камнями, чтобы извлечь оттуда мое копыто. Он плакал, ругался и, устало дыша, наконец, добыл его. Держа его в руках, он разрыдался. Увидев, как сверкает железная подкова, стертая от ходьбы по горным дорогам, я залился слезами.

С помощью хозяина мне удалось снова встать на ноги. Благодаря тому, что поврежденная нога была плотно обернута тканью, она могла кое-как опираться на землю, но, к сожалению, я терял равновесие. Не стало осла, летающего над землей, взамен появился калека, который на каждый шаг наклонял голову то вниз, то вбок. Я несколько раз подумывал всё же броситься с горы и покончить с такой безрадостной жизнью, но любовь хозяина остановила меня от такого шага.

Шахта в горах Вонюшаь, где добывали руду, находилась от села Симэнь в волости Северо-Восточная Гаоми на расстоянии шестидесяти километров. На здоровых ногах пройти эту дорогу было бы совсем нетрудно. А вот с одной изуродованной ногой я с трудом мог идти. Рана кровоточила, и я беспрестанно стонал. От боли кожа на мне то и дело покрывалась дрожью, как дрожит вода в водоеме под легким ветром.

Когда мы достигли территории волости Северо-Восточная Гаоми, моя раненная нога начала гнить, привлекая тучи мух, преследовавших нас своим оглушительным жужжанием. Хозяин наломал веток с деревьев, связал их в веничек, и отгонял мух от меня. Мой хвост почти не шевелился, а весь зад от диареи был загажен. Одним взмахом хозяин убивал веником десятки мух, но их прилетало еще больше. Он порвал свои штаны на бинты, чтобы заново перевязать мою искалеченную ногу, и вид хозяина – в трусах, только-только прикрывающих тело, и в тяжелых кожаных ботинках на толстой подошве – был странный и забавный.

В дороге мы терпели все неприятности бродячей жизни. Я питался сухой травой, а хозяин утолял свой голод гнилым сладковатым картофелем, подобранным  на поле у дороги. Избегая людей, мы двигались по узким дорожкам, как раненые солдаты, покидающие поле битвы.

В село Хуанпу мы зашли в тот день, когда там впервые открылась коллективная столовая, от которой нам в нос ударил крепкий запах еды. Я слышал, как в животе хозяина что-то забурчало. Он взглянул на меня глазами, полными слез. Вытерев покрасневшие глаза грязной рукой, он громко сказал:

– Проклятье, Чернявчик, чего мы боимся? Чего прячемся? Разве мы совершили что-то постыдное? У нас совесть чиста и нам нечего стыдиться. Ты заработал рабочую травму, поэтому власть должна была бы тобой заниматься. А вместо неё эту заботу взял на себя я. Ну, пойдем к селу!

Хозяин повел меня, а вместе со мной целую армию мух, к коллективной столовой, где на открытом воздухе подавали людям пирожки из бараньего мяса. Как только из кухни выносили их на решетке и клали на стол, они мгновенно исчезали. Одни из тех, кому удавалось схватить пирожки, держали их деревянными палочками и, склонив голову, жевали. Другие же, перебрасывая пирожки из руки в руку, дули на них и остужали.

Своим появлением мы тут же привлекли к себе внимание. Мы были грязные и жалкие. Своим отталкивающим видом, неприятным запахом и изможденными телами мы ошеломили людей, и может быть, даже вызывали тошноту и отбивали аппетит. Когда хозяин смахнул с меня мух своим веником и они, разлетевшиеся во все стороны, расселись на горячие пирожки и кухонную утварь, люди негодующе зашумели.

Толстая женщина в белом халате, видимо, начальница столовой, подбежала к нам на расстояние нескольких метров и, заткнув нос, прогундосила:

– Что вы тут делаете? Убирайтесь прочь!

Один мужчина, узнав хозяина, воскликнул:

– Эй! Это ты, Лань Лянь из села Симэнь?

Хозяин покосился на него и, ничего не отвечая, отвел меня на середину двора. Люди там от нас разбежались.

– Он – последний единоличник в уезде Гаоми, его в районе Чанвей все хорошо знают, – продолжал мужчина. – Его осел вытворял чудеса: умел летать, забил до смерти двух свирепых волков и покусал десяток людей, но, к сожалению, кажется, повредил ногу, ведь так?

Толстуха закричала нам вдогонку:

- Убирайтесь отсюда! Единоличников не обслуживаем!

Хозяин остановился, и печальным, и одновременно резким тоном ответил:

– Ты, жирная свинья, я – единоличник, а поэтому скорее умру с голода, чем попрошу обслужить меня. Но мой осел возил на работе председателя уезда, и когда спускался с горы, попал копытом в щель между камнями и сломал ногу. Это рабочая травма или нет? Если рабочая, то вы  обязаны обслужить его.

Хозяин впервые в жизни так грубо ругался с людьми. Синее пятно на его щеке почернело, лицо вытянулось, как у общипанного, да к тому же еще и вонючего петуха. В таком виде он начал приближаться к толстухе, та стала отступать, пока не заплакала, закрыв лицо руками, и бросилась наутек.

Какой-то мужчина в сильно изношенной униформе, с пробором в волосах на голове, похожий на партийного управленца, чистя зубы заостренной палочкой, подошел к нам и, оглядывая нас с ног до головы, спросил:

– Что вам надо?

– Накормить осла, нагреть воды и помыть его, а затем вызвать ветеринара, чтобы забинтовать искалеченную ногу.

Партиец крикнул в сторону кухни, и оттуда тут же прибежало несколько мужчин.

– Приготовьте всё, что он говорит. И быстро!

Люди помыли меня. Врач обработал рану йодом, наложил на нее мазь и плотно обмотал марлей. Потом они раздобыли для меня ячменя и люцерны.

Пока я уплетал ячмень и люцерну, люди принесли и поставили перед хозяином миску с горячими пирожками. Один из них, видимо, повар тихо сказал:

– Ешь, брат, не упирайся. Ешь всё, что дают. О завтрашнем дне не стоит думать. А твой осел не протянет долго. Немного посопротивляется, а когда устанет бороться, настанет ему конец.

Сгорбленный хозяин сидел на двух обломках кирпича, уложенных друг на друга, и не отрывал глаз от моей забинтованной ноги. Он, кажется, даже не слышал то, что сказал ему повар. В его животе опять что-то забурлило, и я догадывался, каким огромным соблазном были для него жареные мясные пирожки. Я несколько раз замечал, как он протягивал к ним свою черную, грязную руку, но в последний миг останавливал ее.

Глава 11.

Герой войны помогает изготовить искусственное копыто.

Голодные крестьяне убивают и съедают осла

Моя поврежденная нога зажила, так что за свою жизнь я мог не беспокоиться, но потеряв способность работать, я стал ненужным. Несколько раз к нам наведывался мясник из народной коммуны, чтобы купить меня и моим мясом улучшить жизнь партийных работников, но хозяин, с проклятиями, прогонял его.

В «Записках о черном осле» Мо Янь писал:

Хозяйка Инчунь где-то нашла старый кожаный ботинок. Она принесла его домой, тщательно вычистила, вложила внутрь вату, сверху пришила ленту и привязала к искалеченной ноге осла, благодаря чему он смог удерживать хоть какое-то равновесие. И вот, в ту весну 1959 года на сельских дорогах можно было увидеть странную картину – единоличник Лань Лянь, растрепанный и яростный, толкает груженную навозом тележку на деревянных колесах, которую тянет, хромая и наклонив голову, осел со старым башмаком на одной ноге. Тележка двигается медленно, колеса оглушительно скрипят. Лань Лянь, согнутый в три погибели, со всей силы толкает тележку, а осел-калека отчаянно старается как-то немного помочь хозяину. Сначала люди поглядывали косо на такое странное сотрудничество, а кое-кто украдкой хихикал, прикрывая рот ладонью. Но впоследствии смеха не стало слышно. На первых порах немало школьников начальной школы бегало за тележкой, а некоторые хулиганы даже бросали в осла камни, но за такие поступки их дома строго наказывали.

Весной земля походила на заквашенное тесто – в ней застревали и колеса до самых ступиц, и мои копыта. А навоз приходилось возить к середине поля. Я напрягал все свои силы, чтобы уменьшить бремя на хозяина. Но как только я делал несколько шагов, ботинок, который хозяйка привязывала к искалеченной ноге, оставался в почве. Когда искалеченная нога, словно кол, залезала в землю, от невыносимой боли, а не от усталости, я покрывался обильным  потом. «И-о, и-о...». Хозяин, убей меня, потому что ни на что больше я не гожусь! Но краем глаза я видел его синюю щеку и выпученные глаза и решал дотащить повозку до середины поля – только ради того, чтобы отблагодарить его за доброту, а также отплатить мелким ублюдкам за насмешливые улыбки и показать пример, достойный подражания. Однако, утратив на миг равновесие, я подался вперед и упал на колени. О, теперь боль стала гораздо меньше, чем перед тем, как ботинок застрял в земле, и позволяла на коленях тащить тележку! Поэтому я пополз на коленях вперед как можно быстрее и яростнее. Я чувствовал, что хомут сжал горло и мешал дышать. Я знал, что должно быть сейчас у меня был чрезвычайно уродливый вид, достойный насмешливой улыбки. Ну что же, пусть они смеются, и если я дотяну тележку до места, нужного хозяину, я добуду славную победу!

Выгрузив навоз на поле, хозяин подошел ко мне, обнял мою голову руками и, глотая слезы, еле выговорил:

– Чернявчик... ты действительно замечательный осел!..

Хозяин достал трубку, набил ее табаком и, закурив, глубоко затянулся. Потом сунул мундштук трубки мне в рот.

– Чернявчик, затянись! Усталость сразу пройдет, – проговорил он.

За много лет совместной жизни с ним я пристрастился к курению. Я глубоко затянулся и выпустил две струи дыма из ноздрей.

В ту зиму, когда хозяин узнал, что Пан Ху, директор снабженческого кооператива, заказал себе протез, он решил смастерить и мне искусственное копыто. С этой целью хозяин и хозяйка, по давней дружбе, встретились с Ван Леюн, женой Пан Ху, и объяснили ей свою задумку. С её помощью они изучили протез ее мужа со всех сторон. Протезы производила только одна шанхайская фабрика на заказ, и исключительно для инвалидов революции. И как осел, я не мог воспользоваться такой привилегией. Но даже, если бы фабрика захотела изготовить для меня искусственное копыто, мой хозяин не смог бы его выкупить. Поэтому они решили собственными руками сделать для меня искусственное копыто. Три месяца хозяин потратил на то, чтобы после нескольких неудачных попыток, наконец-то, изготовить для меня искусственное копыто, своим видом совсем  похожее на настоящее, и приладить его к искалеченной ноге.

Когда они водили меня по двору, я чувствовал, что теперь мне гораздо лучше ходить с искусственным копытом, чем в старом ботинке. Хотя моя походка была напряженной, хромота заметно уменьшилась. Хозяин вывел меня на улицу, гордо подняв голову и выпятив грудь, будто хотел похвастаться своей силой. Я старался идти как можно лучше, чтобы поддержать его престиж. Сельская детвора сопровождала нас бурными криками. Я видел, как смотрят на нас люди вдоль улицы, и слышал, о чем говорят между собой. По всему было видно, что они в восхищении от хозяина. Но потом мы случайно встретились с глазу на глаз с бледным  и изможденным Хун Тайюэ, который насмешливо спросил:

– Лань Лянь, так ты показываешь свою силу перед народной коммуной?

– Даже и не думаю, – ответил хозяин, – Народная коммуна и я – это как колодезная и речная вода, которые  никогда не смешиваются.

– Но ты ходишь по улице народной коммуны, – показав пальцем сначала на землю, а потом на небо, Хун Тайюэ холодно добавил: – А еще дышишь воздухом и греешься солнечными лучами коммуны.

– Улица, воздух и солнце были еще перед созданием коммуны. Их небо подарило всем людям и животным, поэтому народная коммуна не имеет права их присваивать! – Хозяин глубоко вдохнул, топнул ногами и поднял лицо к небу. – Какой чудесный воздух, какие замечательные солнечные лучи! – затем, похлопав меня по шее, он сказал: – Чернявчик, глубоко дыши ртом, переступай ногами и грейся в солнечных лучах!

– Лань Лянь, я не боюсь твоего нахальства, но посмотрим, как ты запоешь потом!

– Уважаемый Хун, если сможешь – поставь улицу вертикально, спрячь солнце и заткни мой нос!

– Поживем – увидим! – гневно ответил Хун Тайюэ.

Я думал отработать с искусственным копытом на хозяина еще несколько лет. Но вскоре наступил страшный голод, который превратил людей в хищных зверей. Съев на деревьях кору и корешки трав, они ворвались толпой, как голодные волки, в усадьбу Симэнь Нао. Сначала хозяин защищал меня от них с палкой в руках, но черно-зеленый блеск в их глазах испугал его – он бросил палку и убежал. Оказавшись перед толпой голодных людей, я задрожал всем телом, потому что понял, что сейчас мне наступит конец, и моему существованию в облике осла будет поставлена точка. В это мгновение перед моими глазами отчетливо проплыло всё, что происходило со мной в течение десяти лет после моего перевоплощения в осла. Закрыв глаза, я слышал голоса:

- Хватайте!

- Забирайте урожай единоличника!

- Убейте! Убейте его осла!

До меня донеслись жалобные вопли хозяйки и ее детей, а также крики голодных людей, дерущихся между собой за добычу.

От внезапного удара в лоб моя душа покинула тело. Повиснув над землей, она увидела, как люди ножами и топором кромсали мертвого осла.

Content

Янь Мо Мучительные перевоплощения Симэнь Нао

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЯГОТЫ ОСЛА Глава 1. Пытки и отстаивание  невиновности в суде Янь-вана, повелителя Ада. Обман и перевоплощение в осла с белоснежными копытами.

Глава 2. Симэнь Нао делает доброе дело – спасает Лань Ляня. Бай Инчунь охотно ухаживает за ослом-сиротой

Глава 3. Хун Тайюэ теряет терпение и грубо ругает Лань Ляня. Осел устраивает скандал, обгрызая кору абрикосового дерева

Глава 4. Под громкие звуки гонгов и барабанов народные массы вступают в кооператив. Подкованный осел с четырьмя белоснежными копытами оставляет следы на снегу .

Глава 5. Симэнь Бай допрашивают о выкопанных драгоценностях. Осел устраивает переполох во время допроса и прыгает сквозь ограду.

Глава 6. Нежность и искренняя приязнь – основа счастливой пары. Ум и отвага вместе преодолевают хищных волков

Глава 7. Хуахуа боится трудностей и нарушает торжественную клятву. Наонао проявляет мужество и кусает охотника

Глава 8. Осел из рода Симэнь страдает из-за потери одного яичка. В усадьбу наведывается герой войны Пан Ху

Глава 9. Осел из рода Симэнь во сне встречает Симэнь Бай. Народная милиция получает приказ арестовать Лань Ляня

Глава 10. Осел удостаивается чести возить верхом главу уезда, но случайно терпит несчастье – ломает переднюю ногу

Глава 11. Герой войны помогает изготовить искусственное копыто. Голодные крестьяне убивают и съедают осла