Поли Светлана

Ее Звали Карма

ПРОЛОГ

Седой старик в золотистой парчовой чалме сидел в темноте царских покоев за резным столом возле свечи и аккуратно выводил гусиным пером в свитке слово за словом.

«Эта история, случившаяся со мной в молодости, перевернула всё представление о мире души и заставила меня впоследствии посмотреть на внутренний мир человека иными глазами.

Сколь чуден этот невидимый для нас мир. Сколь непонятен и таинственен. Он как бездонный и безбрежный океан. И ты не знаешь, что можешь в нём отыскать. Там кроются и прекрасные создания нашей души, и самые тёмные и неприглядные, даже порой страшные тайны наших деяний. Там прячутся наши страхи и обиды, там мы лелеем наши мечты и фантазии. Там обитают и те неведомые сущности, которым, возможно, и никогда не суждено выплыть на свет и быть узнанными и понятыми.

А наше сердце…?

Я порой удивляюсь тому, сколько может вынести наше сердце?! В юности мы испытываем страсти такие, что, казалось бы, наше сердце не способно выдерживать колоссальные эмоциональные нагрузки. Но нет. А вот в старости даже от умиления у нас уже текут слёзы. Сердце изношено и не справляется с чувствами и эмоциями. Всё преходяще. Всё. Кроме неё. Она и теперь тайна для меня.

Эта тайна так и не поддалась мне, не открылась, не сдалась.

Женщина!

Как и прежде меня волнует неразрешимая загадка тайны женской души, её силы, неистовости и целеустремлённости, её жертвенности и жестокости одновременно. Как такое возможно, чтобы в одном человеке уживались столь противоречивые мысли и дела, чувства и порывы?

Я никогда не перестану удивляться этому удивительному созданию, женщине.

ОНА…

Она не просто вошла в мою жизнь, она ворвалась, влетела будто ястреб. Перевернула мою душу и так же стремительно улетела прочь, породив во мне иного человека.

Она явилась из неоткуда. И также исчезла в никуда. Она стала легендой, сказкой, грёзой, она стала моей бессмертной музой, моей болезненной мечтой. Она стала для меня богиней, такой же прекрасной и грозной, независимой и неуловимой, непреклонной и страстной.

Карма… Какое необычное и какое звучное говорящее имя».

Старик оторвался от письма, выпрямился, положил перо на резной стол и с романтической улыбкой загадочно посмотрел через открытое окно вдаль, на ночное звёздное небо и необозримый, подсвеченный Луной, простор равнин и холмов, рек и лесов, гор и морей. Туда вдаль, в прошлое…

I часть

Чаровница

Когда замирает сердце,

И душа истекает кровью, —

Исцелить недуг под силу

Лишь прикосновенью.

1

По барханам шёл караван. Изнуряющее нещадно палило солнце. Вскоре песок сменили камни и выжженная земля. Пустыне не было видно ни конца, ни края.

Молодой раджа Нури, сидя на белом верблюде, мученически обливался потом и устало посматривал по сторонам в надежде отыскать вожделенный оазис.

Наконец, проводник бурно замахал руками и, что-то прокричав, указал пальцем вперёд. Вдалеке показалось долгожданное озеро, затерянное среди песков и скудной растительности.

Караван остановился на водопой. Погонщики слезли с верблюдов, сняли тюки, и животные, свободные от поклажи, подошли к воде.

Нури спрыгнул с верблюда и направился к проводнику.

— Далеко ещё? — поинтересовался он.

— Пять дней пути, всемилостивый господин, — ответил проводник. — Я обычно двенадцать дней трачу на весь переход.

— Скажи, впереди будет ещё вода?

— Нет, раджа, — поклонился тот.

— Что ж… Значит, нужно запастись ею здесь, — проговорил Нури, и отошёл к слугам, чтобы отдать приказания.

Отдохнув и сделав водные запасы, караван двинулся в путь, дальше на юг, к морю…

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая мироздание в тёплые оттенки индийских сумерек.

Всматриваясь вдаль, Нури увидел там, в розовом свечении заходящего солнца, утопающий в зелени чудесный город с башенками и куполами. Сумерки спускались постепенно, густые, как везде на востоке.

Караван вошёл через главные ворота города под звуки серебряной трубы глашатая, известившего правителя Равинанду о прибытии чужеземных купцов.

Махараджа в это время занимался государственными делами. Выслушав просьбу рыбаков о защите их от разбоя пиратов, он дал согласие им помочь с условием, что за рыбу, пойманную свыше разрешенной царской нормы, они будут платить налог в казну города. Согласившись, рыбаки поклонились Махарадже и ушли. Как только те удалились, он нетерпеливо спросил у визиря:

— Уже известно, кто прибыл в наш город и зачем?

— О да, всемилостивый Махараджа, — ответил тот, поклонившись.

Белые резные двери, инкрустированные золотом, распахнулись и, поклонившись правителю, темнокожий слуга громко объявил:

— С нижайшим поклоном и почтением, с чистыми помыслами и щедрыми дарами Великого Махараджу приветствует благородный раджа Нурилал!

Махараджа добродушно улыбнулся и, поднявшись со своего кресла, изумительно вырезанного из сандалового дерева, направился встречать молодого друга, княжество которого находилось гораздо севернее его собственных владений.

Равинанде было чуть больше пятидесяти, тогда как Нури ещё не исполнилось и тридцати. Ещё с юности Равинанда был дружен с отцом Нури Махараджей Багалалом. Делить им было нечего, потому как общих границ не было, и две семьи уже в нескольких поколениях предпочитали поддерживать родственные отношения, обмениваясь детьми при заключении браков. Поэтому Нурилал рос, можно сказать, на глазах у друга семьи. Уже в детстве он показал себя смышлёным и самостоятельным, любителем искусств и путешествий, прослыл поборником справедливости. Нурилал много читал, писал песни и баллады, пристрастился к путешествиям и с караванами часто бывал в других приграничных княжествах, доходил до реки Инд, на северо-западе, и до Ганга, на востоке. Бывал в Средней Азии, добирался до Арабии. Вот и сейчас он возвращался из путешествия. Побывав в Багдаде и Дамаске, вез редкостные свитки и книги знаменитых поэтов и мудрецов.

Нури с двумя слугами вошел в просторную и хорошо освещенную залу и широко улыбнулся.

— О, Нури! Друг! — воскликнул Равинанда и протянул к нему руки, желая поскорее заключить в свои объятия. — Как я люблю, когда ты посещаешь меня! — он обнял Нури. — Я скорблю о кончине твоего отца. Мне будет не доставать его мудрости и степенности… Но я очень рад видеть тебя в полном здравии и в хорошем расположении духа. Ну вот, ты снова здесь…

— Как и обещал… — раджа развёл руками и улыбнулся, пожав слегка плечами.

— Бесконечно рад тебе. Проходи, — Махараджа жестом пригласил гостя пройти в другую, не столь официальную залу, с высокими топчанами и пуфами.

— Я тоже безмерно рад встрече с другом. И прибыл не с пустыми руками. Кроме книг, которые ты просил, привёз и другой товар. Подумал, совмещу приятное с полезным.

— Благодарю тебя! Но ты устал. Путь был долгим и трудным. Сейчас мы не станем подчинять ночь длинным разговорам, а завтра у нас будет достаточно времени похвастаться и почитать стихи. Расскажешь о своём долгом путешествии… Тебе всё приготовлено, благороднейший раджа, и сейчас проводят в покои. Надеюсь, ты хорошо отдохнёшь…

— Благодарю тебя, щедрейший и достойнейший Махараджа.

— Спокойной ночи, раджа.

— Спокойной ночи, — в ответ произнёс Нури, и направился за служанкой. Вслед за ними пошла и рабыня с подносом фруктов и вина.

Служанка отворила резную дверь и, поклонившись, первым впустила гостя. Комната была довольно просторной и уютной. Раджа не раз отдыхал в ней. Всё здесь было ему знакомо: и ковры, и широкое ложе с балдахином из зелёного бархата, и малахитовый пол. Из небольших решётчатых окон открывался живописный вид на сад и дальше на море.

Рабыня поставила поднос на устланный ковром низенький стол, убрала с ложа тяжёлое парчовое покрывало и, поклонившись, женщины молча удалились.

Одинокая луна заглядывала в окна.

Нури подошёл к одному из них и, прикрыв уставшие глаза, облегченно вздохнул. С моря в комнату проникал прохладный ночной ветер, шаловливо раздувая легкий тюль. Луна отражалась на гладкой поверхности океана и, образовавшаяся лунная дорожка, удивительным образом соединяла дворец со светящимся диском небесного тела. Городской шум и гам остался в прошлом. Казалось, что жизнь замерла. Наступила тишина, принёсшая долгожданный покой.

— Всемилостивый раджа, купание готово, — сказал слуга, вышедший из другой комнаты.

Второй слуга подошёл к Нури и помог ему снять верхнюю одежду и сапоги.

2

На следующий день Равинанда устроил в честь друга пышное празднество, пригласив с Нури и его знатнейших купцов. При дневном свете дворец предстал во всем своем белоснежном великолепии. Арки арабески..(…)

Звучала чарующая музыка, били многочисленные фонтаны, по саду важно расхаживали павлины, и то тут, то там выскакивали время от времени прирученные антилопы. Танцовщицы своим искусством подогревали пыл гостей. Равинанда и Нури сидели на ковре под балдахином и беседовали о поэзии, новых книгах и странствиях.

— Махараджа обещал похвастаться чем — то. Я сгораю от нетерпения узнать — чем же? — интригующе улыбнулся раджа.

— А-а-а, — засмеялся Махараджа. — Да, появилась у меня одна диковина. Ею — то и хотел похвастаться. Давно же раджа не был здесь! Смотри туда, — и он указал на стайку танцующих девушек.

Ожидающий взгляд Нури устремился на наложниц, извивавшихся в танце, словно это были цветы на стройных тонких ножках, дрожащие на ветру. Чаровницы расступились, и в центре вдруг появился новый «цветок», таинственный и манящий. Танцовщица скинула с лица блестящее покрывало и, раскинув в стороны гибкие руки, замерла, представ перед взором гостей. Те зашуршали, стали переговариваться меж собой, удивленно указывая пальцами на появившуюся девушку. Она качнула головой, и длинные золотистые пряди рассыпались по плечам, открыла большие глаза, и в них заиграла синева неба. Красавица закружилась под музыку и, глядя в большие черные глаза Нури, запела:

Твое прикосновение — блаженство.

Твой взгляд внимательный — ожег,

А поцелуй — нектар, пьянящий разум,

Что даришь ты мне как цветок.

Твое дыхание — ночной бенгальский ветер.

Твоя улыбка — утренний рассвет,

А смех, что звон Ганги в истоке,

Способен уничтожить ненависть и бред.

— Как она изумительно сложена! — шепнул один купец другому.

— Да-а-а!

— А какой чудный голос! — отозвался третий.

— Это просто чудо! — подхватил четвертый.

— Богиня, а не женщина! — воскликнул пятый.

Только Нури ничего не сказал, продолжая, как завороженный, наблюдать за телодвижениями удивительной танцовщицы. Он уже давно не слышал, что ему рассказывал Равинанда. Все вокруг кружилось и пело, блестело и порхало… Раджа поймал себя на мысли, что дышит через раз.

— Нури! Нури, ты слышишь меня? — вдруг донесся до него голос Махараджи.

— Что? — рассеянно переспросил тот, не глядя на друга.

— Ну, как сюрприз? — с довольным видом спросил Равинанда.

— Сюрприз? — он, наконец, глянул на Махараджу удивленными глазами. — Прости, я не расслышал твоего вопроса. Кто это? Как она попала к тебе? Откуда?

— Правда, красавица!

— Я даже стал забывать, где нахожусь: на земле или на небе, — усмехнулся Нури, приходя в себя.

Равинанда вдруг стал серьезным и, опустив голову, замолчал.

— Что случилось, достойнейший? — забеспокоился Нури, увидев резкую перемену настроения у друга.

— Эта женщина…

— Она? Что же в ней такого?

— Эта красотка достойна длинной истории, — вздохнул тот.

— А история тебе знакома?

— К сожалению, да.

— К сожалению? О, расскажи, молю тебя. Ты заинтриговал меня, и я весь превратился в слух.

Равинанда грустно посмотрел на танцующую девушку и, качнув головой, согласился.

— Так и быть, тебе я ее поведаю.

И вот рассказчик перенесся в недалекое прошлое и начал повествование.

— Однажды, обычным зимним утром я решил прогуляться по базару: послушать, что обо мне говорят, какие думы думает народ. Переодевшись в платье попроще, пошел с двумя слугами на толкучку. Ничего особенного я в этот раз не услышал и пошел по рядам заморских купцов. Слышу, музыка где- то звучит. Сам знаешь, это не диковина. Но будто подтолкнул меня кто подойти полюбопытствовать. Вижу: сумрачный бородач заставляет петь и танцевать светловолосую девушку. Увидев ее, я обомлел. Очнулся, когда услышал, что рядом стоящие выкрикивали цену. Ее продавали. Без всяких колебаний я решил выкупить эту драгоценность за любые деньги. По ее щекам текли слезы. Очевидно, она и представить себе не могла столь унизительное положение. И сдается мне, что эта северянка из высокого сословия.

— Значит, она пленница? — пытался догадаться Нури.

— Скорее всего. Морские разбойники без разбору нападают на все плывущие по морю корабли… — Равинанда задумался. Через мгновение он продолжил свой рассказ. — Но прежде чем торговец взял деньги, он рассказал мне свою историю.

— Свою историю? — удивленно переспросил раджа. — Это становится интересно.

— Эта женщина — тайна.

— Рассказывай же… — нетерпеливо проговорил Нури.

— Пойдем к морю, расскажу по дороге.

Поднявшись с ковра и оставив бурлящий дворец, они пошли через великолепные и ухоженные сады на берег залива, где под пальмами белели мраморные скамьи.

— Этот торговец, — продолжил Равинанда, усаживаясь на теплый камень, — был ни кем иным, как предводителем морских разбойников…

Раджа удивленно покачал головой.

— …До того, как этот благоуханный и зловещий цветок попал ко мне, он какое — то время рос у пиратов!

— Зловещий? — насторожился Нури, прищурив глаза. — По ней и не скажешь…

— М-м-м, — удрученно промычал Махараджа. — Если бы знать, что скрывается под очаровательной улыбкой и сиянием этих коварных синих глаз. По сути, она — моя, но в действительности мне не принадлежит. Этакое украшение моих владений! — он всплеснул руками. — Она невинна! Черт бы ее побрал. Но это даже будоражит воображение.

— Надо же! — Нури удивленно покачал головой. — В это трудно поверить, если учесть, откуда она здесь появилась…

— Да, друг. Но, наверное, она принадлежит самому Всевышнему, потому что Он хранит ее… Но слушай дальше. Как Карма попала к пиратам, главарь, правда, тайны мне не открыл, но он рассказал вот что: «Раз ею обладаешь теперь ты, то я остерегу тебя, так как видел сейчас, как ты на нее смотрел, а уж особенно после того, как согласился отдать за нее огромные деньги. Карма никого не допускает до себя. Защищая свою честь, она хладнокровно убивает мужчин. Не мало хороших парней по ее милости лишилось жизни… У нас девчонка только танцевала. Однако, уже после того, как она убила собственными руками двух моих верных друзей, которые из — за нее впервые пошли против меня, эта красотка превратилась в ядовитый цветок. Желать ее — было равносильно — самому искать встречи со смертью… Команда словно с ума сошла. И чтобы не быть убитыми они стали пить. Много пить. Кто же был посильнее духом, требовали отправить ее на корм акулам… Но я не мог этого сделать. На свою беду я полюбил эту стерву. Есть в ней что — то эдакое, что, не смотря на грозящую тебе смерть, манит к ней неведомой силой. Я просто чудом не отправился на небеса! И ты держись от нее подальше, если дорога жизнь… Конечно, я очень страдаю, что приходится расстаться с нею, но другого выхода нет. На корабле назревал бунт, и я пообещал команде высадить ее при первом же удобном случае, а за погибших товарищей отомстить — продав ее первому встречному… Так что, если тебе судьба — умереть от кинжала женщины, ты умрешь, а если Бог хранит тебя, то ты вспомнишь мою историю… Ее сети незаметны, но очень прочны. Помни это».

— Почему ты это рассказал мне? — спросил я у него.

— Просто тебя, купец, я не знаю, и ты ничего не сделал мне дурного. Даже сказать — выручил! Ладно, прощай. Мне пора возвращаться.

— Вот так она попала ко мне. Я отвел этой диковине отдельные покои во дворце, и теперь Карма живет здесь как жрица неведомого бога… и ждет своей новой жертвы, — Равинанда вздохнул.

— Новой жертвы?! — изумился Нури.

— Прослышав про светловолосую красавицу, ко мне стали частенько наезжать гости, чтобы самим увидеть таинственную северянку. Теперь мое княжество знаменито и благодаря ей, — горько усмехнулся Махараджа. — Первой жертвой стал мой сосед. Увидев ее, он, как и раджа, не мог отвести от Кармы глаз. Заметив это, я рассказал ему эту же историю и предупредил об опасности, хотя, по правде говоря, не верил во все это. Но тот словно ума лишился и — о горе! — не поверил мне. Он умолял послать к нему с вином именно ее, предлагал несметные сокровища из своей казны. Я упирался сколько мог. Назревала ссора, и я уступил. Мои вразумительные и предостерегающие речи не помогли: на утро вынесли его окровавленное тело… Сама Карма исчезла, боясь возмездия. Я послал разыскать ее, пообещав, что не трону. Долгое время я держал ее взаперти, подальше от посторонних, любопытных глаз. Но печальная новость быстро разнеслась по городу. Их стало тянуть сюда, словно арканом. Второй жертвой стал гость из Бухары. Он был уверен, что покорит ее, но продержался недолго… — Равинанда тяжело вздохнул. — Но горе не обошло и меня…

— Неужели сын Махараджи? Я слышал, что это был несчастный случай.

— Это для всех посторонних — несчастный случай… А на самом деле мой мальчик, такой послушный и добрый, сам решил уйти из жизни, не дожидаясь известной участи. Он полюбил ее, как и многие, но до последнего держал себя в руках… Карма кажется такой беззащитной и кроткой со своим ангельским личиком… — Равинанда заплакал. — Я поручил своим людям следить за ней и охранять моего мальчика. Но однажды случилось непоправимое. Мы не уследили, как Карма — эта безжалостная тигрица! — наливала ему вина. Наверное, ее дьявольская улыбка стала последней каплей в кувшин души принца. Разум его помутился, и он бросился в море. Это видел слуга. Он сразу же кинулся спасать молодого господина и вытащил его на берег. Мой мальчик был еще жив. Но я подоспел поздно.

— Отец, позовите Карму, — попросил он меня.

— Она умрет, дитя мое. Я обещаю тебе. Она несет людям только смерть, — сразу пообещал я ему.

— Нет, отец. Это ее хотят уничтожить, раздавить, а она борется из последних сил. Это не ее вина… Она не виновата, отец, поверьте. Позовите Карму, отец, прошу вас.

— Будь по-твоему.

— Поклянитесь, что вы не причините ей зла! Отец… Поклянитесь.

— Клянусь, сынок, она останется жить… Жить во дворце, — пообещал я и велел позвать Карму. Та вбежала в покои принца и, склонившись над ним, взяла его руку. По ее щекам потекли слезы. Поцеловав руку принца, она говорила ему что — то. Я не слышал, что именно: они говорили тихо. Карма сидела возле него до тех пор, пока мой бедный мальчик не отошел в мир предков. Они держались за руки до последнего. На его лице застыла улыбка. Тогда Карма соскочила и убежала прочь. Ее не было во дворце много дней. Что творилось в ее душе — неизвестно. Но я обещал сыну не тронуть Карму, и не тронул. Вот и все… — Махараджа замолчал, грустно глядя на море.

Нури продолжал задумчиво пересыпать песок из одной руки в другую.

— Да-а-а, — наконец вздохнул он и, отряхнув руки, посмотрел на Равинанду. — Что же это такое?

— Я боюсь ее. Стыдно сказать: старик уже, а боюсь…

— Ненависть к мужчине? Месть? Клятва? Что же это может быть?

— Не знаю, раджа. Все может быть. Те народы неведомы нам…

— Ее имя Карма — значит судьба, то есть то, что предначертано свыше, — задумчиво проговорил Нури. — Может она умалишенная?

— Нет, Нури. Нет…

— Но, что толкает ее на убийство? Кто она? Жрица? Почему так яростно защищает свою честь даже будучи рабыней? — удивлялся раджа. — Как бы это узнать? — он сощурил глаза, размышляя над загадкой этой чаровницы.

— Нури, — насторожился Равинанда, — я не зря рассказал тебе все это. Сам не почувствуешь, как окажешься в ее власти. Мой молодой друг, заклинаю всеми богами!..

— Не беспокойся, мудрейший. Я очень хорошо подумаю, прежде чем кинуться в омут с головой. Я обещаю тебе, — хитро улыбнулся Раджа.

— Это радует мое сердце, благородный раджа. И прежде, чем Нури вступит в схватку с судьбой, может мы поохотимся для начала на тигров? — улыбнулся Равинанда.

— О-очень своевременное предложение, — заметил Нури, обрадовавшись.

3

Утром другого дня свита Махараджи и его гости отправились на охоту. К Равинанде и Нури присоединилась местная знать. У каждого из них был свой боевой слон.

Охота обещала быть интересной и богатой: заранее в лесу вырыли несколько глубоких ям, замаскировав их пальмовыми листьями, заготовили поленья, обмотанные дратвой и пропитанные смолой, наточили копья и рогатины. Старые и опытные охотники шли впереди, осторожно пробираясь сквозь заросли, принюхиваясь и прислушиваясь к малейшему шороху. Нужно было найти логово тигра и, выкурив его из ущелья или бурелома, удачно загнать в ловушку.

Охотники разделились и стали окружать предполагаемое местонахождение тигриного семейства. А обнаруженные звериные следы только подтвердили их догадку. Образовавшаяся цепь из людей и слонов начала смыкаться. Смельчаки запалили факелы и стали ими размахивать. Те, кто помоложе, рубили короткими мечами кусты и высокую траву, мешавшую общему продвижению.

Вскоре послышался знакомый рык, и неожиданно быстро из зарослей выскочил тигр. Он кинулся на ближайших охотников с рогатинами. Но другие, с факелами, заставили его попятиться, поджав хвост. Отойдя назад метров на пять, хищник вновь бросился на людей, но уже не нападая, а желая прошмыгнуть между ними и исчезнуть в джунглях, зовя их за собой и отводя от логова с детенышами.

— Заходи справа, справа! — кричали одни.

— Гоните на нас! — кричали другие, держа факелы.

— Быстрее, быстрее! Держи его! — подгоняли на слонах.

Тигр заметался, потеряв ориентир. Еще немного усилий — и зверя загнали в ловушку. Теперь предстояло добраться до остальных полосатых. Это оказалось совсем не просто: тигрица с малышами забралась глубоко в пещеру. Понадобилось много времени, прежде чем смельчаки выкурили их оттуда.

Махараджа был доволен охотой. Все звери были доставлены в дворцовый питомник. Равинанда ходил возле клеток, и с гордостью показывал Нури коллекцию зверей. Здесь были и львы, и крокодилы и даже носороги, не говоря уже о местной фауне.

В следующий раз охота была с трофеем, и Нури решил подарить шкуру тигра Карме. Отослав подарок со слугой, он велел тому передать красавице на словах, что раджа искренне удивлен умением белой женщины так изящно и пластично двигаться в чужеземных танцах и просит принять от него скромный подарок — шкуру убитого на охоте тигра.

За обедом Нури снова заговорил о Карме:

— Она очень хорошо танцует и поет, — обратился он к Равинанде.

— Возможно, этому ее научили в рабстве.

Нури задумался.

— Почему она плакала?..

— Что?

— А может Карма полюбила принца?

— А-а-а, ты об этом… Не знаю, раджа. Я только не хочу твоей смерти, ведь сын Багалала стал Махарадже как родной.

— Я вовсе не собираюсь так глупо умирать. Не тревожься, мудрейший… Махараджа все еще держит Карму взаперти?

— Нет. Она может свободно гулять в садах и по женской половине дворца.

Вернувшись в свои покои, Нури поинтересовался у слуги:

— Как приняла подарок женщина?

— Благодарила за щедрое подношение, всемилостивый господин, — поклонив-шись, ответил тот.

— Больше ничего не сказала?

— Нет.

— Узнай, куда выходят окна ее комнат.

— Слушаюсь, мой господин, — поклонился слуга и удалился.

Нури присел на ковер и стал размышлять. «Без сомнения, она поняла от кого подарок и теперь будет наблюдать за мной. Пойдем от обратного. Если все тянутся к ней, она — от них, а если я — от нее, тогда она будет заинтригована. На том и остановимся…» Раджа хитро улыбнулся и, поднявшись с ковра, отправился к Махарадже.

* * *

Звучала чарующая мелодия ситара. На берегу расположился небольшой пикник. Равинанда потчевал ученых гостей. Тут же перед ними придворные танцоры оживляли образы эпических поэм в костюмированных сценках.

Нури время от времени поглядывал на окна Кармы. Та, лежа на ковре, читала увесистую книгу в тяжелом золоченном переплете, изредка погружаясь в раздумье.

Наконец, поэты решили посоревноваться в своем мастерстве.

Дернув за струну музыкального инструмента, седовласый творец песен прикрыл глаза от избытка нахлынувших чувств и заголосил протяжно:

Я так долго тебя искал

Среди чужих сердец и лиц,

И вот в толпе тебя узнал:

Явилась ты в лице судьбы

Под звон божественных колец…

Услышав пение, девушка оторвалась от чтения и прислушалась.

Любовь сумеет выжить там,

— пел уже другой, —

Где не под силу жить и мхам.

А может рухнуть в райском саде,

В душе оставив горький шрам.

Отложив книгу, она подошла к окну и, спрятавшись за портьеру, осторожно выглянула.

— Друзья мои, — обратился к собравшимся сухонький старичок. — Позвольте мне высказать мысли, только что посетившие мою почтенную старость.

— Конечно, уважаемый, — отозвались певцы.

— Уже писалось, и не раз

О цвете губ, о блеске глаз.

Но каждый чувствует в свой час

И вкус тех губ, и блеск тех глаз.

Карма улыбнулась незамысловатым строчкам. А белобородые поэты уже восхваляли красоту женского тела и лица, восторгались любовью и юностью красавиц, сравнивая их с цветами, небесными светилами и природными явлениями.

Настала очередь Нури петь свою песню. Раджа дотронулся до струн ситара и начал повествование. Он рассказывал слушателям не только о физической красоте женщины. В его словах она стала мудрой и верной помощницей мужа, ласковой и заботливой, чуткой и таинственной, умной и знающей, сильной и мужественной. Вся песня была пронизана уважением к хрупкому и изящному существу.

Карма присела у окна и, продолжая слушать песню раджи, задумалась, иронично улыбаясь и поглядывая через резную решетку на поющего гостя. Нури не видел Кармы, но колыхание портьеры сказало, что он не остался незамеченным.

Вечером, гуляя по саду, он присел на скамейку под пальмой и стал записывать стихи, лившиеся сплошным потоком из недр его души…

Что нами более ценимо:

Любимым быть или любить?

Какая связь людей прочнее:

Владеть тобой иль рядом быть?

Быть просто рядом, без претензий.

Быть кем угодно, но с тобой;

Быть хоть землею под ногами

Или зонтом над головой.

Быть чем — то теплым в день промозглый,

В жару — спасительным ручьем.

Но только бы не стать занозой

Да слишком сладким калачом.

Готовым быть прийти на помощь;

Беречь, лелеять, охранять…

Но если помощь не потребна,

Стоять в тени и не мешать.

Как трудно трезвым оставаться,

Всей силой сдерживать себя,

Спокойным и чужим казаться,

Быть рядом, но вдали тебя…

Так что моей душе милее:

Любимым быть или любить?

Приятно быть любимым кем-то,

Но все ж отраднее любить.

Из-за дерева выглянула Карма и стала наблюдать за ним. «Подойти, поговорить с ним? Или лучше не показываться? Так хочется пообщаться с новым человеком: он вроде бы не такой как все остальные… Такой милый… Жаль, если и он потеряет голову. Будет очень жаль разочаровываться…» Набравшись смелости, она все же рискнула приблизиться к радже. Чем-то он напоминал ей Берджу.

— Почтенный гость о чем-то задумался? — подойдя ближе, спросила Карма и присела на мраморную ступеньку.

Услышав голос, Нури «вернулся на землю» и обернулся.

— Я не помешаю? — улыбнулась девушка.

— Тебя послали что-нибудь сообщить мне? — спокойно спросил раджа.

— Нет. Я часто гуляю здесь. Раджа грустит?

— Вовсе нет, я размышляю, — поправил Нури.

— Я прервала твои мысли, почтенный гость. Прошу извинить меня, — она поднялась, намереваясь уйти.

— Тебя зовут Карма? — спросил Нури, не поворачивая головы.

— Да, — девушка остановилась.

— Сколько же тебе лет?

— Девятнадцать.

— А во сколько ты попала в рабство?

— Я не рабыня.

— Кем же тогда ты приходишься Махарадже?

— Гостьей.

— Почему же тогда гостья не спустилась послушать песни поэтов?

— Они и в покоях дворца были отчетливо мне слышны… Откуда раджа так хорошо знает женщину?

Нури улыбнулся, но промолчал.

— Раджа еще долго будет гостить?

— Неужели я уже так надоел?

— Нет, вовсе нет. Я из любопытства спросила… Гость желает холодного вина?

— Нет, благодарю, — сдержанно ответил он, стараясь не смотреть на нее, хотя соблазн — разглядеть ее получше — был весьма велик.

— Карма не нравится радже? — провокационно поинтересовалась она.

— Отчего же? — Нури прищурил глаза, ожидая продолжения откровенного разговора. — Напротив.

— Тогда почему господин не пожирает меня своим пламенным взором, а отводит его в сторону? — цинично спросила Карма.

— Хм! — усмехнулся раджа. — Я и так вижу, что ты красива. А от того, буду ли я смотреть на тебя спокойно или возбуждено, ты красивее не станешь.

Чаровница усмехнулась, поведя бровью.

— Раджа боится? Махараджа поведал о Карме две — три жутких истории, и в трепетное сердце закрался страх? Поэтому раджа решил послать с подарком слугу, а не явился сам?

Нури в упор посмотрел в ее глаза, насмешливые и вызывающе прищуренные.

— А Карма хочет, чтобы я доказал обратное? Придется слишком долго ждать, — съехидничал раджа.

— Да-а, у мудрого гостя трезвый ум. Я бы не хотела, чтобы он когда-нибудь его покинул, — томно пропела Карма и, не спеша, стала удаляться вверх по мраморной лестнице.

Задумавшись, Нури долго смотрел ей вслед, пытаясь понять: угрожает она ему или предостерегает. Сзади она была ничуть не хуже, чем спереди. И раджа все же сумел немного поскользить взглядом по изумительно пропорционально сложенной фигурке загадочной танцовщицы. Полупрозрачный голубой шелк шаровар и укороченной блузы тому не препятствовал.

4

— Наши ковры лучше, — убеждал Мукеш Ананда другого купца, сидя у чайханщика на топчане. — И не стоит везти чужие к нам.

— Эти не хуже, — сопротивлялся Мухтар. — Ярче и красивее…

— Здесь большая влажность, и нити скорее гниют, чем сохнут. Отсюда нужно везти только то, чего нет у нас, и что могут купить по дороге.

— Товара много. Но что именно? — разводил руками грузный купец, обливаясь потом. — Да и мы не хозяева товара.

— Здешний шелк очень хорош, уже не говоря о пряностях…

— О чем толкуем? — вдруг раздалось позади них.

Купцы обернулись. К ним приближался Нури. Те повскакивали и, отвесив поклоны, начали на перебой перечислять товары, которые их заинтересовали.

— Дней десять нам хватит, чтобы снарядить караван в обратный путь? — спросил раджа, усаживаясь.

— О, да, всемогущий господин, конечно! Да процветает земля твоих предков! — возликовали бородачи.

— Что подсмотрели на рынках? Чего нет у нас, а чего нет у них? Что люди больше берут и по какой цене? Как часты здесь караваны, и откуда?

Чайханщик поднес гостю чашку зеленого чая и поднос с виноградом.

— Еще что — нибудь желают почтеннейшие господа? — поинтересовался хозяин чайни.

— Нет, благодарю, — ответил за всех Нури.

— Хорошо расходится наше серебро… — начал было Мухтар.

— Здесь дешевая медь, много бронзы. Шелк дешевле, чем у нас, — перебил его Ананда.

— А караваны? — поинтересовался раджа.

— Не слишком часты… Кожа у них в цене, — продолжил Мухтар.

— Это радостная весть, — согласился Нури.

— Но ковры у них никуда негодные. Они прельщают только своей яркой окраской. Этого у них не отнять. Но нити в коврах сырые: сгниют быстро, — вставил Ананда.

— Почем арабская сталь? — последовал очередной вопрос.

— Гораздо дороже, чем у нас и наших северных соседей, — ответил Мухтар, знающий толк в оружие. — Караванный путь проходит гораздо севернее этих краев. И они остаются в стороне. А мы находимся почти в центре всех дорог.

Купцы еще долго сидели за чашками дымящегося чая, решая, каким будет караван, и подсчитывая предварительную прибыль.

5

На город спускался вечер. У пруда во дворце Махараджи горели огни, на легком ветру развевалась пестрая мишура. Лунный свет падал на кусты чайных роз и растворялся таинственным свечением в зеленоватой воде водоема. Звуки пьянящей и томной мелодии наполняли сады. Фокусники и дрессировщики забавляли гостей. Те смеялись от души. Изредка Нури поглядывал по сторонам, в надежде увидеть Карму. Та в это время стояла за резной мраморной колонной и с интересом наблюдала за гостем.

— Ну что ж, раджа, посмотрим в твои глаза! — проговорила она и неожиданно появилась перед своей новой жертвой.

Группа танцовщиц расступилась, и Карма начала игру… Ее полуобнаженное тело, гораздо светлее остальных, извивалось как шелковая лента на ветру. Длинные распущенные волосы, аккуратно убранные и украшенные диадемой, поблескивали на свету и беспрепятственно струились по обнаженным плечам и животу. Глаза сверкали, как топазы, пуская искры во все стороны.

Нури во все глаза смотрел на Карму, затаив дыхание. Увидев это, Равинанда тронул его за плечо.

— Раджа, она испытывает тебя. Помни о моей истории…

— Я искренне восхищен этой танцовщицей. И я помню все, что ты, почтенный друг, мне поведал, — успокоил тот.

Плутовка улыбнулась ангельски и запела:

Господин мой благородный,

Пожалей свою служанку.

Сердце стонет у несчастной,

Будоража память сердца.

Взгляд твой в душу проникает,

Заставляя разум плакать.

И ночами муки губят

Молодую плоть, терзая.

Отчего отводишь очи,

Не сжигая взором страсти?

Господин мой благородный,

Пожалей свою служанку.

Нури улыбнулся и потупил взор. Когда же он поднял глаза, Кармы уже нигде не было. Растерявшись, он начал зрительно искать ее в толпе.

— Она ушла, — проговорил Равинанда, поймав его суетливый взгляд.

— Почему?

— Не знаю. Может, устала.

— Я тоже пойду, — поднялся раджа.

— Нет. Благороднейший раджа останется, — спокойно, но твердо сказал Махараджа.

— Я уже пленник? И все из-за этой женщины? — улыбнулся Нури.

— Раджа ведь собрался к ней!

— Не беспокойся напрасно, справедливейший. Я пойду к себе… Если позволишь, конечно?

— Мне будет очень жаль, если это окажется не так. Спокойной ночи, мой молодой друг.

— Спокойной ночи, щедрейший. Утром я навещу Махараджу.

— Да будет так, — согласился тот и задумчиво проводил глазами удаляющегося гостя.

* * *

Карма вошла к себе в покои и закрылась. Рабыня — негритянка помогла ей переодеться за бархатной ширмой и проводила в купальню. Погрузившись в небольшой бассейн, северянка загрустила… «Прости меня, Господи! Прости за все! Не посылай мне новые муки: их я уже не вынесу. Пощади», — думала она.

Выйдя из воды, Карма завернулась в шелковую простынь и взяла бутылек с маслом для притираний.

— Маланга, помоги мне, — попросила она негритянку, усаживаясь на ковер.

Женщина молча подошла к ней и, перебросив золотистые пряди на грудь, стала натирать ее спину и шею ароматным розовым маслом.

— У Кармы сегодня нет настроения? — заметила она.

— Мне страшно, Маланга.

— Что-то случилось?

— Вроде нет. Но душа места себе не находит.

— Это Боги разговаривают с Кармой, — таинственно проговорила женщина.

— Но я не слышу, что они говорят мне.

— Карма услышит, когда Маланга выйдет, и луна озарит ложе.

— Ты много знаешь, Маланга. А кто со мной будет говорить? Луна? — Карма обернулась, заглядывая в красные глаза негритянки.

— Нет. Луна только слуга Богов.

— А солнце?

— И солнце тоже.

— А какие Боги будут говорить со мной?

— Которых ты услышишь, — нараспев говорила негритянка.

— А видеть я их буду?

— Нет.

— Они не причинят мне вреда?

— Вред причиняют Боги, которых ты не слышишь и не чувствуешь. Они подкрадываются осторожно. А те, которых ты слышишь — друзья твои, твои покровители, твои ангелы. Они стучатся к Карме, желая говорить с ней. Предупреждают и о хорошем, и о плохом! Боги любят Карму.

— Откуда ты знаешь?

— Ты слушаешь их, делаешь, как они велят. Все любят послушных и верных. И Боги тоже, — Маланга закончила массировать ей плечи и спину и поднялась с ковра за одеждой.

— Спасибо тебе, Маланга. Ты помогаешь мне, хотя никто не принуждал тебя прислуживать мне… — Карма обняла женщину.

— Лучше ухаживать за Кармой, чем слоняться без дела по дворцу и умирать от скуки и обжорства, — сказала та, погладив своей черной рукой золотистую голову подопечной. — Торопись, скоро луна заглянет в гости… — добавила Маланга и вышла.

Карма задумалась, достала из-под подушки кинжал и направилась с ним к окну. Луна уже давно царствовала в ночном небе, но ее свет еще не падал на ложе. С моря дул свежий ветер. Девушка присела у окна, в который раз разглядывая свое оружие.

— О чем хотят поговорить со мной Боги? О, Берджу? Как бьется сердце! — она подняла глаза к звездам. — Боги, услышьте меня! Скажите, что ждет меня? Мне так тревожно…

В дверь постучали. Карма уже направилась открывать, как вдруг вспомнила про кинжал в руках. Положив его на подоконник за портьеру, она подошла к двери.

На пороге стоял Нури.

— Раджа? — испуганно проговорила девушка. — Зачем?…

— Не бойся меня. Бесспорно, Карма очень красива, но я пришел сюда не для того, чтобы насладиться ее белым телом.

— Тогда зачем? — уже спокойнее спросила она.

— Разве Карма не звала меня?

Та испытывающе посмотрела в его томные глаза. Да, они не источали ничего негативного, напротив, от них веяло теплом и покровительством.

От образовавшегося сквозняка портьера заколыхалась, и кинжал, соскользнув с подоконника, упал в клумбу.

— Нет, Карма не звала раджу, — твердо ответила она.

— Неправда.

А теперь эти большие черные глаза казались добрыми и жалостливыми. Девушка продолжала смотреть в них и молчать.

— Карма прогонит меня?

Та растерялась, не зная, что делать и говорить ей дальше. Она продолжала вглядываться в лицо Нури, пытаясь прочесть его тайные мысли. Но эти мысли не вызывали у нее тревоги.

— Не бойся, я не сделаю Карме ничего такого, чего она страшится, — тихо и спокойно произнес раджа.

Его голос был мягким и убаюкивающим. Нури говорил неторопливо, располагая к себе доверием, и вовсе не спешил войти внутрь. Благородство и мужественность ощущались в этом невысоком, хорошо сложенном молодом мужчине с удивительно глубоким, бездонным взглядом и густыми вьющимися волосами до плеч, слегка припорошенными сединой.

Карма отошла от двери в сторону, давая понять, что разрешает войти.

— Разве Махараджа не говорил, чем закончились ночные похождения предшественников раджи? — грустно проговорила она, закрывая дверь.

— Говорил… — вздохнул Нури, опустив голову.

— Так что же почтенный гость не внемлет предупреждению? Выходит, раджу интересует то же, что и других, — печально подытожила Карма. — Уходи, благородный господин. Сам уходи, пока есть возможность.

— А как же «плачущий разум» и «память, будоражащая сердце»?

— Это лишь песня…

— Я хотел только поговорить с Кармой. Больше ничего я не имею в мыслях.

— О чем может раджа говорить с рабыней? — усмехнулась девушка.

— Карма же не считает себя таковой….

— Посмотрела бы я на раджу, если бы он был на моем месте, если бы на него смотрели как на животное и ждали только своего гнусного удовлетворения…

— Я вовсе не хотел обидеть Карму. Мне искренне жаль ее.

Девушка недоверчиво подняла на него свои голубые глаза.

— Скажи, как твое настоящее имя? Кто твои родители?

— Почему раджа спрашивает?

— Но Карма — санскритское слово, а ты светлая телом, волосами и глазами. Держишься ты с таким достоинством, о котором обычная рабыня и не подозревает. Однако, прекрасно танцуешь и поешь. Это, право, очень загадочно… Кажется, раджа начинает понимать, почему Карма обросла такой легендой…

— Что раджа может знать? — удрученно произнесла девушка и, подойдя к окну, присела возле него.

Нури опустился на ковер рядом.

— Расскажи о себе, Карма. Откуда ты?

— Меня никто никогда не спрашивал ни о моем происхождении, ни о моем прошлом. Неужели господину будет интересно?

— Очень… Карма хотела бы вернуться домой?

— Нет, — она покачала головой.

— Почему?

— Это очень длинная история… — пыталась она уйти от объяснений.

— Впереди целая ночь… Я буду слушать внимательно. Но, если Карма устала, раджа не станет ее беспокоить.

— Но Махараджа станет искать гостя.

— Не беспокойся. Я сказал, что пошел отдыхать.

— Ну что ж, — она тяжело вздохнула и задумчиво глянула через окно в темноту ночи. — Я расскажу тебе, раджа, печальную историю, которая подобна высохшей слезе на дряхлом лице времени… Но пусть благородный господин даст слово, что все мною рассказанное останется тайной для других.

— Хорошо, я выполню твою просьбу.

— Раджа спрашивал мое настоящее имя? — Карма внимательно посмотрела в глаза Нури. — Катерина — мое настоящее имя. Я — дочь славянского князя Василия, добровольно бежавшая из отчего дома прямо из-под венца…

Девушка замолчала, продолжая вглядываться в черты незнакомого мужчины. Тот, не моргая, смотрел в голубые «топазы» северянки, пытаясь проникнуть в самую ее сущность. Лунный свет залил своим сиянием всю комнату.

— Раджа так похож на Берджу…

— Берджу? Кто это?

— Берджу-у… — с глубокой печалью произнесла Карма и, вздохнув, смахнула рукой слезу.

Память стала крутить часы времени назад, и девушка начала свой грустный рассказ.

II часть

Сопротивляясь судьбе

…Цветок прекрасен, горд:

Ему чужда реальность.

Но наступает миг -

Он гибнет, осыпаясь.

1

Катерине тогда было пять лет. Девочка сидела в своей светлице и примеряла новый сарафан.

— Цыгане! Цыгане! — раздалось во дворе.

Катя бросила сарафан и помчалась вниз по ступенькам терема. Она так неслась, что наступила на подол и растянулась на дощатом полу. Заплакав, девочка посмотрела на разбитые локоть и коленки.

— Очень больно? — сочувствуя, спросил крепостной мальчик — индус.

— Тебе- то что?!

— Просто ты плачешь…

— Угу, тебе бы так… Поглядела бы я, как бы ты ревел. Вот, видишь, сколько крови.

— Когда глядишь, еще пуще болит… Ну, не плачь.

— Легко говорить — не плачь, когда у другого беда… — сокрушалась Катя. — Ты цыган?

— Нет. Мы — певцы при дворе князя Василия.

— Что-то я не помню, чтобы видела тебя средь наших скоморохов, — шмыгала носом девчушка.

— Пойдем со мной, моя матушка поможет тебе, — и мальчик повел хромающую страдалицу к своей матери.

Парамашвари покачала головой, глядя на раны, и на своем языке попросила сына принести отвар из лекарственных трав.

— А почему вы говорите не по-нашему? — удивилась Катя.

— Потому, детка, что мы из другой страны, очень-очень далекой. Там свой язык, свои обычаи и нравы, дитя мое.

— А как же я смогу понять, о чем вы говорите? — спросила девочка, глядя, как женщина перевязывала ее коленки.

— Я научу тебя, — улыбнулся мальчик.

— Как чудесно! — глаза у девчушки загорелись, как огоньки. — У нас будет свой говор, и его никто не будет понимать.

Парамашвари улыбнулась, пожурив по голове новую знакомую сына.

— Ну, вот и все. До завтрего утра заживет, — сказала она.

— Спасибо, тетушка… Не знаю, как тебя зовут…

— Парама, дитя мое, — ответила та.

— Какое странное имя. А как зовут тебя? — обратилась она к мальчику.

— Берджу. А тебя?

— Катерина, — с достоинством ответила девочка. — Пойдем, поглядим на цыган?

— Пойдем, — согласился Берджу. И дети побежали на городскую площадь, где бродячие артисты давали представление.

Мать улыбнулась, глядя им вслед, и задумалась. Парамашвари была крепостной танцовщицей, еще в юности попавшей за долги отца в рабство к богатому купцу. В рабстве родила от хозяина троих детей, которые один за другим поумирали. Натешившись молодой женщиной, купец, будучи с товаром в русских землях, продал ее князю Василию. А спустя четыре месяца танцовщица разродилась сыном, назвав мальчика Берджу. Однако Василий настоял на крещении младенца. Но, несмотря на то, что ребенка нарекли Никодимом, это имя люди постепенно забыли, потому как мать все время звала сына только по-своему. Впоследствии и остальные стали его так прозывать.

При дворе Василия было много крепостных артистов, которыми тот гордился и относился к ним благосклонно, разместив в отдельных от прислуги покоях нижней половины терема…

Катя быстро сдружилась с Берджу, и ее почти всегда можно было видеть в его компании или среди скоморохов. Постепенно она осваивала чужой язык и причудливые танцы. Парама полюбила эту добрую и ласковую девочку, которая с нежностью называла ее тетушкой. Однако женщина всегда помнила о том, что Катерина — княжна, и не сильно привечала ее, опасаясь людских пересудов и гнева своего нового господина. И хотя Василий не был против детских забав дочери: та была больно похожа на мать, и, чем старше становилась, тем сильнее напоминала умершую при родах княгиню, — все же условности двора строго соблюдал…

Шли годы. Катерина с Берджу росли. Их дружба со временем принимала иную окраску и, чувствуя это, они старательно скрывали такое открытие от посторонних…

* * *

Утро. Весело и призывно щебетали за окнами птицы, поочередно подлетая и присаживаясь на дубовый подоконник. Молодое солнце заглядывало в опочивальню и шаловливо играло на спящем лице девушки. Ее расплетенные волосы разметались по постели. Катерина повернулась на другой бок и потянулась.

Под окном раздалось мелодичное посвистывание. Катя соскочила с постели, откинув покрывало, и подбежала к окну, согнав прыгающих воробьишек.

— Берджу, я сейчас, — помахала она ему рукой и направилась к сарафану, на ходу снимая ночную сорочку и хватая чистую.

В опочивальню нагрянули няньки с умывальными принадлежностями.

— О, нет… — простонала Катерина и бессильно опустилась на кровать. — Как вы надоели! Я сама! Евдокия, я управлюсь сама. Оставьте воду и уходите. Ну же!

— Не серчай, княжна, но мы поможем тебе одеться и причесаться, — твердо, но учтиво проговорила пожилая женщина.

Девушка подбежала к окну.

— Няньки пришли… — потухшим голосом сообщила она Берджу.

— Я буду ждать на нашем месте у реки, возле рощи, — сказал парень и направился к воротам.

Катерину помыли, причесали, одели в чистый сарафан и препроводили в покои батюшки. Показавшись ему на глаза, ответив на пару-тройку вопросов о прошедшей ночи и грядущем дне и расцеловав родителя в обе щеки, Катюша «на крыльях» понеслась через сады и городские ворота к реке. Увидев издали сидящего у воды Берджу, она припустилась бегом.

— Фу, еле вырвалась, — проговорила она, переводя дыхание и присаживаясь на камень рядом.

Парень улыбнулся и протянул раскрытую ладонь полную земляники.

— Ой, какая крупная… — удивилась Катя и стала отправлять ее себе в рот, беря сразу несколько ягод. Ополоснув в реке ладони от ягоды, молодые взялись за руки и помчались по цветущему лугу к своему любимому месту. Здесь они углубились в рощу и, развалившись в траве, стали мечтать о путешествиях, рассказывать страшные сказки, смешные истории и выдумывать представления, чтобы потом их показать отцу Кати.

* * *

Однажды Парама остановила сына, спешащего на свидание.

— Берджу, сынок, не зайдут ли ваши дружеские отношения слишком далеко? Може их вернуть, покуда они не отправились куда-то дале?

— Ничего худого меж нами нет.

Мать опустила голову.

— Не пара она тебе, сынок. Не пара. Не забывай, что Катерина — княжна, а ты — крепостной артист…

— Я просто веселю княжну, матушка.

— Гляди, сынок, как бы дурного чего не вышло.

— Не беспокойтесь, — он обнял мать. — Я пойду?

— Ступай уж, — вздохнула Парама и погладила сына по щеке. Прикоснувшись к ногам матери, Берджу поспешил к реке.

Было тепло и солнечно. Молодые гуляли по лесу, собирали цветы и плели венки, играли в прятки, укрываясь за стволами берез и тополей, соревновались в беге, догоняли друг друга в салки. Намаявшись, сели на траву и притихли.

— Берджу… — Катя повернула к нему свою голову, украшенную пышным венком из полевых цветов, и встретилась с пылающими черными глазами. Оробев, она потупила взор. — Почто сердце так сильно стучится в груди?

— Мы бегали…

— А когда не бегаем? У тебя случается такое: ни с того, ни с сего оно начинает трепыхаться, словно выскочить хочет? А? — она снова глянула на него.

— Случается… — Берджу, не моргая, смотрел на подружку. — У меня и теперича оно трепыхается так, что в голове отдается…

— Правда?!

— Мы становимся взрослыми, — пояснил юноша.

— Так тревожно отчего-то…Мне нынче так хорошо, что становится страшно, — сказала Катя, глядя куда-то перед собой.

— …Ты такая красивая, — загадочно улыбнулся Берджу, склонив на бок свою увенчанную цветами голову.

Девушка смущенно улыбнулась и, поднявшись с земли, обняла березу.

— Если бы я был князем… — вздохнул парень.

— И что бы было? — оживилась Катя и вопросительно посмотрела на него.

— Я бы женился на тебе.

— Правда?! — глаза ее засияли, но через мгновенье погасли. — Но ведь ты…

Берджу поднялся, стряхнув со штанов траву, подошел к березе и, положив свои ладони поверх ладоней Катерины, заглянул ей в глаза.

— Неужто все так худо?

— Значит я могу выйти замуж только за князя? — испуганно прошептала девушка.

— Или за купца, или за боярина…

— Но, Берджу… — начала было она.

— Почто мысли твои о грустном?

— А я-то думала… — растерянно пролепетала Катерина.

Вдалеке послышался топот копыт.

— Бежим скорее отселе, — Берджу схватил ее за руку, и они поспешили скрыться. — Здесь есть сухое дерево, выщербленное с одной стороны. Мы можем укрыться внутри него.

Они подбежали к дереву с широким стволом и юркнули в глубокую трещину в коре. Стук копыт приближался. Послышались голоса, мужская бранная речь и дикий хохот.

— Работенка не бей лежачего, — говорил один.

— Да. И выпивки вдосталь, особливо под праздники, — засмеялся другой.

— Но и грязные дела случаются, — встрял третий. — Так что деньгу и почести не за дарма выручаем.

— Брось, это редкостное дело. Обычно же — на заставу, да обратно, — резонно заметил второй.

— А душу мне греют скачки, — сказал первый. — Жду не дождусь, когда сызнова игрища настанут.

— Опять третьим придешь, — заметил второй, и все четверо разразились смехом.

Катерина силилась чихнуть, и она бы чихнула, если бы Берджу не зажал ей нос. Катя бесшумно вздрогнула и открыла испуганные глаза, прислушиваясь к окружающему шуму. Рокот голосов начал стихать, топот копыт слышался все дальше и дальше. Вновь воцарилась тишина, но молодые не спешили выбираться наружу. Они смотрели друг на друга и, казалось, не дышали. Их лица были близки, одно сердце чувствовало стук другого.

— Можно, я поцелую тебя? — прошептал Берджу.

Ничего не ответив, Катерина закрыла глаза и медленно приподняла подбородок. От первого поцелуя у обоих закружилась голова. Он не был бы таким чудесным и сладким, если бы не это необычное дерево, где они скрывались, стоя вплотную друг к другу.

Сквозь ветки деревьев на молодых заглядывало вечернее солнце, играя разноцветными бликами в их волосах. Влюбленные уносились душой высоко в небо и парили там над всем, чему было чуждо чувство первой любви…

2

Тихо падал снег. Он посыпал белыми хлопьями рощу и поля; мороз сковывал льдом ручьи и реки, закутывал людей в тулупы и шали…

Издалека доносился звон колокольчиков. По заснеженной равнине неслись наперегонки двое саней, запряженные тройками коней. Наст искрился на солнце, от скакунов пар шел, а из саней слышались смех и возгласы.

— Э-э-эх, милые! — крикнул Берджу, во весь рост управляя тройкой. — Обгоним Ваньку! Давай, давай.

— Берджу, догоняй! — кричали девчата из его саней.

На вторых санях возница держал поводья и, размахивая хлыстом, задорно выкрикивал сопернику:

— Кто проиграет, тот хворост собирает для костра!

— Ванька, вот тебе и разводить костер, — прокричала Катерина.

— Еще поглядим: кто кого! — в ответ выкрикнула Матрена из соседних саней и посмотрела на рядом сидящих друзей и подруг.

— К весне приползете! — заверил их Семен, сидя за спиной у Берджу. — Давай, теперь погоню я, — предложил он.

Семен стал к поводьям, а Берджу плюхнулся в девичий «малинник» рядом с Катериной. Их тройка стала обгонять соперницу и вырулила на укатанную дорогу возле леса. Не доезжая заставы, сани развернулись и помчались обратно. Возле леса Семен остановил коней, дожидаясь проигравших. Девчата и ребята налепили снежков, и, когда подлетела вторая тройка, они обкидали ее. Ванькина команда высыпала из саней и заняла оборону. Началось импровизированное побоище.

Случайно снежок «неприятеля» попал Катерине в лицо. Она сморщилась и отвернулась. Увидев это, Берджу поспешил к ней, проваливаясь по колено в снег. Снял рукавицы и горячими ладонями стал стирать тающий снег со лба и щек девушки.

— Больно было? — он продолжал держать ее лицо в своих ладонях.

— Не-а, — засмеялась Катерина и, резко высвободившись, плюхнулась в сугроб. Сделав снежок, она запустила его в задумчивого Берджу. Тем временем ребята и девчата начали парами разбредаться по лесу за хворостом.

— Кать… — Берджу догнал ее, беря за руку.

— Ну, чего? — застеснялась она.

— Ты завтре придешь на горку кататься? А?

— Если батюшка дозволит, — улыбнулась девушка.

— А ты скажи, что с Матреной идешь…

— Чего ты завсегда про Матрену толкуешь? — она сделала вид, будто обиделась.

— Она же подружка твоя…Ты чего, подумала, будто Матрена мне нужна?

— Я пошутила, — засмеялась Катя и бросилась бежать. Берджу за ней. Свалившись в сугроб, они обнялись.

— Берджу, пусти! — запротестовала княжна.

— А ежели не пущу? Чего делать станешь?

Катя стала вдруг серьезной.

— Не могу я на тебя так долго глядеть…

— Отчего так?

— Голова начинает кружиться…

— А ты закрой глаза.

Она прикрыла глаза, и Берджу стал целовать ее в нос, лоб и щеки.

— Берджу…Берджу, а ну кто углядит?

— Скучаю я по тебе…

— Как так?

— Мочи нет ждать кажный день, когда снова тебя увижу…

Катя сняла рукавицу и погладила горячей ладонью его по лицу.

— И мне тошно без тебя, Берджу. Что же будет с нами?

— Не знаю.

— Отец когда-нибудь дознается…

Не успела Катерина договорить, как дружок ухватил ее губы своими.

— Пообещай прийти завтра, — потребовал он, склоняясь над ней.

— Ладно, — засмеялась Катерина и, вырвавшись, побежала собирать сухие прутья для костра.

На другой день молодые встретились на большой горке, которая была сооружена возле реки по приказу Василия.

Вниз по ледяному скату, повизгивая и копошась, уже сползала ребятня.

— Ну, не бойся же, — Берджу тянул Катерина за руку.

— Там так высоко, — пыталась она сопротивляться.

— В первой раз завсегда боязно, но ты ж уже каталась ране. Сама говорила, что это очень весело — нестись с горы. Вон и Ванька с Матреной…

И молодые стали забираться по ледяным ступеням на самый верх горы. Берджу сел на салазки, Катерина устроилась позади него. Они оттолкнулись и с ветерком помчались вниз.

— Ой, Боженька! — зажмурилась княжна.

Еще мгновенье — и на снегу уже перевернувшиеся салазки и хохочущие влюбленные.

— Не страшно же? — спросил Берджу, помогая Кате подняться.

— Нет. Пошли еще прокатимся.

* * *

Подошла к концу долгая зима. Заплакали сосульки, на пригорках меж проталин зажурчали ручьи, тронулся на реке лед. Солнце становилось все ярче, зазеленела трава, расцвели первые подснежники…

На большой поляне за городом собирался народ на масленицу. Ремесленники и местные купцы раскладывали на лавках товар, стряпухи тащили самовары и блины с маслом и медом, мастеровые устанавливали в центре чучела из соломы, готовили дрова для костров, трудились над помостами для игр и состязаний. В церкви зазвонили колокола, и люд, разодетый и нарядный, поспешил на поляну.

То тут, то там были слышны песни и веселый смех. На одном помосте парни состязались в кулачном бою, на другом — скоморохи инсценировали конфликт между зимой и весной. Клубился пар от самовара в одном краю, коробейники расхваливали товары — в другом. Зазывала предлагал смельчакам поучаствовать в веселых прыжках, стоя в мешке или побороться, сидя на бревне. Народ толкался, зевал, торговался, плясал, пел и пил. Веселье продолжалось до темна. Наконец, подожгли чучело Зимы, а за тем развели и костры. И снова на поляне стало светло. Ребятня прыгала через огонь, молодежь пустилась в хороводы, а люди постарше затянули песни.

Договорившись, девчата убежали в лес, чтобы надрать молодых дубовых веток и ранних цветов, а потом сплести венки и в танце надеть их на своих ребят.

— Катерина, поди на Берджу наденешь-то? — засмеялись подружки, усаживаясь возле костра.

— А то на кого же?! — отозвалась она.

— Вы никогда уж и не разлучаетесь! — добавила Матрена.

— Да вовсе не так, — запротестовала Катя. — Ты-то сама не Ивану ли плетешь? Исстрадался он весь, иссох бедный. Одни уши остались!

— Ха-ха-ха! — засмеялись девчата.

— Да он и денно и нощно под окнами караулит, будто приведение. Ужо все очи промозолил. Но лучше его не сыскать на всем белом свете! — заявила Матрена.

Закончив плетение, хохотушки вернулись на поляну, где во всю шли пляски. Девчата затянули песню и пошли в хоровод, держа в руках свои плетенки. Постепенно к ним присоединились парни и, образовав пары, молодежь пошла в круг, где девчата, одна за другой, надели венки на головы своих возлюбленных дружков. Берджу с Катериной, такие молодые и счастливые, закружились в хороводе, не видя никого вокруг…

На небо высыпали звезды. Яркие и высокие языки пламени уносились от костров в высь. В огне потрескивали поленья.

Среди молодежи промелькнула нянька Евдокия. Увидев Катерину, она направилась к ней.

— Княжна, княжна! — позвала она ее.

— Чего тебе, няня? — выйдя из круга, та подошла к старой женщине.

— Государь-батюшка кличет.

Катерина с Берджу многозначительно переглянулись, и княжна последовала за Евдокией. Представ пред отцовы очи, и увидев его сдвинутые брови, она поняла, что родитель настроен на серьезный разговор.

— Ты звал меня, батюшка? — поклонившись, спросила Катя, как можно мягче и покорнее.

— Поди ближе…Где ты нынче была?

— На гулянии.

Отец нахмурился.

— Садись рядом…Послушай, дочка. Будучи ребенком, тебе многое дозволялось, чтобы ты не скучала, но теперь княжна стала взрослой и, надеюсь, начала многое разуметь. Детство минуло, и нынче не до шалостей. Пора вспомнить о том, кто ты есть.

— Не пойму я, батюшка, об чем ты толкуешь?

— Не подобает княжне вольно вести себя с простым людом.

— Разве я чего недозволенное творю?

— Именно, недозволенное, Катерина. Ты — княжна, а Никодим…то есть Берджу- холоп. Негоже якшаться с дворовыми. Ой, негоже, Катерина! Не забывайся, ты не чернавка, а княжеская дочь. И не порочь имени моего! Не желаю боле видеть тебя среди скоморохов и прочих холопьев. Княжне надлежит бывать в другом окружении!

— Но отец… — растерялась Катя. — В каком окружении мне надлежит бывать, среди напыщенных бояр?!

— Чтобы я не видал тебя боле со скоморохом!

— Батюшка, что стряслось? За что немилость такая?! Ты ведь никогда не запрещал мне водиться с Берджу? Сам говорил, что тебе любо глядеть, как мы резвимся?!

— То время ушло. Вы уж не малые дети. Тебе замуж пора.

— Но…батюшка, рано мне еще! — Катерина распахнула свои голубые глаза. — Смилуйся!

— Почто перечишь родителю?!

— Ты гонишь меня? Чем же я досадила отцу родному?

— Глупости говоришь, Катерина! Разве же я могу прогнать единственную дочь?! Господь с тобой! Не о том толкую я. А о том, что годов тебе ужо много, что не сенная ты девка. Потому надлежит достойно себя держать, как подобает княжне…Ну, а ежели ослушаешься и, как прежде, будешь дружбу водить с холопом, ей Богу прогоню из дому, чтобы не видать позору! — строго закончил Василий. — Ступай и поразмысли, об чем говорено было.

Катерина поднялась с лавки и пошла к себе в опочивальню. Села у окна и заплакала. Было у нее одно лишь утешение в жизни — Берджу, и того хотят отнять. Ни матери, ни бабки, ни брата или сестры. Тоскливо. А теперь и милого дружка требуют позабыть…

Под окном раздалось посвистывание.

— Берджу, — она выглянула и помахала ему рукой.

— Чего на гулянье не идешь?

— Отец запретил видеться с тобой.

— Значит, все? Наступило время расстаться?

— Не говори так, Берджу, не трави душу! — заплакала девушка.

— Что же нам делать-то теперь?

— Не знаю.

А тем временем Василий разговаривал в светлице со знатным и важным гостем. После боярин откланялся и, сев в повозку, уехал.

— Берджу, встретимся завтра вечером у сухого дерева.

— Кать…

— Как колокола прозвонят, жди!

В дверь постучали.

— Иди, Берджу. В дверь стучат. Завтра свидимся, — торопилась Катерина.

— Я буду ждать.

— Я приду, — быстро проговорила она и отошла от окна. Только присела, как в светлицу вошел отец.

— Ты одна?

— Да, батюшка.

— Чем занята?

— Задумалась малость.

— Не печалься, дочка. Господь повелел тебе быть княжной. Не гоже противиться его воле. Не гневи Бога. Завтра у нас гости будут. Разумеешь, как выглядеть должна?

— Знать веселиться мне не придется… — вздохнула девушка.

— У нас есть кому развлекать гостей. А твое место подле меня. Ты должна чувствовать свою власть над простым людом.

— Я все поняла, батюшка.

— Вот и славно, — решив, что дочь он убедил, Василий со спокойной совестью пожелал ей доброй ночи и вышел, а Катерина задумалась.

* * *

В просторной светлице князь Василий беседовал с гостями: старым грузным боярином Никитой и его сыном Андреем. Катерину тем временем няньки причесывали и наряжали.

— Батюшка ужо кличет, — быстро проговорила только что вошедшая Евдокия.

— Сейчас иду…Ну, все что ли? — обратилась княжна к нянькам.

— Все, матушка, все.

Катерина вышла из опочивальни и направилась в светлицу. Поклонившись гостям, она села в кресло по левую руку от отца.

— Моя единственная дочь, Катерина, — представил он ее заезжим боярам.

После короткой беседы князь пригласил гостей в трапезную отведать заморские вина и яства. За столом к Катерине подошел слуга и стал накладывать в блюдо рыбное кушанье.

— Афоня, что за гости? По какому делу они пожаловали? Что надобно молодому боярину? — шепотом спросила та.

— Сватать тебя, княжна, прибыли за этого молодого боярина.

— А батюшка чего же? — вспыхнула девушка.

— Боле ничего не знаю.

Катерина посмотрела на отца — тот оживленно беседовал с гостями, — потом перевела взгляд на молодого гостя. Андрей, нимало не стесняясь, откровенно разглядывал ее. Княжна потупилась. Ей было достаточно раз глянуть на этого гостя, чтобы понять: он никогда не завоюет ее сердце. Его огненно- рыжая шевелюра с такими же усами и бородой были просто противны Кате, не говоря уже о молочном цвете кожи, красном носе и колючих наглых глазах. «Променять Берджу на этого мерзкого боярина? Что ж это ожидает-то меня? Боже сохрани!» — подумала Катерина.

Зазвонили колокола. Она вздрогнула и испуганно глянула через открытое окно на реку, видневшуюся вдали. Михеич, княжий слуга, хлопнул пару раз в ладоши, и в трапезную повалили артисты. Вошел и Берджу. Увидев его, Катерина стыдливо опустила голову. Юноша обвел глазами всех присутствующих гостей и сразу обо всем догадался. Все поняла и Парама. Она глянула на сына, потом на княжну и досадливо покачала головой.

Скоморохи ударили по гуслям и давай прославлять Василия.

— Батюшка, князюшка, ты благодетель наш… — запели они хором.

— Ты благодетель наш, — подпели женщины.

— Сокол ты ясный наш, — забасили мужики.

— Свет Алексеевич… — снова подтянули женщины.

Катерина позвала Михеича.

— Скажи батюшке: нездоровится мне что-то. Уйти желаю. Ступай.

Слуга подошел к Василию и в поклоне зашептал просьбу ему на ухо. Тот, глянув на дочь, соглашаясь качнул головой.

— Государь дозволяет княжне покинуть веселье, — прошептал подойдя Михеич.

— Благодарствую, — отозвалась Катерина и, поднявшись из-за стола, направилась из светлицы. Берджу проводил ее печальным взглядом и поник головой. Вслед ушедшей княжне зазвенели бубенцы, полилась веселая песня, и молодые девчата пустились в пляс.

Завернув за угол, княжна бросилась бежать прочь из княжьих хором на волю.

— Что стряслось, княжна-матушка? — попалась ей у ворот Евдокия с корзиной.

Катерина остановилась.

— Куда собралась моя голубка?

— Евдокия, помоги мне разоблачиться, — вдруг опомнилась девушка.

— Конечно, милая. Почто слезы у голубки моей наворачиваются?

— Ой, няня… — простонала Катя.

— Ну, ну, — старая женщина приобняла девицу и повела ее обратно в терем.

На веранде показался Андрей. Он заинтересованно проследил за ними, пока те не скрылись из виду.

3

На другой день Катерина оделась попроще и побежала со двора к реке. Она и не заметила, что молодой боярин последовал за нею.

Берджу сидел возле воды, опершись о кривую березу, и бросал в реку камешки. Андрей шел за княжной по пятам, но, увидев, что та побежала к парню, спрятался за деревом.

Услышав треск веток, Берджу повернул голову и, ничего не сказав, опустил ее с грустью. Катерина дотронулась до его плеча и заглянула в лицо.

— Все ж таки пришла? — печально проговорил он.

— Думаешь, я выйду замуж за того боярина?

Парень безнадежно посмотрел на нее и отвел взгляд в сторону.

— Мне никто не нужен окромя тебя! — она взяла его за лицо. — Я не смирюсь с разлукой. Нет! Берджу, милый…

— Не надо, княжна… — вздохнув, юноша отвернулся.

— Ты отворачиваешься? — изумилась Катя.

— Зачем напрасно мучиться?

— Напрасно?!

— Неужто ты не разумеешь, что все кончено: теперь мы стали теми, кем есть на самом деле?!

— Но я не смогу без тебя…

— Можешь взять меня в дом мужа, — безразлично произнес Берджу. — Тогда кажный день у тебя на глазах буду…

— Нет! Нет! — заплакав, она закрыла лицо руками и села на траву. — Я хочу остаться с тобой. Я хочу быть твоей! Только твоей!

У Берджу все внутри закипело от таких откровенных слов. Он умоляющим тоном стал убеждать свою возлюбленную, став перед ней на колени и смотря в лицо:

— Но ведь я — никто. Ты же видишь это. А ты — княжеская дочь. Батюшка твой никогда не отдаст мне тебя. Он может казнить меня, коли ему вздумается! Пойми же ты это, наконец! Я — никто! Ничто! Вот, пустое место, — слеза поползла по его щеке.

Катерина обняла Берджу.

— Неправда, — шептала она ему на ухо. — Это неправда! Ты для меня — все: воздух, мой Бог, ты — моя жизнь! У меня никого дороже тебя нет, и я никому тебя не отдам!

Андрей не слышал, о чем говорили влюбленные, но, чтобы злоба вцепилась в горло, достаточно было и того, что он увидел. Боярин, злобно прищурив глаза, закусил губу и, отведя взор в сторону, задумался.

Молодые стояли на коленях, обнявшись.

— Неужто ты не отречешься от меня? — Берджу умоляюще смотрел в большие голубые глаза Катерины.

— Нет, родной! Нет, любый мой! Я скорее умру, чем стану женой чужому.

Парень снова крепко прижал свою милую к груди и, затаив дыхание, прикрыл от умиления глаза.

— Давай убежим туда, где родилась твоя матушка? — прошептала Катя.

— Я не знаю туда дороги…

— Мы спросим у нее.

— Там, наверное, так хорошо… — вздохнул Берджу.

— Бежать нам надобно!

— Неужто ты кинешь все и отправишься со мной в неведомое? — юноша испытывающе посмотрел ей в глаза, пылающие страстью.

— Да, Берджу!

— И ты станешь мне женой?

— Да, милый мой.

— И мы…никогда — никогда не расстанемся!

— Никогда, любый мой.

Мгновение они молчали, глядя друг другу в глаза.

— Ты — моя Карма, — тихо произнес Берджу и, погладив девушку по щеке, стал целовать ее лицо, обхватив за голову. Поцелуи были короткими и отрывистыми, такими, как не дарят друг другу юные влюбленные, когда методом проб и ошибок постигают древнее искусство любви.

Андрей, стоя за деревом, сжимал кулаки. Он решил быть здесь до конца и посмотреть, чем закончится встреча молодых. А те, ничего не подозревая, расслабилась и сели на траву.

— Ты нарек меня Кармой. Карма — это значит судьба.

— Ты и есть моя судьба.

— Карма…Красиво. Немного похоже на мое имя.

— Кать…

— Чего?

— Пойдем искупаемся? — предложил Берджу. — Душно.

— Може до острова доберемся?

— Легко, — согласился парень.

Они поднялись с травы, сняли обувь и вошли в воду. Андрей проследил за ними, пока те не скрылись в зарослях.

— Ладноть…Я им устрою милование! Рабой у меня станет. В ногах валяться будет! А этот жалкий черномазый споет свою последнюю песню. Княжна шибко красива, чтобы отступаться от нее. Пущай милуются…в последний раз. Князь Василий поди ни об чем и не подозревает…

Затаив злобу и замышляя недоброе, боярин побрел обратно к терему, а влюбленные переплыли речушку и вышли на берег.

Мокрая одежда прилипала к телу. Льняной сарафан плотно облегал стройную фигурку девушки. Катерина бросила башмаки на траву и начала выжимать подол сорочки и сарафана, отвернувшись от Берджу. Тот снял рубаху, отжал и повесил на ветку.

— Сымай сарафан, а не то застудишься.

Девушка застеснялась.

— Не пужайся. Ты ж в сорочке останешься.

— А я и не боюсь, — смущенно пролепетала она в ответ.

Она сбросила с себя мокрое платье и стала выкручивать его. Берджу подошел к ней, взял из рук сарафан и, отжав его получше, разбросил на ветвях кустарника так, чтобы на материю попадало солнце. Катерина же продолжала отдирать от тела прилипшую сорочку, через которую виднелись все девичьи прелести.

— Не страшно: живо обсохнем. Надоть под солнце только стать, — улыбнулся Берджу. — Иди же сюда…

Та несмело подошла к нему ближе.

— Никак боишься меня?

— Вовсе нет… — отозвалась княжна.

— А женой собралась быть… — засмеялся парень. — И нагишом спать придется…

— Я знаю… — тихо проговорила Катерина, глянув на мгновенье в пылающие глаза милого и сразу же опустив голову.

Тот перестал смеяться и, оглядев девушку с ног до головы, не спеша подошел к ней, взял ее лицо в свои ладони.

— Катенька, — он погладил ее по щеке. — Нет боле мочи подале от тебя держаться. Сам не свой хожу. Почто терзаешь меня так? Почто?

Часто дыша, та молчала. Берджу поднял ее голову за подбородок и коснулся губ своими. Катерина прикрыла глаза, ожидая повторения. И оно не замедлило последовать: пылкое, страстное, растекающееся по всему телу. Развязав горловину сарафана, Берджу оголил девичье плечо и прижался к нему губами.

— М-м-м, — Катерина испуганно отстранилась от него. — Не надо… — она покраснела.

— Чего так?

— Ну… — девушка замялась. — Боязно… — и провела тыльной стороной ладони по щеке, словно стирая с нее стыдливый румянец.

— Тут, окромя нас, боле нет никого…

Катя опустила голову и, улыбнувшись, побежала в глубь острова.

Остановившись, она оперлась о старое дерево и, тяжело дыша, подняла лицо к небу. Догнав княжну, Берджу навалился на могучий ствол с другой стороны и взял ее за руку.

— Скоро уж смеркаться начнет… — задумчиво произнесла та.

Парень долго смотрел на ее поднятое к верху лицо, потом потянулся и поцеловал в шею.

— Берджу — у… — пропела она с укоризной.

— Тебе не нравится? — он прижал ее к дереву собой.

— Не по себе мне делается…Будто земля из-под ног уплывает.

— И у меня все плывет перед глазами.

Катерина обняла Берджу.

— Боязно мне, — чуть не плача, прошептала она. — А коль отец дознается, что нам будет, любый мой?

— Не тревожься, голубка моя. Не отдам я тебя никому: ни батюшке твоему, ни уж тем более этому рыжему боярину.

— А Господь не нашлет на нас страшную кару?

— Неужто любиться грешно? — и Берджу снова стал целовать Катерину.

— Люблю…Пуще жизни люблю тебя, — зашептала она. — Поклянись родный: чтоб не стряслось, мы завсегда будем вместе.

— Жизнью своей клянусь.

Прикрыв глаза, они стали сползать по стволу дерева на траву, погружаясь в безумный мир любви…

* * *

Начали сгущаться сумерки. Кое-где на небе уже заблестели первые звезды. Молодые шли по дороге к городу.

— Через разные ворота нужно в город войти, — сказала Катерина.

— Не тревожься: я не выдам нашу тайну. Кать…

— Чего?

— Моя ты теперичя. Моя на веки вечные.

Та стыдливо опустила голову.

— Твоя… А теперичя ступай…Ступай.

Берджу пошел в обход, а княжна, накинув на голову платок, прошла через ближайшие ворота и направилась в церковь.

В соборе было тихо, никого видно не было. Она подошла ближе к алтарю и, став на колени, принялась молиться, скрестив на груди руки…

Не успел Берджу войти в горницу, как на него обрушилась мать.

— Где тебя шайтан носит? Отчего ты весь мокрый? Князь — батюшка дознавался, куда ты запропастился? В гневе он. Княжна, случаем, не с тобой была? Отвечай!

— Да нет…

— Княжна счезнула… — Парама без сил присела на табурет.

— Как?! — изумился парень.

— Как из опочивальни своей вышла на обедню, так и счезнула. И тебя тут нет! Князь решил, что вы вместе. Лютовал он больно. Чего ты мокрый?

— Раков ловил.

— А где ж они?

— Вон, в узелке.

— Так ты нынче видал Катерину?

— Вчерась только, когда гости были. А боле нет.

— Одежу сыми, надень сухую, — мать поднялась и достала из сундука вещи, чтобы помочь сыну переодеться. — Сватались к княжне. Вскорости свадьба будет. И тебе надобно уж обзавестись женой.

— Только Катерина мне мила! — выпалил сын.

— О, Всевышний, сжалься над сыном моим! — взмолилась мать. — Голову только морочит она тебе, а ты веришь. Не быть вам вместе, сынок. Отродясь не бывало, чтоб князья сроднились с холопами. Пощади мать! Ты же у меня один. Ежели случится что? И так государь осерчал на тебя. Какому Богу мне молиться, чтобы ты остепенился? Люди-то чего о тебе судачат…Небось слыхал? Вон шепчутся: мол, высоко взлетел, кабы крылья не подрезали. Отступись, сынок.

— Матушка, чего ж делать-то теперича, ведь жизни нам нет друг без дружки?!

— Будь сильным. Вырви ее из своего сердца. Помучаешься малость, и засохнет все. Забудешься за другой девкой. А вот ежели государь дознается, не пощадит он тебя. По добру отступись.

— Без нее мне и жизни не надобно! — сокрушался юноша.

— Послушай мать. Свое сердце послушай. Никогда не быть вам вместе. Погубит она тебя, но твоей не станет. Сердцем чую неладное, — Парама смахнула слезу и вышла из горницы, захватив узелок с раками.

Берджу сел у окна и загрустил.

— Что ж теперь будет- то, ведь я уже попортил ее…

… А тем временем служка обходил церковь, готовясь закрыть двери на ночь, и вдруг увидел лежащую на полу у алтаря женщину. Подбежал к ней, видит: без сознания та. Побежал за священником. Тот, едва подошел к лежащей на полу, сразу признал в ней княжну. Святой отец отправил служку с известием к Василию, а сам стал приводить знатную особу в чувство. В скорости прибежали Евдокия с Михеичем.

— Где я? Что со мной? — тихо спрашивала княжна.

— Обморок, матушка, — ответил дьякон.

Перенесли Катерину в комнату священника, положили на лавку. А у той жар начался. И давай Евдокия над ней хлопотать: рушником испарину с лица стирать, да отвар из лекарственных трав готовить. А сама носом шмыгает — слезу пускает.

— Что стряслось-то с тобой, голубушка наша? Мы тебя ищем повсюду — с ног сбились, а ты туточки в хвори пребываешь. Почто не сказалась, где будешь, матушка?

— Евдокия, Господь меня прибрать хочет, — еле слышно прошептала Катерина.

— Бог с тобой, матушка! — всплеснула руками нянька. — Все образуется, милая, — она стала поить хворую целебным отваром, чтобы вернуть княжне силы. — Пей, золотко, пей, голубушка.

Катерина выпила содержимое чеплашки и снова легла, отвернув голову к окну. На дворе уже царствовала ночь: в комнату заглядывал молодой месяц, все небо искрилось от метеоритного дождя.

* * *

Катерина лежала в своей постели с закрытыми глазами. Возле нее суетилась Евдокия. Собрав вещи княжны, она направилась к двери из опочивальни. Вдруг за окном раздалось посвистывание. Больная открыла глаза и позвала няньку.

— Евдокия…

— Что, голубка? — обернулась та.

— Это Берджу. Приведи его сюда.

— Лапушка, одумайся. А ежели государь-батюшка дознается?

— Делай, что велено.

Через некоторое время дверь отворилась, и Евдокия вошла в опочивальню с юношей.

— Теперь же ступай, Евдокия. Позже придешь. Самовар поставь.

Та поклонилась и вышла.

— Не тревожься: мне ужо легче. Отец дознавался у меня о наших встречах. Справлялся, не собирается ли Берджу жениться? Обещался сосватать тебе какую-то сенную девку.

— Зачем ты мне это говоришь? — насторожился юноша.

— Ты не видал батюшку?

— Нет. Никто не знает, что мы были вместе тогда на острове. — поспешил он успокоить княжну.

— А твоя матушка?

— Я ей сказал, что за раками ходил.

— Берджу, бежать надобно.

— Хворая ты еще.

— Не беда. Полегчает, — отмахнулась Катерина.

— Далеко на юге есть море. Вот только карту бы добыть…

— У батюшки бумаг множество, поди и этот документ имеется.

— Я вот об чем тревожусь: далеко мы не скроемся. Хватятся скоро — хуже станет.

— Но и тут житья нам не будет. Разлучат.

— Подготовиться надо, — сказал Берджу. — Путь до моря длинный. Идти будем весну, лето и осень, покуда морозы не затрещат.

— Так ведь на дворе уж лето. А до следующей весны ждать никак нельзя: посватались ко мне. Они-то до весны дожидаться не станут.

За дверью раздались шаги, и, распахнув дверь, в опочивальню вошел Василий. Увидев Берджу, князь переменился в лице.

— Где Евдокия?

— За самоваром пошла, государь, — ответил Берджу и поклонился.

— Ты здесь еще по какой надобности? — грозно спросил князь.

— Евдокия позвала подмогнуть, — не краснея ответил парень.

— Ступай прочь, — холодно произнес Василий. Поклонившись, Берджу вышел.

Князь убрал руки за спину и стал расхаживать по комнате. Подойдя к окну, поглядел в него и развернулся к дочери.

— Почто ослушалась?

— Не разумею, батюшка, — тихо произнесла Катерина, поднимаясь с постели.

— Не велено было с холопом видеться. Почто своевольничаешь?!

— Так что ж мне теперича и вовсе запретно глядеть на простой люд? Может и Евдокию отымите?

— Не ерничай, Катерина…

В опочивальню влетела Евдокия:

— Ой, матушка! Схоронитесь: государь-батюшка вот-вот сюда пожалует… — но увидев Василия, стоявшего у окна, женщина застыла в испуге.

— Пошла прочь! — зарычал князь.

Евдокия поставила самовар и молниеносно исчезла из опочивальни.

— Об чем это она?! А!

— Батюшка, сжальтесь надо мной. В чем вы уличить меня жаждете?

— Ну, гляди, Катерина! Ежели еще раз застану его подле тебя, не жди пощады.

— Почто недоверие такое, батюшка?

— Ложись, не студись. На Яблоневый Спас под венец пойдешь с боярином Андреем. А покуда час твой не пробил, под надзором нашим пребывать станешь. Ложись, я пришлю Евдокию, — сказал отец и вышел из опочивальни.

Катерина забралась под покрывало и, уткнувшись в подушку, разрыдалась.

— Господь милосердный, пощади рабу Твою верную. Почто муки адовы терплю? Почто?! Не разлучай с милым моим, не отымай последнее счастье мое! Ни об чем боле не прошу. Молю только о жалости!

Она плакала от нестерпимой, щемящей боли в груди, от горечи и бессилия, от нежелания покориться злой судьбе, от своей беспомощности; от того, что сейчас лето, а не весна, от того, что она — княжна, а Берджу — крепостной, от того, что некуда ей податься и еще, и еще от чего-то. Наревевшись досыта, бедняжка заснула. И виделось ей во сне: будто стоит она в лодке, и та удаляется от берега все дальше и дальше, а Берджу, стоявший на песке, тает прямо на глазах, словно туман. И вот уж не видно родного берега, только черные волны норовят захлестнуть хрупкую посудину.

4

В трапезной горели свечи. Афоня вынимал из бронзовых треножников огарки, меняя их на новые свечи, и собирал восковые оплывы в берестяной коробок. Было тихо: за длинным сосновым столом ужинали только князь Василий и его дочь, Катерина. Они сидели по разные стороны стола, друг напротив друга; сидели молча, изредка перебрасываясь парой фраз.

— Как здоровье у княжны?

— Хворь отступила, батюшка.

— Добро…Михеич, поди ближе.

— Да, государь, — пожилой слуга склонился перед Василием.

— Ближе, — поманил он его рукой и стал говорить тихо, чтобы было слышно только им двоим. — С сего дня и до той поры, покуда княжна не покинет отчий дом, глядеть станешь за каждым шагом ее.

— Разумею, государь.

— Ежели чего подозрительного углядишь, известишь немедля.

— А на кой предмет должон догляд я весть?

— На предмет певца, Никодима. Гляди, чтоб этого смерда и близко не было подле дочери моей.

— Ага.

— Погодь, не мельтеши. А когда княжна с мужем отбудут, поглядишь денька два-три за этим холопом. Уразумел, чего требуется от тебя?

— Уразумел, батюшка. Чего уж тут мудреного?!

— Ступай. Да гляди у меня!

Михеич низко поклонился и вышел.

Катерина, сидя за другим концом стола, никак не могла разобрать, о чем толковал отец со слугой. Когда тот вышел, она внимательно посмотрела на родителя, пытаясь уловить хоть намек на то, о чем он думает, но князь был непроницаем. Остаток ужина они просидели молча…

* * *

Небо становилось малиновым. Солнце клонилось к закату. В церкви зазвонили колокола, и народ заторопился на вечернюю молитву. Катерина стала входить в церковь следом за отцом, перед которым все расступались и низко кланялись, и тут увидела у ворот помощника государева конюха, одиннадцатилетнего Тимошку. Зацепив его за рукав, она отвела того в сторону.

— Тимош, из церквы идти будешь, заглянь в горницу к Берджу, отдай ему это, — она быстро сунула подростку в руки плотно свернутый небольшой легкий платок. — Только гляди, чтоб тебя там никто не увидал. А может встретишь его где по дороге, так еще и лучше. Ясно?

— Ясно, княжна, — обрадовался заданию парнишка.

— Схорони платок за пазухой — то, а то не ровен час углядит невесть кто. Вот так. А теперь ступай с Богом.

Тимофей поклонился и, придерживая рукой спрятанный под рубахой платок, стал протискиваться через толпу ближе к алтарю. Священник окуривал алтарь фимиамом, раскачивая кадило. Катерина зажгла свою свечу и приблизилась к отцу.

— Восстаните! Господи, благослови, — возгласил диакон. И весь народ стал на колени, держа перед собой свечи.

— Слава святей, и Единосущней и Животоворящей, и Нераздельней Троице внегда, ныне и присно и во веки веков, — подтянул иерей.

— Аминь, — пропел хор.

Берджу тихонько вошел в церковь и устроился неподалеку от выхода. Внутри царил полумрак. Свет от пламени свечей отражался бликами на иконах, и те словно оживали. Стоял густой запах ладана: священник окуривал прихожан фимиамом.

— Господи Боже наш, помяни нас, грешных и непотребных раб Твоих, внегда призывати нам Святое Имя Твое, и не посрами нас от чаяния милости Твоея; но даруй нам, Господи, вся яже ко спасению прошения и сподоби нас любити, и боятися Тебе от всего сердца нашего, и творити во всех волю Твою. Яко Благ и Человеколюбец Бог еси, и тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков…

Катерина стояла на коленях, склонив голову, и глядела на пламя свечи. «Господи, помилуй меня, — думала она. — Защити меня, грешную. Избави от мук адовых. Заступись за меня пред батюшкой. Сотвори чудо, чтоб не быть мне женой этому боярину. Помоги нам с Берджу. Храни нас в пути — дороге. Дозволь соединиться мне с любым моим. Ты Всевидящий, Знающий, Могий, Заступник. Аминь».

— Миром Господу помолимся, — донесся до княжны протяжный голос диакона.

— Господи, помилуй, — запел хор. — О Свышнем мире и спасении души наших, Господу помолимся. О мире всего мира, благосостоянии Святых Божиих Церквей и соединении всех, Господу помолимся.

Берджу перекрестился и увидел далеко впереди Катерину. Та осеняла себя крестным знамением. «Катюша, Катюша… как же все будет-то? — думал он. — Не верится мне в счастье наше… Что-то не зовешь ты меня уж который день: можа покорилась батюшке? Тяжко на душе. Бежать… Бежать надоть. А на кого ж я мать кину? Да и отпустит ли она меня? Ох, и тревожно…»

— Спаси, Боже, люди Твоя и благослови достояние Твое, посети мир Твой молостию и щедротами, возвыси рог христиан православных и низпосли на ны милости Твоя богатыя; молитвами Всепречистыя Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марии; силою Честнаго и Животворящаго Креста…

Пробравшись в половину, где обитали артисты, Тимошка постучал в дверь комнатушки Берджу. Никто не отозвался. Тогда, оглядевшись по сторонам, он протиснул маленький сверток под дверь и выбежал, направляясь к конюшне. Только Тимошка скрылся за углом терема, как к Берджу в светлицу вошла мать.

— Ой, на что это я наступила? — она подошла к окну, подпалила лучину и глянула на пол. — А-а-а, понятно. Вечно он раскидывает одежу, — она наклонилась за платком. — Это не его платок… Да в нем схоронено что-то…

Парама развернула материю и извлекла кусок бересты. Догадавшись, чье это может быть послание, мать разгневалась:

— Ну уж нет! Не бывать тому! Забаву нашла… Но у нас тоже гордость имеется, — она сунула записку себе в лапоть, а платок — в рукав рубахи. — Кажный должон знать место свое, — и женщина сложила ладони в молитве.

В светлицу вошел Берджу.

— Матушка? — удивился юноша.

— А-а, сынок, вернулся ужо? — растерянно пробормотала та.

В конюшню к другам заглянул. Они зовут состязаться на скачках.

— Ну что ж… — улыбнулась мать и похлопала сына по плечу. — Силой и ловкостью ты у меня не обделен. Опочивай, пойду я.

— Доброй ночи, матушка.

— Да храни тебя, Всевышний.

Берджу лег на лавку и, подложив руку под голову, задумался. Лежал так без сна, глядя через окно на звездное небо, пока не догорела лучина.

А тем временем Катерина накинула на плечи длинный черный платок и крадучись пошла по темному терему со свечей к потайному выходу.

Михеич сидел в своей коморке и при свете лучины царапал что-то на бересте. Дверь комнатушки была приоткрыта, и, проходя мимо нее, княжна не осталась незамеченной. Пламя лучины задергалось от порыва ветра, и слуга насторожился, услыхав едва уловимый шорох материи. Тихонько выглянул из своего укрытия. В конце коридора мелькнуло что-то темное. Перекрестясь, он накинул на себя покрывало и, осторожно прикрыв дверь, чтобы не выдать себя, отправился следом за таинственным черным полуночником.

Катерина вышла из терема и направилась к реке. При свете луны был отчетливо виден силуэт движущейся фигуры, спускавшейся по белым каменным ступеням. Таким образом, слуге стало ясно, что таинственный незнакомец — женщина. То ли княжна почувствовала слежку, то ли решила проверить, не идет ли кто за ней, но она обернулась. Лунный свет озарил ее лицо, и Михеич узнал княжну. Теперь ему не было так боязно, и, раздираемый любопытством, он бодренько, с еще большим усердием последовал за Катериной дальше, прячась за косяками изб и деревьями.

Та остановилась возле реки, не далеко от места, где находилось заветное дерево. Посмотрев по сторонам, она присела на бревно и, поглядывая время от времени на дорогу, ведущую в город, стала поджидать Берджу. Но он так и не пришел.

«Что же могло стрястись? — думала Катерина. — Отчего Берджу не пришел? Може послание не получил? Или матушка не пустила? А може побоялся прийти, коль отец пригрозил расправиться с ним? Да, нет, он бы все одно передал бы весточку, тем более ночью, когда и батюшка, и все слуги опочивают. — Она вновь посмотрела по сторонам. — Еще чуток обожду, да возвернусь. Можа по дороге угляжу…»

5

Стук копыт раздавался все ближе и ближе. Лошади остановились прямо под окнами княжеской светлицы. Катерина выглянула на улицу. Из коляски, запряженной четверкой вороных, вышли бояре Герасимовы, отец с сыном.

— М! — княжна стукнула кулаком по подоконнику. — Прикатил! Век бы мои глаза его не видали! — она отошла от окна и резко села в кресло перед зеркалом, разглядывая свое отражение. — Отступился бы боярин от меня сам, — вздохнула Катерина и подперла голову руками. — А когда отрекаются от невесты? Что бы такое удумать? Вот! — оживилась девушка. — Отыскала спасение! На прокаженной…никто не захочет жениться, — она соскочила с кресла и бросилась к своим пузырькам и баночкам…

— Государь… — Михеич вошел в хоромный зал и поклонился до земли.

— Чего тебе?

— Вчерась княжна… — начал было тот.

— Поди ближе. Ну, чего там?

— Княжна вчерась ужо поздненько, почти что ночью, к реке ходила…Во всем черном таком, аки ведьма… — таинственно шептал Михеич, выпучив глаза.

— М, собака! — Василий ударил слугу кулаком по лбу, чуть не свалив того с ног. — Бред несешь всякый! Языка лишиться вздумал, смерд непотребный?!

— Бог с тобой, кормилец наш! — перекрестился старик.

— Ты дело говори: чего она у реки делала?

— Уж больно долго была она там, я аж зубами стучать начал. Не разумею, государь, почто княжна у реки сидела. Колдовала что ли? Все на небо глядела.

— Прикуси язык, холоп, а не то вздерну: буде тада ворон пужать. Я не спрашивал, об чем думаешь. Я справлялся, чего видал! — грозно гаркнул князь.

— Уразумел, батюшка!

— До конца был?

— Да, государь, да. Сдается мне, княжна поджидала будто кого, — испуганно пробормотал Михеич.

— Вот оно что…Та-ак. Ясно! — задумчиво произнес Василий. — Его, значить, поджидала…Ладноть. Поглядывай и дале за Катериной, докладывай обо всем, чего увидишь либо услышишь, — князь потрепал старика за седую бороду.

— Как прикажешь, заступник наш…

— Ступай.

Михеич, откланявшись, вышел из хором, аккуратно и тихо прикрыв за собой резные дубовые двери, а князь задумался, сдвинув брови.

— И этого чертеняку тоже обженить надоть…

Двери распахнулись, и в зал вошли будущие родственники князя, боярин Никита с сыном.

— А-а-а, проходите, гости дорогие, — обрадовался Василий и, поднявшись с кресла, пошел к гостям навстречу. — Афоня, подать меду! — крикнул он в сторону…

* * *

Катерина сидела в беседке возле терема с букетом полевых цветов.

«Придет, не придет… Придет, не придет…» — думала она, отрывая у ромашки лепестки. Сзади к ней подошел Андрей.

— Катерина… — окликнул он ее.

Та обернулась, и молодой боярин, глядя на нее, от испуга попятился назад. Потом совладал с собой и ближе подошел к княжне.

— Что стряслось с моей невестой? — поинтересовался Андрей.

— Захворала я. Теперь на меня не глянет и отец родной, уж не говоря о молодом

боярине, — и она принялась истошно вопить.

— Н-да, — Андрей задумался. — Не стоит так убиваться. Это ж не проказа. Все образуется.

Катерина снова принялась рыдать.

— Люди разное поговаривают… — хлюпала она носом.

«Думаешь, я поверю в твою хворь, хитрая бестия? — подумал усмехаясь Андрей. — Как бы не так! Знаю, почто изуродовалась так. Избавиться от меня удумала? Придется тебя разочаровать — не отступлюсь я от тебя, уж дюже ладное приданое за тобой дают»,

— Меня за тобой, княжна, послали. Родители наши видеть нас желают.

— Как же я в таком уродстве пред очи батюшки вашего покажусь?

— Так же, как и пред мои очи показалась… — съехидничал боярин.

Увидев размалеванную дочь, Василий растерялся и даже забыл, о чем разговаривал с Никитой. Тот тоже глаза выпучил и дара речи лишился.

— Что с лицом твоим, дочь моя? — возмутился государь.

— Хворая я, батюшка. Нездоровится мне, морозно шибко…

— Не серчайте, гости дорогие, отлучусь на чуток, — попытался улыбнуться Василий и, взяв Катерину под руку, — отвел ее в сторону. — Ты что ж это удумала? Опозорить родителя хочешь? Почто упорствуешь в дурости своей?! Удумала бунт учинить? Я живо тебя вразумлю. Евдокия!

— Что, государь? — поклонилась подбежавшая нянька.

— Запри ее, — начал он шепотом, чтобы гости не слышали. — И пусть сидит в опочивальне своей, доколи не позволю показаться пред очи мои. Вон с глаз моих! — закончил князь и вернулся к гостям.

— Катерина, матушка, что ты еще удумала? Зачем оспины такие мерзкие наставила на лице своем холеном и пригожем? Почто гнев у батюшки вызываешь?

— Учить меня удумала?! — сквозь зубы процедила княжна.

— Что ты, голубушка! Это я так, не подумавши, ляпнула. Глаша, разыщи Алевтину и Варьку и живо приготовьте баню государыне нашей, — распорядилась Евдокия по ходу дела, увидев в коридоре сенную девку, стоявшую без надобности.

Вскоре в опочивальню княжны холопки приволокли лохань, и давай

наполнять ее теплой водой.

— Ох, княжна, накличешь на себя беду. Почто отца — батюшку не слухаешь? — сокрушалась нянька, снимая с нее дорогой сарафан, расшитый каменьями.

Катерина молча стояла, позволяя себя раздеть, потом забралась в лохань.

— Долейте горячей воды, а то студеная уж больно, — командовала Евдокия, засунув для пробы руку в лохань. Девчата подхватили ведра и унеслись из опочивальни за кипятком.

— Ну, зачем тебе, голубушка, надобно было так мазать себя?

— Ты не уразумеешь.

— Ведь молодой боярин и впрямь подумает, что ты дурнушка.

— Мне того и надобно.

— И впрямь не уразумею, княжна…

— Опостылел мне Андрей, другой мне люб!

— Так ты замуж не желаешь?

— Не желаю!

— Ах, вон оно что…Глупая ты еще, дитя мое, — тяжко вздохнула нянька, намывая плечи и спину юной госпоже. — Разве ж ради любви замуж идут? Выходят, чтоб семью и детей иметь, чтоб жить в достатке и под защитой мужа. А любовь тут не при чем. Она позже появляется.

— Как это так?!

Холопки приволокли ведра с горячей водой и стали подливать ее в лохань.

— … Появляется с уважением к мужу, с заботой о нем и детях.

— Да нет же, Евдокия! Нельзя без любви под венец, да на веки вечные. Это ж грех адовый.

— Молода ты еще, голубка моя. Не все разумеешь о жизни. Полюбились год-другой и расстались, а очаг свой иметь будешь не один десяток лет. И дети радость нести станут. Ты поймешь, когда мужа познаешь, когда понесешь от него и разродишься первенцем. А покуда тебе не уразуметь, об чем я тут толкую тебе. Чудными кажутся тебе речи мои.

— Ой, чудными няня.

— А жених твой ладный: и богат, и красив, и молод. И чего еще до счастия надоть? — нянька стала обтирать свою подопечную, вышедшую из воды. Нарядив ее в чистый сарафан, она распорядилась убрать лохань и напоследок напутствовала Катерину. — Одумайся, голубушка. Не гневи родителя, — с теми словами и вышла из опочивальни, закрыв дверь на ключ.

В городе гулянье началось. У реки, на поляне народ веселится.

Вечереет. Запалили костры. То тут, то там слышны песни да смех. Молодежь расселась вокруг большого костра и затянула песни: девчата запевают, парни подхватывают. Молодые милуются, парами по лесу гуляют, венки плетут, по реке на лодках катаются, а Катерина сидит одна в своей светлице у распахнутого окна и грустно глядит вдаль, на огоньки костров.

Как бы ей хотелось сейчас туда, к ним — к подружкам и друзьям — петь песни, прыгать через костер, водить хороводы, слушать были и небылицы и просто сидеть у огня с Берджу, чувствуя, как он сжимает ее ладони в своих…

В светлицу вошла нянька и поставила корзину с ужином на резной стол. Катерина упала ей в ноги.

— Евдокия, пусти меня на свет божий! — взмолилась девушка.

— Что ты, княжна! Подымись. Бог с тобой, ласточка моя!

— Няня…

— Что ты, дочка! Государь приказал не выпущать тебя.

— Выпусти, умоляю! Пожалей меня, несчастную…

— Не велено. Не велено выпущать. Я б с радостью. Но батюшка приказал…

— А ежели он тебе прикажет удушить меня, ты тоже исполнишь волю его?

— Что ты такое говоришь?! Пожалей меня, старуху. Ведь князюшка не пощадит меня, коли я упущу тебя. Что я могу поделать? Не убивайся так. Вот, поешь, золотко. Покуда батюшка запрет не сымет, сидеть тебе здесь, моя милая, — нянька погладила Катерину по голове.

По щекам княжны поползли слезы. Она поднялась с пола и присела у окна.

— Поешь, милая, — упрашивала женщина.

— Не буду. Лучше сгинуть.

— Не упрямься. Никто не увидит твоих терзаний, Катерина. Ничего путного не придет на пустое брюхо. Поешь. Тут и смородинка, и яблочки. Погляди: и хлебушко прямо из печи, и крынка молока прямо из-под коровы, и мед липовый, — проговорила Евдокия и вышла, снова закрыв дверь на замок.

— Берджу-у… — простонала Катя в темноту. Потом соскочила и, подбежав к двери, стала барабанить в нее кулаками.

— Отворите! Выпустите меня отсюда! Выпустите!

— Успокойся, Катерина! Усмири пыл свой. Не велено выпущать тебя на волю. Не велено. Смирись и утихни! — раздался голос Евдокии за дверью.

Княжна прижалась щекой к дубовой двери и беспомощно сползла на пол; закрыла лицо руками и, продолжая сидеть у двери, разрыдалась, вздрагивая всем телом.

Берджу также не сумел вырваться. Еще задолго до гуляния он начал собираться, но мать остудила его пыл.

— Сынок, ты бы помог мне…

— Что, матушка?

— Нужно шерсть вычесать.

— М-м, — задумался парень. — Да-да, хорошо.

Парама вытянула из-за шторы огромную корзину. Увидев это, сын сразу же поник. Но, тяжело вздохнув, стал быстро орудовать руками, изредка поглядывая в окно.

— Ты торопишься куда?

— Да нет… — отмахнулся юноша.

— Не торопись, там еще две таких корзины, — успокоила мать.

— Что?! Но…ведь нынче скачки…

— Помоги матери: я одна не управлюсь.

— Да, матушка… — совсем расстроился Берджу. — А…можа это завтре сподручнее переделать, а? — умоляюще, с надеждой в глазах, спросил он.

— Да кабы так…А то ведь это нужно нынче завершить, потому как к завтрему все должно быть готово.

Берджу безнадежно опустил голову и продолжил выполнять работу теперь медленно и безразлично…

* * *

Рассвет Катерина встретила у окна. Дверь тихонько отворилась, и в опочивальню вошла Евдокия.

— Почто голубка моя поднялась в такую рань? — удивилась нянька и тут заметила неразобранную постель. — Да ты никак и вовсе не ложилась?! — всплеснула она руками. — Девонька моя, почто изводишь-то себя так? Да государь-батюшка ужо снял наказание-то.

— Няня, — Катерина обняла женщину и заплакала.

— Что стряслось? Отчего же страдает моя маленькая княжна? Ну? — она заглянула в заплаканные глаза девушки.

— Не хочу я замуж за боярина. Не хочу, няня.

— Смирись, дочка. Супротив отца нельзя идти. Грех это. Ты знатного роду, и мужа надобно тебе равного…

— Сил моих боле нет…

— На все Божья воля, голубушка.

— Никто, никто не понимает меня! Тошно мне! Свет белый не мил…Ня-

ня-я, — она уткнулась лицом в жилетку Евдокии и заплакала.

— Что же я могу сделать для тебя, радость моя?

Катерина вмиг перестала плакать и подняла на нее покрасневшие глаза.

— Ты же знаешь Берджу? — шмыгала носом Катя, стирая слезы.

— Да как же мне не знать-то его.

— Погоди…

Княжна соскочила со скамьи, достала кусок бересты и, нацарапав стилом несколько слов, отдала свернутое послание Евдокии.

— …Вот, снеси ее Берджу. Дождись, покуда он один будет, и отдай ему. Только пущай сразу даст ответ. Уразумела?

— Ой, княжна, — с укоризной покачала головой старая женщина. — Уразумела я, уразумела.

— А где горница его, знаешь?

— Знаю, милая, — невесело ответила нянька и вышла.

Берджу сидел возле корзины и со дна доставал кусочки шерсти. Мать

забрала пустые корзины и понесла их в хлев к подмастерьям. Евдокия дождалась, когда Парама отошла подальше, и шмыгнула в коморку к Берджу.

— Берджу, я от Катерины. Вот. Только гляди быстро и тотчас давай ответ.

Юноша быстро развернул послание.

— Думай шибче…Ну, так чего передать-то? — волновалась нянька.

— Я буду. Буду непременно.

Евдокия вышла из комнатушки и поспешила к княжне. А Парама тем временем вошла в хлев.

— Вот, порожние… — она поставила пустые корзины на землю.

— Что это ты, Парама, за такое дело принялась? Прежде не видал я тебя за работой, — заметил Матвей.

— Не по своей воле. Сына вот…надобно…уберечь, — смущенно отвечала женщина. — Младой, горячий шибко. Може, дашь еще какое дело?

— Коли желание имеешь, отказа не будет. Там вон еще пяток кузовов стоят, — ответил бородач.

— Благодарствуйте, люди добрые, — Парама развернулась и, облегченно вздохнув, побрела обратно.

Мастеровые понимающе покачали головами.

— От сына беду решила отвесть, да разве ж их удержишь, — тихо проговорил Матвей.

— Да припекет, и с цепью удерет, — сказал Данила, глядя вслед уходящей женщине.

— Э-эх! — раздосадовано вздохнул Степан. — Не ровня ему княжеская дочь. Не будет добра, коли государь прознает…Берджу, Берджу-у…

— Молодые. Глупости у них полно, да огня. Ни об чем не разумеют. Вона мать-то как старается, а им и невдомек, — продолжал Данила.

— Уж любился бы с ровней, никто б и слова поперек не молвил, так нет же…Все на звезды глядит.

— Зато княжна Катерина…

— Это тоже худо. Худо, потому как их и водой не разлить. Шибко любят друг дружку. Боязно мне до них. Бежать бы им отсель…

— Ладноть, Матвей. А то не ровен час услышит кто — не поздоровится всем.

— Коли помощи попросят, не откажу, — пробурчал себе в бороду Матвей.

6

Парама сидели с сыном возле хлева на пеньках, склонясь над коробами с только что настриженной шерстью.

— Отлучусь я малость, — сказал Берджу, поднимаясь с чурки.

— Куда это?

— Ну…отлучиться мне есть нужда… — замялся парень.

— Ступай, ступай, — улыбнулась мать.

Берджу не спеша зашел за угол сарая и, поглядев по сторонам, припустился бегом за город, к лесу.

Несся он мимо изб, колодцев, по деревянным мосткам, мимо деревьев и лужаек, словно на крыльях. Запыхавшись, остановился, обнял березу и улыбнулся, глядя на Катерину, сидящую поодаль на бревне. Та, услышав хруст веток, оглянулась и, поднявшись с бревна, бросилась ему навстречу.

— Ты пришел… — сияла девушка.

— Милая Катенька! Разве ж я мог не прийти? — Берджу крепко сжимал ее в своих объятиях. Та закрыла глаза и прижалась щекой к его плечу.

— А почто в прошлый раз не пришел?

— Когда это? — удивился парень.

— Да в эту пятничную. Я письмецо с Тимошкой отсылала. Схоронила его в косынке своей изумрудной. Помнишь ее?

— Косынку помню, но никакого послания я не получал.

— Не получал?! — Катерина заволновалась и, отстранившись от горячей груди, с тревогой глянула в глаза своему милому. — Знать к чужому угодило оно…

— Не тревожься. Ничего худого не вышло.

— Ох, боязно мне. И с кажным днем тревожней все. Ночами уснуть не могу, мне все чудится, будто злые люди разлучают нас. Чего ты медлишь? Ведь так не может длиться вечно. Венчание уже вскорости. Берджу, не молчи. Решайся, я пойду за тобой хоть на край земли…

Берджу отошел от Катерины и задумался.

— Матушка останется одна… Что с ней станется, ежели государь дознается? Покинуть ее? У нее окромя меня никого боле нет, — проговорил он, глядя в пространство перед собой.

— Знать никогда мне не стать твоей, — грустно произнесла Катя и медленно побрела по берегу, отходя от своего милого.

— Нет! Я никому тебя не отдам! — в сердцах крикнул парень.

Катерина грустно улыбнулась, продолжая идти.

— Убежим! Что ж, видать судьба моя такая… — догнал он ее.

— Когда? — ожила княжна.

— Будущей ночью. Эту еще переночуем, да подготовимся. Приходи нынче, как светило ночное взойдет.

— Любый мой, а може не станем судьбу искушать? Вдруг меня снова запрут? Перетерпим эту ночь, ведь вскорости мы соединимся на веки вечные…

— Ночью опочивают все. Никто не станет во тьме кромешной искать кого-то…Я буду ждать здесь, чуть дальше, на лодке…Ну, так моя Карма придет на встречу со своей судьбой? — Берджу страстно глядел в лицо возлюбленной.

— Да. Я приду, — она обняла его и замерла, прикрыв глаза, чтоб задержать это мгновенье. Потом отстранилась и побежала через поле в город. Забежав в светлицу, Катерина закрылась и, немного отдышавшись, бросилась на постель…

* * *

Ночь. В небе заблестели звезды, показалась луна, такая одинокая, высокая и отстраненная. Тишина. Даже листва не шуршала, чтобы не нарушить этот покой.

По галереям терема поодиночке, крадучись, пробирались к выходу Берджу с Катериной. Покинув каменные владения князя, они направились к лесу. За княжной перебежками последовал и Михеич. Влюбленные сели в лодку и стали тихо переправляться на другой берег. Берджу греб веслами аккуратно, чтобы не создавать громких всплесков.

— Мы уходим завтра, как солнце зайдет, — тихо проговорил он. — Все, что пригодится нам в дороге, я ужо припрятал в конюшне.

— А в какую сторону мы отправимся?

— Кузнец Ерофей указал дорогу. Направление ясное. Его держаться станем, чтобы до моря добраться. А там, куда кривая вывезет, — он задумчиво греб веслами. — Жаль, что у батюшки твоего нет большой сопроводительной карты…

Михеич занервничал: лодка уплывала все дальше. И вскоре из-за густого тумана она вовсе скрылась из виду. Другой переправы поблизости больше не было, и соглядатаю пришлось добираться до противоположного берега вплавь.

Наконец, лодка причалила к берегу. Привязав челнок к иве, Берджу подхватил Катерину и поставил ее на землю. Взявшись за руки, они стали пробираться вглубь острова. А Михеич выплыл и, отжимая на себе одежду, спрятался в кустах неподалеку.

Влюбленные развели костер и сели возле него обнявшись. Михеич же притаился за деревом, постукивая от холода зубами.

— Студено — то как, а! — шептал он себе под нос. Вдруг глаза у него округлились, и даже рот от удивления приоткрылся. Молодые, полные безумного желания и трепета, ласкали друг друга, постепенно избавляясь от одежды.

— О, Господи! Боже милостивый… — испуганно запричитал старый слуга, крестясь не переставая.

Берджу склонился над Катериной, покрывая ее поцелуями. И, хотя пламя костра прикрывало их трепещущей, прозрачной ширмой от сверлящего взора старика, все же их тела отчетливо белели в темноте. Михеичу казалось, что от стыда и ужаса он покраснел до кончиков своих седых волос. Слуга изо всех сил зажмурился, желая рассеять наваждение, но, открыв глаза, увидел ту же картину: переплетение молодых тел, озаренных светом огня — на фоне ночного леса.

— Господи! Что делается — то… — ошарашенный старик развернулся и быстренько, быстренько покинул это пугающее место, причитая по дороге: — Боже, Боже! Пресвятая Дева! Это ж надоть! Княжна отдалась холопу! До венца три дня осталось…Позор-то какой! Ой, чего будет-то?! Бесчестие! Бесчестие государю какое! Свят-свят! — Михеич выплыл на другой берег и, осеняя себя крестным знамением, дал деру в город.

А юные влюбленные наслаждались пылкостью молодости: купались в реке, касаясь друг друга обнаженными телами, упивались ласками, изливая заложенную природой — трепетную и страстную, всепоглощающую юношескую любовь…

* * *

Забрезжил рассвет. Берджу, крадучись, на цыпочках, вошел в светлицу. В комнате на лавке дремала мать. Услышав шорох, она поднялась.

— Матушка? — удивился он и испуганно проглотил воздушный комок, подступивший к горлу.

— Где ты был? — спокойно спросила Парама.

Берджу молчал.

— Я тебя спрашиваю! — она схватила его за рубаху. — Где ты шатался всю ночь?! Ты был с этой гадиной?!

— Не смейте ее ругать! — прикрикнул юноша.

Мать оторопела и, прикрыв рот рукой, зарыдала.

— Почто ты матери приказываешь? — она присела на табурет. — Почто зверем рычишь? Никакая мать не прочит своему дитятку худого. Почто не внемлешь моему молению? Что за демон вселился в тебя? Опомнись, сынок. На грех перечишь вразумлению. Что ж ты творишь со мной? — слезно вопрошала Парама.

Берджу стоял молча, потупив взор…

Князь Василий только поднялся с постели и, расхаживая в ночной сорочке, готовился принимать умывания.

— Гришка, подай халат, — обратился он к молодому белоголовому слуге, держащему чистый льняной рушник. Тот бросился исполнять волю государя, натягивая ему на плечи расшитый разноцветными нитями атласный халат.

В опочивальню к князю впустили Михеича.

— А-а-а, это ты…Никак вести несешь?

— Ой, государь. Дурные вести… — согнувшись в три погибели, пролепетал слуга.

— Чего так?

Михеич продолжал молчать, склонив голову.

— Ну-ка, пошли все прочь! — выгнал он всех прочих и настороженно глянул на своего приближенного. — За клевету казню! — грозно предупредил Василий.

— Батюшка, вот те истинный крест! — перекрестился Михеич и возбужденно зашептал князю на ухо.

— Что — о? — зарычал Василий. — Насильничать?!

— Нет, государь. Княжна не силою была взята, а по воле своей.

— Молчать! Очернить хочешь, паскуда? — князь схватил Михеича за кафтан. — Казнить немедля!

— Не вели казнить, батюшка! — старик упал в ноги государю.

— Подымись, холоп дерзновенный! Не об тебе речь, — он задумался. — Ах, змееныш…Обезглавить поругателя!

— Не разумно, государь, — проговорил Михеич, продолжая стоять на коленях перед Василием. — Народ бунт учинит. Да и почто, не надобно сказывать. Княжну опосля позору такого и в жены никто не возьмет. Это нужно сделать тихошенько, без огласки… — Слуга поднялся с полу и в поклоне зашептал: — В лесах разбойников страсть как развелось…

Князь многозначительно посмотрел на старика и, размышляя, прищурил глаза.

— А ведь ты…прав, дурень. Тихо нужно… Тихо. А за верную службу награду получишь, — Василий похлопал слугу по щеке, задумчиво смотря ему в глаза.

Тот улыбнулся и, поклонившись до полу, вышел из царской опочивальни.

Князь облачился в дорогие атласные и парчовые одежды и позвал другого приближенного с устрашающей физиономией, изуродованной после болезни.

— Отправишься нынче с Михеичем через наш лес и там в глуши зарубишь его. Опосля вернешься в город и людям разнесешь, будто бы разбойники в лесах объявились. Уразумел?

— Уразумел, государь, — поклонился слуга, изобразив звериный оскал.

— Да не забудь себя ранить для верной правды-то.

— Уразумел.

— Ступай, — Василий протянул ему руку.

Слуга поцеловал руку государю и спешно удалился.

7

На городской площади толпился народ: только что прикатили телегу с телом зарубленного Михеича. Тайный палач сидел рядом с телом и, уливаясь слезами и охая, рассказывал жуткую историю нападения страшных лесных разбойников. Над убитым запричитала жена:

— Кормилец ты наш! Почто оставляешь малых детей сиротками? Как же мы жить-то теперича бу-дем! Ой! Почто? Почто покинул… — выла несчастная женщина. Рядом с ней стояли трое ребят — подростков и кулаками размазывали слезы по щекам, изредка подвывая матери.

Василий наблюдал из окна своего терема за происходящим на площади. Люди все прибывали. Здесь толклись и дворовые, и придворные, и стрельцы, и мастеровые. Сочувствуя, они качали головами и перешептывались. Подошли и Парама с Берджу.

— Изловить надобно стервецов ентих и вздернуть на площади! — раздался мужской голос из толпы.

— Верно! Изловить! — прокатилось ответно среди собравшихся.

— А как они выглядели? Чего хотели? Много их было? — неслось со всех сторон. — Кто видал этих нехристей?

Катерина была в своей светлице и наблюдала из окна. Раненного проводили под руки до государя, а телегу с накрытым тряпицей телом стрельцы отправили к дому Михеича. Жена и дети убиенного сопровождали печальную процессию, всхлипывая и причитая. Старший из сыновей поддерживал ослабевшую мать под руки, чтобы несчастная не потеряла сознание.

Народ мало- помалу стал расходиться.

Берджу с матерью вернулись к себе в коморку.

— Давно тут не бывало разбойников… — задумчиво проговорила Парама и вытащила кузов, до верху набитый шерстью.

— Эту работу я переделаю завтре!

— Ее нужно сделать ныне.

— Думаете, я не разумею, почто вы берете шерсть?

— Что ты, сынок?!

— Знаю, желаете, чтобы на двор и носа не казал до времени! Все одно не заставите забыть Катерину! И не стану я боле перебирать енти вонючие лохмоты! Все одно уйду! — резко высказался Берджу и, отодвинув от себя кузов, направился к выходу. Мать подскочила с лавки и загородила собой дверь, расставив руки в стороны.

— Не пущу!

Берджу подошел к матери ближе и решительно глянул ей в глаза.

— Моя она, матушка! Моя навек!

— Проклята она сынок: ее мать померла, разродившись ею.

— Почто вы ее так? Что княжной на свет народилась? Что сына вашего безродного всем сердцем полюбила так, что готова идти за ним на край света? За енто, да?! Чего еще дурного она сотворила? А то, об чем вы толкуете — домыслие злое.

— Не разумеешь ты многое, сынок…Раз уж родились вы на разных берегах, то не позволит Господь обрести вам счастие сообща. Може, когда и наступит время, что князья с холопьями родниться станут, только шибко сумливаюсь я в ентом! А ныне так и подавно! Чует беду мое сердце. Изничтожит тебя государь за то, что супротив воли его упорствуешь! Не серчай, но не пущу. Поймешь опосля. Цепями прикую, но не пущу!

— Довольно! Многими словами грозите, не возьмете только в толк: моя Катерина, только моя. Неужто не уразумели еще? Пустите, все одно не удержите…

— Нет! — упорствовала мать.

— Ну, тогда я — в окно… — сказал Берджу и, вскочив на лавку, выпрыгнул через него во двор.

— Берджу — у-у! Сынок! Вернись! Вер-ни-ись… — Парама закрыла лицо руками и, обхватив голову, без сил опустилась на лавку.

Сын оглянулся, задержался на мгновение, глядя с тоской в распахнутое окно, и отряхнувшись, припустился бежать к лесу…

* * *

День был ясный, солнечный. В синем небе не висело ни облачка. Средь ветвей щебетали птицы, перелетая с одного дерева на другое. Берджу с Катериной были обыкновенно счастливы. И оттого все окружающее виделось им сказочно-прекрасным. Все пело и сияло. Взявшись за руки, молодые бегали по залитой солнцем поляне, по берегу реки, брызгая босыми ногами. Подхватив подругу на руки, юноша закружился с нею на месте. Та, смеясь от души, обняла его за шею и, прильнула раскрасневшейся щекой к кучерявой, темноволосой голове…

Позади раздался топот копыт и угрожающий многоголосный свист. Влюбленные обернулись. Лошади неслись прямо на них. Берджу опустил Катерину, схватил ее за руку, и они пустились бегом от неизвестных преследователей, петляя между деревьями и стараясь затеряться в зарослях. Но всадники уже нагоняли их.

— Сколько мы так будет убегать? Кто они? Что им нужно от нас? — думала Катерина вслух на бегу.

— К реке… Сворачиваем к реке…

Княжна запнулась о корягу и упала лицом в траву. Берджу склонился над ней, прикрывая собой. Всадники, которых было пятеро, окружили их, взяв в кольцо. Недобрые лица смотрели на них сверху. Злая усмешка играла в незнакомых глазах.

Молодые поднялись с земли и прижались друг к другу.

— Кто вы? Почто преследуете нас? — спросил Берджу, обнимая Катерину. — С нас нечего взять…

— А нам ничего и не надобно, — оскалился темноволосый бородач и, обнажив свой короткий меч, стал нарочно разглядывать его, видя немой ужас в глазах девушки.

— Тогда отпустите нас с миром, — умоляюще проговорила она. Но преследователи не разъезжались, кружа вокруг влюбленных.

— Чего же вы хотите? — спросил Берджу.

— Подойди ближе, скажу, — щурился бородач.

— Нет, Берджу, нет! У него меч… — простонала Катя.

— Вам нужен я?

— Ты нам не нужон… — ответил другой всадник, направляя коня на стоявших в обнимку молодых. — Чего же ты не идешь? Вцепился в свою девку, будто клещ.

— Это не девка, это княжеская дочь. Не сдобровать вам, коли князь Василий дознается про разбой ваш. Не троньте ее!

— Ну, будет! Наслухались тебя, — прервал его бородач. — Кончать время.

Не успели молодые и слова сказать, как Катерину подхватили сильные руки всадника и, перебросив через седло, хлестнули коня.

— Берджу!

— Катя! — юноша бросился вдогонку, но не успел сделать и десяти шагов, как почувствовал резкий удар в спину…

Вдруг наступила немая, пугающая тишина… И от этой жуткой, оглушительной пустоты чудилось, будто голову сжимают безжалостные металлические тиски. Пошатнулось небо, и земля поплыла, поплыла. Время, казалось, замедляло свой ход: всадники медленно уносились прочь. Где-то далеко слышалось его имя. Кто-то звал его; звал протяжно, словно хотел пропеть это имя, такое непривычное среди русичей. Все закружилось, завертелось перед глазами, и все быстрее и быстрее, и, вспыхнув неожиданно ярким лучом, мгновенно померкло.

Упав на колени, Берджу уткнулся лицом в землю, тяжело дыша и изо всех сил пытаясь стать на ноги.

— Катя…Катя… — шептал он.

Кто-то пытался помочь ему подняться.

— Катя…

— О, Берджу! — простонала девушка. — Нет! Не умирай, радость моя! — она обняла его за голову. — Я сейчас, я помогу… — Катерина вынула клинок и, оторвав от подола своей нижней рубахи лоскут, приложила его к ране умирающего друга, который слабел с каждым вздохом.

— О, Господи, Милостивый, Всепрощающий! Услышь меня! Не отнимай у меня счастье! — она села на землю и обняла Берджу, положив его голову себе на колени.

— Катюша, я ухожу…Темно…Я ничего не вижу…

— Нет, Берджу, не оставляй меня! Господи, сжалься!

— Море далеко, а судьбина ужо в очи заглядывает… Не стала ты моей…

— Я твоя! Перед Богом я — твоя! И клянусь, любый мой, быть только твоей, — Катерина ласково гладила Берджу по щеке и волосам, вглядываясь в потускневшие глаза. Слезы туманили ее взор, не давая напоследок наглядеться на дорогое лицо, в котором таяла жизнь так быстро. На уходящее. Исчезающее. Меркнувшее лицо…

— Карма… — и Берджу замолчал.

— Берджу-у! Не-е-ет!!! — закричала Катерина и прижалась дрожащими губами к голове ушедшего друга. — Маленький мой, крошечка моя…Берджу-у-у… — простонала она.

Слезы застили глаза. Не верилось в произошедшее. Кругом шла голова. Пустота. В миг наступила пустота. Все рухнуло и умерло. Уж слишком скоро все кончилось; мечты о счастье разбились о холодное железо.

Княжна смотрела на остановившийся, застывший взор любимого человека, самого прекрасного, самого дорогого, и ей казалось, будто она видит кошмарный сон и не может никак проснуться. Рыдать уже не было сил, и слезы сами непроизвольно струились по щекам.

— Как мне жить дале? Зачем? — обняв бездыханное тело, Катя продолжала укачивать его, словно баюкая. — Спи, мой милый. Спи, родной. Скоро я приду к тебе. Никто теперича тебя не потревожит. Спи, маленький. Спи…Сейчас…Я иду к тебе… — она подняла с земли клинок, пальцем стерла с лезвия кровь и нанесла ее себе на волосы. Потом отрешенно глянула на блестящий предмет, который так безжалостно оборвал жизнь дорогого человека, и, отведя его в сторону, уже собралась вонзить себе в живот, как вдруг чья-то рука схватила ее за запястье.

— Нет! — пробасил кузнец Матвей. — Не бери грех на душу, княжна!

Катерина посмотрела на него невидящим взором и исступленно уставилась в землю.

— Вот и убежали, Матвеюшка… — еле выговорила она.

— Брось меч. Скорей! Уже горожане сюда спешат.

Только успел Матвей отбросить окровавленный клинок в кусты, как стал окружать их народ, вооруженный топорами и вилами.

* * *

Парама сидела перед распахнутым окном и невесело теребила шерсть, которая вовсе была ей ни к чему. Но как еще удержать сына в доме, пока Катерина не уедет с мужем? Как вразумить горячую голову юноши, что рано или поздно несбыточным мечтам приходит конец? Как убедить в том, что чем раньше ты познакомишься с реальным миром, тем легче свыкнуться с мыслью, что бремя каждого тяжело по-своему, что все люди ходят под одним Богом, и Он видит всех без исключения. Всех. И никто не избежит должного воздаяния. Никогда не избегал. Никто.

Женщина посмотрела на догоравшую в углу лучину и поднялась, чтобы заменить ее на новую. Подпалив свежую щепку, она вернулась на прежнее место у корзины с шерстью. Задумалась. Вдруг ее сердце бешено заколотилось и, положив руку на грудь, она с тревогой глянула через открытое окно на улицу. Позади что-то затрещало. Парама оглянулась. Только что зажженная лучина погасла, надломилась и осыпалась в лохань с водой. Женщина с тревогой задержалась взглядом на погасшей лучине и, быстро поднявшись со скамьи, поспешила выйти во двор. Тревога нарастала. Погасший огонь в доме означал по восточному поверью несчастье или смерть близких. Сейчас же погас огонь, зажженный ее рукой. Женщина распахнула двери и, тяжело дыша и растерянно глядя по сторонам, побежала со двора, сама не зная куда. Ноги несли ее к площади.

— Берджу… — шептала мать, задыхаясь от спешки. — Сынок… Берджу…Нет, только не это…

На площади уже гудел и собирался народ. Расталкивая толпу, Парама протиснулась в центр и очутилась перед повозкой. Увидев женщину, люди стали медленно расступаться, опуская головы и молча переглядываясь.

— Б-Берджу… С-сынок, — прошептала она, беспомощно протягивая руки к голове мертвого сына, покоившейся на коленях Катерины.

Тайный палач молча следовал за князем Василием по дворцовым коридорам до окна, из которого открывался обзор на все, что происходило внизу, на площади.

— Уведите Катерину и приставьте к ней лекаря, — распорядился он.

Парама прикрыла рот дрожащей ладонью и только теперь заметила княжну, державшую за руку ее мертвого сына. Вмиг улетучилась боль с лица матери и, исказившись от ненависти, оно из бледного стало пунцовым.

— Ты! Это ты погубила моего сыночка! — закричала она и ударила Катерину по лицу. Та, немного придя в себя, заплакала. Но скорее от того, что, наконец, осознала произошедшее, чем от боли. Матвей схватил Параму за руки, стараясь оттащить от княжны.

— Будь ты проклята всеми Богами! — кричала безумная мать, пытаясь вырваться из стальной хватки кузнеца. — Что ж они тебя-то не зарезали, ведьма?! Погубила невинное дитя! Пустите! Пустите меня к сыночку! Берджу, это я, матушка твоя! О, Всемогущий, забери меня вместе с сыном! Я хочу быть с моим дитятком!

На площади было тихо, и каждое брошенное слово, казалось, звоном отдавалось в ушах толпившихся. В сторонке зашептали меж собой девчата с застывшей болью на лице.

К Катерине подошли Афоня с Евдокией и двое молодых слуг.

— Пойдем, княжна — голубушка, — тихо проговорила Евдокия, утирая слезы и беря девушку за руку.

Катерина отрешенно посмотрела на нее и, проведя рукой по волосам Берджу, поцеловала его в голову последний раз.

— Не прикасайся, гадина, к моему дитятку! — снова вспыхнула Парама, пытаясь рваться к Катерине. — Не искупить тебе вины твоей! Только кровью смоешь проклятье мое! Только кровью своей! — грозила ополоумевшая женщина.

— Прощай, Берджу… — прошептала Катя, глядя на него, и попыталась сойти с повозки. Но только она коснулась земли, как ноги подкосились, и княжна обмякла, вовремя подхваченная слугами. Евдокия запричитала вполголоса, крестясь и утирая покрасневшие от слез глаза краем платка. Афоня взял на руки потерявшую сознание княжескую дочь и не спеша побрел с нею прочь из толпы. Дворовые молча последовали за ним.

Люди продолжали стоять в мертвом оцепенении и молчать. Одни провожали жалобным взглядом Катерину, чьи руки и голова сейчас безвольно свисали с плеча Афони, и вспоминали, что еще недавно эта девушка лучилась от счастья. Другие, не скрывая слез, глядели на пожилую женщину, повисшую на телеге, словно желая объять посмертное ложе сына, и гладившую мертвого юношу по голове, монотонно мурлыкая какую-то восточную песню.

8

— Погоди! Не умирай! Не умирай, Берджу… — в бреду шептала Катерина воспаленными устами, мечась по постели в своей опочивальне.

Евдокия шмыгала носом и промокала с ее лба испарину отбеленной льняной салфеткой. Возле окна мудрил над настоем лекарь, что-то растирая в порошок и добавляя в снадобье. Афоня принес новые свечи и, глянув на княжну, спросил у Евдокии:

— Легче голубке нашей, а?

Женщина глянула на него тоскливыми глазами.

— Плоха, лапушка. Жар не спадает. Уж и корень валерианы настаивали. Вроде успокоится, а потом сызнова мечется.

— Бедняжка…

— Бредит. Все его кличет… — утирала слезу Евдокия.

— Неужто не переживет его?

— Господь милосерден, — наконец, вступил в разговор лекарь, до этого отстранено молчавший, растирая в порошок сухие листья хмеля. — Жар минует, а после долго опочивать будет: сил набираться. Господними молитвами излечится ее душа. Господь милосерд. Евдокия, приподними голову страдалице, чтоб не захлебнулась, — проговорил лекарь, и присев рядом с постелью больной, по глотку стал поить затихшую Катерину. — Пей, государыня: силы вернутся. Пей, чтоб нечистая сила отринула от тебя, матушка наша. Нынче подремлешь. А покуда во сне пребывать станешь, вся хворь куда только девается. С рассветом, как туман, рассеется вся недомога твоя, и будто сызнова народишься, девица. Пей, лапушка. Господь шепчет, будто не пришло еще время тебе отходить к нему. Гляди, — лекарь указал на икону в углу, — Боженька улыбается тебе, милая. Он с тобой, княжна. Господь защитит свою верную рабу. Пей до последнего глотка. Пей. Вот и славно. А теперича опочивай, матушка. Вскорости и ты улыбнешься нам, холопьям твоим, — лекарь поднялся со скамьи и, забрав свои горшочки и склянки, ушел откланявшись.

Катерина сползла ниже на подушки и, прикрыв глаза, провалилась в полудрему, а потом и вовсе отошла ко сну. Афоня тихонько вышел, оставив Евдокию караулить хворую.

* * *

Спустя несколько дней в княжеских палатах царила предсвадебная суета. В светлице у невесты толклись няньки, стараясь угодить хозяйке. Но та не замечала их рвения: она безразлично глядела в зеркало на свое бледное отражение. Евдокия все хлопотала возле нее: сама расчесывала длинные русые пряди, командовала, покрикивая на холопок, чтоб те расторопней облачали будущую княгинюшку в дорогие одежды. Обрядив невесту, няньки проводили ее до самых ворот хоромного зала, где дожидались ее жених с государем — батюшкой, а потом и в церковь направились следом за ними.

Возле собора народ толпился с самого раннего утра. Завидев издали коляску государя, толпа заволновалась, забурлила.

— Княжна на себя не похожа. Бледнехонька, аки полотно… — прошептала Матрена Ивану.

— Поговаривают, будто вовсе не разбойники зарезали Берджу, — в ответ прошептал Иван.

— А кто?

— Ш-ш-ш. Опосля скажу.

— А ты отколь ведаешь?

— Ведаю. Как Берджу схоронили, так разбойники будто в воду канули, словно их отродясь тут не бывало.

— И вправду чудно… — согласилась Матрена.

— Жалко мне Катерину, — вздохнул Иван, следуя со всей толпой в собор и увлекая за собой Матрену.

— Думаешь, смирится она с участью — то Андреевой жены?

— А куда ж ей, несчастной, деваться- то?! — покачал головой Иван, беря Матрену за руку и сжимая ее ладонь в своей.

— Вань… — Матрена глянула на дружка с нежностью.

— М?

— А у нас с тобой все ладно выходит. Да?

— Это оттого, что мы одного поля ягоды, любушка.

— Когда ж и мы по венец пойдем? — спросила черноокая красавица, стыдливо потупив взор.

— Вскоре. Погодь малость, — он положил ей руку на плечо, слегка привлекая к себе.

У алтаря священник читал молитву о соединении сердец и душ рабов Божьих в законном и святом союзе. Он читал нараспев, долго и самозабвенно, закатывая глаза и с восторгом глядя на молодых, он искренне лучился счастьем и был уверен в том, что творит богоугодное дело. Оттого его душа, казалось, парила на крыльях возле собора. И ничуть его не смущало бледное, застывшее и отрешенное лицо невесты. Он был убежден, что такая покорность и преклонение похвальны для юной девы, пребывающей пред алтарем в храме Божьем. Ему приятна была такая набожность и Божиий страх Катерины. Он знал эту девочку давно, знал ее трепетное отношение к Господу, ее веру и искренность. Поэтому ее смиренное молчание и тихое отрешение от земного и суетливого мира придавали ему силы, возвышая в собственных глазах. И сейчас он был доволен собой как никогда. Наконец, священник обратился к новобрачным.

— По своей ли воле раб Божий — Андрей берет в жены рабу Божью — Катерину?

— По своей воле, батюшка, — энергично ответил жених.

— По свой ли воле раба Божья — Катерина берет в мужья раба Божьего — Андрея?

В храме воцарилась могильная тишина. Невеста молчала, пребывая в забытьи. Андрей повернул к ней голову, напряженно ожидая ответа. По толпе прокатился ропот. Стоявшая позади невесты Евдокия плавно сделала шаг вперед и зашептала княжне на ухо:

— Не глупи, девка! Опозоришься. По своей воле — говори — по своей воле…

— По своей… — бестелесным голосом произнесла Катерина.

Бледное лицо, искусственный румянец и глаза, потухшие и стеклянные — вот все, что досталось молодому боярину от некогда румяной, искрившейся задором и радостью Катерины. Даже на слезу у бедняжки не было сил. Все, о чем она мечтала с детства, рассыпалось словно прах и развеялось ветром по просторам земли русской в одно мгновенье. Будто не было никогда Берджу, будто и не целовалась она с упоением в лесной глуши и не прижимала к груди его темную курчавую голову. Нет, не сможет она забыть черные смородины, смотрящие на нее с нежностью и преданностью, не сможет забыть бросающие в дрожь робкие прикосновения губ, горячие объятия того юноши, который теперь так далеко от нее. Нет, это был не сон. Она чувствовала, видела, ощущала, обоняла его. Он был. Он действительно был. Был… вместе с ним ушло и что-то бурлящее, дерзкое, живое и подвижное, что-то светлое, настоящее и вечное. Буквально за несколько дней Катерина переродилась, взрастя в себе еще робкую, боязливую Карму. И какой станет Карма, не догадывалась даже она сама. А эта новая личность росла быстро, набирая силу, осматриваясь среди чужих людей. Некогда знакомое и привычное открывалось ей теперь в другом свете. Люди, которых она знала давно, казались незнакомыми, далекими и чужими.

* * *

В хоромном зале бушевал пир. Во главе стола сидели молодые. Скоморохи надрывали голоса, рвали струны на гуслях. Гости объедались и упивались. Слуги только успевали подтаскивать угощения и заморские блюда…

— Горько! — завопил кто- то истошным тенором, и Андрей полез целовать невесту.

Гости в очередной раз осушили чаши за молодых и пустились в пляс, а за ними следом и Андрей поволок Катерину. Только не было сил у молодой боярыни двигать руками и ногами. Она было обратилась умоляющим взором к родному отцу, но тот не обращал на дочь внимание, хохоча с опьяневшим сватом.

— Пляши, молодуха, — тихо приказал Андрей, глядя на Катерину злыми глазами и больно сжимая ее за руку.

— Пусти, мне больно.

— Почто мужу перечишь?! Это только начало. Го-лубка! — злорадно прошептал он ей на ухо, прижав боярыню к себе. — Ты у меня на коленях ползать станешь, пощады просить будешь. Да только нет тебе пощады, милая, — съязвил Андрей.

Он продолжал много пить, то и дело подходя к столу. И напился до безобразия. Тем временем гости утомились, объелись и обпились, и завалились спать, кто где: одни на лавках, другие — на полу, а третьи, не отходя — прямо за столом. Молодых же отправили в опочивальню и заперли до утра.

Отвернувшись от омерзительного супруга и приникнув головой к стене, Катерина прикрыла от горя глаза, и слезы поползли по ее бледным щекам. Андрей тяжело опустился на брачное ложе, исподлобья глядя на свою супругу. Потом поднялся и, шатаясь, направился к ней.

— Теперь мы одни, — злорадствовал он.

Катя испуганно обернулась и стала пятиться, скользя спиной по стене.

— Иди ко мне… — еле выговаривал Андрей, приближаясь.

— Нет! Не подходи! — Катерина схватила со столика с угощениями нож и выставила его вперед перед собой.

— Это мы так мужа встречаем? — расслабленно засмеялся Андрей.

— Не прикасайся ко мне! — пригрозила она.

— Не бойся, это не так гнусно, как объятия черномазого раба.

— Я принадлежу только Берджу, — продолжала пятиться Катерина.

— А може ты его и зарезала? Вот этим ножом.

— Не подходи, слышишь!

— Твой Берджу сдох! Он улетел на небеса, а тебя, девка, забыл прихватить с собой. Теперича — ты моя. И я стану делать с тобой все, что мне вздумается. Иначе, завтре всему честному народу поведаю твою тайну.

— Тайну? — испуганно переспросила княжна.

— Да, тайну. Ведь ты отдалась рабу! Я сам видел вас у реки.

— О, ужас!

— О, да, го-лубка, — язвил Андрей.

— Ах, ты, гнус смердящий!

— Вовсе нет. Я нежнее росинки, ласковей котенка. И нынче ты познаешь меня.

— Ну же… Иди ко мне.

— Пес шелудивый! Лучше в омут головой!

— Туда ты завсегда поспеешь… — он выбил нож у нее из рук и завалил Катерину на кровать. — Моя золотая…

Андрей принялся задирать ей подол сарафана, оголяя ноги. Катерина отпихнула пьяного супруга и, подобрав с полу нож, еще не успела его выставить в виде защиты, как Андрей напоролся на него сам, так и не успев схватить молодую боярыню за рукав сорочки.

— Ах! — Катерина испуганно отшатнулась от него к окну и чуть было не закричала от ужаса, но вовремя опомнилась и, прикрыв рот обеими ладонями, растерянно глянула на запертую дверь. Она рванулась к ней, но та не поддавалась. Андрей застонал и повалился возле брачного ложа. Катерина глянула на него, боясь приблизиться хоть на шаг. Но тот лежал, не шелохнувшись. Окно было распахнуто, и новоиспеченная жена по стеночке, шаг за шагом стала продвигаться к нему, все еще боясь, что Андрей сейчас поднимется и схватит ее. Но тот был уже мертв.

— Неужто я убила его? — тихо проговорила княжна. — Так просто? — удивилась она и, подойдя к окну, выглянула во двор. Снаружи все было тихо.

Катерина стянула с головы шелковую фату с кокошником, осторожно подошла к затихшему Андрею, и, вынув из него нож, обтерла оружие о рушник, лежавший на столике.

— Мерзкий ублюдок! Я не стала твоей! И ничьей я не буду! Ничьей, окромя Берджу! Всякый, кто посмеет прикоснуться ко мне, поплатится за дерзость такую. Нет боле Катерины. Умерла она вместе со своей любовью. А Карма уж сумеет защитить себя, — говорила она Андрею.

На дворе вовсю уже царствовала ночь. Было тихо, только изредка доносились издалека пьяные восклицания и славословия веселящихся холопьев, одаренных князем Василием по случаю свадьбы его дочери медовухой и солониной.

Карма спустилась через окно по связанным покрывалам и простыням и, озираясь по сторонам, перебежками направилась к конюшне. Где-то совсем рядом раздалось пьяное пение и тут же сразу прекратилось: видимо, кто-то из гостей прилег отдохнуть в цветнике под окнами княжеских хором. Прошмыгнув еще мимо пьяной троицы заезжих купцов, Катерина нырнула в конюшню. Отыскав в сене узел, она привязала его к седлу и только тут заметила, что ее руки била мелкая дрожь. Беглянка подышала на сжатые кулаки и, прижав их к груди, стала осматриваться и собираться с мыслями…

В дальнем углу послышался шорох.

— Кто здесь? — раздался голос из темноты.

Карма притаилась за неотесанным столбом, подпиравшим крышу. Из темноты на лунный свет вышел Матвей.

— Матвей, это ты?

— Я. А кто тут хоронится?

— Я это, Катерина.

— Княжна? Почто государыня здесь?

Катерина тоже вышла на свет, держа под уздцы скакуна.

— Неужто в бега, матушка?

— В бега, Матвеюшка. В бега. Ты ж поди обо всем ведаешь, чего зря толковать?

— Верно…Бедняжка, я завсегда на вашей стороне был, княжна. Но, видать, судьбина у вас такая…

— Ладноть. Скажи, все готово?

— Завсегда готово, матушка. Только куды ж ты теперича одна?

— Подале от гнусного места сего! Погляди, нет ли кого?

Матвей вышел из конюшни, посмотрел по сторонам, прислушался. Все успокоилось и затихло до утра.

— Спят все, — ответил обнадеживающе кузнец.

Обвязав копыта коня мешковиной, он подсадил Катерину в седло, и на мгновенье они замолчали.

— Ну, прощевай, Матвеюшка. Век тебя не забуду. А за доброту твою желаю тебе счастья и, не приведи Господи, попасться дурным людям, — сказала княжна и, набросив на плечи плащ, пришпорила жеребца. — Прощай!

— Прощай, княжна Катерина. Да храни тебя в дороге Господь…

Конь уносил Карму в неведомое по ночной дороге все дальше и дальше от родных мест…

III часть

По дороге в неведомое

Я в этом мире

вечный странник.

Раз так, то думаю, что мне

Покоя в жизни не найти,

Пока гуляю по земле.

1

Многое пришлось испытать, через многое пройти прежде, чем добралась Карма до моря. Долог был путь и опасен. Коня заели волки, а сама спаслась, забравшись на дерево. Старалась идти по дорогам, чтобы можно было встречаться с людьми и справляться у них, верно ли идет она к морю. Чтоб не привлекать внимание, переоделась в мужское холопское платье, а волосы спрятала под холщовый колпак, усеченный сверху. Не гнушалась попросить еду и ночлег у крестьян и пастухов. Если же ночь заставала в лесу, забиралась на дерево и так спала под открытым небом. А дождь прихватит — садилась под натянутую мешковину и так пережидала ненастье; потом выжимала тряпку, сушила на солнце и снова в путь. По дороге ягод наестся, песен попоет, поплачет.

Слегка одичав, Карма приноровилась ловить рыбу сачком, сплетенным из молодых, гибких прутьев, как когда-то этому учил ее Берджу. Поймает рыбу — шлеп об камень; очистит кинжалом, в иле вывозит и на огонь…

Лето кануло быстро. Началась осень. День ото дня становилось все прохладнее. Ночами одинокая путешественница замерзала так, что и разведенный костер не согревал. Хоть садись в него.

Однажды вечером вышла она к деревне. Даже не деревня то была, а несколько домишек, разбросанных по окраине леса.

Залаяли собаки, почуя чужака. Почти сразу же блеснул в темноте огонь факела, и во двор вышел бородатый здоровяк. Увидев человека, мужик начал приглядываться. Карма была невысокого роста, в штанах, в рубахе, телогрейке и холщовой шапке, натянутой на самый лоб. За плечами болтался мешок. Смерив незнакомца суровым взглядом, верзила подошел ближе.

— Откудава ты, парниша, в ентих краях?

— Иду к морю. Пустишь, ночь скоротать?

— Ты один? — мужик настороженно посмотрел по сторонам.

— Один.

— Не боязно одному странствовать?

— Я никого не трогаю, и Бог хранит меня, — ответила Карма, как можно более низким голосом.

— Ну, пошли, — нехотя пробасил хозяин, пропуская незнакомца первым.

В домишке было тепло: в отгороженном углу потрескивали дрова. Пламя огня освещало убогое жилище охотника. По середине стоял дубовый стол, возле него — пара лавок, на одной из которых сидела немолодая раскосая татарка.

— Это еще кого вихрем принесло? — беззлобно бросила она, поглядев на тощего полуночника. В темноте казалось, что у Кармы щеки и глаза ввалились так сильно, что она походила на мертвеца; лицо было бледным, как жабье пузо. На разбойника она никак не тянула: уж слишком изможденный и испуганный у нее был вид.

— Не мнись у порога, проходи к огню, — хозяин подтолкнул ее в спину.

— Откудова бредешь? — спросила татарка, сметывая толстенной иголкой края волчьей шкуры.

— С северу.

— И давно в странствии?

— С середины лета.

Хозяин протянул Карме чеплашку с горячим чаем из листьев малины.

— Благодарствую добрые люди, — отозвалась она.

— Какая же нелегкая понесла тебя с северу до моря? — поинтересовался мужик.

Карма тяжело вздохнула, держа обеими руками горячую посудину и устало глядя в нее.

— Никак беглый ты, — догадалась татарка.

Карма испуганно глянула на нее.

— Не пужайся, — сразу успокоил ее мужик, похлопав по плечу. — Туточки тебя никто не тронет и суд чинить не станет.

— Агабаз, дай мальцу хлеба и мяса, а не то он последний дух испустит. Поглянь на него, в чем только душа-то у тебя держится?

— А вы здесь откель? — поинтересовалась Карма, согреваясь и жадно жуя хлеб с жаренным мясом.

— У нас своя история, — скупо отозвался хозяин, явно не желавший откровенничать с первым встречным.

— Не серчай, добрый человек. Я боле не спрошу ни об чем. Верно, не моего это разумения. Спаси Боже и за то, что пустили на ночлег, да накормили, напоили.

— И ты не серчай на нас, малец. Отвергнутые мы. Прогнали нас из наших селений, — пояснила хозяйка.

— Почто так?

— Глаза у тебя есть? Догадайся.

— Вы, верно, разных племен будете? Племен враждующих?

— А ты…Неужто по свое воле по дорогам бродишь?

Карма опустила голову.

— И ты права, женщина, — отозвалась девушка.

— Знать, много общего в судьбах наших…

— Часто к вам странники забредают? — поинтересовалась Карма, отпивая малиновый отвар.

— Нет. Очень редкостно, — вступил в разговор Агабаз.

— Сколько же весен тебе, малец? — спросила татарка, поднимаясь и стряхивая пошитую меховую жилетку.

— Семнадцать.

— Иди, иди к огню, не робей, — подбодрил Карму Агабаз.

Девушка села на шкуру возле очага и обняла колени, прижав их к груди.

— Родные у тебя есть? — спросила татарка.

— Были. Много чего у меня было прежде. А ныне я никто.

— А за какой надобностью тебе море?

— За морем земля моего друга.

— Он ждет тебя?

Карма задумалась; грусть живо отразилась на ее лице, и криво улыбнувшись, девушка вздохнула.

— Ждет, — печально ответила она.

— Как же нарекают тебя?

Ночная гостья не спешила отвечать.

— За кого молиться, чтоб дорога у тебя была легкой?

— Карм… — тихо ответила девушка.

— Карп? — переспросила татарка. — Интересное имя.

Карма не стала поправлять женщину: пусть та думает так, как ей того хочется.

— А меня все кличут Агадыль, то есть повелительница сердца…

Утром Карма поднялась рано. Приютившие ее люли уже трудились во дворе: Агабаз свежевал лисицу, Агадыль пересыпала свежее мясо солью и укладывала его в бочку.

— Благодарствую вас, люди добрые. Бог вам в помощь. Пойду дале.

— Погоди, Карп, — пробасил Агабаз. — Прихвати в дорогу снеди. Путь у тебя долог. А этого на первой случай хватит.

Агадыль протянула краюху серого хлеба и внушительный кусок вяленой

оленины.

— Держи, малец. И поклонись от нас земле далекой и неведомой. А это… — она достала зажатую под рукой жилетку из волчьей шкуры, сшитую накануне, такие же меховые чуни (меховые полусапоги- чулки) и протянула их путешественнице, — …чтоб в дороге ты не озяб.

— Век не забуду жалость вашу, — ответила Карма и, спрятав подарки в кожаный мешок, направилась со двора к изгороди из неотесанных, редких веток старой ивы, на прощание помахав рукой разнонациональной паре.

…Мелькали дни, а вместе с ними проносились мимо и ржаные поля, где можно было полакомиться и запастись впрок злаками и головками подсолнуха, и болота, изобилующие клюквой и костяникой, и леса, богатые орехами, грибами и ягодами…

2

Карма проснулась, будто кто-то толкнул ее в бок, прислушалась. Вокруг было тихо. Она огляделась: все тот же шалаш из сосновых веток, в котором заснула вчера; на ногах чуни, под головой волчий жилет, подаренный охотниками почти месяц назад. Минула только половина ночи, и окраина леса все еще находилась под неусыпным оком полной луны.

«Все будто бы спокойно… Наверное, мне приснилось невесть что», — подумала Карма и снова улеглась, облегчено вздохнув и прикрыв сонные глаза.

И снова раздался треск веток. Теперь очень отчетливо и совсем близко. Странница пощупала под меховой подушкой кинжал и осторожно выглянула из своего укрытия. Перед ней простиралась бескрайняя степь, которая теперь во тьме казалась слившейся со звездным небом. Ничего необычного не возникло перед ее взором. Мирно покачивались ветки соседних, еще не совсем облетевших, деревьев, от ветра шелестела пролетавшая мимо листва, цепляясь за сухую траву и коряги, и снова взмывала и кружилась в воздухе, подхваченная порывами ветра.

«Откуда же раздается треск? Быть может это трещат ветки под натиском ветра?» — убеждала себя Карма, но необъяснимая нарастающая тревога упорно пульсировала в голове, намекая на то, что путешественница, похоже, здесь уже не одна.

В темноте мелькнуло «что-то» весьма крупное, вздохнуло и зашуршало. До этого «чего-то» было около десяти локтей. Карма стала вглядываться в темноту, сжимая в руке уже обнаженный клинок, готовый сразить любого врага, посмевшего приблизиться к его хозяйке на недопустимое расстояние.

Вдалеке блеснул огонек. Блеснул еще раз и погас.

«Лучше не высовываться. Авось чудище пройдет стороной, а то — не приведи Господи! — оно еще удумает напраслину…» — успокаивала себя испуганная странница.

Снова блеснул огонек теперь уже в сотне локтей от шалаша, и буквально за пару ее вздохов он превратился в большой костер. Пламя осветило человека, склонившегося возле него; к огню подбежал лохматый, рыжий пес и стал тереться головой о бедро хозяина. Наконец, из темноты на свет вышло это ужасное «что-то», помахивая хвостом. Оно покачало продолговатой головой и, тряхнув длинной гривой, заржало, известив хозяина о своем возвращении. Тощая кобыла принялась щипать сухую траву, захватывая и пучки молодой поросли, пробивавшейся под слоем прелых листьев.

Сложно было определить возраст мужчины: на лоб был натянут треух, а длинный тулуп скрывал походку.

Вот человек сел у костра, разгреб уже прогоревшие дрова и сунул в угли что-то похожее не ящериц. Вскоре он извлек из пепла эту снедь и принялся жевать и обгладывать мелкие косточки, откидывая ненужные псу.

Карма сглотнула слюну и задумалась: она уже два дня ничего не ела. Орехи закончились последними. Соблазн — выйти из своего укрытия и попросить хоть малость съестного — был велик. Но что-то внутри подсказывало, что лучше ей остаться голодной, чем присоединиться к обществу этого человека. Голод был не настолько мучителен, чтобы побороть внутренний голос, предупреждавший об опасности. Она не видела лица этого странника, а именно по глазам и еще по каким-то еле уловимым чертам можно было понять, кто перед тобой. За долгие месяцы скитаний Карма научилась без ошибок читать по людским лицам и догадываться о мыслях, роящихся в данный момент в голове незнакомца, ведь порой от этого зависела ее жизнь.

Человек, разомлевший у костра, видимо, основательно, стянул треух на затылок, обнажив лоб и часть бритой головы. Лицо было изуродовано длинным шрамом через левый глаз, которого не было, и правую щеку, на которой красовалась еще пара небольших рубцов; нижняя губа как-то неестественно подпирала верхнюю и топорщилась кверху. Открыв перекошенный рот, чтобы в очередной раз ухватить съедобный кусок — очевидно, очень вкусный — он продемонстрировал почти полное отсутствие зубов, за исключением пяти-шести гнилушек, торчащих из одной и другой челюстей. Маленькие узкие глаза — щелочки светились злым холодом.

«Н-да-а уж… Попадись такому, и ноги не унесешь…» — подумала Карма, продолжая, затаив дыхание, наблюдать за подозрительным соседом.

Человек посмотрел на пса, лежащего возле его ноги, достал из-за пояса кривой нож и, ни секунды не раздумывая, хладнокровно перерезал ему горло, будто только этим и занимался всю жизнь. Тот захрипел и завалился на бок, задрожав всем телом и дернув в агонии пару раз лохматыми лапами.

От ужаса у Кармы перехватило дыхание. Чтоб не вскрикнуть, она прикрыла рот свободной рукой и зажмурилась. А тем временем сосед, задыхаясь от кашля, свежевал несчастного «друга человека». Зрелище не для слабонервных. Закончив это жуткое занятие, он нанизал куски мяса на два кривых ножа и принялся жарить их сначала на огне, потом в углях. Спустя время до Кармы донесся запах готовой еды. Теперь она испытывала еще более мучительное состояние голода, граничащее с тошнотой, грозящей обернуться банальной рвотой.

Мужик, чавкая, жевал полуготовое мясо, ковыряя ногтями в недрах щербатого рта. Облизав грязные пальцы, он подбросил сухие ветки в костер и снова принялся нанизывать на ножи очередные куски свежего мяса, чтобы продолжить свой пир.

Карма оказалась, увы, не такой сильной, и тошнота победила. Выбравшись на карачках из своего убежища как можно тише, она упала лицом в листья и опорожнила и без того пустой желудок.

Узкоглазый сосед насторожился, прислушиваясь, и стал вглядываться оставшимся оком в темноту, посматривая по сторонам, но вскоре расслабился и продолжил поварское занятие.

Горемычная страдалица тоже замерла, ожидая зловещего шуршания листвы от приближавшихся шагов. Но было тихо. На ее счастье ветер усилился; затрещали сухие ветви облетевших деревьев, с них посыпались вниз последние листья. Под этот шорох она вползла в свой шалаш и притихла. Так, не сомкнув глаза, девушка и просидела до утра.

На рассвете сосед вскочил в седло и, не спеша, поскакал восвояси. Однако, Карма не вылезала из укрытия до тех пор, пока этот страшный человек не слился с полоской горизонта…

* * *

Здесь, похоже, заканчивались леса, околки и всякая другая растительность выше человеческого роста и начиналась бескрайняя степь, где уже нельзя было укрыться ни от ветра, ни от дождя, ни от снега, который срывался уже не раз; негде было спрятаться и от враждебных людей, разве что в оврагах.

Степь. Жуткий пронизывающий ветер со стоном и завыванием, пробирающий до мозга костей. Вихри, ураганы. Сырая почва, да белый выцветший ковыль на безжизненной земле.

Сколько страха еще пришлось натерпеться юной путешественнице, держа путь через степи: и вой шакалов, и омерзительное вонючее мясо сырого суслика, и поносы, и насильное гостеприимство кочевников, грозящее обернуться рабством, и выматывающие до изнеможения побеги, и мучительные утренние пробуждения под снежным покровом, тонким и не дающим тепла, как шелк. Силы постепенно покидали Карму. Ее тело, когда-то пышущее здоровьем, крепкое и стройное, теперь было тощим и синюшным. Но умирать она не собиралась. Призрак моря, которого она никогда не видела, заставлял ее подниматься и идти; шаг за шагом двигаться к свое мечте, мечте быть свободной от предрассудков, счастливой, если только можно было быть счастливой без Берджу. За время перехода Карма уже разговаривала с ним в голос, будто с живым. Доказывала, спорила, пела песни замерзшими, потрескавшимися губами, жаловалась и обещала дойти до теплой, солнечной страны его предков.

И вот, к середине января она добралась до моря.

Поднявшись на очередной холм, странница сначала услышала гул, а потом что-то подвижное, зеленовато-черное впереди; напрягая упавшее от голода зрение, стала вглядываться вдаль.

— Что это? — прошептала она, без сил опускаясь на твердую землю. — Это море? Берджу, я дошла до моря? — спрашивала она у ветра.

Море штормило. Высокие волны, одна за другой, обрушивались на каменистый берег и, выбрасывая моллюсков и множество зеленых водорослей, разбивались на тысячи хрустальных брызг. Тут же мутная вода сползала обратно, чтобы набраться новых сил. И снова, становясь на дыбы, шла волна за волной, словно ощетинившееся море пугало случайно забредшего человека, увидевшего сокровенные тайны водной стихии. Но Карму уже не могло испугать бурлящее море.

— Боженька… — слеза поползла по впалой, обветренной щеке. — Море! — она побежала к воде, собрав остатки сил. Споткнулась и рухнула на камни. — Дошла… Дошла? Я дошла! Господи, не может быть. Глазам не верю, — шептала Карма, уливаясь слезами, не в силах подняться с камней.

Наконец, она встала и уселась на валявшееся трухлявое бревно. Брызги обжигали лицо, и море казалось ледяной серой бездной. Это отрезвляло. Привыкнув к мысли, что до моря она дошла, Карма попыталась подумать теперь о дальнейшем своем пути.

— Дойти-то я дошла. А дале как? Нужен челн… — она медленно поднялась с бревна и побрела вдоль берега.

Никакой переправы не было. Единственное, что ее заинтересовало, это выброшенная рыба, еще живая и довольно-таки крупная. Не долго думая, Карма вспорола ей брюхо, обнаружив в ней икру, содрала кожу и, освободив от кишков, съела находку за милую душу. Утолив голод, который кричал громче мыслей, теперь почти ничто не мешало думать.

— Переправы нет, ждать ее неоткуда. Да и нельзя ждать. Знать надобно идти дале…Но куда? По правую руку аль по левую? Что ж, пущай буде правая, — проговорила она и, вздохнув, побрела вдоль берега, получше закутывая в шкуры и лохмотья.

3

— Нет! Нет! Нет… — прошептала Карма во сне, мечась головой по подстилке и изо всех сил пытаясь избавиться от кошмара, мучившего ее. Она открыла глаза и, отходя от ужасов сна, огляделась. Ее тело покоилось на плетеной циновке, натянутой на деревянную раму, и было укрыто тряпьем, от которого несло рыбой. Карма лежала в какой-то маленькой темной комнатушке. Через крохотное оконце под низким потолком к ней заглядывали звезды. Ночь. Вокруг было тихо и спокойно.

«Где я? Что со мной было? Как я очутилась здесь? И где это — здесь?» — думала она, поднимаясь с плетенки.

Тело было еще слабым; понадобилось достаточно много сил, чтобы оторвать его от жесткой подстилки и взглянуть на окружающий мир вертикально. Голова кружилась, руки дрожали от слабости. Но любопытство оказалось сильнее недомогания, и путешественница выбралась на улицу, отогнув войлочный полог, закрывавший дверной проем.

На дворе было довольно прохладно, но стояла необычная духота. То ли это аромат пряностей смешивался с затхлым рыбным запахом, то ли в этой местности воздух был наполнен чем — то чуждым, непонятным и непривычным. Возможно, от этих причудливых запахов девушка и пришла в себя.

В небе ярко светила луна, освещая постройки, предметы, находившиеся во дворе, сам двор: глиняные высокие стены, такую же глинобитную хижину, возле стены лавку с домашней утварью, посреди двора развешенные рыбацкие снасти. Все было незнакомым: и запахи, и предметы, и звезды, и даже она чувствовала себя кем-то другим, как — будто все произошедшее случилось не с ней. А она только что родилась и теперь пытается познать окружающий ее мир.

Под большим раскидистым деревом она заметила огромный глиняный кувшин. На гладкой поверхности воды как в зеркале отражалась луна. Карма перегнулась через край и заглянула внутрь кувшина, желая увидеть и свое отражение. Из воды на нее глянуло лицо, кого-то отдаленно напоминавшее. Казалось, вся юношеская прелесть и свежесть безвозвратно покинули смотревшее на нее существо. Это лицо было обветренным, в пятнах, губы маленькими и потрескавшимися. Впалые щеки, спутавшиеся волосы, тонкая шея и ввалившиеся глаза глядели по ту сторону водной глади, словно с того света.

Немного поразмыслив, Карма тяжело вздохнула и оглядела свое одеяние. На ней были короткие красные штаны и коричневая просторная рубаха до колен. Путешественница опустила руки в воду (та оказалась достаточно холодная) и умыла лицо, размазывая обжигающую влагу по щекам, будто желала стереть грязь и страхи минувших дней. Уткнувшись лицом в широкий рукав, дождалась, когда ткань впитает воду, и, оглядевшись по сторонам, направилась обратно в хижину.

В другой комнате под покровом зимней ночи мирно спали четверо: в углу — старуха, у окна — мужчина с женщиной, а у другой стены в подвешенной к потолку колыбели спал ребенок.

Посмотрев на людей, приютивших непонятно откуда взявшуюся чужестранку, девушка вернулась на свою плетеную кровать. Спать не хотелось. В голове вертелись вопросы, вопросы, которые зудили душу, а также догадки, надежды, мечты…

Через небольшое окно на Карму заглядывала любопытная луна, томясь своей догадкой: что же ждет эту занесенную судьбиной былинку завтра, когда она проснется? Та же спокойно спала, ровно вздыхая во сне. Изредка пробиравшийся в комнату ветерок дергал ее за выбившийся локон, будто бы проверял, крепко ли она спит.

* * *

Карма открыла глаза. Было уже утро. За стенами хижины слышались звуки гремящей посуды и глухие удары палки по ковру. Душная ночь осталась позади. Поднявшись с плетеной кровати, путешественница вышла из хижины и остановилась на пороге, жмурясь от яркого дневного света. Посреди двора, под могучим раскидистым деревом сидела на циновке женщина и маленькими руками месила тесто. Раскатав лепешки, она сдабривала их специями и, побрызгав водой, лепила в большой круглой печке на стены. Других обитателей дома поблизости видно не было.

Увидев Карму, молодая хозяйка махнула ей рукой, мол: «Иди сюда ближе». Девушка не спеша подошла к ней и стала вглядываться в незнакомое лицо. Рассмотрев при дневном свете хозяйку получше, определенно сложно было назвать это юное создание серьезным словом «женщина». Ее личико, такое хорошенькое, и по-детски открытое, уже было охвачено заботой, нелегким домашним трудом и появившимся на свет ребенком. Причудливо завязанный на голове платок слегка взрослил эту девочку, как впрочем и немыслимое количество балахонов на ней.

Карма улыбнулась, не зная, как еще отреагировать на непонятную и незнакомую речь, схожую со звуком рассыпавшихся стеклянных бусинок, и на явное радушие к ней этой женщины. И, хотя глаза хозяйки были пытливо внимательными, в них зиждился детский интерес ко всему новому. Он придавал этим черным маслинам живость и блеск.

В этот момент заплакал ребенок, и молодая мать, подскочив, как вскакивают четырнадцатилетние девочки, побежала к своему малышу. Карма без интереса проводила ее взглядом до порога и, как только та скрылась в хижине, стала оглядывать двор: удивительное дерево, которого она нигде прежде не встречала (его крона закрывала от палящих лучей солнца почти весь двор), внушительных размеров кувшин с водой, вкопанный в землю, навес, под которым сушилась рыба. Но запах вяленой рыбы не прельщал голодную северянку. Нет. Притупленное чувство голода вспыхнуло с новой силой благодаря другому аромату, манящему, зовущему, будоражащему все внутренности, пьянящему, заставляющему забыть о стыде и воспитании. Бедняжка учуяла аромат свежего хлеба. И сейчас ее интересовало только дувало, на стенках которого пеклось заветное лакомство, и о котором Карма уже и мечтать перестала. Она опустилась на колени, поискала на земле возле себя заостренную палку и, заглянув в печь, достала ею румяную плоскую лепешку. Не отходя далеко от печи, она уселась на землю и стала жадно отрывать зубами горячие куски хрустящего хлеба.

Эта была настоящая еда, первая с той поры, когда она еще по осени, распрощалась с охотниками. Господи, как же это было давно! А этот хлеб сейчас хрустел на зубах зажаристой корочкой, чуть солоноватый с привкусом каких-то зерен. Он был горячим, мягким, упругим. От него пахло теплом, жизнью и безграничным счастьем.

Карма не заметила, как из хижины вышла хозяйка. Она продолжала кусками посылать в рот горячий хлеб, икая и с трудом пережевывая ослабевшими скулами большой кусок. Женщина жалостливо посмотрела на нее и, быстро подойдя к печи, тронула Карму за плечо. Та испуганно оглянулась, застыв с поднесенной ко рту рукой, в которой остался всего лишь крошечный кусочек некогда большой лепешки. Молодая хозяйка погладила голодную по голове и, забрав из руки остатки хлеба, присела рядом.

— Нельзя есть горячих хлеб. Умрешь. Подожди, я сейчас принесу тебе еду.

Карма не понимала ни единого слова и только смотрела на нее широко распахнутыми глазами. Вот теперь ей сделалось стыдно.

Вскоре хозяйка вернулась с миской кислого молока и чеплашкой фиников. Сначала она настояла, чтобы Карма выпила молоко, а уж потом разрешила покончить с фруктами.

Когда несчастная путешественница утолила голод и успокоилась, женщины уселись друг напротив друга.

— Кто ты? Откуда? Как тебя зовут? — начала спрашивать хозяйка. — Как ты оказалась в наших краях? Ты куда-то плыла? Тебя украли? Ты сбежала?

Но, увы… Карма не понимала ее языка. Он как-будто бы что-то напоминал ей, и временами она узнавала знакомые слова, но смысла длинных тирад не улавливала. Тогда юная женщина прибегла к языку жеста.

— Я — Ширин, — она положила ладони себе на грудь. — Ширин. А кто ты? — коснувшись светловолосой незнакомки, вопросительно вздернула головой.

— Карма, — ответила та.

— Кармэ. Ширин, — повторила женщина, поочередно касаясь обладательниц этих имен. — Откуда ты? Я, — она показала на себя и похлопала по земле, — живу здесь. А Карма откуда?

Девушка посмотрела по сторонам и, не зная в какой стороне ее дом, указала назад. Ширин не согласилась и показала рукой в другую сторону. Тогда Карма поправилась и, соглашаясь, указала направо.

— Да, я много прошла. Долгий был мой путь, длинный, — в той же манере отвечала Карма. Ширин взяла ее ладони в свои, долго рассматривала их, потом грустно покачала головой.

— Руки твои прежде были нежны и белы. Видно, ты знатного рода, а вот судьба твоя горькая, скитальческая, и жизнь пролетит твоя быстрехонько, словно птица крылом махнет, — рассказывала Ширин скорее себе, чем незнакомке. — Ну да ладно, — она погладила Карму по ладони, улыбнулась и поднялась с циновки. — Будешь помогать мне по хозяйству.

К полудню на дворе потеплело, ярко и весело разлился солнечный свет, словно зима уже попрощалась. Зачирикали воробьи, прыгая по земле и высокой каменной изгороди.

Карма стояла посреди двора и, подставив лицо солнцу, наслаждалась его теплом. Открыв глаза, она обнаружила, что на старом раскидистом дереве, которое Ширин называет чинарой, набухли почки. Небо казалось необъятным и бездонным. Его чистота и синева завораживали. Где-то в соседнем дворе жгли то ли листья, то ли траву: пахло костром, пахло приближающейся весной. Аромат свежести наполнял все вокруг. И вмиг нахлынули воспоминания. Ей уже виделась лесная поляна, молодые березки, разведенный костер, хоровод подружек, прыжки через чудесное и магическое пламя костра, венки на головах, такие душистые…и Берджу…Ах, Берджу…

Ее блаженные воспоминания прервал стук в ворота. Ширин выскочила из дома и, оставив сынишку под деревом, направилась открывать, а Карма поспешила спрятаться в хижине и понаблюдать за происходящим из-за занавеси на дверях.

Ворота распахнулись, и во двор вкатилась неказистая деревянная тачка. Следом за ней — молодой мужчина в войлочном тюрбане (на вид ему было не более двадцати пяти лет) и низенькая, сухонькая старушонка, с ног до головы одетая во все черное. На ходу она стала разматывать причудливо надетый на голову платок. Оставшись в коричневой тюбетейке, она стряхнула его и повязала поверх тюбетейки как косынку — концами назад, под затылок.

Все трое быстро залопотали о чем-то вероятно важном, изрядно жестикулируя, словно руки им облегчали общение друг с другом.

— Вы сегодня припозднились, — заметила Ширин, закрывая ворота.

— Улов на удивление был богатый, — ответил Мустафа. — Мелочь раскупили сразу тут же на берегу, не отходя далеко от лодки, а с крупной рыбой мороки было вдосталь.

— Да, — протяжно подтвердила старуха. — Если бы не индийские купцы, оказавшиеся на корабельном причале, пришлось бы волочить ее всю на базар и там продавать уже по кускам и за бесценок. Но все вышло на удивление складно. Благодарю тебя, Всемогущий. Я всегда говорю, есть Аллах на свете. Он все видит. Всемилостивый щедр к тем, кто его почитает, — она подняла руки к небу и сделала жест, словно умылась. Потом взяла внука и, что-то лопоча ему, присела возле еще теплой печи.

Мустафа завел тачку под навес и начал перекладывать оставшуюся крупную рыбину на небольшой плоский камень, на котором разделывали добычу. Ширин тут же принялась ее потрошить и пересыпать солью. Управившись, она уложила филе в широкую, низкую чашку под каменный гнет.

Карма сняла висевший на стене медный кувшинчик и, выйдя из хижины, направилась к воде.

— А, наша утопленница ожила! — воскликнула старуха. — Чего это она собралась делать? Зачем ей кувшин?

А та тем временем зачерпнула немного воды и, подойдя к Ширин, намеревалась полить ей на руки.

— Нет, — замахала рукой молодая хозяйка и указала на медный тазик с водой, стоявший возле камня, на котором она только что разделывала рыбу. — Вот. Сначала я руки мою здесь. Пойдем, Кармэ.

— Ее зовут Кармэ? — спросил Мустафа. — Она понимает наш язык?

— Нет, мой господин, — ответила Ширин.

— Ширин, сколько раз я говорил тебе, чтобы ты не называла меня так, — возмутился хозяин.

— Но твоя матушка… — начала было оправдываться она.

— Моя мать тоже женщина и обязана слушаться меня! — сказал он, и глядя в упор на мать добавил: — В доме я хозяин!

Та фыркнула и, оставив внука на циновке, удалилась в дом.

— Да, мой го…, мой дорогой, — исправилась жена.

— Раз она выжила, пусть будет тебе помощница, — глядя на Карму, сказал Мустафа. — За воротами ей делать нечего. Пусть дома сидит. Но, а если надумаешь ее взять с собой на базар или на берег за дровами, укутай получше, чтобы ни соседи, ни другие какие зеваки не разглядели в ней чужестранку. Она теперь моя, раз мы ее вернули с того света.

— Все сделаю, как велишь.

— Кармэ, — обратился он к девушке, — поди сюда.

Ширин подвела ее к мужу.

— Мустафа, — он указал на себя. — Кувшин, — далее показал на кувшин. — Вода, — наклонив сосуд, молодой мужчина выплеснул немного воды. — Вода.

— Во-да, — повторила Карма. — Ку-вшин. Му-ста-фа.

Муж с женой переглянулись и одобрительно качнули головами. Ширин пошла в дом, чтобы на улице накрыть к обеду топчан, а Мустафа внимательно посмотрел на путешественницу, которая также смотрела на него ничуть не смущаясь.

«До чего же она истощала. Страшно глядеть», — подумал он.

4

Карму часто оставляли дома одну с маленьким Мусой. Поначалу он плакал, потом попривык и уже безо всяких трудностей оставался с нянькой и на целый день. Та не столько смотрела за ним, сколько играла, пытаясь научить его ходить, лепить из мягкой глины шарики и человечков, но он все рушил, размахивал пухлыми ручонками и довольный смеялся, демонстрируя свои четыре зуба.

Малыш был само очарование. Он не капризничал, ел хорошо и спокойно засыпал на руках у Кармы. Во время его ангельского сна она смотрела на мальчика и думала, что у них с Берджу тоже мог бы быть вот такой Муса, кучерявый с карими глазками. Пока вернувшаяся к жизни путешественница смотрела за хозяйским сыном, его родители в море недалеко от берега ловили рыбу.

— Уж больно нянчишься ты с Кармэ, — стоя в качающейся лодке, возмущалась мать, обращаясь к сыну, тянущему сети. — Чем она занимается? Только глядит за мальчишкой! А по хозяйству от нее никакого проку.

— Чего это вы, мать, разговорились? Надо будет, все станет делать. Не причитайте под руку, молчите давайте.

— Я то молчу. Мне положено молчать. Но вот чего ты молчишь, словно рыба? Пусть стирает, в доме прибирает. Пусть еду готовит, пока мы в море. Она чай не гостья, а служанка. Где-то ты- господин, а с ней — будто овца. Покажи ей, кто хозяин в доме.

— Вы вовсе не помогаете мне. Тяните сеть и помалкивайте. Без вашего указа знаю, как сладить со своими женщинами.

— Уже и в жены ее метишь? Узнают люди — засмеют.

— Уймись мать. Довольно. Только и знаете, что целыми днями изводите меня своей болтовней. Боле не пойдете с нами в море.

— Испугал! Хм! Да будет хоть кому еду сготовить для вас.

— А то ли мы голодом сидим?

Ширин молча вынимала из сети запутавшуюся рыбу и откидывала в корзину, не встревая в перепалку между мужем и свекровью. Последнее время старуха оставила ее в покое и переключилась на Кармэ. А до появления служанки в доме все ей, несчастной, доставалось. И за то, что из бедной семьи, и за то, что калым лишь посудой да небольшим ковром взяли. И не было этой старой дела до того, что мать с отцом отдали с Ширин все, чем сами обжились. А старуха все бесновалась. Малость приутихла лишь после рождения внука. Потому Ширин было жалко чужестранку: на себе все испытала.

А та уложила Мусу на топчан под деревом, смастерила над ним полог из нескольких веток и старого платка и принялась чистить черепки да горшки, а после развела огонь в дувало, стала тесто замешивать на лепешки, как показывала ей Ширин.

От хлеба, рыбы и фиников с молоком Карма быстро оправилась от голода; лицо посвежело, округлилось. Приютившие люди ее не обижали. Только старая хозяйка все косо поглядывала на нее. Чтобы хоть как-то отблагодарить этих людей, она стремилась помочь им чем могла: стирала за малышом, готовила нехитрую простолюдинскую еду, нянчилась с ребенком. Если бы у нее были деньги, она облагодетельствовала их как следует, но средств таких не было, и она довольствовалась тем, что сама лично могла сделать для этих бескорыстных людей.

Время шло. Месяц пролетел, и глазом не успела моргнуть. Все хорошо, но ведь надо идти дальше. Вот только языка она не знает, в городе ни разу не была, даже то самое пресловутое море не знает в какой стороне находится. Рассказать бы ей о своем деле Ширин: она вроде ласковей остальных к ней относится. Бежать надо, а то не ровен час в рабыню превратится.

К полудню вернулась семья. Старуха что-то бормотала себе под нос, а Мустафа с Ширин удалились в хижину.

Карма посмотрела на них и стала собирать на стол приготовленный обед.

— Завтра я один пойду в море. Мать останется с мальцом, а ты возьмешь Кармэ и вместе пойдете на базар, — сказал Мустафа жене, когда они вошли в хижину.

— Хорошо. Будь по твоему, дорогой.

— Сегодня ночью я приду к тебе. Как мать уснет, приходи под дерево.

— Да, Мустафа, — улыбнулась Ширин и положила голову на грудь мужа.

В эту ночь Кармэ не спалось. Ей слышались голоса, но о чем они говорили, она не понимала. Гнетущее и тревожное состояние подняло ее с подстилки и вытолкнуло на порог хижины. И снова раздались тихие голоса и притом совсем близко. Она посмотрела по сторонам. Но в кромешной темноте разве увидишь что? «Неужто я схожу с ума?» — подумала она. Но очередной шорох, а потом последовавшие за ним томные вздохи и стоны утвердили мгновенно возникшую догадку: это молодые хозяева уединились здесь во дворе, чтобы не смущать остальных домочадцев и самим расслабиться и получить удовольствие от интимного общения друг с другом.

Карма вернулась на свою лежанку и закрыла глаза. Какое было блаженство чувствовать Берджу, слышать, как колотится его сердце рядом со своим, ощущать его поцелуи и объятия…Нет! Она открыла глаза. Нет. Не нужно думать об этом. Не нужно. Но как запретить собственным ушам слышать провоцирующие звуки во дворе? Ах, если бы можно было убежать!

Так, борясь со своими мыслями и желаниями, Карма и заснула. Утром ее подняла Ширин и дала понять, что они куда-то вместе с ней должны идти. Мустафа во дворе собирал сети и укладывал их в тачку. Карма внимательно посмотрела на него и, зачерпнув в кувшин воды, принялась умываться. Услышав плеск, он оглянулся, а, встретившись с ней взглядом, поспешил отвести его. Девушка, быстро умывшись, скрылась за пологом хижины.

— Кармэ, мы пойдем на базар за овощами. Для этого тебе нужно надеть вот это, — Ширин протянула ей паранджу. — Я помогу тебе ее надеть.

Карма непонимающе смотрела на молодую женщину. Та, не долго думая, натянула ей на голову серую шерстяную тряпицу с прорезью для глаз, надела такую же на себя и, взяв две корзины, вручила одну из них северянке. Так, укутанные с ног до головы, но в легких кожаных туфлях, они и вышли со двора в город.

* * *

Этот южный город сильно отличался от тех, что когда-либо видела Карма за все время своего путешествия. Здесь было столько достопримечательностей, начиная хотя бы с узких улочек, которые пролегали между обмазанных желтой глиной высоких стен, делавших дворы изолированными друг от друга. На глаза попадались обшарпанные деревянные двери с отполированными (от постоянных касаний) до блеска металлическими набалдашниками для стука. Кое-где с каменных заборов на улицу свисали еще не ожившие после зимы голые и корявые виноградные лозы.

Навстречу Ширин и ее спутнице попадались женщины, закутанные как и они в платки и накидки, босоногие распоясанные ребятишки с деревянными мечами, усатые мужчины в цветастых халатах, белоснежных тюрбанах и туфлях с загнутыми к верху носами. По сравнению с другими людьми, которых встречала Карма по дороге на базар, они с Ширин были одеты весьма и весьма бедно.

На подступах к месту массовой торговли ей повстречался мальчик, ехавший на осле. С боков животного свисали огромные тюки, чуть ли не больше его самого. Они топорщились в разные стороны и тем самым перекрывали всю ширину улицы. Такое причудливое животное с длинными ушами и коротким смешным хвостиком пыталось бойко бежать с массой всяческого груза. Со стороны весело было наблюдать за этим зрелищем.

Они шли спокойно, неторопливо. Никто их не останавливал, никто не смотрел на чужестранку подозрительно. «Удобная вещь — эта накидка, закрывающая не только голову, но и лицо. При случае, за ней можно и спрятаться», — подумала Карма, прижимая к себе округлую, почти плоскую корзину.

Наконец, до нее донесся гул, словно ветер пытался вырваться из-под крыши дома или будто бы пчелы роем кружили над ульем. Через сотню шагов перед ней открылся живописный вид восточного базара, пестрого, шумного, пышущего энергией. Сразу их встретили песнями и бряцаньем на бубне. С одной стороны кричали, размахивая руками, с другой — цеплялись за одежду, предлагая вещицы, применение которых Карма даже не представляла. Этот шумный круговорот страшил своей необузданностью, но и таинственной силой манил к себе. Карма вроде сделала неуверенный шаг назад, но Ширин взяла ее за руку и повела за собой следом.

Люди толкались, бранились, тут же крикливо предлагали украшения. В одной стороне трое о чем-то вдумчиво беседовали, не обращая ни на что внимание, словно они были одни во вселенной, в другой стороне звенели и поблескивали мечи, изукрашенные причудливой чеканкой, витиеватыми узорами и драгоценными каменьями. На углу чайни, сложив под себя ноги, сидел писец и нараспев предлагал свои услуги, а напротив, на широкой площадке юные акробаты в красных штанах взмывали на канате вверх, крутились, прыгали, ходили с шестом и жонглировали всевозможными предметами. Тут же недалеко от них полуобнаженные факиры глотали огонь и заставляли всяческими заклинаниями выползать из корзинок змей и раскачиваться в угрожающей стойке, распахнув капюшон. Дальше на широком, круглом помосте танцевала девушка в голубом костюме, бесстыдно виляя бедрами, а ей подыгрывали на барабане и писклявой флейте старик и мальчик-калека. На другой стороне шарманщик показывал фокусы с дрессированной обезьянкой, которая покрикивала, хлопала в ладоши и кланялась.

Все Карме было в диковинку: и пряные ароматы, и замысловатая речь разноликой толпы, которая глазела на скоморохов, жевала финики и орехи, торговалась, пила чай и даже успевала вытащить пару другую кошельков у зазевавшихся простаков. Здесь же продавали бурого медвежонка, заглядывали в рот вороному красавцу-скакуну и осматривали колени с копытами у верблюдицы. Пестрый попугай громко восклицал и, сидя на плече хозяина, переступал с ноги на ногу, качая головой, словно был чем-то возмущен.

Карма только успевала смотреть по сторонам, разглядывать, удивляться и дальше идти за Ширин, держа ее за руку.

На крытых носилках четверо чернокожих рабов пронесли мимо какого-то важного господина. Таких людей Карма в жизни не видала. Ну, надо же! Она словно в сказку попала. И тут северянка вскинула взгляд наверх. Перед ней открылась воистину сказочная картина. Над бурлящим морем базара возвышался величественный беломраморный дворец правителя. Утреннее солнце играло бликами на его гладких белоснежных стенах, и розовые отблески создавали неописуемую красоту. У его подножия зеленели вечнозеленые деревья и кустарники. Великолепный дворец имел несколько этажей. В окнах виднелись резные решетки, вдоль главного дворца тянулись балконы с арками причудливых изгибов. На куполах высоких башен, высящихся рядом с дворцом, сияла такая же сочная бирюза, как и на белоснежном чуде восточного зодчества…

Ее восторженное любование внезапно прервалось грубым толчком в плечо. Карма оглянулась. Мимо прошествовали грозного вида стражники с кривыми саблями на поясе и деревянными палками в руках. Одеты они были весьма вычурно, но одинаково и также одинаково надменно продефилировали дальше по рынку, пихаясь и расталкивая людей в стороны.

Через мгновенье ее взору предстала другая картинка, весьма далекая от сказочной. Она увидела невольничий рынок. И тоже здесь. И тоже впервые. Полуобнаженные мальчики и девочки, мужчины и женщины разных народностей стояли с понурым видом и ожидали своей участи, а богатые горожане придирчиво осматривали потенциальную покупку, ни мало не стесняясь обнажить как ребенка, так и женщину. От этого гнусного зрелища путешественницу будто в жар кинули. И от внезапно возникшего предположения даже в голове помутилось: «А не туда ли и ее ведут?» Но Ширин потянула ее дальше. Карма поспешила отвернуться от страшного места и дальше уже шла, глядя только на спутницу, либо себе под ноги.

Наконец, они пробрались к продуктовым рядам. Здесь так аппетитно пахло. А уж чего тут только не было! Дурманящий аромат шел от свежих фруктов, овощей и еще какой-то вкусности, которую Карма никогда не видела и, уж тем более, не пробовала.

Ширин остановилась возле пожилого торговца большой лавки. Она выбирала фасоль, рис, орехи и еще что-то похожее на орехи, торговалась, платила, складывала все в корзину Карме и шла по рядам дальше.

— Ты видел, какие белые руки у ее служанки? — удивляясь, спросил бородатый купец у соседа Казима.

— Нет, — отмахнулся тот. — Да тебе привиделось после фасоли, — пошутил сосед.

— Ну уж нет. Они стояли рядом, а глаз у меня наметан. Я их сравнил. Да она и выше своей госпожи.

— Что ты хочешь этим сказать? — насторожился сосед.

— Откуда у такой бедной рыбачки служанка? Да еще из далекого народа, а? Такая стоит дорого. А разве у нее есть деньги на дорогую служанку?

— Аллах Всемогущий, да может она уродлива. Да и вообще… Мало ли чужестранных рабов в наших краях, — отмахивался сосед. — У одного Султана их в гареме поди не один десяток.

— Дурень, ты много видел здесь белых женщин? Ну? Думаешь? Вспоминаешь? А ни одной! Точно?

— Ну и не видал, так что? Но наверняка они есть.

— Если она не служанка, а госпожа? — рассуждал сам с собой купец, прищурив глаза.

— Ну, тут ты совсем лиху хватил. К чему ты клонишь?

— Она может быть шпионка. Ее надо выследить и донести куда следует, — заговорщически прошипел Рашид.

— А куда следует? — переспросил Казим.

— Визирю, достопочтенному Муслим — аге. А он нам за это награду посулит, — бородач хитро улыбнулся и показал пальцами, какую награду он имеет в виду, намекая на деньги.

— Так чего же мы стоим? Скорей за ними. Выследим, тогда дело верное. Не оплошать бы, а то не сносить нам головы, коли на правоверных донесем.

И оба торговца поспешили следом за таинственной парочкой, оставив за прилавком своих сыновей. Но разве в такой толкучке можно отыскать двух женщин, закутанных с ног до головы так, что их и не признать, кто есть кто? И незадачливые сыщики вернулись к своим лоткам ни с чем.

— Ладно, поди не последний раз они на базар пришли. В другой раз проворнее окажемся, Казим, — успокаивал бородач скорее себя, чем соседа Казима.

— Только бы не опростоволоситься, Рашид.

— Эй! Сколько раз просил тебя: не называй меня Рашид. Знаешь ведь, что не люблю, когда меня так зовут. Обращайся ко мне — Али. Понял?

— Понял, Али-Рашид, — ответил Казим и отошел вглубь лавки.

— М, — сморщился Али-Рашид. — Вот бестолочь! Как только такие болваны за прилавком стоят?!

«Как только ему охота свой нос совать во всякие мелкие дела? — подумал Казим. — Вот, не живется человеку спокойно. И меня втягивает невесть во что».

5

— Чего ты тянешь, не пойму? — снова доставала мать сына. — Она ест больше, чем работает. Ты не сможешь так долго кормить ее. Пока она похорошела и приняла товарный вид, этим нужно воспользоваться. Сейчас на невольничьем рынке за нее можно очень хорошие деньги выручить.

Мустафа молча посмотрел на Карму, игравшую с ребенком.

— Завтра я схожу на базар, приценюсь, потолкую со знающими людьми… — не успела мать договорить, как сын оборвал ее на полуслове.

— Я сам этим займусь, а ваше дело за хозяйством глядеть.

— Конечно, сынок. Конечно, — оживилась та и, поднявшись с топчана, побрела после сытного обеда спать в хижину.

А Мустафа задумался, глядя на белолицую северянку. Та, укачивая ребенка, увидела, что в котле закипела вода, положила осторожно мальчика на циновку под деревом и пошла снимать посудину, чтоб не выкипала вода зря, но не рассчитала толщину подхваченной тряпки, когда брала котелок, и с шумом выпустила его из рук. Благо хоть не высоко подняла. Только и успела отскочить, опасаясь кипятка. Села прямо на землю и заплакала, закрывая лицо ладонями.

Мустафа подошел к девушке, склонился и, приподняв ее лицо за подбородок, стер слезы с глаз.

— Мустафа, мне нужно уйти от вас, — проговорила она, глядя ему в глаза и шмыгая носом. — Вы добрые люди, но мое место не здесь. Мне нужно идти дале. Понимаешь? Нет, ты не понимаешь меня, и я не в силах растолковать тебе… — Карма печально опустила голову.

Молодой человек пытался понять, почему она плачет и чего хочет, и все придумывал, как помочь чужестранке.

— Кармэ, ты привыкнешь, — он погладил ее по голове. — Я не обижу тебя. Тебе, видно, не сладко пришлось в жизни. Но раз уж ты выжила в холодной воде и не утонула, то и с домашними заботами совладаешь. Я уже решил, как поступлю с тобой. Я женюсь на тебе, и ты станешь моей второй женой. Я буду любить тебя. Обещаю.

Карма не понимала его речей, но по его горящим глазам и спокойному тону вкрадчивых слов почувствовала, что он успокаивает ее и искренне желает добра.

— Спасибо за то, что ты так трепетно относишься ко мне, Мустафа. Я ценю твое доброе отношение. И век тебя не забуду, — она улыбнулась и взяла его ладонь в свои.

И Мустафа принял этот жест за согласие. Карма быстро поднялась с земли, воодушевленная тем, что в этом доме ее понимают и никогда не причинят зла, и, подхватив тряпкой еще горячий котел, водрузила его обратно на огонь; потом взяла кувшин и стала наполнять котел водой заново.

Ночью, когда все уснули, путешественница вышла во двор и, став под деревом на колени, начала слезно молиться.

— Господи, Всемогущий, защити свою верную рабу Катерину. Сниспошли ей радости земные. Позволь, Всемилостивый, покойно добраться до земли далекой Индии. Помоги, Заступник, в пути-дороге. Смилуйся, Боженька, над несчастной былинкой праха земного. Слезно прошу, Господь Милосердный, даруй мне помощь в деле моем праведном. Дозволь довершить начатое. Ты все видишь, всем ведаешь. Ты Справедливый и Верный…

Из хижины тихо вышел Мустафа и стал наблюдать за Кармой. Эта ночь была лунной, и двор хорошо освещался.

— О, Берджу! Любый мой, доколе мы в разлуке страдать будем? Почто не подаешь знаки любви твоей? Куда мне идти? Как выбраться из города сего? Помоги верной жене твоей! Не оставляй меня, сокровище мое, поднебесное! — Карма заплакала и склонилась головой к земле. — Господь Милосердный, спаси и сохрани!

«Кармэ из правоверных, видать, — размышлял про себя Мустафа. — В такую ночь в молитве проводит. Благочестивая у него жена будет. Это добрый знак. Перед порогом будущего счастья своего слезно молится Аллаху. Пусть поплачет сейчас, чтобы после сердце ее возрадовалось покоем и умиротворением.»

Изрядно оросив землю слезами, страдалица поднялась с колен и уже на подходе к дому заметила сидящего на крыльце Мустафу.

«До чего же чуткий человек», — подумала она.

Мустафа поднялся с порога и спустился к ней навстречу.

— Кармэ… — тихо проговорил он, беря ее за плечи. — Я обещаю любить тебя.

— Нет, Мустафа. Чем ты можешь мне помочь? И ты не в силах облегчить мое горе. Никто. Только я сама. Ты хороший человек, — она погладила его по щеке. — Но я здесь чужая. Придет день, и я покину вас, но тебя и Ширин я не забуду.

— Ширин? Не бойся, Ширин не будет против, чтобы ты стала мне второй женой, — страстно зашептал молодой человек.

— Ты хочешь сказать, что вы с Ширин поможете мне? Но как? Ведь у вас самих нет никаких средств. Чем вы владеете? Этой хижиной и старой лодкой. Как вы поможете?

В ее интонации и взгляде застыл вопрос.

— Да, — Мустафа утвердительно закачал головой. — Ширин не будет против. Она послушная и мудрая, несмотря на свой возраст. А мать, — он махнул рукой в сторону. — Как я скажу, так и будет.

Карма улыбнулась и стерла с лица высыхающие слезы.

— Благодарю тебя, — проговорила она и, склонившись к его ногам, коснулась их по древнему индийскому обычаю, который переняла у Берджу. — Ты воистину святой человек.

Мустафа же расценил этот жест как ее добровольную покорность и искреннюю благодарность ему как будущему супругу и господину. На этом парадоксе они и разошлись по своим подстилкам.

Другие домочадцы спали крепким сном, а эти двое вдохновленных уже рисовали живописные картины, облачая свои мечты в телесные очертания. Каждый из них услышал от другого то, что по сути и хотел услышать. Девушка только на хозяина дома возлагала надежды, связанные с его помощью в дальнейшем странствии, и она увидела в его глазах страстное желание помочь ей. Молодой человек тоже, в свою очередь, увидел в чужестранке то, что и хотел. Она, еще не пришедшая в сознание, уже тогда странным образом прокралась в его сердце, но теперь, когда он увидел, что его чувство взаимно, утвердился в намерении навсегда связать свою судьбу с этой благочестивой и кроткой девушкой.

Ах, как они заблуждались в своем наивном обожествлении друг друга. Мустафа всего лишь хотел жениться на ней, а не кинуть к ее ногам весь мир. И Карма была вовсе не кроткой овечкой. Далеко не кроткой. Эта чужестранка таила в себе сгусток мощнейшей энергии и при случае могла взорваться. Просто сейчас в этом не было необходимости. Здесь, как казалось, ей ничего не угрожает.

Они оба были просто прекрасны в своем наивном заблуждении.

В очаге посреди комнаты еще тлели угли, согревая небольшую хижину…

* * *

На утро Мустафа, вдохновленный ночным откровением, отправился в мечеть к мулле, чтобы выспросить благословение у духовного наставника и выбрать наиболее благоприятный для свадьбы день; старуха-мать с превеликим удовольствием осталась дома на хозяйстве, глубоко убежденная, что сын, наконец, одумался и сделает так, как она его настропалила; Ширин же с Кармой — также в хорошем расположении духа — отправились на базар за недорогой тканью для пошива новой одежды. Все были довольны и счастливы.

И тут, проходя мимо лавки с украшениями, Карма отчетливо разобрала знакомые слова. Она замедлила шаг и прислушалась. Так и есть! Это разговаривали между собой индийцы: то ли купцы, то ли мастера — Карме это было не столь важно. Что они сказали? Они сказали, что пробудут в городе около месяца, дожидаясь какого-то еще каравана из Арабии. Кровь прилила к голове, и мысли лихорадочно начали метаться из стороны в сторону. Значит, у нее есть еще месяц, а потом она вместе с ними отправится в Индию. Она их упросит, будет умолять, и они возьмут ее, обязательно возьмут. Карма оглянулась, посмотрела по сторонам, чтобы запомнить этих людей и примерное расположение их лавки (благо в парандже не были видны ее безумные мысли, прыгающие из глаз в разные стороны) и продолжила свой путь следом за Ширин. Теперь у нее снова появилась надежда. Да, не зря она вчера ночью так страстно молилась Богу и взывала Его о помощи. Бог услышал ее мольбу, и значит приходит время действовать. Действовать, но не сейчас. У нее в запасе почти месяц.

Ширин остановилась возле овощной лавки, перебирая и разглядывая кабачки, дыни и тыквы. Потом она вспомнила, что пришла на базар не за дынями, а за тканью, и стала бранить продавца за низкопробный товар, недостойный лежать в таком благословенном месте, как площадь, построенная предыдущим султаном, который привозил в город только лучшее: лучшие ковры, лучших мастеров и лучшую бахчу. Перепалка между продавцом и покупателем привлекала к себе внимание окружающих.

— Покупайте! Покупайте! — кричал Али- Рашид в толпу. — Персидская фасоль! Крупная, одного размера! Индийский рис! Прозрачнейший, чистейший рис! Зернышко к зернышку! Чудесный рис для плова. Не рис, а просто драгоценный камень! — И тут он заметил бронящуюся женщину, а рядом с ней ее рослую спутницу. — Эй, Казим, — поспешил бородач к соседу. — Гляди вон туда. Видишь, там наше богатство? — заскулил Али-Рашид.

— Наше богатство? Где? О чем ты, сосед?

— Ты, щедрейший по воле Аллаха, видать запамятовал. Белая женщина… Помнишь, почтенный Казим?

— А, ты об этом?

— И об этом, и о том. Вон они. Сейчас же пошлю работника проследить за ними, — проговорил куПец и суетливо побежал к себе. — Надир! Надир, где ты бездельник?

К нему тотчас подбежал мальчик лет двенадцати.

— Что, господин?

— Где тебя шайтан носит? Иди сюда и слушай внимательно, — Али-Рашид склонился к мальчишке и зашептал ему что-то на ухо, указывая пальцем на двух женщин у соседнего лотка; потом пристрожился, грозя пальцем, и толкнул работника в плечо, поторапливая того, чтобы живее шевелился.

Мальчик поклонился и выбежал из лавки.

Закончив браниться, Ширин направилась к рядам с тюками разноцветных тканей. Карма последовала за ней.

А тем временем Мустафа, весьма довольный исходом дела, шагал по корабельной пристани. На берегу копошились матросы, таская туда-сюда грузы, проверяя оснастку и заготавливая в путь провиант. Местные мальчишки выменивали у моряков какие-то диковинные безделушки. Жизнь кипела и на берегу. Богатые купцы либо сносили свое добро в караван — сарай, либо грузились, готовясь отплыть после удачной или неудачной торговли.

Нынче Мустафе все казалось в радужном свете. Мулла дал от имени Всемогущего Аллаха благословение и согласие зарегистрировать второй брак рыбака со спасенной женщиной. Правда, Мустафа не сказал ему, что спасенная — чужестранка… Но какое это имеет значение в глазах Аллаха Всевидящего? И молодой человек видел себя праведником, ведь он берет несчастную себе в дом без приданного и только с одной мыслью: облегчить ее страдание в этом мире и позаботиться о спасении ее души. Правда, до свадьбы придется подождать малость: звезды пока не на стороне праведников. Так сказал мулла. А на стороне путешественников и купцов. Но это обстоятельство нисколько не омрачило возвышенные мысли мечтательного рыбака. Он планировал рассказать сегодня обо всем жене и матери, убедить их обеих, если те станут противиться, что от Кармэ — как от жены, будет хороший толк. Ведь им и вправду стало легче после того, как она взялась помогать в хозяйстве. Теперь всю домашнюю работу можно передать ей, а самим подумать о собственной лавочке на базаре в рыбном ряду. А там глядишь — и вторую лодку соорудить появится нужда. Ах, как ладно все вырисовывается. Все-таки хорошо, когда в доме больше работников.

Так, мечтая о будущем, Мустафа оказался в роще, недалеко от пристани. Он присел на старое трухлявое бревно и задумался. Пахло древесной смолой и цветами. Весна царствовала во всю. Молодая листва деревьев и кустарников пошла в рост. Зацветала груша и персик. Солнце припекало уже по-летнему. И хотя ночи еще были прохладными, днем порой становилось довольно жарко.

Вдалеке послышался конский топот. Мустафа соскочил с бревна и спрятался за деревом. Три десятка всадников приближались. В центральном из них он узнал Великого визиря. Сороколетний рыжебородый визирь возвращался с охоты со своей свитой: с седел некоторых всадников свешивались тушки зайцев, лис и косуль. Впереди всех бежала пара долговязых собак, а в руке Муслим-аги вздрагивал сокол, привязанный за ногу цепочкой.

— Так что за дело ко мне у этого купца? — спросил Муслим-ага у своего молодого подручного.

— Сказал: государственной важности. А остальное — лично вашей милости.

— Не сказал, значит…

— Нет, мой господин.

— А купец из местных?

— Да. Некий Али-Рашид, торговец зерновыми.

— Приведи его, Ибрагим, завтра утром. Посмотрим, что за важность у этого человека.

— Да, мой Повелитель.

И всадники проехали мимо.

Мустафа вышел из-за дерева, глядя им вслед, и, ничего не подозревая, поспешил домой чуть ли не на крыльях.

* * *

Рано утром Ибрагим привел Али-Рашида во дворец Великого визиря.

— Подожди здесь, — распорядился он.

— Да, почтеннейший. Как скажешь.

Оставив торговца в приемных покоях, Ибрагим скрылся за тяжелым парчовым занавесом перед массивной высокой дверью.

Али-Рашид огляделся. Ему еще не приходилось бывать в столь великолепном дворце да еще по столь туманному делу. Высокие деревянные двери, сплошь усыпанные орнаментом из цветного стекла и расписанные арабской вязью, охранялись хмурыми стражниками в желтых кафтанах с секирами. От таинственной двери, за которой должно быть находился сейчас Великий визирь, и до самой нижней ступеньки этой длинной лестницы, по которой не легко было забраться пожилому человеку, простиралась красная ковровая дорожка с причудливым орнаментом. Тут же купец заметил большое венецианское зеркало. Это было просто чудо. Как богато, однако, живет Муслим-ага! Но ведь он такой большой человек, второй по значимости после Султан — баши. А какие важные государственные вопросы ему приходится решать, а скольких достопочтенных граждан и послов ему необходимо принять и выслушать, прежде чем допустить их до очей Султан-баши. И он, Али-Рашид, сейчас стоит здесь, на пороге своей либо славы, либо бесчестия. А может уйти, пока не поздно? Но дверь медленно распахнулась, вышел секретарь Ибрагим и направился к нему. Чего так трясутся колени? Простой купец, Али-Рашид, ничего гнусного не сделал, не нарушил ни один самый крошечный закон шариата, он верный слуга Султана. Да продлятся его годы до бесконечности! И ему, былинке Аллаха, нечего трястись, успокаивал сам себя купец.

— Достопочтенный Али-Рашид, Его милость Великий визирь Муслим — ага готов выслушать тебя. Следуй за мной, — проговорил Ибрагим и повел разволновавшегося купца к тому, аудиенции кого тот так страстно добивался. Дверь за ним также плавно закрылась. Сделав пару шагов, Али-Рашид упал на колени и приник лицом к ковру.

— Подойди ближе, Али-Рашид. Что за дело привело тебя ко мне? — спросил визирь, сидя на высоком подиуме, устланном ковром.

Купец поднялся и, согнувшись в три погибели, приблизился.

— Может это дело ничтожно в глазах Аллаха, но подозрение относительно одного человека, появившегося в нашем благословенном городе совсем недавно… Да стоит он вечно на земле!

— Говори!

— Этот человек — женщина.

— Я слушаю.

— Эта — белая женщина, мой господин. Она живет у рыбака, который сам еле-еле сводит концы с концами, где уж ему иметь такую рабыню. Не каждый правоверный горожанин может позволить себе подобную роскошь, ведь такие рабыни весьма и весьма дороги. Только Султану-баши и Великому визирю под силу такое могущество. Да процветают они во веки вечные! Вот и закралось подозрение у меня, ничтожного: а ну как это шпионка или беглая из гарема почтенного господина?

— Ты видел ее также, как я вижу тебя?

— О, нет, Повелитель! Она была в накидке. Я не видел ее лица, но я заметил ее белые руки и голубые глаза.

— Твое подозрение вызвано только этим? Может она говорила что-нибудь или ее действия подвигли тебя на то, чтобы в столь ранний час беспокоить меня подобными мелочами?

— Прости, всемилостивейший и справедливейший господин ничтожного слепца, — Али-Рашид плюхнулся на колени. — Но разве не странно, что у рыбака такая рабыня?

— Мне нужны веские доказательства, чтобы взять человека под стражу, а не домыслы и бездоказательный бред, — строго сказал Муслим-ага.

— Если я добуду веские доказательства, могу ли я вновь предстать пред очи справедливейшего?

— Это будет зависеть от того, что ты расскажешь моему подручному Ибрагиму.

— О, да, мой Повелитель.

Муслим — ага махнул рукой, дав понять, что аудиенция окончена.

Али-Рашид поднялся с колен и, пятясь, покинул зал приемов. Когда за ним закрылась дверь, визирь поднялся со своего места и подошел к резной решетке окна, глядя на город.

— Что ты думаешь об этом? — спросил Муслим — ага у Ибргима.

— Старик, похоже, тронутый. Но если она действительно существует, а не плод больного воображения озабоченного торговца, и если она хороша и молода, то…

Визирь обернулся, глядя в упор на Ибрагима.

— То…что?

— То может Великому визирю следует взглянуть на нее, прежде чем «опасная шпионка» предстанет пред лицом Аллаха?

— Сам разыщи ее. А этот правоверный купец пусть поможет тебе.

— Да, мой Повелитель.

Муслим-ага повернулся к окну и с высоты своего дворца стал разглядывать разбросанные внизу домишки и дворики. Он задумался на мгновенье, потом вспомнил, что его ждет Султан-баши и, покинув покои, поспешил на конюшню. Ибрагим последовал за ним.

* * *

— Сынок, что ты делаешь!? Такое ярмо на себя вешаешь! Да лучше бы мне не находить ее вовсе! Проплыли бы мимо, — сокрушалась старуха.

— На то была воля Аллаха, — ответил Мустафа. — Ты тоже зло таишь? — обратился он к Ширин.

— Нет, свет моих очей! Что ты?! Я даже рада. Мы будем очень дружны. Кармэ хорошая подруга. Мы не станем ссорится. Обещаю, господин моего сердца.

— То-то же. Мне лучше знать. И впредь будет так, как я скажу, — твердо сказал Мустафа. — А теперь готовьте ужин: гости сегодня будут, — добавил он и направился со двора.

— Да, дорогой, — ответила Ширин ему вслед.

— Зря радуешься, — заметила мать. — Глупая индюшка!

— Чего вы бранитесь?

— Я многое повидала на своем веку и знаю, что говорю. Он теперь больше ее любить станет, нежели тебя, глупая гусыня!

— Мустафа не обидит меня. Неправда. А Кармэ любовь мужчины облегчит жизнь. Напрасно вы про своего сына скверно думаете, матушка.

— Матушка! — передразнила старуха. — Вот поглядишь, поглядишь, что я была права. Аллах — свидетель, — добавила она и побрела в дом.

Ширин посмотрела ей вслед и задумалась. Неужели и правда так будет? Да нет. Она для Мустафы желанна, послушна и мягка характером. С чужими, конечно, может и побраниться, но для господина своего — ласковей ягненка. Да и Кармэ…разве ж славянка причинит зло той, что так жалостливо относилась к страдалице? Ведь по сути Ширин ее и выходила. Нет, ей тревожиться не стоит.

«Почему Ширин так странно смотрит на меня?» — подумала Карма, глядя на молодую женщину. Та увидела, что чужестранка поймала ее задумчивый взгляд, быстро улыбнулась и направилась к ней.

— Кармэ, — Ширин присела рядом и взяла ее за руку. — Пойдем заниматься ужином. Ты понимаешь меня?

— Да, Ширин.

— Пойдем, — она снова улыбнулась, и женщины принялись разделывать, резать, жарить, фаршировать, парить и стряпать.

Карма все поглядывала за обеими хозяйками. Она почувствовала небольшую перемену в людях ее окружающих, но списывала это на то, что они теперь узнали ее лучше и больше ей стали доверять. Вот только Мустафа как-то странно стал смотреть на нее, да и Ширин случалось увидеть задумчивой. Все же что-то здесь таится. Она решила разузнать обо всем у сверстницы. Теперь, когда Карма немного понимала их язык и кое-как могла изъясняться, она рассчитывала пролить свет на кое-что ей непонятное. Когда старуха с тестом направилась к дувалу, Карма ближе подсела к Ширин.

— А что за гости нынче будут? — поинтересовалась она.

— Не знаю. Господин нам не сказал.

— Почему твой муж так странно смотрит на меня?

— Ты ему нравишься. Для будущей жены это хорошо.

— Для будущей жены? — изумилась Карма.

— Ну да. Мустафа хочет жениться на тебе.

Карма растерянно посмотрела на Ширин. Что она такое говорит? Как это возможно?

— А как же ты?

— Я? Я не против. Если честно, даже рада. Теперь нас будет двое, а то от свекрови спасу нет. До чего сварлива. Да продлит Аллах ее годы!

— Но Ширин, — Карма быстро глянула на старуху: не слушает ли она их. — Разве можно иметь двух жен?

— А почему нет? — улыбнулась та. — Если господин может прокормить обеих… По закону шариата мужчина может иметь до четырех жен.

Карма смутилась.

— Я думала, что здесь я гостья.

— Да. Прежде так и было. Но женщина, живущая в доме у мужчины,

может приходиться ему либо родственницей, либо женой, либо рабыней.

— Рабыней?

— А Мустафа хочет поступить благородно. Он женится на тебе. И никто не посмеет обидеть тебя или отдать другому мужчине.

Карма опустила глаза. Так вот причина перемены в них всех. А

старуха, видно, против того, чтобы сын брал в жены чужестранку.

— Наш господин хоть и не султан, — продолжала Ширин, — но он очень хороший человек. Не бойся, он не обидит тебя. — Она погладила девушку по голове.

— Но Ширин…Я не могу… — сбивчиво проговорила Карма. — Так нельзя…

Как же быть? Нужно покинуть их и как можно скорее. Так вот почему он так ласков с ней. Без сомнения, Мустафа довольно симпатичный парень, добрый и заботливый, но их обычаи… Иметь четырех жен? Разве это возможно? Нет, Берджу был только ее, он принадлежал всецело только ей. Чужда ей жизнь этих людей. Непонятна. Ясно одно: пришло время уходить отсюда и продолжать свой путь дальше. А если кинутся искать? Ведь они уже считают ее своей собственностью. Карма мешала овощи на медной сковороде, а мысли лихорадочно искали выход из этой щепетильной ситуации.

* * *

В один из дней следующей недели Карма упросила Ширин сходить на базар — посмотреть материю. На самом же деле она хотела проверить: на месте ли индийские купцы, не уплыли ли они без нее?

— Говинда, поговаривают, будто у берегов Османии вновь появились морские разбойники, — донеслось до уха Кармы, стоявшей поблизости и делавшей вид, будто подбирает ткань на лето.

— Значит пора сворачивать торговлю. Иначе плакали наши деньги и товар. Почему местный Султан допускает такие бесчинства? Как же быть? А у кого можно справиться на этот счет? Может мы напрасно тревожимся, а? Может это наши завистники распускают слухи, желая выпроводить нас отсюда?

— Надо проверить. Я разузнаю в чайхане. Там всегда обо всем знают… А, красавица! Бери парчу, бери индийский шелк! Посмотри, какая работа, до старости носить будешь, детям оставишь! — обращаясь к Карме, переключился Говинда на местный язык.

Та молча отошла к другой лавке.

— Налюбовалась? — поинтересовалась Ширин.

— Да, красивая материя. Я такой даже не видела никогда.

— Красивая, — согласилась спутница. — Но дорогая.

Женщины свернули в улочку и пошли к корабельной пристани. Али-Рашид перебежками последовал за ними. То за деревом спрячется, то за колодцем притаится, а то, осмелев, и вовсе пройдет мимо с невозмутимым видом. Так, проводив их до самой рощи, он притаился за кустом и стал наблюдать. Женщины присели на старое бревно, посмотрели по сторонам — нет ли чужих — и, успокоившись, распустили платки, открыв лица, чтобы ничего не мешало наслаждаться свежим ветерком и ароматами цветущих деревьев.

— Угу, так-так, — обрадовался Али-Рашид, предвкушая интересное зрелище.

— Кармэ, что тревожит тебя? — спросила Ширин.

— Мне нельзя здесь долго оставаться. Мне нужно идти.

— Куда? — изумилась спутница.

Карма поднялась с бревна и вовсе сняла платок, теребя его в руках.

— Мой путь еще не окончен. Не сюда я стремилась.

— Ты хочешь покинуть нас?

Карма взяла Ширин за плечи.

— Я не умею хорошо объяснять на твоем языке. Боюсь, ты не поймешь меня. Но Карме нужно попасть в Индию. Меня там ждут.

— Кто?

Северянка отошла от нее и задумалась.

— Меня ждут…

Осмелев, Али-Рашид высунул из кустов голову, чтобы получше рассмотреть белую женщину и, если повезет, услышать в ее речи что-нибудь этакое.

— Как хороша! — восторженно выдохнул он. — А Муслим — ага не поверил мне, счел меня пустословом. Но они не знают еще Али-Рашида. Али-Рашид напрасно не скажет. Ха-ха! Теперь мое дело верно, и бедный купец может рассчитывать на хорошее вознаграждение.

Вернувшись домой, Ширин рассказала мужу о сомнениях Кармы. А мать допыталась сама, увидев разом поникшего сына.

— Твои добрые намерения обернулись глупостью и могут стать убыточными. Но если делать все правильно, мы столько денег может за нее получить! Нельзя ее отпускать на все четыре стороны. Мы столько возились с ней, а она, неблагодарная, хочет оставить нас ни с чем? — бесновалась старуха.

Мустафа сидел под деревом молча. Чувствуя свою правоту и возможную победу, мать разошлась не на шутку.

— Такая удача с неба свалилась! Столько денег можно выручить! Вот тогда купишь и место на базаре, и новую лодку.

Но Мустафе, похоже, было уже все равно. Он сидел, словно в воду опущенный. Карму же прогнали в дом с семейного совета, и она занялась Мусой.

Ах, не нужно было говорить Ширин о своих намерениях. Ушла бы одной из ночей, словно бы ее и не было здесь никогда. А теперь так запросто и не убежать: за каждым шагом следить станут.

Она подошла к двери и отогнула полог. Те трое все еще решали ее судьбу, правда Ширин все молчала. Молчал, повесив голову, и Мустафа. Жаль было его, но ведь она ничего не обещала, надежды никакой не давала.

Обстановка накалялась. И Карма решила уйти от этих людей либо этой ночью, либо следующей.

6

Али-Рашид дожидался секретаря Великого визиря на подступах султанского дворца. Заметив в толпе купца, стрелявшего глазами от нетерпеливых поисков, Ибрагим повернул коня в его сторону. Увидев подручного, торговец воспрял духом и протиснулся через толкучку к нему навстречу.

— О, благословенный слуга Аллаха! — в поклоне запел Али-Рашид и взял господского коня под уздцы.

— Я слушаю тебя, купец. Что на этот раз?

— Я нашел ее, господин. Я видел ее раз без чадры так же близко как тебя. Почтеннейший, она — красавица! Язык не в силах описать ее дивного облика. Да и уста ничтожного торговца немеют при воспоминании о столь чудесном и редкостном цветке Аллаха.

— Иди в чайхану, и жди меня там, — распорядился Ибрагим и присоединился к остальным всадникам свиты Султан-баши.

— О, да, мой щедрейший господин! — прошептал купец, задыхаясь от предвкушения показать свою значимость. Теперь у него снова появилась надежда разбогатеть.

Войдя в чайхану, он забился в самый дальний и самый темный угол, размышляя о своих дальнейших действиях и уже подсчитывая выгоду. Тот час к нему подошел чайханщик:

— Мир дому твоему, Махмуд, — с живостью проговорил купец.

— И твоему дому тоже, почтенный Али-Рашид.

— Махмуд, принеси чаю. Крепкого и горячего.

— Без молока?

— Без.

— К чаю что-нибудь подать?

— Сушеную дыню, пожалуй.

— Кальян не желает процветающий господин?

— Нет-нет, в следующий раз. У меня сейчас намечается важное дело, и голова должна быть ясной как никогда.

— Тогда удачной сделки почтеннейший, — пожелал Махмуд и удалился выполнять заказ.

Али-Рашид нервничал: Ибрагим задерживался. Уже и несколько пиал чая выпито, и дыня съедена, а секретарь все не идет. Купец уже рисовал в своем воображении всевозможные веские причины столь длительной задержки. Наконец, на пороге появился Ибрагим. Он оставил двоих воинов снаружи, а сам вошел внутрь чайханы. Али-Рашид даже подскочил с места, уже и не надеясь дождаться высокопоставленное лицо.

— О, почтенный Ибрагим-ага, какой же ты важный человек. У тебя столько срочных дел, но ты нашел минутку, чтобы спуститься с такой высоты к ничтожному слуге Несравненного. Это так благородно и трогательно. Да сопутствует тебе удача и светит Луна на твоем небосклоне пока во вселенной существует Аллах Всемогущий!

Ибрагим подал знак чайханщику и сел на топчан напротив Али-Рашида.

— Я слушаю тебе. Говори.

— Как я заметил ранее — господин возможно и не помнит этого — я, ничтожная былинка в глазах Аллаха, пекусь о благе и безопасности нашей великой империи несравненного Султана-баши…

Ибрагим удивленно повел бровью.

— …по — своему. Как умею, — поспешил добавить Али-Рашид, заметив перемену в лице секретаря.

Ибрагим глубоко вздохнул, но промолчал.

— Но если щедрость Великого визиря — как говорят правоверные магометане — также ослепительна, как блеск нашего божественного дневного светила…

— Одним словом, за свою опеку о благе ты ждешь награду. И каков эквивалент такой преданности?

— Не спеши, благородный господин. Возможно, когда ты увидишь эту жемчужину, ты своей щедростью затмишь солнце и по достоинству облагодетельствуешь этого купца. А я пока боюсь продешевить. Ведь, как сказал пророк, ничто не идеально под Луной.

Ибрагим усмехнулся.

— Мудро. И честно, нечего сказать.

— Я честный человек, господин.

— Когда же я смогу взглянуть на твою драгоценность?

— Сегодня же, справедливейший. Она ходит гулять в рощу. Там ты, прекрасный господин, ее и увидишь. А когда благословенные очи окинут интересующий нас предмет своим лучезарным взором, тогда мы и поговорим о моем ничтожном вознаграждении.

Махмуд принес Ибрагиму дымящуюся пиалу зеленого чая, и разговор продолжился.

— Что еще ты можешь сказать об этой чужестранке?

— Похоже, что наш язык ей знаком: они разговаривали меж собой.

— Она была не одна?

— С ней всегда спутница, жена рыбака.

— О чем же они беседовали?

— Я не расслышал: мне пришлось держаться от них на значительном расстоянии, чтобы остаться незамеченным. Но я разглядел, что белая женщина была печальна в своей небесной красоте и в чем-то убеждала вторую. Похоже, ее мучает что-то. Она страдает. Так мне показалось издалека.

Ибрагим задумался.

Через добрых полтора часа секретарь, купец и двое воинов делали конную прогулку по берегу небольшой реки, впадавшей в море.

— Господин, позволь я здесь сойду с твоего прекрасного коня и войду в рощу пешим, чтобы тайно поглядеть — на месте ли предмет наших интересов?

— Ступай.

Али-Рашид слез с коня и мелкими, частыми шагами, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, поспешил в сторону рощи. Перебегая от дерева к дереву, он приблизился на достаточно близкое расстояние к известному ему месту. Да, чужестранка сидела на бревне, и она была не одна. Рядом, прислонившись спиной к дереву, стоял молодой мужчина и мял в руках ветку с молодыми листьями. Они о чем-то беседовали, время от времени поглядывая друг на друга. Али-Рашид поспешил обратно к подручному визиря.

— Господин, господин, — задыхаясь и держась за сердце, на ходу обращался купец, подбегая к секретарю. — Она там. Но она не одна. Мы должны подойти тихо, чтобы не спугнуть голубков.

Ибрагим спрыгнул с коня и, отдав поводья одному из воинов, направился следом за запыхавшимся купцом.

Карма, не закрывая лицо (Мустафа видел его уже тысячи раз), спокойно беседовала с ним, плохо подбирая нужные слова. Но они понимали друг друга.

— Тебе здесь грозит опасность, если будешь сама по себе. Прости, я не хотел тебя обидеть, — сокрушался молодой человек.

— Мустафа, я очень признательна тебе за спасение моей жизни. И если бы могла достойно отблагодарить тебя, то непременно сделала бы это. Но теперь я лишена всего, чем обладала когда-то.

— Мне ничего не нужно. Просто оставайся со мной.

— Ты не знаешь меня. Я другая. И я чужая тебе.

— Но ты здесь по воле Аллаха! Он Всевидящий и Ясновидец!

— Да, Богу было угодно, чтобы от смерти меня спас достойный человек, который не причинит мне зла и не разобьет мое уже раненное сердце, — она поднялась с бревна и подошла к молодому человеку. — Мустафа, ты очень хороший человек, — Карма погладила его по щеке. — И я тебя никогда не забуду. Но мне нужно идти своей дорогой.

Мустафа в сердцах схватил ее за плечи.

— Подумай еще, может тебе не стоит уходить, а стоит остаться?

— Нет, — она попыталась освободиться, но молодой мужчина не выпускал ее, крепко держа за плечи.

— Мустафа, пусти: мне больно!

— Я не отпущу тебя, пока ты не согласишься остаться.

Ибрагим с Али-Рашидом наблюдали за происходящим, сидя в кустах.

— Я думаю, стоит уже вмешаться, — заметил Ибрагим.

— Как вам будет угодно, господин.

— Возвращайся к лошадям и приведи сюда остальных. А этими я займусь сам. Ступай.

Стараясь не шуметь, купец поспешил выполнить поручение.

— Сейчас нужно слушаться Ибрагим-агу. От него зависит успех моего дела, — рассуждал Али-Рашид на ходу.

— Мустафа, отпусти! — пыталась освободиться девушка.

— Ты такая красивая, Кармэ! — восхищенно проговорил он, вцепившись ей в плечи. — И я мог бы продать тебя на невольничьем рынке. Мать так настаивала, но я решил сделать тебя достойной горожанкой, порядочной женщиной, а не воспользоваться тобой, как наложницей. Почему ты отвергаешь меня? — еще крепче обнял он ее и хотел поцеловать, но из кустов вышел Ибрагим.

— Что здесь происходит? — строго спросил он.

Мустафа сразу же отпустил Карму, и она отошла от него на безопасное расстояние.

— Отвечай, несчастный! — обратился Ибрагим к молодому человеку, немногим моложе его самого, по ходу рассматривая удивительную незнакомку. Несколько мгновений мужчины изучали друг друга. Ибрагим, однако, успевал оценить по достоинству и Карму, переводя взгляд на нее с рыбака. В свою очередь Мустафа уже понял, что перед ним какой-то высокопоставленный вельможа. Об этом не трудно было догадаться, видя его роскошный шелковый наряд, дорогое позолоченное оружие и массивный перстень на пальце. Только вот почему он без коня, если плетка в руке? Не успел он еще оформить эту мысль в голове как следует, как к поляне приблизились двое всадников и тучный купец, ведший двух богато убранных арабских скакунов.

Ибрагим сделал несколько шагов к Мустафе, бросив короткий взгляд на Карму, которая от растерянности забыла прикрыть свое лицо и сейчас дерзко смотрела ему в глаза.

— Я жду! Кто эта белая женщина?

— Это? Это…моя жена, — заикаясь, ответил рыбак.

— Нет, неправда, — громко сказала Карма.

Услышав акцент и коряво построенное восклицание, Ибрагим заинтересованно сощурил и без того некрупные зеленые глаза и внимательно посмотрел девушке в лицо. От пытливого и сверлящего взгляда, она смутилась и отвернулась.

— И кто же ты? — Ибрагим ходил вокруг нее, разглядывая и касаясь распущенных светлых волос. — Каким ветром занесло такую красавицу в наши края?

— Я нашел ее умирающей на берегу моря, господин. Мы думали, что она утонула, но обнаружили, что в ней еще теплится огонек жизни и забрали себе. Долго выхаживали, и теперь я собираюсь жениться на ней.

— Вот как? Но женщина, похоже, против, — цинично заметил Ибрагим, растягивая фразы и глядя немигающими глазами в глаза рыбака.

— Но она моя, и я имею на нее полное право. По закону шариата…

— Да-да, конечно. Но, а если она — посланник соседнего государства, и ее корабль по воле Аллаха потерпел крушение у берегов Великой Османии? Или еще хуже: на них напали морские разбойники? А может она беглая наложница какого-нибудь достопочтенного господина? А если она лазутчица вражеской стороны? А ты ее сообщник. Ведь ты ее спас. Ведь спас? — тут он обратился к Карме.

Та не поняла вопрос и сдвинула брови, пытаясь понять, о чем идет речь.

— Женщина плохо понимает наш язык?

— Она живет у нас только несколько месяцев, — тихо проговорил Мустафа.

— Она знает к какому роду-племени принадлежит?

— Кармэ с севера.

— Кармэ… — повторил Ибрагим. — Красивое имя. А откуда Кармэ? — обратился он к девушке.

— Я не знаю, как это сказать на вашем языке, — Карма вдруг почувствовала, что ей больше нет необходимости держать себя как простолюдинке, изображая забитую восточную женщину, а следует дать понять этим неотесанным мужланам, что в ней течет кровь гордых русских князей.

— Но ты хотя бы помнишь, кто ты? — поинтересовался Ибрагим.

— Я княжеская дочь.

Услышав это, секретарь визиря развел руками.

— Вот видишь? Я был прав. А дочери царя подобает жить во дворце, а не в хижине рыбака, и носить шелк и парчу, а не выцветшую грубую шерсть. Позволь, Кармэ-ханум, проводить тебя в покои, достойные твоему происхождению, — вежливо, но настойчиво проговорил Ибрагим, изобразив легкий поклон. Потом дал знак подвести коня.

Али- Рашид подвел вороного скакуна к хозяину. Ибрагим вытащил из седловой сумки темный шифоновый платок и, шепнув что-то одному из воинов, который сразу ускакал, протянул его Карме.

— В нашей стране не принято, чтобы женщина появлялась на улице с открытым лицом и непокрытой головой. Прошу тебя, лучезарная гостья, последовать нашему древнему обычаю.

Девушка не все поняла из его речи, но то, что ей рекомендуют закрыть лицо, она поняла сразу и, развернув платок, покрыла им сначала голову, а потом свободным краем прикрыла лицо, оставив одни глаза.

— Вы не имеете права просто взять и увезти у меня мою женщину! — возмутился Мустафа.

— Завтра зайди ко мне, — ответил ему через плечо Ибрагим, уже полностью увлеченный новой женщиной, которую предполагалось доставить Великому визирю Муслим-аге.

— Завтра? Куда?

— Во дворец Великого визиря. Спросишь его секретаря Ибрагима. А теперь ступай прочь.

Мустафа поклонился секретарю визиря, глянул еще раз на теперь недоступную Карму и побрел восвояси.

— А что скажет справедливейший и мудрейший господин бедному купцу? — мило улыбаясь, в поклоне спросил Али-Рашид.

— Завтра также я жду и тебя.

— Слушаюсь и повинуюсь, мой щедрый благодетель, — ответил Али-Рашид и в приподнятом расположении духа поспешил из рощи в город.

Вскоре прибыли крытые носилки с парчовыми занавесками. Карму усалили на мягкие подушки и как царицу понесли во дворец визиря.

7

Какое наслаждение — лежать в теплой воде и вдыхать ароматы благовоний и пряностей. Карма погрузилась в неглубокий бассейн с прозрачной бирюзовой водой и теперь лежала с закрытыми глазами, откинув голову на край водоема. Ее лицо светилось улыбкой блаженства. Вокруг копошились рабыни, подливая горячую воду в резервуар, унося ее старую одежду и раскладывая на одной из четырех кушеток, покрытых коврами, ее новый наряд солнечного цвета. Глядя на прислужниц, она вспомнила детство. Вот так же когда-то вокруг нее кружили няньки. Ах, как это было давно. Теперь остались лишь воспоминания. Горькие воспоминания.

Карма открыла глаза и стала осматривать комнату. Купальня была просторная, светлая, ее стены были выложены цветными изразцами и зеркалами. По углам в больших глиняных горшках росли пальмы. И тут ее взгляд упал на небольшое окно в стене напротив. Оно находилось почти под самым потолком. В окне стояла кованная решетка с причудливым узором из металлических прутьев. За ней висела темная ткань. Карма задумалась. Странно, зачем оно здесь, и куда оно выходит?

Одна из рабынь взяла ее за руку, стала смачивать и протирать тело мягкой губкой; помыла чужестранке голову, спину, руки и ноги. Потом подняла ее во весь рост, обдала свежей водой и помогла выбраться из бассейна.

— Да, хороша. Действительно красавица, — прошептал Муслим-ага, глядя на обнаженную девушку через окно в стене. Он опустил занавес (в другой, соседней комнате это окно располагалось почти у самого пола, и его всегда закрывал ковер; но когда в нем возникала нужда, ковер приподнимали) и, выпрямившись, обратился к Ибрагиму. — Приведи ее ко мне.

— Да, мой Повелитель, — поклонился секретарь и удалился.

Одну из кушеток купальни накрыли шелковой простыней и уложили на нее освеженную гостью визиря. Чернокожая рабыня плеснула себе на руку какую-то душистую растирку и стала массировать Карме шею, откинув в сторону ее длинные волосы, потом принялась за спину, ягодицы и ноги. Та повернула голову и украдкой глянула на окно. Занавес по-прежнему был закрыт. «Наверняка оно для того, чтобы подглядывать за купающимися» — подумала девушка.

Спустя время, Карму нарядили в желтый прозрачный шелк, вышитый звездами, украсили высохшие чистые волосы диадемой и накидкой и препроводили в другую комнату — большую, светлую и просторную залу с открытой террасой и длинным балконом. Пол был выложен бирюзовой плиткой и накрыт по центру большим пестрым ковром.

Карма вышла на балкон и глянула на город с высоты. Так и есть. Внизу шумел и копошился, как муравейник, базар. Отсюда открывался красивый вид на город и море. Сейчас оно было так близко, что казалось, стоит протянуть руку — и коснешься его кромки. Внизу под балконом цвели цветы, зеленели деревья и кустарник. Пахло розами. Обернувшись, Карма увидела еще одну террасу, выходящую во внутренний дворик, в самом центре которого бил многоступенчатый фонтан; стояли мраморные кушетки; в больших чашах росли розы.

Сзади заскрипела дверь, и девушка обернулась, в тревожном ожидании глядя на темный проем. Не спеша в зал вошел Муслим-ага. Дверь за ним следом закрылась. Карма продолжала стоять на месте, вглядываясь через прозрачную накидку в черты незнакомого человека.

Визирь подошел ближе, обошел ее кругом и, приподняв накидку, отбросил назад ее край.

— Не стоит такой красавице прятать лицо, — пояснил он и, отойдя не несколько шагов, хлопнул пару раз в ладоши.

Двери тотчас отворились, и в залу вошли друг за дружкой четверо рабов с большими подносами: с вином, фруктами, дичью и сладостями. Визирь повел рукой, пригласив гостью присесть на высокий топчан, на который рабы поставили подносы, и двое остались прислуживать.

Муслим-ага забрался на топчан с ногами и прилег на нем, пригласив гостью последовать его примеру. Карма присела на край, но поднимать ноги не стала. Тогда хозяин сделал знак слуге, и тот подставил Карме под ноги подставку, обитую красным бархатом.

— Такой красотой мне еще не доводилось любоваться, — улыбнулся рыжебородый визирь и протянул гостье серебряную чашу с вином. — Угощайся, прекрасная чужестранка.

Карма отщипнула ягоду от кисти винограда и положила ее в рот.

— Кармэ понимает наш язык?

— Немного.

— А может ли прекрасная дива поведать о своем путешествии? С какой целью она в нашем старом — как мир- городе?

— Я не собиралась оставаться в вашем городе, достопочтенный хозяин столь великолепного дворца. Мой путь проходил мимо. Но по воле Аллаха меня занесло в эти края.

— Кармэ ничего не ест. Не обижай, красавица, этот дом своим отказом. Попробуй. Это мясо индюшки с сыром, это долма, а это местные сладости под названием Рахат-лукум. Ешь, не стесняйся, ешь, — он снова подал знак слуге, и тот поднес блюдо с дичью к Карме. Та оторвала ножку фазана и начала потихоньку утолять свой голод.

До чего же хороша, думал про себя Муслим — ага, глядя на северянку. И лицом и телом справна вышла, и смиренна как истинная дочь востока. Может именно она и скрасит его редкие часы отдыха и ночную скуку?

Словно уловив эти мысли, Карма посмотрела на визиря, пытаясь проникнуть в его планы относительно себя. Но хозяин дворца улыбался и потягивал вино из своей чаши, не сводя глаз со светловолосой красавицы. От долгого пребывания на воздухе во время путешествия лицо у нее загорело, и голубые глаза вовсе казались теперь огромными и синими.

Этот рыжий ага, похоже, не лучше остальных мужчин, думала Карма, отпивая вино по глотку. И здесь ей оставаться тоже опасно, даже, пожалуй, опасней чем у Мустафы. Уж больно по-волчьи светятся глаза визиря. Нужно разыскать свою старую одежду или подыскать другую, попроще и потемнее, чтоб на случай не так приметка была. Как бы еще незаметно кинжал стащить? И эти еще стоят тут, истуканы! Да, отсюда так просто не вырвешься. Но нужно попробовать ночью.

Сумерки сгустились быстро. На небе заблестели звезды.

Карма лежала на ложе под прозрачным балдахином в отведенном ей покое. Окно наглухо было замуровано решеткой. Возле двери поставили чернокожего верзилу с неестественно высоким голосом. Как же быть? Оставалось только кушать, что принесли на подносе слуги, и ждать удобного случая, набравшись терпения. Она поднялась с постели, обследовала все углы, страшась потайных дверей и непонятных окон, и решила для своего полного успокоения обезопасить временное пристанище от непрошеных ночных гостей, забаррикадировав входную дверь каким-то сундуком и связав вместе дверные ручки. Нож для резки фруктов лежал под тюфяком. Карма ждала сюрпризов и просыпалась очень часто, прислушиваясь к малейшим шорохам. Однако ночь прошла спокойно.

Следующим днем о ней не вспомнили и вовсе, разве что дважды принесли подносы с разнообразной пищей, которую гостья могла есть отнюдь не всю. Сладкое мясо она так и не смогла отважиться откусить. Она несколько раз пыталась выйти из своей комнаты, и повсюду за ней следовал чернокожий верзила. Дал же Бог такой рост человеку!

Прогулявшись по террасе и внутреннему дворику, девушка вернулась в комнату. Похоже, она пленница. Ну нет, довольно. Этой ночью она обязательно выберется из этой клетки. С такими мыслями Карма стала ждать ночи.

* * *

Откуда-то издалека отчетливо доносился звук музыки. Карма прислушалась. Так и есть. Протяжная восточная мелодия срывалась со струн неизвестного музыкального инструмента, который пел где-то совсем рядом. Девушка поднялась с ложа и распахнула двери своей комнаты. Над ней сразу же навис сторожевой монстр.

— Где звучит музыка? — ища глазами оживленное место, Карма вышла в коридор.

— Госпоже не следует покидать покои без накидки на лице, — настойчиво заметил гигант — евнух.

— Оставь меня, — отмахнулась она, продолжая идти по темному коридору.

— Госпоже нельзя без приглашения ходить на мужскую половину.

— Я здесь гостья, и хожу, где мне вздумается.

Звук усиливался. Ага, значит она движется в правильном направлении. Коридор заканчивался аркой и выходил в большую залу, вокруг которой по периметру шла терраса с развевающимся прозрачным занавесом. В глубине залы на высоких постаментах горело множество масляных светильников.

Девушка подошла к одному из витых мраморных столбов и стала наблюдать за происходящим. Ее голубое одеяние сливалось с голубой материей занавеси. Так что из-за тюля был виден только чернокожий верзила.

В центре стояло возвышение из ковров и пуфов. На нем, облокотившись о резной столик из слоновой кости с серебряным подносом сладостей, сидел хозяин дворца. С боку играли музыканты, и под их трели юная наложница извивалась в танце, ублажая затуманенный взгляд своего господина. Тот, не обращая на нее внимание, пил вино из плоской агатовой чаши и беседовал с тем самым бородачом, которого Карма видела пару дней назад в роще вместе с тем другим, молодым и высоким красавцем, что так любезно…так цинично препроводил ее в этот дом, где теперь она — то ли гостья, то ли пленница. Да, благодаря именно ему она здесь. Однако, самого благодетеля видно не было. А Али-Рашид кланялся и возносил руки к небу.

Визирь сделал знак слуге, стоявшему рядом, и тот, поклонившись, протянул купцу небольшой мешочек. От радости бородач, став на колени, припал лицом к туфле Муслим-аги; потом поцеловал бряцнувший кошелек и в низком поклоне удалился после милостивого жеста визиря, отпускавшего купца с миром.

Не успел бородач скрыться за дверями, пряча в складах своего халата вожделенную награду, как они вновь распахнулись, и Карма увидела Мустафу, робко входящего и озирающегося по сторонам. Он тут же поклонился и от волнения стал теребить свой кушак. Визирь пригласил его подойди ближе и поведать историю о спасении прекрасной чужестранки. Неожиданно Муслим-ага разразился поэтической тирадой Омара Хайяма о девичьей прелести, на что бедный рыбак поклонился и с печальный видом рассказал о своей драгоценной находке. Тут же последовал жест, повелевающий рядом стоящему слуге отблагодарить верного подданного за спасение столь важной персоны и гостьи из соседнего государства. Увидев кошелек, Мустафа смутился и замер в нерешительности. Однако, уже изрядно выпивший Муслим-ага настаивал на принятии от него вознаграждения и с миром отпускал рыбака домой. Молодой человек низко поклонился и направился к выходу.

Карма ужаснулась своей догадке. Так ее продали? Продали как вещь?! О, Боже милосердный! Она выбежала в коридор и, пробежав полсотни локтей, очутилась на балконе. Внизу, по ступенькам спускался Мустафа.

— Мустафа! — окликнула она его. Тот оглянулся. — Мустафа, подожди, не уходи.

Рыбак грустно посмотрел на нее.

— Ты не захотела стать женой рыбака. Теперь ты наложница Великого визиря Муслим-аги.

— Наложница?

— Вот, — он показал ей бренчащий монетами кошелек. — На это я смогу забыться и вырвать тебя из своего сердца, — молодой человек развернулся и продолжил свой путь. Вскоре его фигура скрылась в темноте ночи.

— Бедный Мустафа, — прошептала она ему вслед. — Зря ты так сокрушаешься. Я никогда бы не принадлежала тебе. Но я ценю твои чувства и никогда не забуду тебя. Прощай, добрый человек.

— Госпожа должна вернуться в свои покои на женскую половину, — раздался бестелесный высокий голос у нее за спиной.

Карма оглянулась, потом последний раз бросила взгляд в ту сторону, куда ушел Мустафа, и направилась к своей комнате. Ее глаза загорелись недобрым огнем, но шедший за ней великан этого не заметил.

Оставшись наедине в своей клетке, невольница забралась на постель и, прижав колени к груди, стала раскачиваться из стороны в сторону, лихорадочно соображая, как быть дальше. Внезапно двери распахнулись, и в комнату вошел узкоглазый и узколицый, невысокого роста и с колючими маленькими глазками очередной страж. За ним следом вплыли уже знакомые купальщицы и, подняв Карму за локти, повели в купальню. Значит, ей вновь предстоит созерцать этого Муслим-агу.

На сей раз ее облачили в розовый шелк с серебряным поясом и широкими браслетами на запястьях, препроводили в небольшую сумрачную комнату с двумя одинокими светильниками по противоположным сторонам и широким ложем, убранным шелковым покрывалом. В глубине, возле тлеющей жаровни на одном столике стоял узкогорлый серебряный кувшин, на другом — поднос с фруктами.

Не отходя от двери ни на шаг и озираясь по сторонам, Карма продолжала стоять неподвижно. Вдруг в глубине комнаты зашевелился парчовый занавес, приковав к себе ее внимание, и на свет вышел Муслим-ага в длинном до пола, распахнутом халате и с непокрытой коротко стриженной головой. Он, не моргая, смотрел на Карму, держа в руке какую-то блестящую вещицу.

— Благодарю тебя, щедрейший Муслим-ага за прекрасные наряды. Завтра уже я покину твой гостеприимный дворец и продолжу свой путь дальше.

Визирь обошел девушку кругом, не стесняясь откровенно оглядывать ее с ног до головы, от чего у той возникло отнюдь не приятное чувство наготы, и, приподняв ей волосы, надел на шею изумрудное ожерелье, не проронив ни звука. Ага потрогал светлые волосы чужестранки, поднес их к лицу, вдыхая аромат свежести и чистоты, провел по всей длине, едва касаясь рукой.

— Мое гостеприимство и впредь будет щедрым, а подарки — богатыми, — томно сказал он, приблизившись к Карме почти вплотную.

— Я ценю твое внимание, Великий визирь, однако столь великолепные подношения не стоит делать случайной гостье, — настаивала Карма, чувствуя, как в ней нарастает тревога.

— А разве Кармэ здесь гостья?

Девушка испуганно глянула на него. Муслим-ага мягким движением снял с ее головы вуаль и дотронулся до обнаженного плеча.

Карма резко отошла от него к окну.

— Белая женщина недотрога?

— Я настаиваю, однако, на том, что здесь я в гостях, — она украдкой глянула на столик с фруктами, высматривая нож или кинжал, потом на окно, перекрытое решеткой. Кинжал лежал возле самого края подноса. — Надеюсь, Великий визирь не посягнет на неприкосновенность подданной другого государства!

— Настаиваешь? Неприкосновенность? — Муслим-ага разразился громоподобных хохотом. Карма испуганно глянула на него. — Теперь Кармэ в моей абсолютной власти! И только я буду решать, как поступить с чужестранкой! Отныне ты принадлежишь мне, как и все, что ты видишь вокруг!

Он снова закатился от смеха, а так как был пьян, не удержался на ногах и неуклюже присел на ложе.

Карма схватила со стола кинжал и выставила его перед собой в качестве защиты. Увидев эту сцену, визирь еще пуще стал заливаться, тыча на нее пальцем.

Ибрагим, подслушивая под дверью, был удивлен подобному поведению своего повелителя. Он что-то не припоминал, чтобы когда-нибудь Муслим-ага вот так заразительно и долго смеялся. Что же могло послужить столь удивительному поступку Великого визиря? Он задумался и стал прохаживаться по коридору взад-вперед, убрав руки за спину. Чернокожий гигант стоял рядом с невозмутимым видом. Через какое-то время смех затих и, распахнув двери, из комнаты вылетела словно стрела Карма.

Ибрагим в недоумении сначала посмотрел ей вслед, потом заглянул в покои визиря. Муслим-ага лежал на полу с кинжалом в груди и, истекая кровью, задыхался от гнева и попытки кричать.

— Хасан, изловить ее! Живо! — крикнул Ибрагим и склонился над умирающим.

— Четвертовать…четвертовать… — шептал визирь, захлебываясь кровью. — Исчадье…женщина. Уби… — не договорил Муслим-ага и испустил дух.

Карма бежала куда глаза глядят. Ей удалось спрятаться за ковром, правда не на долго. Евнух Хасан сначала пробежал мимо, но поняв, что упустил ее, вернулся. А беглянка за пару секунд добежала до балкона и спрыгнула с него вниз. Однако неудачно: подвернула ногу. Волоча ногу, она укрылась в кустах и пыталась отдышаться. Кажется, все было тихо. Погони видно не было. Она выбралась из кустов и перебежками направилась к воротам, прячась за каждым деревом сада. Уф, кажется удалось ускользнуть от этих глупых монстров.

И тут ее схватили за плечо.

— Нет! — вырвался крик из ее горла. — Хасан, отпусти меня, — взмолилась Карма.

— Он, может быть, и отпустил бы тебя, если бы не я, — зловеще прошипел неизвестно откуда появившийся Ибрагим.

Тут подоспел еще один стражник.

— Взять ее! — распорядился секретарь.

И евнухи схватили преступницу за руки.

— Ты будешь наказана за содеянное, — Ибрагим ударил Карму по лицу, раскровив ей нос.

— Назови мне свое имя, антихрист, чтобы я прокляла тебя! — крикнула Карма.

— С проклятьем ты опоздала, — цинично ухмыляясь, Ибрагим снял с ее шеи драгоценное ожерелье, браслеты и диадему.

— Ничего, у меня еще есть время умножить твое проклятие, мерзкий выродок!

— Только лишь до утра, красавица. Только лишь до утра… На рассвете тебя казнят. Сначала тебе отрубят руки, потом ноги, а напоследок… — он больно схватил ее за волосы, — … палач хладнокровно отсечет тебе эту миленькую головку! — усмехаясь, процедил сквозь зубы Ибрагим. — В башню ее, и глаз не спускать! — распорядился он и исчез в темноте.

8

В башне, высотой в сотню локтей, было темно и сыро. С крыши падали редкие капли, бились о металлическую цепь, которой была прикована к холодной стене пленница, и разлетались в разные стороны мелкими брызгами. В кирпичном выступе, недалеко от узницы, торчал одинокий факел. Его пламя дрожало от сквозняка, и по стенам плыли и дергались причудливые тени. Округлая башня (тридцать локтей в поперечнике) окон не имела, только под самым куполом чернели четыре узких щели в виде бойниц. Напротив Кармы, висевшей на цепи, и руки которой приковали над головой так, что она вынуждена была все время стоять, виднелась низкая дверь с решетчатым оконцем. За ним был темный коридор, из которого в свою очередь вели еще две двери в противоположных направлениях: одна выходила во внутренний двор этой древней, почти что разрушенной крепости, другая открывала выход в город.

Мирные и добрые горожане еще не успели узнать о трагической и бесславной кончине их Великого визиря и благополучно смотрели свои сказочные сны. Только не до сна было плотникам, возводящим на центральной площади города помост для предстоящей казни дерзкой чужестранки.

…Время от времени к оконцу подходил надзиратель и проверял, как ведет себя приговоренная.

— Остаешься на всю ночь до утра, — сказал пожилой усатый стражник молодому воину султана. — На рассвете тебя сменят.

— Кто она? — поинтересовался юноша.

— Какая разница. Она подняла свою неверную руку с кинжалом на нашего Великого визиря Муслим-агу. Султан не щадит таких, пусть она даже будет трижды красавица.

Юноша глянул через оконце на узницу.

— Да, она и вправду красавица.

— Смотри у меня! Темницу не отворять! С узницей не разговаривать! — пристрожился старший и покинул каземат.

Карма все еще была в одеждах, милостиво подаренных ей визирем. Через тонкий шелк шаровар и органзу халата белело незагорелое тело. Ее знобило и мучила жажда; вдобавок ныла подвернутая нога, и пленница была вынуждена стоять или переминаться с ноги на ногу. Силы вновь начали покидать ее. Что ж, на рассвете все муки, эти и предыдущие, прекратятся. Ждать осталось недолго. Дойти до Индии она так и не сумела. И суждено ей умереть на этой варварской земле от руки не знающего жалости палача. Все кончено: и долгий путь, и мечты, и надежды. Берджу… Ах, Берджу. Только его образ не покидал ее и настойчиво стоял перед глазами. Открывая их, она видела все те же серые холодные стены башни с ощущением, словно находится на дне колодца, закрывая, — чувствовала дыхание любимого, его прикосновения, поцелуи, она начинала даже слышать будто бы его голос, думая, что уже умерла и, покинув этот бренный и оттого жестокий мир, соединилась с ним. Карма почувствовала, что ее обуревает желание: она вспомнила их интимные уединения и восторг близости, уже почти почувствовала тепло тела Берджу. Сердце начало учащенно биться в груди. Она сейчас испытывала необъяснимое блаженство. И будто не было башни, не было визиря, не было ничего кроме их двоих. Возвращаться назад в реальность не хотелось. Да и стоило ли?

В очередной раз молодой надзиратель подошел к оконцу, чтобы убедиться, что все спокойно и пленница на месте, и заметил, что она тяжело дышит, томно вздыхая и выгибаясь, потирает бедра одно о другое, трется головой и лицом о свои обнаженные руки. От увиденной эротической сцены юноша раскраснелся. Любопытство в нем разгоралось с нарастающей силой, и вот, слегка скрипнув, дверь в темницу тихонько отворилась, и молодой человек вошел внутрь башни.

Карма не слышала скрип и продолжала медленно и томно извиваться по стене. Растрепанные волосы полностью закрывали ее лицо. И чтобы рассмотреть приговоренную чужестранку получше, юноша подошел к ней ближе. Его некогда ровное дыхание заметно участилось.

— Что это ты делаешь? — непроизвольное удивление вылетело из его уст.

Карма вновь вернулась в реальность, подняла голову и сдула волосы с лица.

— Что? Кто здесь?

Она увидела симпатичного юношу в тюрбане, с саблей на боку и бессильно склонила голову на плечо.

— Что это ты такое сейчас делала?

Продолжая смотреть на юного янычара, Карма в одно мгновенье прокрутила всю возможную ситуацию и построила быстренько весьма смелый план.

— Подойди ближе, я не слышу? Чего ты хочешь?

— Я думал, люди перед смертью впадают в отчаяние и тоску…

— Мне уже не поможет ни отчаяние, ни тоска. На рассвете меня не станет, и мои земные дни и даже часы сочтены. Но… Но у каждого приговоренного к смерти спрашивают его последнее желание…

— Желание?

— И если есть, кому его исполнить, то любое желание исполняется.

— Любое?

— Любое, кроме освобождения от приговора, разумеется. И ты можешь исполнить мое последнее желание, — томно пропела Карма — искусительница. «Надо же! Никогда бы не подумала, что придется изображать обольстительницу. Однако, когда выбора нет, и твоя жизнь висит на волоске, будешь, пожалуй, не только искусительницей.»

— Я?! — изумился молодой человек. — Какое желание? — растерянно пролепетал он.

— Обними меня, — томно прошептала девушка.

— Что ты задумала? — насторожился юноша, положив руку на саблю.

— Жить мне осталось немного. Чего я могу пожелать? Только умереть удовлетворенной женщиной, проведшей ночь в безумной и страстной любви!

— Что?.. — недоверчиво сморщился надзиратель.

— Никто об этом не узнает, — начала она его убеждать. — Здесь сейчас никого нет, кроме нас. Ведь никого?

Юноша промолчал.

— До рассвета еще далеко…Впереди целая ночь. И она будет наша. А утром меня больше не станет. Разве я прошу слишком много? Или ты не в состоянии исполнить мое последнее желание?

— Ну…я не знаю… — пролепетал он.

— Или я не нравлюсь тебе? — настаивала Карма.

— О, нет! Ты прекрасна. Но уж слишком необычно твое последнее желание.

— Поцелуй меня, — прошептала она.

— Да, это приключение стоит того, чтобы потом вспоминать о нем. У меня прежде не было женщины…

— Сейчас она будет. Обними меня. Ах, как жалко, что тебя в ответ я не могу обнять, лаская твою спину, грудь и бедра.

— О-о-о… — застонал молодой человек. — Если ты действительно этого хочешь…никто не в силах противиться воле Аллаха.

— Аллах велик, — подтвердила Карма.

— Я исполню! Я исполню твое последнее желание.

— Да…Да, дорогой, — она потянулась к нему, и молодой воин заключил ее в свои объятия.

— Но… — он резко отстранился. — Но ты убила Великого визиря.

— За это меня на рассвете казнят, — резонно заметила Карма. — Чего ты испугался?

— За что же ты отправила его к праотцам?

— Он хотел взять меня силой.

— И только поэтому ты… — изумился юноша.

— Я свободная женщина, подданная чужого государства, а визирь забыл, что я гостья и решил, что со мной можно обращаться как с наложницей. За такое непочтение он и поплатился. Я сама вольна выбирать, кого любить.

— Ты хочешь сказать, что Муслим-ага покинул этот грешный мир за то, что сейчас добровольно ты даруешь мне?

— Ты разочарован?

— У нас женщина не имеет такой власти. Тебе не стоило отказывать почтенному господину, чтобы не оказаться потом здесь.

— Тогда я не встретила бы тебя… Я ни о чем не жалею. Но буду горько сокрушаться, если эта ночь пройдет даром, и я не испытаю блаженства, — сказала она, глядя в упор на молодого человека.

— Поклянись, что не убьешь меня! — вдруг выпалил юноша.

— Но ведь я сама попросила тебя. Поверь, тебе нечего бояться.

— Да! Да, конечно, — он стащил с головы тюрбан, отстегнул саблю и бросил их на солому, что была под ногами пленницы. — Ты очень красива. Как тебя зовут? — поинтересовался осмелевший надзиратель, поглаживая девушку по волосам, шее и груди.

— Карма, — ответила та.

— Кармэ? — переспросил он и, убирая ее волосы за спину, начал покрывать ее поцелуями. — Ах, прости, я забыл освободить тебя от кандалов.

Юноша снял с пояса ключ, поднялся на каменную приступку и раскрыл металлические браслеты на руках Кармы.

Ослабевшая, она тут же рухнула на солому. Воин прыгнул рядом с ней и снова принялся за поцелуи.

— У тебя есть родители? — поинтересовалась Карма, искоса поглядывая на саблю.

— Нет, красавица. Я сирота. Был рабом, захваченным в плен, но за прилежную службу у муллы Юсуфа меня взяли в воины Султан-баши. Здесь платят. Я имею свои деньги. Когда-нибудь я женюсь, и у меня будет две жены, — говорил молодой человек, не в силах оторваться от чужестранки. — Но разве это имеет сейчас значение?

— Значит, здесь тебя ничто не держит?

— Почему ты спрашиваешь?

— А если тебя здесь ничего не удерживает, значит мы можем уйти.

— Уйти? Куда? — не понимал он и продолжал улыбаться.

— Прочь из этого города, — ответила она, обнимая его.

— Но ты обещала ночь безумной любви…

— Ты хочешь всего лишь одну единственную ночь безумной страсти или вечное блаженство? — Карма ощутила, что руки вновь стали чувствовать, что сила вернулась во все конечности, и что решительный момент настает.

— Не понял…

Она соскочила с подстилки, схватила саблю и, подойдя к стоявшему на коленях юноше, уткнулась ею ему в грудь, продолжая загадочно улыбаться.

— Но ты обещала не убивать меня! — чуть не плача, простонал он.

— А я и не собираюсь тебя убивать. Я только свяжу тебя и оставлю здесь, ведь ты не хочешь покидать этот распрекрасный город!

— О, нет! Только не это! Тогда лучше сразу убей! — взмолился незадачливый надзиратель.

— А если не хочешь глупо умирать, значит мы немедленно уходим.

— Не… — попытался он возразить.

— Здесь еще есть стража?

— Нет.

— Нет? Тебя оставили охранять страшную злодейку одного? — удивилась Карма. — Поднимайся.

— Мне сказали не открывать двери…

— Ай-я-яй! Какой же ты неслух. Пошли. Мне нужен черный плащ и мужское платье.

Они благополучно выбрались из башни через дверь, выходящую в город. Стали перебежками передвигаться с одной стороны улицы на другую, прячась за косяками хижин, деревьями и акведуками. Дошли до площади и остановились на мгновенье.

— Это тот помост, на котором меня должны были завтра казнить?

— Да, — прошептал юноша. — А если я закричу?

— Наивный глупец, вместе со мной казнят и тебя. Никто не поверит, что я без посторонней помощи смогла освободиться и очутиться здесь вместе с тобой в чужом мужском одеянии.

— О, Аллах! — вздохнул он.

— Да, Аллах всемогущ, — улыбнулась девушка, и они двинулись дальше по направлению к морю, заглянув по дороге домой к юноше.

Очутившись на берегу, беглецы уселись на холодные камни, кутаясь в свои темные шерстяные накидки.

— Что завтра будет?! — задумчиво сокрушался юноша.

— Как твое имя?

— Али… — простонал он. — Что ты хочешь сделать со мной?

— Мы вместе отправимся в путешествие, так как оставаться тебе здесь нельзя. А что насчет завтра, то завтра все в городе станут говорить только о тебе, Али, и о том, как простой янычар выкрал красивую женщину, которая оказалась не по зубам самому Великому визирю Муслим-аге, грозному повелителю и стражу воли Султана. Все только и будут говорить: какой ты удалой хитрец.

— Ты думаешь?

— Уверена.

— Ну, хорошо, а что дальше? Куда мы теперь отправимся? Деньги из дома я забрал все.

— В Индию! — вдохновенно ответила Карма.

— В Индию? — сморщился Али. — Почему туда?

— Там благословенная земля!

— И там рай?

— Да.

* * *

Али с Кармой сошли с генуэзской галеры на берег, помахали старому капитану рукой и побрели в ближайшую чайхану.

— Ну что дальше? — сидя на коврике возле самого выхода, невесело спросил Али у Кармы, одетой полностью во все мужское: в сапоги, широкие шаровары, длинную рубаху, подпоясанную полосатым кушаком, халат и чалму.

— Узнаем, идет ли караван через пустыню к морю.

— А если он не идет, — сомневался юноша.

— Нам обязательно должно повезти. Если не сегодня, то завтра в Индию отправится хоть какой-то караван.

— Нам не купить и одного верблюда, — возразил Али.

— Зачем — купить? Мы заплатим за то, чтобы доехать на нем. А если нет, то просто будем идти рядом.

— Ты хоть раз ходила через пустыню, глупая женщина?!

— Разве у нас есть выбор?

— Да ты зажаришься раньше, чем увидишь свою распроклятую Индию.

— Мы запасемся водой.

— И солью, — добавил Али.

— А зачем соль?

— Она задерживает воду в твоем теле. Иначе до Индии доберется твоя египетская мумия.

— Ты говоришь такие слова, которых я не понимаю. Ты ругаешься что ли?

— Нет. Просто когда я был совсем ребенком, мулла Юсуф ездил в Египет. Ну и я, разумеется, с ним. Так вот он рассказывал, что у этих египтян прежде был обычай хоронить своих правителей в пирамидах. Ну… таких огромных горах, которые они возводили своими руками. И правителя они не просто заворачивали в ковер или закапывали в землю, а каким-то образом заматывали в чудодейственную материю, и он не гнил, а слегка подсыхал, превращаясь в мумию. Вот я и сказал, что ты в пустыне также без воды превратишься в египетскую мумию, — он засмеялся.

— Какие глупости ты вечно говоришь. Пей свой чай, и пойдем узнавать про караван.

Али принялся за чай, а Карма, жуя финик, задумалась.

Вскоре выяснилось, что караван, идущий в Индию, вышел из города сегодня рано утром. И теперь он уже в пути.

— Но почтеннейший, нам нужно догнать его! — взмолилась Карма, обращаясь к одному из местных купцов. — Как же быть? Кто сможет помочь нам найти его в пустыне? Сами мы никогда его не нагоним…

— Я помогу вам, — раздался голос за спиной.

Карма и Али обернулись. Перед ними стоял коренастый, не очень высокий мужчина с непокрытой темноволосой головой. Его длинные до плеч волосы были убраны назад в пучок. Рядом с ним стояли еще двое парней с весьма выразительными лицами. Особенно у одноглазого… Что-то неприятное навевали их зоркие, глубоко посаженные глаза.

Карма с Али молча переглянулись.

— Ну так как? Догоняем караван или нет? — настойчиво спрашивал человек с хвостиком, сверля их своими горящими глазами.

— Что вы просите за услугу? — поинтересовался Али.

— Пять золотых.

— У нас нет таких денег, Кармэ, — шепнул он ей на ухо.

— А сколько есть? — также шепотом поинтересовалась она.

— Один золотой и четыре серебряных полтины.

— А как насчет одного золотого? — спросила Карма, обращаясь к желавшему помочь.

Человек с хвостиком сморщился.

— Ну…если будет ваша вода, то…

— Хорошо. Договорились, — ответила Карма. — Как тебя зовут?

— Меня зовут капитан Арджун.

— Ты моряк?

— Да, — ответил капитан. — Это Авинаш. Этот одноглазый — Тамир.

— Меня зовут…Берджу, — быстро сориентировалась Карма. — Его-Али.

— После захода солнца встречаемся за городом возле южных ворот, — ответил капитан, и все трое удалились, затерявшись в толпе среди людей.

— Какой-то он странный, — скривился Али.

— Да, похоже на то, — ответила Карма, глядя вслед уходящим.

— А если они ограбят нас по дороге?

— А у нас есть что грабить?

— Нет… Но они могут продать нас в рабство! — настаивал Али.

— У меня есть кинжал, а у тебя?

— У меня тоже. Под штаниной, в сапоге.

— Али, это все, чем мы можем защитить себя. Этим и милостью Аллаха.

— Да, только и остается на него уповать.

Тут издалека донесся пронзительный, похожий на пение, призыв муллы, побуждая правоверных стать на молитву, и Али с Кармой, где стояли, там и стали на колени, обращаясь головой туда, куда и все правоверные.

— А если мы не согласимся отправиться с ними, мы навечно застрянем здесь, — прошептала Карма, чуть ли не касаясь лицом красной дорожной пыли.

— Молчи, женщина. Не кощунствуй, — оборвал ее Али и погрузился в молитву, шепча что-то себе под нос и время от времени вознося руки к небесам, делая жест омовения лица.

После молитвы Али неожиданно признался Карме:

— В Индию я не пойду. Я остаюсь здесь. Так что караван будешь догонять без меня. Здесь я в безопасности. А ты можешь идти на все четыре стороны.

— Но Али…

— Теперь мы сами по себе. Прощай, — сказал он и, развернувшись, пошагал от нее прочь.

А чего она еще ожидала? Что он будет ее пожизненным слугой? Это и стоило предвидеть. Хорошо хоть так, а не иначе. Он мог бы и выдать ее воинам султана или продать торговцу живым товаром, как здесь заведено. Она еще очень удачно отделалась. Но как быть дальше? Деньги, хоть их было и мало, ушли вместе с Али. И теперь заплатить за помощь в поисках каравана стало нереально.

Ближе к заходу солнца Карма отправилась к южным воротам. Вышла из города, присела недалеко от ворот на огромную глыбу песчаника и стала дожидаться сумерек, а вместе с ними и Арджуна с его товарищами. Вскоре стражники у ворот запалили факелы и опустили решетку.

— Ты останешься здесь? — спросили они у Кармы.

— Да, я жду друзей, — ответила та.

— Тогда сиди.

«А вдруг они не придут? Может они уехали без нее? Или передумали? Или нашли более состоятельных путешественников?» — рассуждала девушка.

Кто-то тронул ее за плечо и она обернулась.

— А где твой приятель, с которым ты был утром? — спросил капитан Арджун.

— Он сбежал и бросил меня, — печально ответила Карма и опустила голову. — И мне нечем будет заплатить вам за услугу, которую вы обещались оказать мне. Так что, похоже, мне придется дожидаться следующего каравана.

— Не горюй. Ты славный малый, и мы по-дружески довезем тебя до каравана без платы. Мы тоже его догоняем. Этот узелок — все твои вещи? — удивился Арджун.

— Ну да. А в дороге много вещей ни к чему.

— И то верно, — капитан криво улыбнулся и, соглашаясь, качнул головой. — Пошли. Кони ждут.

Отдаляясь от города, Карма увидела у реки всадников. Их было человек десять.

— Не робей, Берджу. Это свои. Драться умеешь?

— Что?

— Каким оружием владеешь?

— Кинжалом.

— И все? А мечом? Из лука умеешь стрелять?

— Наверное смогу.

— А про порох слыхал?

— Про порох не слыхал.

— Значит еще услышишь, — улыбнулся Арджун. — Прыгай в седло, поехали. Надо успеть нагнать их до полуденного солнцестояния.

Карма забралась на своего коня; капитан усмехнулся, глядя на то, как она это сделала, и, махнув рукой остальным всадникам, отряд помчался в ночную пустыню.

Путь им освещал молодой месяц и яркие звезды на безоблачном и ясном небосводе.

9

Ночь была холодная. Ветер пробирал до костей. Песок забирался в глаза, в нос, в уши. И край чалмы, закрывавший почти все лицо, не спасал. Несносные песчинки даже хрустели на зубах. Временами буря поднималась до небес, так что звезды терялись из виду; приходилось останавливаться и пережидать взбесившуюся стихию. Отряд сбивался в кучу, укладывал лошадей, и люди прятались от колючего, как стрелы, песка, прижимаясь к животным. Двигаться дальше, не видя звезд, стало опасно: можно было заблудиться в этом бескрайнем море пустыни и оказаться прекрасным обедом для хищников. Да и идти под таким шквалом не представлялось возможным. Казалось, этому бедствию не будет ни конца, ни края. Но через несколько мучительных часов ветер сменил гнев на милость, и буря постепенно утихла. Откопав нехитрую поклажу и лошадей, отряд двинулся дальше.

У Кармы болели плечи и спина, а ноги и ягодицы саднило так, что эти, растертые до крови, участки тела, казалось, принадлежали какой-то невезучей рабыне после жестокой порки. При виде седла, Карму предательски поташнивало. Но другой альтернативы добраться до каравана она не видела и поэтому крепилась изо всех сил.

На рассвете капитан Арджун выслал Авинаша вперед, чтобы обнаружить следы недавно прошедшего каравана. Через время тот вернулся ни с чем. После ночной бури отыскать следы не удалось. Отряд пришпорил выдохшихся, ослабевших коней и, глядя на еще не совсем поблекшие звезды, ринулся в погоню за удачей. Только бы успеть. Только бы успеть, пока звезды совсем не исчезли из виду.

Наконец, далеко впереди показалась подернутая плывущим маревом темная кривая, переползавшая с одного бархана на другой. Неожиданно отряд разделился пополам, и одна часть, приготовив луки, стрелы и обнажив мечи, помчалась вперед во главе с Авинашем, словно и не было изнуряющей ночи, а вторая — под началом капитана Арджуна, также вооружившись до зубов — стала привязывать к седлам небольшие мешочки, из которых слегка выглядывали шелковые шнурки, пропитанные смолой.

— На, держи! — капитан подскочил к Карме и бросил ей в руки меч. — Отбиваться будем.

— От кого?

— От разбойников.

— А где разбойники? — изумилась путешественница.

— Прямо по курсу. Чтобы добраться до моря, нужны деньги, либо товар, который можно обменять на деньги, и которых, приятель, ни у тебя, ни у меня нет. Так что выбор не велик.

И тут Карму чуть не стошнило от догадки, что Али — черт бы его побрал! — оказался провидцем, и она действительно угодила в шайку бандитов, промышлявших грабежом небольших караванов. Какая же она глупая! Кто же станет помогать за так? Вот так позорно купиться на доброе и ласковое слово южанина? Господи, подумала Карма, когда же она поумнеет?!!!

— Я не стану участвовать в разбое!

— Что? Я не ослышался?! Мне почудилось блеяние евнуха? — цинично сморщился Арджун, и остальные подозрительно глянули на отступника в лице новоприбывшего Берджу.

— Я не стану убивать ни в чем не повинных людей! — настаивала девушка, стараясь говорить как можно более низким голосом.

— Ты трус? — бросил одноглазый Тамир.

— Я не трус!

— Тогда, мы прикончим тебя, правоверный магометанин! — пригрозил Тамир.

— Видишь? Так что не дури, благочестивый евнух, — обозвал девушку Арджун. — Ты теперь с нами, и будешь поклоняться нашим богам. А если всех поймают, повесят за компанию и тебя, — криво усмехнулся предводитель и, хлестнув коня, унесся вперед.

— Вот ведь попала! — в сердцах чертыхнулась Карма, и поскакала следом: другого выхода действительно не было.

Вдалеке уже слышались возгласы, проклятия испуганных купцов и погонщиков верблюдов, рабов, а также визг и стенания женщин, которые следовали вместе с караваном, были ли то рабыни или путешествующие богатые горожанки. Раздавался звон мечей и вопли убиенных и раненных. В небо взмывали, смешиваясь с песком, огненные молнии. Они возникали в тот момент, когда безжалостный Арджун бросал на землю мешочки с порохом, чтобы нагнать страху на оставшихся в живых и сломить их дальнейшее сопротивление. И он добился своего. Уцелевшие мужчины и несколько женщин стали на колени и, сложив ладони, стали просить о пощаде у набежавших грабителей, которые, сидя на конях, ездили теперь вокруг несчастных победителями.

Арджун, поправив повязку, закрывавшую его лицо, подвел коня ближе и глянул на пленных сверху вниз.

— О, господин! — взмолился старейший из уцелевших. — Пощади нас. Мы бедные люди. Не разбивай наши последние надежды обрести достаток на старости лет. Мы поделимся с тобой щедро своим товаром, но умоляю — не отнимай у нас все без остатка, иначе нам тогда не стоит и возвращаться к своим голодным, пустым очагам и малым детям!

Карма подъехала к ним ближе. Увидев еще одного всадника, не участвовавшего в набеге, несчастные приняли его за предводителя и пали перед ней ниц.

— Сжалься, господин, над несчастными! — в один голос запричитали люди, стоявшие на коленях. — Во имя Аллаха, справедливейшего! Мы бедные люди. Смотри. Вот это два дервиша, идущие в Багдад, это — моя жена, это ее служанка, это- погонщик верблюдов, истинный знаток пустыни, этот человек — поэт, самый безобидный путник, этот почтенный старик такой же купец, как и я, мечтавший сделать свою никчемную жизнь хоть немного лучше милостью Аллаха, а это его два раба, которых он взял себе в помощники, так как уже преклонного возраста и нуждается в заботе и опеке…

— Что ты везешь старик? — поинтересовался Арджун, когда наступила пауза.

— Ткани, господин. Украшения, ковры, пряности.

К капитану подъехал Тамир с большим куском кожи и длинной узкой сумой, из которой торчали рукоятки мечей. Тот вынул из сумы один из них, и клинок вмиг заиграл на солнце словно зеркало.

Увидев свой товар, разоблаченный старик сник.

— Это украшение? — делая мнимое удивление, спросил Арджун, разглядывая искусную работу оружейника. — Или может пряность, старик? А этот кусок, видать, не кожа, а лоскут шелка. Или нет? Наверное, это ковер, — с издевкой заметил он. — Какая же рукодельница так старалась над этим узором?

— Смилуйся, господин. Кто же станет ходить в такой дальний путь за безделицей и дешевой мелочевкой?! Конечно, я решил брать товар стоящий, на котором можно сделать выгоду.

— Ваш Аллах — свидетель: я поступлю по справедливости. Вы вернетесь к своим очагам живыми и невредимыми, как и намеревались… Только немного облегченные.

Сограбители разразились весьма жизнерадостным хохотом безмозглых тупиц, едва не сваливаясь со своих седел. Сейчас, при дневном свете Карма рассмотрела их получше. Хотя смотреть тут, по правде говоря, было не на что: будто воедино собрались отбросы всех наций и народностей. Их морды вряд ли можно было назвать лицами. Сплошные физиономии обделенных достоинствами людей. Правда, в глазах капитана Арджуна и его помощника Авинаша время от времени вспыхивали искры какого ни на есть интеллекта.

— Ты благородный грабитель, господин. Да продлятся твои годы милостью Аллаха и сопутствует удача в таком рискованном ремесле! — только и смог выговорить престарелый купец, понимая всю ничтожность своего теперешнего положения и никчемность предприятия. Его подняли с колен рабы и погонщик верблюдов.

— Селим — ага, не надо переживать так сильно, — пыталась успокоить его жена. — Следующий караван принесет вам столько прибыли, что она перекроет все несчастья.

— Благодарю тебя, Надире, козочка моя. Но до следующего каравана мне уже и не дожить, видно. Как я буду рассчитываться с кредиторами? Что людям скажу, которые, доверили мне свои товары? Ай, несчастный я!

— Все образуется, Селим-ага. На все воля Всемилостивого! — пыталась отвлечь его от тяжелых мыслей женщина.

Проезжая мимо Кармы, Арджун презрительно глянул на нее и сморщился, процедив сквозь зубы:

— Баба ты, а не воин!

Та едва заметно улыбнулась и промолчала.

Забрав у стариков все самое ценное и прихватив с собой пару верблюдов с тюками, отряд отправился дальше, чтобы задолго до ограбленного каравана прибыть в город Хасеке, выручить за безделушки сколько удастся денег, на них нанять небольшой легкий корабль или галеру; если повезет — захватить его и благополучно добраться до Басры, что стоит в устье Евфрата. А там, если эта развалюха не пойдет раньше времени ко дну, выйти в залив, чтобы отыскать спрятанного красавца и грозу прибрежных вод «Черного лебедя», который больше месяца дожидается на борт своего капитана и его лучших людей — отважных корсаров Индийского океана.

* * *

Как только разбойничий отряд подъехал к городской стене, Карма спрыгнула с коня и, подведя его Арджуну, протянула ему поводья.

— Здесь мы расстанемся, капитан, — сказала она и уже намеревалась уйти, но тот, сидя на своем жеребце, преградил ей путь.

— Наивный глупец, ты полагаешь, что сможешь так легко и просто покинуть нас? — сощурил он глаза.

— У тебя своя дорога, у меня — своя, — спокойно ответила Карма. — Надеюсь, наши пути больше никогда не пересекутся.

— Ты собрался нас выдать! — злобно выкрикнул Авинаш.

— Какая мне с того выгода?

— Какая выгода? Ты же без единой монеты… — заметил Арджун, продолжая вглядываться в глаза Кармы.

— Ты, капитан, видно, по себе судишь, но я не предаю тех, кто подсобил мне в странствии, будь то даже разбойник. У тебя своя жизнь. Я не лезу в нее. Возможно, у тебя веские причины заниматься грабежами. Я не осуждаю тебя…

— Этот гнилой перс с выцветшими глазами меня не осуждает! — усмехаясь, пояснил он своим товарищам, обведя их взглядом.

— …У меня же своя судьба. Благодарю, что помог добраться до города и реки. А теперь прощай и будь здоров, — закончила Карма и неспеша побрела восвояси.

— Проследи за ним, Тамир, — распорядился Арджун. — Если заподозришь неладное, убей его.

— Понял, капитан. Прирежу — пикнуть не успеет.

— Ступай.

Добравшись до базара, Карма рассчитывала утолить свой голод хоть крошками от лепешек. Речь здешних людей она вполне понимала: уроки Ширин и Мустафы не прошли даром.

— Откуда финики? — поинтересовалась она у торговца.

— Из Каира.

— Такие маленькие из Каира?!

— Да ты попробуй, парень. Во рту тают. На, попробуй.

Карма взяла три штучки, сунула один финик в рот с видом знатока и, продолжая жевать, спросила тоже самое у соседа. И у него взяла попробовать три финика. Дальше в рядах так же поела дыню, закусила арахисом и виноградом и, сделав запас сухофруктов на дорогу, поинтересовалась у охотников поболтать, что за город Хасеке, куда бегут воды дивной этой реки, на которой стоит благословенный перст Аллаха? А куда впадает река? Если плыть без остановок, то куда в конечном итоге прибудешь? Услышав, что из залива можно плыть и в Индию, и в Африку, путешественница обрадовалась и задала еще один вопрос напоследок: где можно сесть на корабль, плывущий в Индию? Получив ответ, она направилась разыскивать причал и корабли.

Всюду за ней неотступно следовал Тамир, прислушиваясь к ее вопросам и ответам доброжелательных словоохотливых купцов. Проводив Карму до причала, он побежал к Арджуну в чайхану, в которой они условились встретиться по завершению своих торговых дел. Найдя того довольным и раскрасневшимся от горячего чая и кальяна, Тамир плюхнулся рядом и тихо заговорил.

— Наш благочестивый евнух собирается плыть в Индию.

— Говоришь, собирается плыть в Индию? Без денег?

— Ну, да. Он без денег поел на базаре и без денег насобирал еды себе в суму.

— Как же он намеревается попасть на корабль?

— А шайтан его знает. Вот ведь чудной магометанин.

— Н-да уж… — пробубнил Арджун. — Про нас он вел разговоры?

— Даже словом не обмолвился, каким путем в город попал, словно Хасеке во век не покидал. До нас ему и дела нет. Чудик полностью занят собой.

— Ладно. Пусть живет, — решил Арджун. — А теперь идите с Авинашем и подыщите нам какую-нибудь посудину, на которой можно добраться до Басры. Вы бывалые, вам объяснять не нужно, какая посудина нужна. Авинаш, если есть возможность, торгуйся, сбивай цену. Скажи: мол, сами моряки. А за то, что меньше с нас возьмет, мы честно отработаем.

— Понял, — ответил Авинаш. — Пошли, Тамир, — и оба удалились.

Вскоре такой корабль нашелся, и охотники за наживой сменили седла на корму и парус. Пока они перетаскивали свое добро на подходящее судно, Карма тоже была занята поисками корабля, плывущего в сторону Индии, на борту которого она могла бы продолжить свое путешествие.

— Эй, кто хозяин этого судна? — крикнула девушка темнокожему, раздетому по пояс, матросу, забивавшему гвозди на корме. Тот показал наверх палубы. Там, на капитанском мостике стоял грузный усатый перс и внимательно следил за всем, что происходило на палубе его корабля.

— Капитан! — крикнула Карма.

— Чего тебе?

— Вы плывете в Басру?

— Да.

— Есть ли у вас свободное место на корабле?

— Есть. Матросом пойдешь?

— Нет. Матросом не могу.

— Тогда отстань и шагай дальше, — махнул рукой хозяин. — Вот еще бездельник вопросы дурацкие задает! Совсем люди обнаглели, так и норовят обдурить тебя. Думает, я не пойму, что у него за душой нет ни гроша, — ворчал он себе под нос.

Карма побрела дальше по причалу.

— Работник нужен? — спросила она, подойдя к другому судну.

— Гребцы на галеру нужны. Пойдешь?

— Нет, — ответила Карма, вздохнула и пошла дальше. — Эй, матрос, — обратилась она в очередной раз к человеку, переносящему тюки с берега на корабль.

— Ну чего? — остановился тот.

— На этом корабле работники нужны?

— Не знаю. Я только перетаскиваю вещи пассажиров.

— Я могу подняться на палубу?

— Как хочешь, — пожал плечами грузчик.

Карма пошла за ним следом на палубу. Увидев невысокого, сухопарого человека, стоявшего руки в боки, она обратилась к нему:

— Работник капитану нужен?

— Тут работников и без тебя хватает, — отмахнулся Мехмед. — Судно занято и лишних не берем.

— А пищу на судне есть кому готовить?

— Что? — заинтересовался тот.

— Повар на корабле есть?

— Я сказал: лишних не беру. Таково условие моих пассажиров.

— Капитан, может быть ты все-таки спросишь у них? Вдруг они не будут против?

Хозяин задумался на мгновенье и, оставив наблюдение, спустился в каюту вельможного пассажира.

— Почтенный господин, там один просится к нам на борт. Говорит, умеет кашеварить, — обратился капитан к Арджуну, выдавшему себя за индийского купца.

— Твои люди все погрузили?

— Да, все.

— Что за человек?

— Худой, в рыжей чалме и с белесыми глазами. Наверное, странник.

Арджун встрепенулся.

— Где он сейчас?

— На палубе.

— В рыжей чалме, говоришь? — он поднялся по лестнице и осторожно выглянул из-за дверцы. — Вон тот?

— Да.

— Просится, говоришь? — он усмехнулся, сощурив глаза. — Скажи, что его услуги мне пригодятся. Пусть остается. Только проведи его в трюм, чтобы не торчал на палубе. В плавании мы с ним потолкуем подольше. Пусть наша встреча станет для него сюрпризом.

— Так ты его знаешь, купец?

— Знаю. Пусть поднимается, — самодовольно ответил он и вернулся в свою каюту.

Мехмед поднялся на палубу.

— Тебе разрешили остаться коком. Так уж и быть. А ты хорошо готовишь? — заговорщически приблизился к Карме хозяин, выказав такой интерес, будто это было самым важным на корабле. — Я хочу, чтобы мои богатые пассажиры были довольны командой. Они за это хорошо заплатили.

— Готовлю довольно сносно.

— Довольно сносно? Да если ты накормишь нас каким-нибудь пойлом, мы живо искупаем тебя, бросив за борт! Испугался? Не трясись, пошли, покажу, где ты будешь обитать. Вот эта каюта капитана, то есть моя. Эта каюта купца и его людей. Здесь кубрики матросов. А там ниже будет твое кухонное царство, — они спустились в трюм. — Тебя как зовут, кстати?

— Карма.

— А меня капитан Мехмед. Вот здесь наши «золотые» запасы. Приготовь чего-нибудь этакое нынче.

— Постараюсь, — улыбнулась Карма.

— Ладно, ты тут осмотрись, а мне нужно на палубу. Сейчас уже отчаливаем.

— Хорошо, капитан.

Хозяин ушел, а Карма осмотрелась кругом, села на бочку и, глубоко вздохнув, задумалась. Ну вот. Самое тяжелое и страшное уже позади. Сейчас она отправится в заключительное путешествие, которое приведет ее к конечной цели. С тех пор, как она покинула отчий дом, прошло — дай Бог памяти — чуть больше года. А сколько всего произошло! Сколько ей, бедняжке, пришлось испытать! Неужели злоключения подходят к концу, и она благополучно доберется до родной земли Берджу? А чего ж она не скрыла свое имя? Эх, надо было назваться каким-нибудь Али и Мустафой. Но теперь уже все. Ладно, пусть будет это, странное для них, имя. Все равно они не поймут, что оно означает.

Корабль качнуло, и он плавно стал отдаляться от берега. Через щель в трюме было хорошо все видно и, сидя на бочке, Карма продолжала любоваться зелеными кустарниками, редкими деревьями и пальмами. Одну картинку сменяла другая. Вскоре пышная растительность исчезла, а по берегу уже росли невысокие коричневато-зеленые тонкие ветки какого-то кустарника.

В трюме становилось душно. А к полудню жара стала просто невыносимой. Да еще Карма почувствовала, что женская природа вновь дала о себе знать. Теперь здесь на судне, в ограниченном пространстве, скрывать это было куда сложнее, чем в пустыне или в лесу. Там она вообще была одна, а здесь — кругом мужчины. Ох, уж эти мужчины! Им стоит только узнать, что она — женщина, и ее спокойной жизни придет конец.

Вечер прошел спокойно. Матросы остались довольны приготовленной пищей. Вот только «именитый купец» не вышел на палубу вместе со всеми, а остался в своей каюте, обсуждая с помощниками и слугами какие-то важные вопросы, так что пришлось одному из матросов Мехмеда отнести ужин им туда. Карму те почему — то к себе не пустили.

— Они мне не доверяют? Почему не захотели, чтобы ужин подал им я? — жаловалась она капитану судна.

— Не обращай внимание, малый. Богатые все чудные. Они тебя действительно не знают. А вдруг ты шпион? — засмеялся Мехмед.

Карма нахмурилась.

— Иди, отдыхай. Кстати, тебе нужно подумать о том, чем завтра ты станешь нас потчевать. Ступай.

Девушка спустилась к себе. На ее счастье места для нее в общих кубриках не было, и она обосновалась на ночлег среди снеди в трюме, на тюках шерсти, что лежали в другой стороне под скрипучей лестницей.

Какое блаженство: ты засыпаешь, а корабль сам везет тебя к твоей цели! При этом ты, собственно говоря, ничего не предпринимаешь. Можно, наконец, действительно расслабиться и спокойно заснуть, не опасаясь ни волка, ни змею, ни Мустафу, ни Ибрагима, ни визиря, ни разбойников пустыни. Разбойники? Они остались в Хасеке, и она от них теперь далеко. Далеко… И Карма провалилась в глубокий сон.

10

Засучив по локоть рукава, Карма чистила крупную рыбу на корме и, разделывая ее на куски, бросала в большой казан с маслом. Выплеснув в очередной раз за борт грязную воду, она тут же спустила на пеньковом шпагате небольшой бочонок, пытаясь зачерпнуть им из реки свежей воды.

— Вот так встреча! — раздалось у нее за спиной.

Девушка испуганно обернулась. Напротив нее стоял Арджун и улыбался во все свои тридцать два неровных белоснежных зуба.

— Ты?! — сердце у нее сразу опустилось на самое дно.

— Так ты нанялся на судно коком? А ты знаешь, что тебе грозит, если твое варево придется не по вкусу команде? Тебя искупают, кинув за борт.

Карма молчала.

— Ты думал, что наши пути разошлись навсегда? Ан нет. Никуда ты от нас не денешься, если только по собственной воле не сойдешь на берег прямо сейчас, — он скрестил руки на груди и продолжал самодовольно улыбаться.

Стиснув зубы, девушка продолжала молчать и смотреть на него исподлобья.

— Так как на сей раз тебя зовут, благочестивый евнух? Советую не злить меня. Отвечай! Иначе я так и стану называть тебя евнухом.

— Эй, Карма, поди сюда! — позвал ее капитан.

— Карма? — усмехнулся Арджун. — Этого хилого малого нарекли судьбой? Надо же! — и обращаясь к своим спутникам, он заговорил на хинди. — Видать, он решил повергнуть нас в ужас своим именем.

— Так ты еще в Хасеке знал, что я на борту этого судна, верно? — так же на хинди заговорила Карма. — И ты решил поиздеваться надо мной, прихватив с собой в плавание? Чего тебе от меня надо?

Арджун изобразил бровями удивление.

— Какое чудесное знание языка! А что с твоим голосом, Карма? Да ты и вправду евнух! — захохотал он.

— Зачем ты здесь? Чтобы ограбить и этого бедолагу?

Арджун сразу переменился в лице.

— Только пикни, и я перережу тебе глотку!

— Не сомневаюсь. Но если ты тронешь капитана Мехмеда, я перережу глотку тебе, — предупредила она. — Не сомневайся.

Арджун расхохотался.

— Ладно, малый, не серчай, — он обнял Карму за плечи. — Я выручил тебя уже однажды. Выручу и теперь. Мне сказали, что ты собрался плыть в Индию. Значит, нам по пути. А раз денег у тебя нет, то моя помощь придется тебе кстати.

— С чего это ты нанялся ко мне в помощники? С меня нечего взять!

— Ты забавный и чудной, — он похлопал девушку по плечу. — Ну, не дуйся. Я не обижу тебя, Карма.

— Ну, это еще поглядим… — отозвалась она и пошла к капитану.

— Карма, ты знаешь этого купца? — спросил Мехмед.

— Да.

— Чего он хотел от тебя?

— Этот назойливый приятель постоянно стремится повсюду сопровождать меня, — невесело ответила девушка.

— То-то он сказал, что ваша встреча будет для тебя сюрпризом, — покачал головой капитан, будучи примерно одного роста с Кармой.

— Вот как? — она бросила на него короткий взгляд и снова глянула в сторону Арджуна. Тот продолжал смотреть на нее, пытаясь понять, что этот чудной перс говорил сейчас капитану.

Со временем матерый разбойник Арджун привязался к голубоглазому «юноше», расспрашивал о его странствиях и с какой целью тот плывет в Индию. Однако Карма либо отшучивалась, либо отвечала на его вопрос вопросом, не желая откровенничать.

— А зачем ты сам плывешь в эту страну? — поинтересовалась она.

— Там мой дом… Если вообще говорить о том, откуда я родом. А почему ты такой скрытный? Что в том, если я узнаю откуда ты?

— Какое это имеет значение? Лучше расскажи о далеких странах. Расскажи, какая она — Индия?

— Почему ты так стремишься туда попасть?

— А почему ты грабишь караваны? — в пику спросила Карма.

— Я сам так решил, — твердо и отчужденно парировал Арджун.

— Вот и я так решил.

— Чудной ты, ей-богу. А кто тот парень, что был с тобой, а потом бросил тебя без денег?

— Он однажды помог мне, но больше этого делать не захотел. У него свой путь, у меня — свой.

— Вы были с ним так дружны… — задумчиво проговорил Арджун.

— Это казалось только со стороны. На самом же деле это было далеко не так. А ты, капитан Арджун, собираешься… А почему капитан? — неожиданно спросила Карма.

— Потом узнаешь, — отмахнулся он.

— Ладно, мне пора подумать об ужине, — сказала она, вставая с бочки и направляясь по палубе к корме.

— А откуда ты так хорошо научился кашеварить? — прозвучало ей вдогонку.

Карма обернулась и на ходу ответила:

— Я жил среди хороших людей.

Оставшись на палубе один, Арджун задумался, глядя на бегущие волны. С тех пор, как они с Кармой плыли в Басру на одном судне, он стал много размышлять. Этот юнец странным образом занимал его мысли. То ли эта его таинственность так будоражила и влекла к себе тридцатишестилетнего моряка, то ли еще какая сила вторглась в их отношения, но все чаще Арджун вспоминал молодость, счастливые и сытые годы довольного жизнью юноши, сына первого визиря в большом княжестве. Он вспомнил безобидные шутки своих сверстников, когда они были также молоды, как этот таинственный странник Карма. Почему у него такое странное имя? Арджун вспомнил и дочь Махараджи, смешливую Радхудеваки, которая все время дразнила его своими пухлыми, алыми губами. Она то манила Арджуна, то не подпускала к себе, а когда юноша увлекался другой, приходила в ярость и придумывала всякие изощрения, чтобы разлучить и поссорить молодых. Радхудеваки оказалась очень коварной, безжалостной и завистливой. Благодаря своим интригам она поссорила Арджуна не только с подружками, но умудрилась посеять ненависть и у отца к сыну, придумав легенду об отравлении и желании занять пост первого визиря. Отец выгнал Арджуна из города, лишив наследства и крова по всему княжеству. В итоге — жизнь молодого человека была разрушена, и ему оставалось либо утопиться в море, либо как аскету скитаться с голодранцами по земле. Так голодного, униженного, не желавшего жить юношу, и выловил однажды в море возле самого берега старый пират. Арджун оклимался среди этих людей, окреп духом и телом, закалился в схватках, стал хладнокровным и безжалостным. А когда настал момент, и старый атаман, ставший ему роднее настоящего отца, отошел в мир теней, тридцатилетний Арджун занял его место на капитанском мостике у штурвала двухмачтового красавца, прозванного старым корсаром «Черным лебедем» за его грациозное плавание в водах Индийского океана, легкость и непотопляемость в бури и штормы.

С той поры прошло еще шесть лет скитаний по морям и заливам. Были женщины, было богатство, были приятели и враги, но таких, чтобы Арджун их чувствовал и тянулся всем нутром, не встречалось на его пути. А этот юнец будоражил в нем забытые чувства, привязанности, заставлял вспоминать о том, кто он есть на самом деле, и заглядывать в глубины собственной души. Только для чего это ему теперь на старости лет? Зачем? Ничего не вернуть, и ему уже не стать прежним жизнерадостным Арджуном.

Тайна, которая окутывала Карму, не давала ему покоя, заставляя все время думать об этом необычном юноше. Он также, как и Арджун, остался один и скитается по свету, желая приткнуться куда-нибудь и не сгинуть в пучине человеческой подлости. В нем чувствовалась верность, сила духа и характера, несмотря на совершенно не воинственный вид и пассивность. Карма не помог в набеге на караван, но и не выдал их городской страже. Арджун все больше склонялся к мысли, что он сам, как когда-то старый корсар пестовал его, юнца, — теперь также поможет Карме стать на ноги и превратиться в настоящего мужчину, отважного и бесстрашного воина. Эти мысли придали ему уверенности и подняли настроение. Он, наконец, разобрался, чем же так приглянулся ему этот неунывающий паренек еще там, на базаре, при их первой встрече.

* * *

— Мехмед-ага, — положив руку на плечи капитану, Арджун стал прогуливаться с ним по палубе. — Ты бесстрашный капитан, смелый и опытный. Ты выручил меня, как истинный правоверный. Скоро уже покажется Басра, и я решил поговорить с тобой, как с порядочным человеком.

— Чего ты хочешь, почтенный Арджун? Говори, прошу тебя: я слушаю.

— Я хочу, чтобы ты продолжил плавание вместе с нами еще дней на десять.

— Куда ты собрался? Ты ведь говорил, что тебе нужно успеть с товаром в Басру?!

— Верно. Мне и теперь поскорее нужно в Басру. Но как бы мимо нее. Не заходя в порт… И повернуть налево… — многозначительно улыбнулся Арджун, и немой вопрос завис у него в глазах. — Ну, так как?

— В Индийский океан?! — изумился Мехмед.

— Пока только в Персидский залив, — поправил его Арджун.

— Но десяти дней хватит, чтобы выйти в открытый океан. Нет, туда я не пойду! На то есть две весьма веские причины. Во-первых: мы не договаривались, во-вторых: моя шхуна не предназначена для свирепых океанских волн. Она развалится при первом же шторме. Ко всему прочему — тот берег кишмя кишит морскими разбойниками! Нет, Арджун-ага, ни за какие богатства я не поплыву туда! Высажу вас, как договаривались, в Басре, а там плывите на чем хотите хоть до самой Африки. Договора на это не было, — закончил он и, освободившись от руки Арджуна, пошел обратно на капитанский мостик. — Хм, видали? Нужно быть на чеку с такими пассажирами.

Арджун заговорщически сузил глаза. Его желваки на лице энергично задергались от злости, и он задумался, глядя на мутную воду за бортом шхуны. К нему подошел Авинаш.

— Он отказывается? — спросил он.

— Да, — ответил Арджун. — Авинаш, Басра на подходе. Мы будем там уже ночью. Как стемнеет, выловить их всех по одному и закрыть в трюме.

— Я понял.

— И кока вместе с ними, чтобы не помешал.

— Будет сделано, — усмехнулся Авинаш.

— По численности нас больше, чем их. Справиться с ними не составит труда. Ступай предупреди остальных, чтобы к ночи были наготове. Пусть Набиуа приготовит оружие.

Ближе к ночи на шхуне началась заварушка. Тамир с Набиуа скидывали в трюм зазевавшихся матросов Мехмеда, разгуливавших по палубе в одиночку. В кубрик, где готовились ко сну остальные, пираты вломились сразу впятером, чтобы те не успели даже подумать о сопротивлении. После непродолжительного мордобоя их всех отправили к соратникам вниз. Последним в трюм проводили капитана Мехмеда. Его место на капитанском мостике сразу занял Авинаш.

— Что теперь с нами будет? — уже в трюме спросил кто-то из матросов, обращаясь к своему капитану.

— Если не сделаете глупость, останетесь живы, — ответил Арджун, держа шпагу наготове. — И через каких-нибудь десять — пятнадцать дней отправитесь на своей развалюхе обратно в Басру.

— Ты — подлый обманщик, Арджун! — крикнул Мехмед. — Аллах покарает тебя за твое вероломство.

— Мехмед, я ведь попросил тебя вежливо. Но ты оказался на столько глуп, что подверг свою команду и себя ненужному риску. Все равно я сделал так, как угодно мне. И только попробуй мне возразить! — он сделал резкий выпад шпагой вперед. — Мы живо отправим вас на корм рыбам. Поверь, мне ничего не стоит исполнить свою угрозу: нас больше.

И дверь захлопнулась.

— Набиуа, останешься здесь на всякий случай присматривать за правоверными, — сказал Арджун эфиопу и стал подниматься по лестнице наверх.

— Мы заперли вместе с ними и Карму? — поинтересовался африканец.

— Ничего с ним не станет. А так будет безопасней.

Набиуа пожал плечами и остался у запертых на толстую доску дверей.

— Подлый пират! — вырвалось у Мехмеда им вслед.

— Они не оставят нас в живых, — тихо проговорил один из матросов.

— Как только носит земля таких выродков?! — вспыхнул другой, ударив кулаком по деревянной обшивке судна.

Затворники огляделись вокруг и тут заметили в углу Карму.

— Смотрите, кто здесь! — указал на Карму первый матрос.

— Кто там? — спросил Мехмед, вглядываясь в темный угол. — А-а-а, и ты здесь? Я думал, ты один из них.

— Нет. Просто однажды наши пути уже пересекались.

— Так ты знал, что они разбойники?! — спросил Мехмед.

Карма промолчала.

— Он знал и ничего нам не сказал! Он один из них! — второй матрос бросился на Карму с кулаками.

— Он пригрозил убить меня, — успела крикнуть она в свое оправдание прежде, чем разгневанный араб накинулся на нее.

— Рашид, прекрати! — пытался остановить его капитан.

— Этот ублюдок на их стороне! — кричал матрос, вырываясь из крепких объятий товарищей, державших его.

— Рашид, если бы он был один из них, они не кинули бы его вместе с нами, — вразумляли они его.

Однако Карма уже успела больно получить по лицу и теперь потирала занемевшую от удара скулу.

— Ну, попадись мне только, слюнтяй! — цыкнул Рашид на Карму, одергивая свою длинную рубаху и поправляя кушак на поясе. — Гнида!

Карма забилась в свой угол между тюков с шерстью и уставилась через корабельную щель на удаляющийся город. Басра освещалась кострами и факелами только в порту. Всю остальную красоту города скрывала чернота южной ночи. Так что полюбоваться, собственно говоря, было нечем.

В трюме наступило затишье. Только в углу кто-то из матросов тихо шептался с капитаном. Под мерный плеск волны Карма задремала. Ей уже чудились берега сказочной страны с пышной растительностью и добрыми, красивыми людьми, среди которых она обретет счастье, свободу и может найдет своего Берджу. Все чаще она думала о нем, как о живом, и возлагала смелые надежды на то, что может быть в этой сказочной стране и случаются чудеса. Она уже верила всем сердцем, что стоит ей ступить на эту благословенную землю, и она встретит своего Берджу. Верила в то, что Господь так жестоко испытывает ее только по одной причине: чтобы проверить, достойна ли она обрести счастье. Да, она доберется, доплывет, стерпит все! И наградой ей станет встреча после долгой разлуки с тем, кого она уже превозносила как Бога до самых небес своего воображения…

Карма вдруг проснулась от того, что кто-то схватил ее за жилет и скинул с тюков, прижав коленом к полу.

— Нечего тут дрыхнуть на мягком, — прошипел Рашид.

— Чего тебе от меня нужно? — испуганно пролепетала девушка.

— Ты сейчас поднимешь крик, что тебя убивают, и когда эти сволочи спустятся сюда, мы перебьем их и освободимся. Докажи, что ты не с ними. Кричи! Или я по-настоящему тебя начну резать, — швырнул он ее к дверям.

Карма огляделась. Все вокруг уже были наготове и теперь молча смотрели на нее: кто с надеждой, а кто с подозрением.

— Раз ты не с ними, помоги нам освободиться, — попросил Мехмед.

— Да, конечно, — она развернулась и начала тарабанить в двери, выкрикивая истошным голосом ругательства и прося о помощи.

Набиуа прибежал к Арджуну и растолкал его.

— Капитан, в трюме резня. Похоже, нашего кока убивают.

— Что?! — Арджун вскочил с постели, но тут же успокоился. — Это засада. Они решили заманить нас в ловушку. Но этого мальчишку надо бы вызволить оттуда. Теперь он нам не помеха. Скажи, пусть Тамир посветит в трюм сверху через решетку на палубе, чтобы нам было видно этих ублюдков, — быстро проговорил Арджун и, выхватив шпагу, пошел за подкреплением.

А тем временем Рашид, не добившись результата от притворства Кармы, начал колотить ее по-настоящему. Тогда девушка выхватила из-за голенища кинжал и бросилась на обидчика. В этот момент двери распахнулись, и на пороге стеной стали пираты с ножами и саблями наголо. Рашид отвлекся, и Карма всадила ему кинжал в спину. Матросы кинулись было в драку с пиратами, но преимущество оказалось не на их стороне. Рашид застонал и свалился у ног Кармы.

— Предатель! — прошипел раненный матрос.

Еще двое неугомонных были ранены Арджуном и Авинашем.

— Я предупреждал тебя, Мехмед. Но ты, видно, еще глупее, чем я думал о тебе прежде. Ты разозлил меня! И теперь я еще подумаю, стоит ли вам сохранять ваши никчемные душонки. Карма, а ты показал себя настоящим мужчиной. Я начинаю тебя уважать, — сказал Арджун, глядя на окровавленный кинжал в ее руках. — Иди сюда!

Бунт в трюме закончился ничем. Поднявшись на палубу, Карма села на бочку и затихла, все еще дрожа.

— Молодец, — похлопал ее по плечу Арджун, на что та резко дернула плечом, скинув руку пирата. — Ну, не дуйся. Я больше не обижу тебя. Обещаю. Я даже научу тебя драться на шпагах.

Карма недоверчиво подняла на него глаза. И тут луна осветила ее лицо с весьма внушительной ссадиной на щеке.

— Эй, да тебе здорово досталось, малыш, — заметил Арджун, дотронувшись до ее поцарапанной скулы.

Карма сморщилась от боли и отстранилась от его руки.

— Пошли, я залечу твои раны, — Арджун взял ее за плечо и повел в свою каюту. — Садись. — Он налил в чашу вина и протянул Карме. — На, пей.

Девушка смущенно заглянула в чашу.

— Чего заглядываешь? Пей. Не бойся, оно не отравлено, — Арджун налил вина и себе, сел за стол и залпом осушил посудину.

Девушка отхлебнула вина, сморщилась, но не отказалась от угощения. Арджун усмехнулся и покачал головой.

— Карма, ты удивляешь меня. Ты что, раньше не пил вина?

— Такого крепкого не пил.

— Значит то было не вино, а пойло, — ответил Арджун и плеснул себе еще. И еще… В конечном итоге он основательно набрался и, свалившись с лавки на пол, заснул под собственный оглушительный храп.

* * *

За следующие десять дней не произошло ничего из ряда вон выходящего. Матросы Мехмеда вели себя в трюме сносно; головорезы Арджуна не ограбили ни одного мимо плывущего; погода стояла чудесная, шторм не предвиделся; вода под килем была спокойная и такая прозрачная, что просматривалась на несколько метров в глубину. Были видны рифы и их обитатели: всевозможные рыбы, морские черепахи, небольшие голубые акулы и скаты. Иногда моряки, убедившись, что никаких хищников поблизости нет, прыгали с корабля в воду и резвились, задирая друг друга. Потом забирались по веревочной лестнице обратно на палубу и, развалившись на дощатом полу, высыхали на солнце, становясь день ото дня все более загорелыми. В такие минуты Карма старалась забиваться куда-нибудь подальше, чтобы не попасть им на глаза и избежать разоблачения.

Вечерами, после уроков фехтования, на которых присутствовала вся команда, расположившись на палубе и подбадривая окриками и возгласами одобрения то Арджуна, то Карму, моряки распечатывали очередной бочонок и начинали рассказывать всякие истории, которые происходили с ними, или которые они когда-либо слышали. Иногда Арджун хохотал вместе со всеми над дурацкими шутками и небылицами, иногда что-то рассказывал, но чаще сумрачно молчал, думая о чем-то своем, а порой и вовсе поднимался с палубы, оставляя веселиться своих людей, и с капитанского мостика подолгу вглядывался в морскую даль.

Однажды Карма спросила у капитана, о чем тот все время грустит, когда много выпьет?

— Поднимайся сюда на мостик, — позвал он ее. — Видишь этот красивый закат?

— Вижу, — сказала Карма.

— Это свобода. Это крылья.

— Как у птицы?

— Да. Как у «Черного лебедя», — ответил Арджун, глянув на Карму посоловевшими глазами, и вновь унесся мыслями вдаль.

— Красивое сейчас море… Будто его накрыли блестящим алым покрывалом, — заметила девушка.

— Сколько раз я уже видел закат, но никак не могу отделаться от мысли, что закат — это конец свободе, конец моей жизни.

— Почему ты так говоришь, капитан? — удивилась Карма.

— Мой мальчик, я стар. Мне тридцать шесть лет. А знаешь, что значит тридцать шесть лет? Вот тебе сколько?

— Восемнадцать.

— М-м-м. У тебя вся жизнь впереди… За тридцать шесть лет можно тысячу раз умереть и родиться заново, можно разбогатеть и обнищать, потеряв все до последнего лоскута, можно влюбиться и быть коварно преданным за свою легковерность и беспечность. Но тебя я в обиду не дам. Я сам сделаю из тебя воина, настоящего морского разбойника, которого будет бояться каждый в Индийском океане.

— Почему ты хочешь, чтобы я стал пиратом?

— Чтобы никто не посмел обидеть тебя, как когда-то это сделали с Арджуном.

— Авинаш, — позвала Карма помощника.

— Зачем ты его зовешь?

— Капитан, ты настроен поговорить. Пусть теперь твой помощник постоит у штурвала, а ты пойдешь отдыхать. Я провожу тебя до твоей каюты. Обопрись о меня.

— Карма, — Арджун похлопал девушку по щеке. — Ты — славный малый, и ты нравишься мне.

— Я рад, капитан, — ответила Карма, отводя Арджуна в каюту.

К ним подошел старпом.

— Авинаш, смени меня, — еле выговорил Арджун. — Я превращаюсь в мертвеца.

— Скоро мы будет дома, капитан.

— Да, Авинаш, скоро я буду дома. Карма… Карма! Ты где?

— Я здесь, капитан, — отозвалась девушка, поддерживая его.

— Карма, никогда не влюбляйся. Женщины коварны, обольстительны. Они губят нас в свое удовольствие… просто так. Из прихоти. Эти твари только с виду похожи на божество… Поэтому женщине на корабле среди настоящих мужчин нет места. Она приносит несчастье. Все беды из-за них, все войны и распри! Все бедствия на свете…

— Ты любил? — прервала она его грозную тираду.

— Будь проклят тот день, когда я встретил ее в садах Махараджи! Любовь губит храброе сердце воина, она отнимает гордость и достоинство, она лишает тебя крова и близких, она безжалостно убивает тебя! Не люби, мой мальчик, и проживешь долгую, полную приключений, жизнь. Ты увидишь разные города и страны, диковинные вещи, познаешь всю прелесть свободы. Когда нет высоких, пыльных стен, нет стражи и судий, а есть только ты и море! Бескрайнее, бездонное, бесконечное! — восторженно воскликнул Арджун. — А теперь ступай и принеси мне вина. Ступай, — толкнул он Карму в плечо.

Та не спеша вышла из каюты и облокотилась о край шхуны.

— Что-то ты последнее время в чести у капитана, — съехидничал Авинаш, проходя мимо.

Карма глянула на него и подумала, что вот Авинаш вряд ли знает, что такое любовь, даже если это просто любовь к морю…

— Думаешь, он возьмет тебя с собой на корабль?

— Я не думал об этом, — спокойно ответила Карма.

— Нам такие не нужны!

— Какие — такие?

— Ты чужой. И никогда не станешь одним из нас.

Карма равнодушно пожала плечами и, вздохнув, глянула на лунную дорожку, блестевшую на гладкой поверхности моря.

— О чем вы сейчас говорили с капитаном? — не унимался Авинаш.

— О море. О том, что море дарует свободу от глупых предрассудков и условностей, что море очищает от скверных мыслей и закаляет сердце, — отвечала девушка, продолжая глядеть вдаль.

— Это ты виноват, что Арджун раскис. Ты плохо на него влияешь.

— Влияю?! — удивилась она.

— Он привязался к тебе и потерял хватку.

— Что за чушь! — сморщилась Карма.

— Вовсе нет. Разве сам не видишь, что с ним происходит?

Девушка внимательно посмотрела на старпома.

— За что ты так ненавидишь меня, Авинаш?

— Прежде капитан разговаривал со мной чаще, чем с ветром. Во всем советовался… Я был его правой рукой…

— Это и теперь так, просто капитан тоскует по своему кораблю, по своей команде. Я думаю, ему тягостно бездействие, которое он сейчас вынужденно испытывает. Ты не прав, Авинаш. Капитан по-прежнему с тобой, просто он хочет сделать из меня кого-то, похожего на тебя, — криво усмехнулась Карма и вздохнула. — И ему нужна твоя поддержка. А я… Я здесь, конечно, чужой и не знаю твоего Арджуна так хорошо…Кстати, он хотел вина. Если ты действительно ему друг, принеси чашу вина и побудь с ним. Только сначала определи — как помощник капитана и его правая рука — кто еще остался в состоянии стоять у штурвала.

Авинаш несколько мгновений изучающе всматривался в печальные глаза Кармы, потом, наконец, выговорил:

— И все равно ты чужой.

Сказав это, он направился в каюту капитана.

— Я знаю, что чужая, — выдохнула она в темноту. — Знаю.

11

Обогнув скалу, шхуна вошла в небольшую бухту, окруженную со всех сторон нависавшими скалами. Вдалеке показался двухмачтовый корабль, и оживление на шхуне означало только одно: моряки увидели своего родного «Черного лебедя». Он не двигался, стоял на рейде. Паруса были спущены.

Арджун достал подзорную трубу и стал рассматривать корабль. На палубе было тихо и безлюдно. Но вот там кто-то зашевелился, замахал руками, забегал, и судно вмиг ожило. Раздалась стрельба.

— Нас встречают, — весело сообщил Арджун команде.

— Наконец-то мы на месте, — облегченно вздохнул Набиуа. — Гляди, Карма, это наш красавец. Правда, похож на лебедя? Теперь это и твой дом, парень.

Карма скептически глянула на вдохновленного эфиопа и невесело улыбнулась одними уголками губ.

Корабль тем временем спешно поднял паруса и направился из бухты навстречу шхуне. Вскоре суда поравнялись и, увидев на шхуне своих, морские разбойники с «Черного лебедя» расслабились, подняли свист и крики.

Воссоединение команды завершилось пирушкой.

— Ты кто? — пихнул Карму в плечо раскосый великан — эфиоп по прозвищу Гора.

— Это Карма, наш кок, — ответил вместо нее подошедший Набиуа.

— Кок? Больно бабский вид у этого белого, — возразил Гора и, подозрительно посмотрев на Карму, пошел дальше.

Заметив, что к Карме подошел Гора, Арджун сделал знак всем замолчать.

— Среди нас есть новичок, — громко объявил он и указал на Карму. — И мы должны сделать из этого сосунка настоящего корсара! Авинаш, выпусти Мехмеда, пусть убирается на все четыре стороны ко всем чертям. Я сегодня добрый. А теперь отпразднуем встречу. Поднять якорь. Ну как Карма, ты с нами? — приобнял он ее за плечо.

— Твоя взяла, капитан, — ответила девушка, придерживая чалму, чтобы та не свалилась с головы, и ее волосы не высыпались наружу.

— На гроты, олухи! Отдать брамсы! Натянуть паруса! Полный вперед! — командовал Арджун. — Курс на восток!

И грозные романтики моря отправились под парусами в свободное плавание.

— Карма, откуда ты такой взялся? — любопытничал пожилой рыжеволосый пират Гасан с повязанным на голове платком и в короткой кожаной жилетке на голое тело.

— Да. Откуда? — подхватил эфиоп Гора.

— Из Османии, — ответила девушка.

— Хочешь стать свободным корсаром? — засмеялся Гасан.

— А хотя бы и так.

— Почему капитан решил взять тебя с нами, ведь мы прежде никого чужого не брали в команду, а? — настаивал Гора.

— Чего пристал к парнишке?! — вмешался Набиуа. — Ты-то сам как очутился на «Лебеде»? Забыл? Тебя же в рабство вели.

— Я сам сбежал, — резонно пробасил Гора.

— Я тоже убежал, — сказала Карма.

— Откуда? Почему? — подсел другой матрос, устраиваясь удобнее и ожидая душещипательной истории.

— Меня хотели подарить визирю для его гнусных забав. Но я убил визиря и сбежал, — ответила Карма.

— Ты убил визиря? — недоверчиво усмехнулся Гора.

— И тебя убью, если не отстанешь, — улыбнулась девушка, резко выставив кулак перед лицом раскосого эфиопа.

— Дерзкий, щенок, — захохотал Гасан.

— Дерзкий, стервец, — подтвердил любопытный матрос. — Капитан любит таких. Ну, расскажи еще чего-нибудь.

— А пока больше не о чем рассказывать. Лучше вы поведайте о своих подвигах.

Арджун посмотрел в ту сторону, откуда доносился смех, и увидел среди своих славных хлопцев своенравного Карму, заливавшегося от смеха. Гасан рассказывал о своих похождениях и любовных приключениях. Гора же внимательно смотрел на Карму и, похоже, начинал подозревать что-то неладное, но продолжал молчать и наблюдать за жестами, мимикой и довольно высоким для мужчины, пусть и молодого, голосом новичка.

— Чего ты так смотришь на меня? — вдруг стала серьезной Карма, понизив голос.

— Да так, ничего, — отмахнулся Гора и осуждающе посмотрел на капитана.

Их глаза встретились, и Арджун уловил в его взгляде укор и немой вопрос. Что не нравится этому верзиле в голубоглазом пареньке? Почему он так подозрительно смотрит на него и Карму? Возможно, Гора тоже чувствует необычность мальчишки.

Гора поднялся с бочки и подошел к капитану.

— …Я слушаю тебя, Гора.

— Откуда этот щенок и почему с нами?

— Это так важно для тебя? — сердито спросил Арджун.

— Ты хорошо его знаешь, капитан?

— В чем дело?

— Да ты повнимательнее погляди на него. Его лицо, жесты, а голос…

Арджун снова глянул на Карму, и та, почувствовав тяжелый взгляд, обернулась. Сердце замерло от сверлящего взора капитана. Неужели ее раскрыли? Почему Арджун и Гора так подозрительно смотрят на нее? Похоже, надвигается гроза. Девушка резко отвернулась и стала лихорадочно соображать, к чему ей нужно готовиться и как вести себя дальше.

— Его нужно проверить, капитан, — настаивал Гора.

— Предоставь это мне.

— Но капитан…

Арджун гневно глянул на Гору, и тот, замолчав, отошел от него прочь.

— Карма, поди сюда, — поманил ее Арджун.

Девушка живо соскочила с пола и проворно взлетела на капитанский мостик.

— Капитан зря оставил меня на корабле, — первой пошла в атаку Карма.

— Почему? — насторожился Арджун.

— Похоже у меня уже появились недруги, — она качнула головой в сторону Горы.

— С чего ты взял?

— Я видел, как он что-то говорил капитану и смотрел на меня злыми глазами. Уж точно задумал какую-нибудь пакость.

Арджун молчал.

— Прости, капитан, я перебил тебя. Ты хотел что-то сказать мне, — Карма сделала серьезный, озабоченный вид.

— Да. Ты уже нашел себе место на судне?

— Если капитан позволит, я останусь также в трюме.

— А почему не хочешь вместе со всеми?

— Я думаю, мне перережут глотку там быстрее, чем в трюме, и капитан не успеет сделать из меня морского волка, — обезоруживающе улыбнулась путешественница.

Арджун, наконец, улыбнулся.

— Ладно, — он хлопнул девушку по спине, — ступай в трюм.

Карма вытянулась по струнке.

— Я буду стараться, капитан, — живо проговорила она и спрыгнула на палубу, перемахнув разом барьер капитанского мостика и шесть ступенек.

Арджун тут же выпрямился, расправил плечи и окончательно успокоился, с укоризной глянув на Гору. Тот, до сих пор наблюдавший за происходящим, фыркнул, сплюнул и отправился восвояси.

Карма же спустилась в трюм, села на старый сундук и, облокотившись о колени, облегченно выдохнула. Сейчас она чуть не попалась. А все потому, что рано расслабилась и осмелела. Впредь нужно быть осмотрительней и не болтать лишнего, а сидеть и помалкивать. А то не ровен час разоблачат, и тогда неизвестно — обрадуется ли капитан присутствию женщины на пиратском корабле. Перспектива не радовала.

* * *

Гора затаил в душе обиду и при любом удобном случае норовил унизить новичка в глазах команды и капитана. Он старался задеть ее либо едким словцом, либо тычком, а то и вовсе пинком. Арджун молча наблюдал за тем, как разворачивались события, и не вмешивался, желая, чтобы его подопечный, наконец, начал защищаться и проявил себя настоящим мужчиной.

И такой момент настал.

В очередной раз, когда Гора, заведенный Авинашем, подставил Карме подножку и стал насмехаться, сложив руки на груди, та не спеша поднялась с палубы и, незаметно вынув из сапога кинжал, сделала пару молниеносных движений рукой, с размаху полоснув обидчика по плечу. Он даже не успел опомниться, как плечо побагровело от крови.

Продолжая держать окровавленный клинок, Карма расставила чуть согнутые ноги, готовясь будто пантера к прыжку, и, не моргая, уставилась на Гору, стиснув зубы и глядя на него исподлобья. На палубе воцарилась тишина. Смех прекратился. Все замерли, ожидая продолжения. Арджун, сидя на бочке, перестал жевать вяленую рыбу и только переводил взгляд с Кармы на Гору и обратно. Он, как и другие члены команды, никак не ожидал от юнца такой прыти.

— Хочешь драться? — наконец, процедил разозленный Гора.

— Ты сам напросился, — проговорила девушка, крутя в руке кинжал.

— Гора победит. Ставлю на него, — сказал Тамир, сверкая своим единственным глазом.

— А я ставлю на Карму! — громко объявил Набиуа.

Арджун молча наблюдал за ними.

— Ты спятил Нибиуа! — усмехнулся Гасан. — Карма против этого верзилы? Да он его как селедку размажет по палубе.

— Авинаш, забери у обоих ножи, и пусть дерутся по-честному, — наконец, заговорил Арджун. — Не хватало, чтобы они перерезали друг друга.

Авинаш подошел к Карме, выхватил у нее кинжал, потом протянул руку к эфиопу. Гора нехотя достал из-за пояса свой нож и резким движением вручил его помощнику капитана.

— А вот теперь можете биться, — махнул рукой Арджун и снова принялся за рыбу.

Однако, безоружная Карма была вынуждена сменить нападение на оборону или возможное отступление. Она огляделась вокруг и, прежде чем Гора ринулся в атаку, прыгнула на бочку, с бочки — на борт судна, а с борта по веревочной лестнице поползла, как обезьяна, наверх.

— Трус вонючий! — крикнул ей снизу Гора.

— Я не трус. Просто силы неравны. Боюсь, я уделаю тебя так, что капитан не простит мне этого!

Бывалые моряки разразились искрометным хохотом.

— Ну, мальчишка! Ну, хвастун! — качали они головами.

— Молодец, Карма! — крикнул ей снизу Набиуа.

«Находчивый малый», — отметил про себя Арджун.

— Ладно, довольно. Больше не трогайте мальчишку, — обратился он к матросам. — Посмотрим, каков он в деле. Я не потерплю на судне распри. Слезай, парень.

Карма несмело начала спускаться вниз. Не успела ее нога коснуться борта, как Гора подскочил и, схватив ее за лодыжку, скинул на палубу.

— Ты еще не получил свое, — пробасил он, схватив ее за рубаху и прижав спиной к палубе.

— Я убью тебя. Ты допросишься, — крикнула девушка.

— Думаешь, я не понял, кто ты? Мне никто не поверил. Но так я сейчас проверю тебя сам. Пусть все увидят, — он начал стягивать с нее жилетку.

Такого унижения Карма не могла снести и вцепилась в его руку зубами, стараясь как можно больнее укусить зануду. Гора схватил ее за голову и сорвал с нее чалму. Ткань соскользнула, и на спину ей упала коса. Русая, до пояса.

Матросы замерли в оцепенении.

— Вот, капитан, — указал он на нее пальцем. — Я тебе говорил, что это баба. А ты не поверил мне, — и Гора сплюнул.

Высвободившись из его железной хватки и подхватив с палубы размотавшуюся чалму, Карма со всего маху пнула Гору в зад.

— Будь ты проклят, злой завистник! — крикнула она и, спустившись в трюм, закрылась на деревянный засов.

Арджун окинул взглядом онемевших пиратов и, не проронив ни единого слова, удалился к себе в каюту. Закрыл дверь, сел в деревянное кресло и, откинув голову на спинку, прикрыл глаза.

Трое суток Карма просидела в трюме, боясь показаться пиратам на глаза. Но никто за это время и не попытался вломиться к ней, никто не угрожал, никто не успокаивал. Все делали вид, будто ее здесь нет. На четвертые сутки в трюм постучался Набиуа.

— Карма, — тихо позвал он ее.

— Уходи, я лучше умру, чем выйду наружу. Убирайся!

— Не бойся. Капитан зовет тебя. Никто тебя не тронет.

— Я не верю тебе.

— Зря. Я всегда был на твоей стороне.

— Ты был на стороне парня. А теперь того Кармы больше нет.

— Поверь, я и теперь жалею тебя.

— Чего хочет капитан? Снова издеваться надо мной? Будет уже! Еще не вдосталь позабавился, глядя на то, как меня колотят?

Арджун стоял рядом.

— Открой, Карма, — спокойно попросил он.

Та замолчала, решая, как быть дальше. Спустя пару минут, девушка открыла двери. На ней все еще был мужской костюм и чалма.

— Набиуа, постой за дверью, — через плечо сказал ему Арджун.

— Да, капитан, — ответил эфиоп и, вручив тому фонарь, запер дверь с другой стороны.

Капитан молча прошел вглубь трюма, сел на бочку и грустно посмотрел на Карму, пытаясь сквозь мужское одеяние разглядеть в ней девушку.

— И как же звучит твое настоящее имя? — без злобы поинтересовался он.

— Меня зовут Карма. И я действительно не воин, а женщина, как верно заметил капитан еще при набеге на караван.

— Ты предал меня, — тем же спокойным тоном продолжил Арджун и досадливо покачал головой. — А предательства я не прощаю. И прежде чем Карма умрет, она, наконец, скажет мне правду.

— Если ты собрался убить меня, моя правда тебе ни к чему. Ты просто хочешь выместить на мне все зло, всю свою боль и обиду на весь белый свет. Какая разница, что я теперь поведаю тебе. Твоя боль не услышит моего рассказа.

— Нет, я должен услышать твою басню. А после я убью тебя. Набиуа! — вдруг крикнул он.

Дверь распахнулась.

— Да, капитан.

— Принеси кувшин вина и посуду. Я хочу сегодня напиться. Ступай.

Дверь снова закрылась.

— Начинай, — приказал Арджун, махнув рукой.

— Я не собираюсь тебя развлекать.

— Тогда сюда придут мои ребята и по очереди станут забавляться с тобой, — пригрозил он.

Карма с ехидцей усмехнулась.

— Ты этого не сделаешь.

— Вот как? Это почему же?

— Твоя рана еще слишком кровоточит, чтобы ты позволил ее зализать твоим шакалам. Нет, ты хочешь насладиться местью в одиночку.

Арджун удивленно глянул на нее. Откуда она так ясно прочитала все, что у него на сердце? Как она сумела проникнуть в его святая святых? Его глаза вспыхнули в темноте недобрым огнем. Эта стерва губит его душу, она медленно и хладнокровно терзает его, вынимая и безжалостно выворачивая все внутренности. Бедное его сердце!

— Нет! — крикнул он, резко поднявшись с бочки, и отвернулся от нее, раскинув руки в стороны, будто хотел опереться о воздух. — Не смей!!! Замолчи, проклятая!

— Почему же? — отчаянно бросила она, встав со своего места и не спеша направившись к нему. — Может я, как никто другой, понимаю твою ненависть. У меня тоже рана кровоточит до сей поры. Она сжигает меня также, как твоя съедает тебя.

— Кто ты? — резко обернулся Арджун, глядя на Карму. — Откуда? Ты не из Османии. Нет… Так откуда?

Дверь распахнулась, и Набиуа молча поставил на ближайшую бочку кувшин и пару плошек. Также молча он удалился.

— Ты — беглая из гарема? Рабыня? Наложница? Отвечай, мерзкая дрянь!

Карма подошла к нему почти вплотную и, приблизившись к самому уху, томно прошептала:

— Нет! — и не спеша отошла.

— Ты не женщина! — выдавил он, тяжело дыша и, подойдя к кувшину с вином, отхлебнул из него.

Карма сняла чалму и кокетливо распустила волосы.

— Нет, капитан Арджун, я — женщина. И я так любила своего Берджу, что отправилась на его родину. Вот только моего Берджу больше нет. Его убили хладнокровно и безжалостно. И теперь мне не страшно умирать, потому что я давно умерла вместе с ним! А что можешь сделать мне ты? Что?! Ты в силах только избавить это бренное тело от муки, которая зовется тоской. Тоской по потерянному счастью. Убитому! Растоптанному! Поруганному! Моя душа уже мертва…

Пока Арджун выяснял отношения с Кармой, о его секретном посещении дознались Авинаш и Гора.

— Значит капитан решил позабавиться с девчонкой, — с ухмылкой заметил Авинаш.

— Она нравилась ему уже тогда, когда была в мужском обличие. Я видел это, — твердо сказал Гора.

— Если она останется на корабле, значит Арджун сдался. И тогда нам нужен другой капитан. А если он еще силен духом, он выбросит ее за борт, — резюмировал Авинаш.

— А если не выбросит?

— Тогда… — хитро улыбнулся Авинаш, — …как наш брат, он поделится добычей со своими доблестными и отважными товарищами.

Предвкушая забаву, Гора в ответ лишь блаженно расплылся в улыбке, демонстрируя кривые зубы.

— Возможно, сейчас он пробует ее на зуб… — хохотнул он и многозначительно посмотрел на Авинаша…

Однако в трюме продолжалась только словесная перепалка.

— …Но если ты еще человек, то сделаешь вид, будто ничего на судне не произошло. Просто крепко подрались два матроса… — продолжала Карма.

— А если я не стану делать вид?

— Тогда лучше сейчас убей меня.

— Убить тебя? Такую красивую? — капитан еще раз приложился к кувшину, и шатаясь направился к девушке.

— Не смей прикасаться ко мне! — пригрозила она.

— А то что? — он залился смехом. — Черт возьми! Да ты на моем корабле! На моем! Я помог тебе! И ты — моя!.. Предатель! Я так верил в тебя! Я так надеялся, что ты станешь мне другом. А ты предал меня! Ты оказался бабой, которая убивает, топчет мужскую гордость! — Арджун неожиданно заплакал и неловко приземлился на сундук. — Нет, я не убью тебя. Во всяком случае пока. Ты будешь плясать для меня! Ты будешь петь для меня! Ты… — он вновь заплакал. — Я ненавижу тебя, подлая дрянь! Как ты могла скрыть от меня? Как ты посмел сделаться женщиной! — выкрикнул Арджун, съехал с сундука, и, наконец, угомонившись, тут же возле него моментально захрапел.

* * *

Буквально на следующий же день Карма пожалела, что не умерла прошлой ночью.

А начинался день вроде бы неплохо…

— Авинаш! — крикнул капитан, выйдя из своей каюты.

— Да, капитан, я слушаю тебя.

— Нечего Карме сидеть в трюме без дела. Кок нам на судне ни к чему. Пусть с Набиуа чистят палубу и смолят дно в левом трюме, а то там воды до черта.

— Сейчас пригоню. Пусть развлекутся, — съехидничал Авинаш и направился к Набиуа. — Эй, — крикнул он эфиопу, штопавшему себе рубаху. — Займись палубой и прихвати себе в помощники девку.

— Ладно, — пробурчал тот.

— А потом отправляйтесь в левый трюм- смолить дно.

— Чего это капитан надумал? Теперь Карма будет чистить палубу? — невесело спросил Набиуа.

— Советую не обсуждать приказы капитана. Он знает, что делает.

— Ну, знает, так знает, — проворчал Набиуа, перекусывая нитку.

Он спустился в трюм и, вежливо постучавшись, распахнул двери.

— Карма, пошли, — обратился он к ней, сидящей на тюках.

— Куда? — насторожилась девушка.

— Капитан нам с тобой на пару нашел работенку. Будем чистить палубу. Закатывай штаны по колено, засучивай рубаху до локтей и поднимайся. Захвати ведро.

— Капитан уже не сердится на меня? — поинтересовалась она, закатывая штанину.

— Не знаю, я его не видел, — пробурчал Набиуа и вернулся на палубу.

«Неужели Арджун больше не злится на нее? Что-то непохоже», — думала Карма.

Она закатала рукава, взяла помятое жестяное ведро, веревку и поднялась из заточения. Матросы косо посмотрели на нее и, криво усмехнувшись, вернулись к своим делам: кто — чинить паруса, кто — чистить пушки, кто — вязать узлы на новых веревочных лестницах, а кто — подниматься на мачту, чтобы продолжить сверху обзор морской глади. Арджун и Авинаш стояли на капитанском мостике и о чем-то переговаривались, крутя штурвал и поглядывая в подзорную трубу.

Карма привязала к ведру веревку и выкинула его за борт, чтобы набрать воды. Авинаш откровенно разглядывал ее в подзорную трубу.

— На нее пялишься? — усмехнулся Арджун.

— Не очень-то она похожа на женщину, — парировал Авинаш.

— А вот Гора — знаток этого народца — сразу узрел в ней переодетую бабу.

— Что ты решил с ней делать?

— Пусть наравне со всеми драит, чистит, смолит, крутит, штопает, строгает. Размазню на корабле не потерплю.

— А выдержит ли она? — засомневался Авинаш.

— Плевать. Эй, Гасан, что там видно сверху? — крикнул Арджун рыжебородому коротышке, торчащему на самой верхушке мачты.

— Все гладко и спокойно, Арджун. На небе ни тучки.

— Смотри в оба! Эй, Карма, лучше налегай на щетину, нечего палубу гладить, это тебе не шелковая подушка. Сильнее дави на нее. Вот. Вот так, — присторожился капитан. — Селим, Мурад, Пьяница, хватит болтаться без толку, живо чистить палубу.

— Капитан! Капитан! — закричал сверху Гасан, указывая рукой вдаль. — Корабль!

Арджун взял у Авинаша подзорную трубу и повернулся в ту сторону, в которую указывал верховой. Вдалеке показалось судно.

— Свистать всех наверх! Поднять паруса! — крикнул капитан. — Лево руля! Готовь орудия к бою!

На «Черном лебеде» началась суета. Пираты бегали из одного угла в другой, подтаскивали ядра ближе к пушкам, готовили луки и стрелы.

— Что происходит, Тамир? — спросила Карма, пробегавшего мимо пирата.

— Корабль показался. Будем брать его на абордаж и давать бой.

— Что это значит?

— Это значит, что тебе, девка, нужно подальше спрятаться, а то нечаянно заденут и убьют, — оскалился Тамир.

Карма на мгновенье задумалась и решила посмотреть, как станут разворачиваться события.

Корабль все приближался. Это было двухмачтовое торговое судно индийского купца, который уже почуял беду и приготовился обороняться. Вскоре корабли поравнялись, и началась полная неразбериха. Стоял шум, грохот, крики, звон мечей и свист стрел. Пушки в основном молчали: в ближнем бою от них не много было проку. Карма решила, что в данный момент ей лучше всего укрыться в трюме.

Наверху продолжались крики и бряцание оружия. За борт постоянно падали люди, сундуки, стрелы и все что могло в этот момент перелететь с одного судна на другое. Казалось, этому кровавому хаосу не будет конца.

Но вот наступили сумерки, а с ними и гибель торгового судна. Подожженное и разграбленное, оно неумолимо шло ко дну. Из всей команды погибшего корабля остались в живых и попали в плен двое моряков весьма почтенного возраста. После продолжительного допроса, их впихнули в левый трюм, где уже было по колено воды.

— Теперь мы отпразднуем победу и щедро смочим горло трофейным вином. Добыча достойна Махараджи, — громко объявил Арджун, держа в одной руке факел, а в другой — золотой кувшин.

— Обмоем добычу! Вина! Нынче пирушка! — раздавались восторженные крики со всех сторон.

— Авинаш, приведи-ка сюда нашу пугливую козочку. Пусть увидит, как мы умеем веселиться, — махнул рукой капитан.

Карму доставили из трюма на палубу и выпихнули в центр. Арджун поднялся с бочки и приблизился к ней.

— Отчего наш бесстрашный драильщик полов пребывает в столь жалком одеянии? — он начал ходить вокруг нее кругами. — Отчего, красавица, ты прячешь свои прелести под грязной рубахой? М? Авинаш, мы нынче кажется, разжились неплохим трофеем женского трепья! Может, какие-нибудь наряды подойдут нашей всеобщей любимице? Как думаете, ребята?

В ответ раздался шквальный хохот и рев. Арджун сделал знак рукой, и все замолчали.

— Пора, козочка, показать, на что ты действительно способна, — капитан сдернул с ее головы чалму и содрал жилетку с плеч. — Не прячь свои прелести, куколка! Эй, отведите ее в мою каюту, пусть переоденется в то, что подобает нанизывать на себя бабе. Ну! Пошла! — он пихнул ее к каюте.

Карма испуганно огляделась вокруг. На нее смотрели дикие глаза обезумевших от крови пиратов. Кто-то схватил ее за руку и поволок в каюту капитана.

— Тамир, Гора, наливайте всем вина! Сегодня мы напьемся вдосталь. Гасан, тащи бочонок! Геворк, мясо, честно добытое в бою — на палубу!

И на судне начался гудеж. Вскоре Авинаш вытолкнул Карму на палубу уже в наряде индийской принцессы. Гам моментально утих, и воцарилось продолжительное молчание. Пираты разглядывали чудесную красавицу в красно-зеленом воздушном одеянии со всевозможными украшениями на руках, ногах и голове.

— О, Всемогущий Шива! — выдохнула толпа.

— Кто бы мог подумать, что из персидского евнуха может получиться индийская принцесса? — недоумевая, проговорил Тамир.

— Ух, какая хорошенькая! — заскулил Гасан, вздрагивая всем телом.

— Карма, подойди ближе, — поманил ее пальцами Арджун. — Ну, не робей. Прежде ты была на удивление храброй, — сказал он и рассмеялся.

Ему в ответ раздался дружный дикий хохот.

— У нас здесь вечеринка. Видишь? Мы пригашаем тебя присоединиться к нам. Правда, ребята?

— Да, конечно! — раздалось в ответ.

— Чего вы хотите? — растерянно озираясь, спросила девушка.

— Ты будешь танцевать для моих ребят. Они того заслужили. И у нас есть теперь музыка! Набиуа, тащи ситар и барабан. Видишь, у нас теперь есть все, что есть у Махараджи. Даже танцовщица. Верно, парни?

— Есть. Да еще какая! — крикнул Гора.

— Музыку! — скомандовал Арджун. — Танцуй! Давай, давай, пошевеливайся! Да, как следует, а то выпорю вот этой новой княжеской плеткой. Красивая вещь! — восхитился он работой неизвестного резчика по кости.

— Ты обещал не обижать меня, — обратилась Карма к капитану.

— Танцовщице я ничего не обещал, — равнодушно заметил тот. — Разве что — задушить в страстных объятиях… — засмеялся Арджун. — Пляши, дрянь! — И кнут больно скользнул по ее бедру.

Зазвучала музыка. Карма медленно начала двигаться в танце, которому ее учила мать Берджу. По лицу поползли слезы. Казалось, что от женской одежды и она сама стала слабее. Карма вовсе не хотела показывать этим дикарям свои страдания, но слезы предательски сами просачивались сквозь ее голубые глаза.

Чего опасалась, то и свершилось. Эти низкие люди сейчас глазели на нее, будто скидывали с ее тела пеструю непрочную ткань. Одна. На всем белом свете одна. И на белом ли? Что дала ей жизнь? Хватит ли ей сил вынести унижение и поругание? Мысль о последнем ее повергала в тоску, и желание прервать свое никчемное существование и броситься в ночное море, посещало ее все чаще. Из горла сам собой вырвался стон, что издавала ее душа, израненная, униженная и гибнущая. Карма запела, словно призывала смерть и прощалась с жизнью.

Пусть быстрей проходит

Медленное время,

И меня оставит

Завтрашнее бремя.

Пусть меня избавит

От моих страданий:

От тоски и грусти -

Путь небесных странствий.

Обратной дороги нет. За бортом океан и акулы. Здесь же — океан бездушных существ, потерявших все человеческое, и людские акулы, жаждущие погреть руки на несчастии других. Как этот мир жесток, думала несчастная путешественница.

— Эй, ну-ка что-нибудь повеселее! — крикнул Авинаш.

Делать было нечего. Сердить пьяных пиратов было опасно, да ведь она и поклялась самой себе, что, несмотря ни на что, стерпит все и ступит на благословенную землю. И Карма, осушив слезы, улыбнулась и, приплясывая, пошла по кругу с чашей вина.

Когда конфискованные бочонки показали свои дощатые днища, а матросы были пьяны до беспамятства и как трупы валялись по всей палубе, Карма спустилась к себе в трюм и забилась в уголок, обхватив себя за плечи. Бедняжку била дрожь.

12

Штормило все сильнее. Ночью океан превратился в разгневанного зверя, пытавшегося не столько укусить человеческий корабль, но проглотить его всего со всеми потрохами и, насытившись, успокоиться.

Не все паруса без потерь смогли вовремя свернуть, некоторые обрывками теперь болтались на ветру, хлеща матросов и треща, будто судно вот-вот расколется пополам. Пираты кричали друг другу приказы капитана, волны смывали их, но они цеплялись за канаты и борта.

Когда на палубе спасать больше было нечего, моряки спустились в кубрики. На капитанском мостике оставались только Арджун и Авинаш.

К утру шторм стих. На небе показалось солнышко, и на «Черный лебедь» вновь возвратилась жизнь.

Весь день ушел на ремонт и почин корабля. Вечером, когда основные работы закончились, моряки расслабились за кружкой крепкого вина.

Карма и Набиуа скоблили палубу и очищали ее от водорослей и ила.

— … Набиуа, ты один по-человечески относишься ко мне, — сказала она, ползая на коленях по скользким доскам.

— Поверь, мне очень жаль тебя, но я ничем не могу помочь, — отозвался он, сидя в той же позе, что и девушка.

— Неужели капитан такой безжалостный человек?

— К женщинам — да.

— Набиуа, достань мне мой кинжал. Прошу тебя. Если мне совсем станет невмоготу, я…

— Зачем ты так говоришь? Нельзя так.

— Нельзя? Как ты можешь утешать меня, ведь ты разбойник! Ты должен быть безжалостным и свирепым, как они. А ты сидишь и жалеешь меня.

— Жалею, верно. Я же не зверь.

Со стороны за ними наблюдали Авинаш и Гора.

— О чем они говорят? — пытался угадать Гора.

— О чем могут болтать евнух и женщина? — хмыкнул Авинаш.

— Да, ей нужен не евнух. Так, под рубахой и штанами ее не видно. А в том одеянии можно угадать и грудь, и все другие женские прелести… — Гора не сводил с Кармы глаз. А когда она стала ползать по палубе, повернувшись к ним задом, так его дыхание и вовсе участилось.

— Эй, — одернул его Авинаш. — Никак бабу захотел?!

— Я женщины уже много месяцев не видел.

— Но эта, похоже, не твоя, — заметил Авинаш.

— Почем ты знаешь?

— Капитан… — начал было намекать Авинаш, но Гора перебил его.

— Раз капитану можно, значит и команде. Ему, разумеется, первому полагалось попробовать ее. Но теперь и моя очередь подошла. Как-никак это я разглядел в ней бабу, — он продолжал смотреть на, нее не отрываясь. — Сегодня же поиграюсь с ней.

— Спроси сначала Арджуна, — настаивал тот.

— Он мне в этих делах не хозяин, — парировал эфиоп.

Арджун, стоя за штурвалом, тоже наблюдал за Кармой. Какие противоречивые чувства кипели в нем с тех пор, как она оказалась женщиной. Вновь ожили горькие воспоминания юности. Ему хотелось задушить ее за то, что она принадлежала к существам, которых он ненавидел всеми фибрами своей ожесточенной души, хотелось схватить ее за волосы и таскать по палубе, чтобы заглушить свое унижение ее криками и стонами. Он жаждал увидеть, как ее тело разрывает на куски акула, и море окрашивается кровью. Но Арджун никак не мог отделаться и от желания постоянно видеть ее. Карма тянула его к себе неведомой силой. И Арджун теперь не мог разобраться, чего он хочет больше: разорвать ее на куски или упасть к ногам чужестранки, покрывая поцелуями ее тело. Он вовсе замкнулся, стараясь говорить еще меньше. В эти дни он пытался решить ее судьбу. Однако видавший виды бывалый пират сомневался, стоит ли менять вполне устоявшееся к ней отношение. Еще раз получить унизительный отказ? Еще раз дать женщине одержать над ним победу, унизив до надежды на взаимность? Еще раз увидеть в глазах женщины насмешку, услышать снисходительный тон или проклятье? Ну, нет. Она не поставит его на колени, только потому, что женщина.

Но, дьявол! Тысяча чертей! Арджун все время думает о Карме. Думает чаще, чем положено. Она забирает его в свои сети. Медленно, не спеша, но с каждым днем ее хватка все прочнее и туже. Его бедное сердце щемит по ночам. А мысли о ней превращаются в ночные грезы. Что в ней такого, чего не было в других его подружках, куртизанках, рабынях, крестьянках, похищенных горожанках? Что?! Арджун не мог найти ответ на этот вопрос и оттого приходил в ярость, которую же он и вымещал на Карме, заставляя ее унижаться, выполняя его нелепые приказы. Только, глядя на эти унижения, ему становилось чуть легче, и не так тягостна была мука, называемая влечением к противоположному полу. Однако каждую ночь этот зов природы на давал ему спать. Арджун поднимался с кровати и, стиснув зубы от злости на себя, подходил к окну, чтобы прохладный ночной бриз остудил его пыл. Но стоило ему прикрыть глаза, наслаждаясь прохладой, как влекущее видение вновь вспыхивало в его возбужденном мозгу.

Этой ночью Карма так же не спала, глядя на звезды. Не спал и Гора. Он тихо поднялся со своей подстилки и осторожно вышел из кубрика. Как, однако, хорошо, что эта козочка находится далеко в трюме. Никто не услышит ее крика. А Гасан у штурвала его не заметит…

Дверь в трюме заходила ходуном. Карма встрепенулась и прислушалась. Кто-то стремился открыть ее и проникнуть внутрь, но та не поддавалась, закрытая Кармой на здоровенный засов. Девушка поднялась с тюков, приблизилась к выходу и прислушалась.

— Черт, не поддается! — послышалось с другой стороны.

— Кто здесь и чего тебе надо? — грозно спросила она.

— Это я, Гора. Нужна твоя помощь. Набиуа, кажется, отравился рыбой, — на ходу придумал раскосый верзила.

— Сейчас, — она отомкнула засов и распахнула дверь.

Гора вмиг сбил ее с ног и навалился сверху.

— Ну, крошка, ты подарила прошлую ночь капитану, теперь моя очередь, — оскалился Гора.

— Что ты несешь?! Что я подарила? — она пыталась высвободиться из железной хватки этой груды мускул, но попытки были тщетны.

— Как приятно ты пахнешь… — он втянул носом воздух и впился губами в ее шею.

— Ах, Гора, — попыталась она улыбнуться (правда, в темноте все равно этого не было видно). — На голых досках сгорать от страсти неудобно. Эй, ты так раздавишь меня, красавчик.

Гора в недоумении глянул на Карму, но ее лицо скрывала густая пелена ночи. Фу, как неинтересно. Он ждал истерик, воплей и проклятий, но уж никак не покорности и вялой податливости.

— Не лучше ли перейти на мягкое? Тогда наслаждение станет опьяняющим, — убеждала она его.

— Ты думаешь? — засомневался эфиоп.

— Проверено. Я думаю, ты же не собираешься уходить так скоро. У нас ведь вся ночь впереди. Ночь страстной и пылкой любви.

— Ты умеешь говорить такие слова? — удивился Гора.

— А ты разве не знаешь слов ласковых и нежных?

— Ну… — он замялся.

— Поспешим на мягкое ложе, — томным голосом проговорила Карма, поглаживая пирата по бедрам и ища у него на поясе кинжал.

— Ты зажгла во мне страсть не сегодня, красавица. Я уже давно томлюсь от желания, — зашептал он.

— Так чего же ты медлишь? Вставай, пойдем, — она стала поднимать его за руку и незаметно вытянула из ножен кинжал. — Ты готов к бурной ночи?

— О, да!

— Тогда прими сначала это.

— Что именно? Я не вижу в темноте.

Недолго думая, Карма всадила ему в живот его же собственный кинжал с такой силой, что сама еле устояла на ногах.

— Ты… — он стал хватать воздух руками.

— А как тебе этот поцелуй? — спросила она и ударила его кинжалом второй раз.

Гора упал на колени и застонал.

— Грязный ублюдок! Я обещала, что убью тебя, и ты напросился.

Через пару минут Гора замолчал навеки. Карма взяла его за ноги и поволокла по ступеням наверх, чтобы скинуть труп в океан. Этот печальный груз был не из легких.

На палубе было тихо и светло, благодаря ясной ночи и полной луне.

Капитан отошел от окна и снова лег на постель. Вдруг он отчетливо услышал всплеск за бортом. Море было спокойным, и корабль шел как по маслу, мерно покачиваясь на слабых волнах. Откуда же такой сильный всплеск? Арджун вышел из каюты на палубу.

— Гасан, ты что-нибудь слышал? — спросил он у ночного капитана.

— Кажется, всплеск воды, Арджун.

— При полном штиле? — засомневался тот.

— Может морское чудовище?

— Может быть… — задумчиво проговорил капитан и вернулся к себе в каюту.

* * *

— Гора! Гора, мерзавец, где ты? — крикнул Арджун. — Гасан!

— Гасан, как всегда храпит, капитан, — отозвался Мурад. — Он же всю ночь крутил штурвал.

— Разбуди этот мусор. Живо!

Сонный рыжебород Гасан вывалился на палубу, пытаясь изо всех сил открыть глаза, которые в данный момент совершенно этого не планировали.

— Ты звал меня, Арджун?

— Да. Где Гора?

— А я почем знаю? — удивился коротышка и широко зевнул.

— Ты стоял на вахте всю ночь. Неужели ничего не видел?

— Нет, Арджун.

— Я, кажется, догадываюсь, где он может быть, — хитро улыбаясь, заметил Авинаш. — Где Карма? Позови ее, Мурад.

— Причем тут Карма? — переспросил Арджун.

— Вчера вечером Гора намеревался навестить плясунью, — многозначительно подняв брови, пояснил старпом.

— Но не мог же он исчезнуть с корабля? — возмутился капитан.

— Может он и сейчас там спит? — предположил Гасан.

— Я подозреваю, что он…не там спит, — Арджун зло сощурил глаза и заскрежетал зубами так, что желваки заиграли на скулах.

На палубу поднялась Карма, держа в руке кинжал и деревянную ложку, которую она выстругивала.

— Гора к тебе вчера заходил? — строго спросил Арджун.

— Да.

— И? — последовал следующий вопрос.

— Мы подрались, — Карма не очень была настроена на разговор и отвечала односложно.

— И? — настаивал капитан, глядя на нее в упор своими сощуренными дьявольскими глазами.

Остальные пираты стали окружать их, раздираемые любопытством: что же опять происходит, и что натворила эта заноза на сей раз.

— И он свалился за борт, — без обиняков ответила Карма.

Пираты разразились дружным хохотом.

— Гора-то? Свалился? — хохотал Гасан.

— Сам? — Арджуну, похоже, было не до смеха.

— Нет, — ответила Карма. — Я помогла ему.

— Ты?! — Гасан схватился за живот, не в силах произнести больше ни слова.

— Но Гора и ты… — начал Авинаш, посмеиваясь.

— Так вот что это был за всплеск, который я услышал ночью. А как же вы так дрались, что Гасан ничего не видел и не слышал? А?

— Да, я ничего не видел и не слышал, — продолжал смеяться коротышка.

— Глядите, у нее кинжал Горы, — заметил кто-то из толпы.

— Ты скажешь правду или мне придется выпороть тебя? — с ехидцей пригрозил Арджун.

— Он хотел надругаться надо мной, и я его…

— Убила? — закончил Авинаш.

— Да.

— Ты убила Гору, этого великана? — удивился Гасан, перестав, наконец, хохотать.

— Но как же ты его дотащила до… — недоумевал Набиуа.

— Молчать! — закричал Арджун, и его лицо исказилось от ненависти. — Как ты посмела убить моего человека? Что ты о себе возомнила, дрянь! И это ты не убиваешь ни в чем неповинных людей?! — он ударил ее по лицу.

— Но… — пыталась вставить она в свое оправдание.

— Говорю я! Ты много на себя берешь, хотя не стоишь и медной монеты. Знаешь, что я сейчас с тобой сделаю? — зашипел Арджун.

— Что?! — расхрабрилась Карма. — Эта свинья, этот кусок ходячего мяса, решил, что я безропотный ягненок и позволю надругаться над собой? Плевать, что он Гора! Я сумею постоять за себя! Понял, капитан? Я тебе ни какая-нибудь слезоточивая размазня, хоть и женщина!

— Она мне нравится, — заметил Гасан.

— Закрой рот, коротышка! — воинственно бросила ему Карма.

— Ой! — тот прикрыл рот ладошкой и прошептал себе под нос. — Женщина на корабле к беде…

— Убирайся с глаз моих! — крикнул Арджун. — Пошла вон! Пока я не придушил тебя собственными руками…и не отправил на корм акулам!

— Кто меня тронет из вас, последует за Горой, — в свою очередь выпалила Карма.

— Это дрянь еще угрожает?! — удивился Арджун. — Гляди, я тебя предупредил. А теперь — брысь отсюда! — он топнул ногой о палубу.

Девушка развернулась и, протискиваясь сквозь толпу, направилась быстрым шагом на корму. Села на бочку и продолжила дальше выстругивать ложку, которая сейчас все норовила выскочить из ее дрожащих рук.

Пираты молча проводили ее взглядом.

— Капитан, а она нас того…всех не перережет? — кашлянул Мурад.

Арджун презрительно глянул на тощего пирата, смерив его с ног до головы, и ехидно заметил:

— А ты занимайся тем, чем обычно занимаешься, и никто тебя не тронет.

— Так это что, она так и не станет нашей общей любимицей? — недоумевал одноглазый Тамир.

— А ты разве не понял? — вступил в разговор Авинаш. — Она будет только подружкой капитана. А мы рылом не вышли…

Арджун косо посмотрел на помощника.

— Чего смотришь? — тот вызывающе поставил руки в боки. — Ты говорил, что мы все равны, и добыча общая, а теперь к плясунье шастаешь в одиночку. Мы с Горой видели, как ты спускался к этой занозе. И, смею заметить, — обратился Авинаш к присутствующим, — капитан находился там довольно долго. — Скажешь — нет?

— Так ты тоже хочешь ее попробовать? — съязвил Арджун. — Валяй! Попробуй, — отмахнулся он и отошел в сторону. — Мурад, раз Гора кормит рыб, лезь наверх ты.

— Да, капитан, — отозвался костлявый.

На этом инцидент был вроде бы исчерпан. Наступило затишье, продлившееся всего несколько дней. На четвертые сутки вечером, когда Карма, как обычно, развлекала пиратов песнями и танцами, Авинаш, изрядно набравшись тростниковой водки, решил помериться силами с судьбой. Он вышел в центр круга, где царстовала Карма, и стал пытаться схватить плясунью за руку. Она поначалу увертывалась, отшучивалась. Однако, Авинаш разошелся не на шутку.

— Тамир, угомони его, иначе это плохо кончится, — сказал так же хорошо выпивший Арджун.

Тамир поднялся с пола и, зацепив Авинаша за руку, потащил его в сторону. Но в того словно шайтан вселился: он оттолкнул одноглазого и схватил девушку за талию, пытаясь прижать к себе.

— Авинаш, оставь ее! — крикнул капитан и уже поднялся с места, намереваясь вмешаться.

— Не мешай, Арджун, — отмахнулся старпом.

— Не боишься последовать за Горой? — пытался он шутить.

В это время Карма освободилась и отбежала в сторону.

— А ты мне поможешь?

— Ты пьян, — заметил Арджун.

— Верно, также как и ты. Однако это не помешает мне развлечься. Сегодня она будет моей, даже если мне придется прибегнуть к помощи этих олухов, — он махнул рукой в сторону товарищей.

Карма остановилась и прислушалась к их перепалке.

— Авинаш, успокойся! — Арджун подошел к нему и схватил за плечи. — Или мне придется привязать тебя к борту.

— Хм! Если ты — капитан, то тебе все можно? Всегда все лучшее достается тебе! Даже шлюх сначала выбираешь ты. А нам — все, что осталось. Это несправедливо. Это не по закону. Она должна быть нашей! — вопил разбушевавшийся Авинаш.

— Довольно! Из-за бабы ты совсем свихнулся! Хочешь поднять бунт на корабле?

— Не нужно было тащить ее за собой! — съязвил Авинаш.

— Замолчи, или я за себя не ручаюсь, — Арджун схватился за кинжал.

— Ты уже руку поднимаешь на верного Авинаша? И все из-за бабы? Да она мизинца моего не стоит. А ты так трясешься над ней, будто у тебя женщин вовек не бывало. Ты погляди на себя! На кого ты стал похож? Разве капитан может быть у бабы под пятой? Брось ее за борт, чтобы никому не было обидно. Либо общая, либо ничья. Ведь вроде такой был уговор, Арджун?

— Ты перегибаешь палку, — предупредил капитан, начиная трезветь.

— Отдай ее мне, и мы снова будем лучшими друзьями, — Авинаш протянул ему руку.

— Ты явно ищешь погибели. Не от моей руки, так от кинжала женщины.

Карма настороженно слушала их.

— Карма, убирайся к себе! — крикнул Арджун, не глядя на нее. — На этом твои пляски закончены.

Девушка подхватила с полу платок, упавший во время танца, и бегом направилась к себе. Забежав в трюм, она наглухо заперла дверь и заставила ее всем, чем могла: подтянула сундук, подкатила пару бочек для верности и стала ждать, забившись в угол. Но было тихо. Потом послышались приближающиеся шаги, которые затихли у ее двери. Карма затаила дыхание и подвинула к себе поближе внушительный кинжал — наследство от Горы. В дверь торкнулись, но поняли, что та забаррикадирована основательно.

— Подойди к двери, — раздался голос Арджуна.

Карма послушно поднялась и приблизилась.

— Если хочешь остаться живой, не высовывайся на палубу. Увижу, сам скину в море, — закончил он, и шаги стали удаляться.

13

Потянулись дни заточения.

Чаще всех пленница видела Набиуа, который спускал ей еду через верхнюю решетку на палубе. Иногда в трюм спускался и капитан в сопровождении Тамира или Гасана. Они поднимали на палубу солонину, бочонки вина и заодно обследовали днище, опасаясь течи. Пираты не разговаривали с ней, но время от времени поглядывали в ее сторону.

Казалось, все улеглось.

Однажды в трюм спустился Набиуа и сказал, что Карме позволено выходить на палубу, и ее никто не тронет. На вопрос — почему, он ответить отказался. Оказавшись на воле, затворница первым делом подошла к капитану, чтобы прояснить обстановку.

— Почему капитан решил позволить мне подышать воздухом? И как мне стоит оценить эту щедрость?

Стоя на носу судна, Арджун оторвался от наблюдения в подзорную трубу, посмотрел на Карму молча и снова принялся любоваться морским простором. По правому борту за кораблем шло стадо дельфинов, выпрыгивая из воды и пытаясь его обогнать. Синяя прозрачная вода билась о корпус и белоснежной пеной скатывалась с обшивки. Многочисленные брызги алмазами рассыпались по палубе.

— Я не дождусь ответа? — настаивала Карма.

— Все очень просто, — сказал капитан, глянув, наконец, на девушку. — Я решил твою судьбу.

— Вот как? И как же, позволь узнать?

— Чтобы угомонить команду и не приносить тебя в жертву морскому божеству, Карма будет продана в первом же порту, — спокойно объявил он.

— Что?! — изумилась она. — Продана?

— Так будет лучше для всех.

— Я не принадлежу тебе! Я не твоя рабыня! Ты не смеешь так поступать со мной!

— Карма находится на моем корабле. Карма все равно плывет в те края. Но за доброту Арджуна Карма сможет отблагодарить его только так, — спокойно говорил он.

— Мерзкий выродок! Каким же нужно быть жестоким, чтобы так хладнокровно сообщать об этой гнусной подлости? — бросила Карма ему в лицо и, резко развернувшись, направилась к себе.

Да лучше умереть в морской пучине, чем дожидаться такой унизительной участи. Злобные пираты! Они думают только о наживе и получают удовольствие, видя человеческие страдания. Будь проклят этот корабль! Будь проклят Арджун со всеми его извергами!

В проходе между кубриками ей преградил дорогу Авинаш.

— Ну что, козочка? — ухмылялся он.

— Сгинь, антихрист! — оттолкнула его Карма.

Авинаш схватил ее за руку, не давая идти дальше.

— Будь ты проклят, человеческое отродье! — крикнула она и плюнула ему в лицо.

— Ах, ты дрянь! — он ударил ее по лицу и, схватив за горло, прижал к стене. — Мы продадим тебя, как дикого зверя какому-нибудь арабскому купцу, и ты сгинешь в его многочисленном гареме!

Кашляя и задыхаясь, Карма наткнулась рукой на кинжал, висевший у Авинаша на поясе и, прежде чем тот успел заметить это и переключиться с горла ненавистной танцовщицы на клинок, она вонзила его в живот домогателя.

— А теперь подыхай ты как дикий зверь, мерзкая тварь! — процедила сквозь зубы разъяренная пленница и со всей силы пнула завалившегося пирата.

Не успела она сделать и пару шагов, как перед ней в проходе появился Мурад. Увидев окровавленного Авинаша, он достал свою короткую саблю и, крутя ее в руке, стал приближаться к озверевшей Карме.

— Ну, иди сюда, ведьма, — поманил он ее свободной рукой. — Иди, я выпущу тебе кишки.

Сзади появился Гасан.

— Эй, что тут происходит? — начал было он, но увидев на полу мертвого Авинаша, заголосил во всю мощь своих недоразвитых легких. — Капитан! Карма убила Авинаша!

Тут же подскочил Тамир с обнаженным кинжалом, и они стали медленно сходиться, беря Карму в кольцо.

— Не сметь! — закричал Арджун. — Заберите у нее нож и волоките сюда!

Но пираты не слушались.

— Я сказал, уберите ножи! — заревел Арджун. — За нее мы получим хороший барыш, если на ее теле не будет шрамов и побоев!

— К черту золото! — заорал Тамир. — Ее нужно разрубить пополам и кинуть за борт!

— Еще слово, и ты сам отправишься за борт. Взять ее живьем.

И пираты ринулись в атаку. Скрутив ей руки за спиной, они выволокли несчастную на палубу и швырнули к ногам капитана.

Арджун сел на бочку и, схватив ее за волосы, заглянул в ее пышущие гневом глаза.

— За то, что ты не послушала моего совета, ты три дня будешь голодной, но потом мы тебя откормим и все равно продадим. Увести ее!

Карму подхватили под руки, и повели в левый трюм, где томились несчастные моряки с ограбленного корабля. Но девушка отпихнула Тамира и, заскочив на борт, прыгнула с него в море.

— Что ж…Так тому и быть, — вздохнул Арджун, глядя на девушку.

— А как же наши деньги? — заскулил Гасан. — Мы столько натерпелись из-за нее! И все даром?

Не долго думая, Набиуа, метнулся к борту и сиганул следом за Кармой.

— Капитан, что происходит? — недоумевала команда.

А Карма со связанными руками, то погружалась в воду, то, барахтаясь, выбиралась на поверхность.

— Глядите! Акула! — вдруг раздался голос. Геворк показал пальцем вдаль.

— Живо шлюпку на воду! — приказал Арджун.

И вот уже четверо матросов, сидя в лодке, изо всех сил гребли веслами, чтобы первыми добраться до Набиуа, который уже успел подплыть к Карме и разрезать веревку, освободив ей руки.

— Не смей спасать меня, — захлебываясь, еле выговорила девушка.

— Акула! Набиуа, скорей в лодку, — кричали ему со шлюпки.

Он огляделся и тут заметил высокий плавник. Разрезая морскую гладь, тот стремительно приближался.

— Скорей! — он схватил ее за волосы и потащил к лодке. — Я не отдам тебя акуле.

— Акуле? — испугалась она и, моментально забыв о желании утонуть, принялась энергично бить руками по воде, направляясь к кораблю.

Жажда жизни вновь вернулась к ней.

— Скорее! — кричал Тамир. — Она уже близко.

Только Нибиуа помог Карме забраться в шлюпку и уже начал забираться в нее сам, как акула разинула пасть как раз под его ногами. Выдвинувшиеся челюсти сомкнулись и над девственно прекрасным океаном раздался душераздирающий вопль. Прозрачная зелень океана вмиг окрасилась от кровавого фонтана. Багровое пятно быстро расползалось вокруг лодки. От страха и жуткого крика Набиуа Карма потеряла сознание и распласталась на дне лодки, а морские разбойники, вцепившись в эфиопа, стали тянуть его в шлюпку, не давая ему свалиться в воду. Лодка грозила перевернуться. Мурад схватил весло и стал колотить рыбину по плоской морде, в надежде, что та разинет пасть. Но… Откусив Набиуа ногу по колено, гигантская акула ушла в глубину, потом вновь появилась на поверхности, пытаясь протаранить лодку, и стала кружить вокруг нее до тех пор, пока та не подошла к кораблю.

Спасателям сверху кинули веревочные лестницы. Те зацепили шлюпку канатами, а сами полезли на борт по веревкам, оставив в шлюпке окровавленного Набиуа и потерявшую сознание Карму.

Вытащив на палубу женщину и раненного, капитан распорядился отнести Карму в его каюту, а для Набиуа притащить полную кружку тростниковой водки.

— Ты — настоящий морской волк, — Арджун склонился к Набиуа и похлопал его по плечу. — После такого испытания, ты заслуживаешь восхищения.

Захмелевший от водки Набиуа расслабился, лежа на палубе с окровавленным обрубком ноги и тихо постанывал.

— Арджун, — обратился он к капитану, когда тот поднялся с колена, намереваясь отойти от него.

— Да, я слушаю.

— Отдай мне Карму.

— Отдать тебе Карму? — переспросил он. — Что ты будешь с ней делать, Набиуа, ты же евнух?

— Ну и что. Не продавай ее, — прошептал эфиоп.

— Предоставь это мне, — холодно произнес Арджун. — Отнесите его в кубрик, пусть отдыхает.

— А что делать с Авинашем? — поинтересовался Тамир.

— Ты хотел сказать: с тем, что осталось от Авинаша… А как ты думаешь? — строго спросил капитан.

— За борт его, — догадался Тамир. — Пусть акула продолжит трапезу.

Арджун промолчал, поведя бровью, и развернувшись, направился к себе.

* * *

Карма все еще без сознания лежала на постели капитана. Расплетенная коса волнистыми влажными прядками разметалась по пестрому покрывалу. Мокрая одежда облепила тело девушки, и сквозь тонкую материю блузы с юбкой, виднелись ее груди и бедра. Одна рука безвольно лежала на постели, другая покоилась на обнаженном загорелом животе.

Арджун долго любовался ею. Казалось, она безмятежно спит. Он присел на край постели и, склонившись над девушкой, стал разглядывать ее.

Что ей дает силы так сопротивляться? Откуда в ней столько энергии и упорства? Она жаждала жить, хотя и не осознавала этого. Но все ее поступки, все слова говорили об этом. Даже прыжок в океан был не отчаянием, а дерзкой попыткой освободиться любым путем. Как она хороша. Капитан вглядывался в черты Кармы. Выбившийся локон колечком прилип к ее лбу. Небольшой рот был приоткрыт, и розовые пухлые губы влекли к себе. Арджун слегка коснулся их указательным пальцем, провел по их контуру, погладил девушку по щеке, шее, заправил выбившийся локон ей за ухо, тыльной стороной ладони провел по руке, что лежала на животе, и, наклонившись еще ниже, коснулся ее губ своими. Сейчас Карма казалась такой безобидной и кроткой. Он еще раз поцеловал ее в бледную щеку и стал спокойно ждать, когда она придет в себя.

— Как мне сказать тебе, что ты похитила мое сердце? — тихо проговорил Арджун, глядя на беспомощное создание, распластавшееся у него на кровати. — Зачем ты вторглась в мою душу? Она вновь ожила, и теперь ей хочется человеческого тепла. Я влюбился, как юнец, а ведь мне уже тридцать шесть. Я стар, как этот мир. Вся команда чувствует, что ты изменила меня. Я уже не тот хладнокровный и жестокий Арджун, который без сожаления отправлял на тот свет десятки людей, грабил корабли, крал чужих женщин, чтобы, надругавшись над ними, потом без жалости продавать в рабство, — он перестал вглядываться в Карму и устремился взглядом через открытое окно в морскую даль, продолжая сидеть на краю постели. — Мне страшно сказать тебе о своих чувствах. Я нарочно обижаю тебя, бью и мучаю, потому что сам испытываю адские муки. Видя тебя, я не могу позволить себе прикоснуться к тебе, поцеловать тебя, вдохнуть аромат твоих волос, твоего тела…

Карма открыла глаза, но продолжала неподвижно лежать, слушая его откровение.

— … Если бы я только захотел, то взял бы тебя силой в первую же ночь на корабле. Но если бы я себе это позволил, мне бы пришлось делить тебя со всей командой. А я не хочу тебя ни с кем делить. Не хочу, чтобы еще кто-то прикасался к моей девочке. Я не знаю, как мне быть дальше. Я чувствую, что схожу с ума… Эта акула…я так испугался, что она разорвет тебя. Что же мне делать? Что? Если бы ты стала моей, я отдал бы тебе все, чем владею. Все богатства! У тебя были бы служанки, наряды, украшения. Такие, каких нет у Махараджей. Ты купалась бы в роскоши. Но я не могу набраться смелости предложить тебе это, — он развернулся и глянул на нее.

Карма быстро закрыла глаза и зашевелилась, будто начала приходить в сознание. Она глубоко вздохнула и снова открыла глаза. Огляделась.

— Я жива?

— Да, — сухо ответил Арджун, будто и не было страстного признания.

— Где я?

— В моей каюте.

Девушка взглянула на капитана и села на кровати, прижав колени к груди.

— Что ты теперь со мной сделаешь? — печально спросила она.

Арджун молча посмотрел ей в глаза и тяжело вздохнул.

— Неужели твоя душевная рана на столько глубока, что ее не исцелить никаким эликсиром? — спросил он, продолжая сидеть на кровати.

— Нельзя нарастить то, что однажды уже отсекли, — пояснила Карма.

— Но может стоит попробовать оживить?

— Не стоит.

— Карма, прошу…

— Не надо, Арджун, — оборвала она его порыв.

Капитан поднялся с постели и отвернулся, пытаясь погасить нараставшую внутреннюю борьбу. Что-то мучило его. Он сделал пару шагов к окну, потом резко развернулся и рванулся к Карме, навалившись на нее сверху.

— Что ты делаешь со мной! — взволнованно прошептал он хриплым голосом, заглядывая ей в глаза.

Та продолжала молчать.

И тут в порыве страсти Арджун одним молниеносным движением сильных рук разорвал на ней блузку, и, любуясь девичьей грудью, несмело коснулся ее соска языком. Его сердце колотилось с такой силой, что, казалось, этот стук раздавался на всю каюту… Но, увидев в глазах Кармы застывший ужас, глядящий мимо него куда-то в потолок, он закусил губу и вдруг откинулся на постели рядом, также уставившись в потолок.

— Уходи, — наконец выдохнул Арджун. — … Пока я не передумал.

Еще минуту Карма лежала неподвижно, пытаясь разобраться в путавшихся мыслях, в услышанном признании и в том, что произошло сею минуту.

— Благодарю… — тихо проговорила она и, прикрывшись обрывком какой-то материи, служившей капитану чем-то вроде полотенца, не спеша, вышла.

Арджун со злостью ударил рукой по кровати, зажмурился и, стиснув зубы, накрыл лицо рукой.

— Капитан! Слева по борту корабль! — донеслось до него через открытое окно.

Арджун соскочил с кровати и, распахнув двери, выскочил на палубу. Несколькими прыжками он поднялся на капитанский мостик, взял подзорную трубу.

Это был такой же большой бриг, как и «Черный лебедь».

— К бою! — крикнул Арджун.

И на судне снова началась суета. Вскоре корабли поравнялись, обстреливая друг друга из пушек. И тут стало ясно, что «Черный лебедь» зря пошел на сближение.

Попытка захвата этого корабля закончилась неудачей. С большими повреждениями «лебедю» пришлось покинуть поле боя. У неприятеля было численное превосходство. Тем более, что в этой заварухе капитан был тяжело ранен в бок.

Его отнесли в каюту, напоили тростниковой водкой, наложили повязки с мазями и спешно принялись удирать.

— Его рана ужасна? — спросила Карма у Гасана, старого пирата и корабельного лекаря.

— Жить будет, — успокоил он.

— Как он сейчас?

— Спит.

Карма тихонько отворила дверь и вошла внутрь. На столе горела свеча, рядом стояла железная миска с пресной водой, тут же были чистые нарванные куски материи. Арджун лежал на постели; сквозь перевязку проступала кровь.

Карма подошла к нему ближе и, приставив к кровати пустой бочонок, служивший стулом, присела не него.

Какая ирония! Теперь сидела возле него она и всматривалась в спящего. Кто бы подумал, что в этом суровом капитане, предводителе разбойников трепешется столь чувствительное сердце…

За окном сгущались сумерки. И свет от свечи пульсировал золотистым ореолом, отбрасывая корявые тени на стены, сундуки и кровать.

На лбу капитана выступила испарина, и вскоре его охватил жар. Карма взяла миску с водой, намочила в ней салфетку и, хорошо отжав, начала стирать испарину с лица и груди Арджуна.

— Карма, — прошептал он в бреду.

Девушка намочила тряпку снова и, отжав, положила ему на лоб.

— Карма… Карма! — закричал он, зовя ее.

— Я здесь, капитан, — проговорила она, взяв его за руку.

— Акула… Нет! Нет! Карма! Не покидай меня. Я люблю тебя. Я люблю… — закричал он, и, распахнув глаза, обнаружил ее сидящей рядом и держащей его за руку. — Ты? — удивился Арджун.

— Я.

— Зачем ты здесь? Почему сидишь возле меня?

— Ты ранен.

— Разве некому больше позаботиться обо мне? — резко спросил он.

Карма молча поднялась и направилась к выходу.

— Нет… Не уходи, — попросил он, смягчив тон.

Она обернулась.

— Лучше бы меня убили, — посетовал капитан.

— На все божья воля, — ответила девушка.

— Зачем ты вошла в мою жизнь?

— Ты сам позвал меня с собой, — ответила она, присаживаясь на прежнее место.

Арджун задумался.

— Верно. Сам, — он вздохнул. — Да, Карма, ты, наверное, и вправду судьба, ниспосланная мне свыше. Вот только для чего?

— Возможно, Бог хочет, чтобы Арджун вернулся домой к нормальной жизни.

— Хочет Бог? Домой? — усмехнулся он. — У меня нет дома. Весь мой дом — этот корабль под парусами! Но может у меня и мог бы быть свой дом, если бы ты стала его частью…

— У меня своя судьба.

— Ты разрываешь мне сердце, жестокосердная.

— Мне жаль, что Карма стала причиной твоих страданий. Мне действительно очень жаль, ведь Арджун пытается помочь мне, — девушка опустила глаза, теребя в руках край рубахи, в которую переоделась после купания в океане.

— …Поцелуй меня, — вдруг прошептал он.

— Арджун, не искушай меня.

Он усмехнулся.

— Ты боишься?

Карма замолчала и снова опустила глаза.

— Ладно, не искушаю, — сдался капитан, глядя в потолок. — Вот ведь как случилось: встретились двое неприкаянных, потерявших веру в людей, — он горько усмехнулся и задумчиво продолжил. — Эти двое поддерживают друг друга, ободряют, пытаются помочь вновь обрести эту веру, но соединиться и дать счастье другому, став счастливым самому, не хотят.

— Довольно! — Карма резко оборвала его философствование и, поднявшись с бочки, отошла к окну.

Арджун замолчал и, отвернувшись в противоположную сторону, шумно вздохнул.

14

И вот, спустя три месяца с тех пор, как Карма поднялась по трапу этого корабля, вдалеке показалась узкая полоска суши.

Уговоры Арджуна — сойдя на берег, стать его женой — не убедили Карму, и под давлением большинства пиратов капитан решил сдержать данное команде слово — продать искусительницу в первом же порту.

Шлюпка с Арджуном, Кармой, одетой в мужское платье, и тремя моряками отделилась от корабля и направилась к берегу. Вскоре показалась желтая полоска песка и пышная, сочная зелень прибрежной растительности. Подходы к берегу были неровными, так что матросам приходилось время от времени высаживаться на отмели и протягивать лодку до следующего атолла.

Вытащив шлюпку на берег и спрятав ее в густых кустах, пираты стали пробираться через пальмовый лес на дорогу, протоптанную людьми и слонами.

Ночь им пришлось заночевать у костра в джунглях.

На другой день они прибыли в город и остановились в одном из гостиных дворов купеческого ряда.

В чайне Арджун ближе подсел к Карме и последний раз попытался что-то сдвинуть в их отношениях.

— Карма, тебе стоит только дать свое согласие, и я брошу все, останусь с тобой. Тогда я никому тебя не отдам. Уйдем сейчас! Затеряемся, растворимся в джунглях, поселимся в какой-нибудь деревне или даже останемся в этом городе. Прошу тебя, не молчи.

Карма подняла на него свои печальные глаза.

— Признаюсь, ты победила. Отныне я твой раб. Только скажи, только дай мне надежду…

— Арджун уже не раз обещал Карме защиту, покровительство, но его слова оставались только словами. Разве он сам верит в то, в чем клянется? Нет, капитан, я не хочу остаток жизни провести в побоях, унижении и пьяном угаре, — спокойно ответила девушка.

— Ну что ж. Будь по-твоему. Завтра утром ты будешь плясать на городской площади, местные зеваки станут разглядывать тебя и тот, кто мне больше всех заплатит, и будет твой хозяин. — Арджун досадливо стукнул кулаком по низкому столику и, поднявшись с ковра, удалился. Ему вслед посмотрели удивленные посетители, живо отреагировав на столь шумное поведение.

Карма совсем опустила голову на грудь, пряча от любопытных свои слезы. Как она устала бороться со своей судьбой, и как хочется ей тепла и покоя. Вот она в Индии. Но чуда не произошло. Никто не встретил ее с распростертыми объятиями и счастливым блеском в глазах. Что принесет ей завтрашний день? Каким он будет? Кого она встретит? Как тягостно было на душе. Тягостно и пусто. В том месте, где у людей трепещется сердце, она почувствовала холодный, резкий и колючий страх. Вдруг завтра ее ждет то же, что и в Османии? Отличаются ли нравы людей Индии от османских порядков и обычаев? Почему она чувствует тоску и безысходность? Почему вкрались ей в душу безразличие и отрешенность? Она достигла цели, к которой так рвалась, преодолевая все трудности и препятствия. Она дошла. И что теперь? Что?

* * *

Утром ее заставили переодеться в богатую и изысканную одежду индийской принцессы, накинули на голову прозрачное покрывало и повели на городскую площадь, на которой свободные факиры и танцовщики развлекали публику, успевавшую между торгом, поглазеть на фокусы.

Остановившись у фонтана, Арджун сдернул с головы Кармы покрывало и поднял ее на парапет.

— А теперь пляши и пой. Давай музыку, Мурад. Карма, пой так, чтобы ты попала в богатый дом и хорошие руки. Пой.

Глядя в печальные глаза Арджуна, Карма сглотнула подступивший к горлу комок. Тамир, Мурад и Гасан коснулись музыкальных инструментов, и полилась мелодия.

— Пляши, раз это твоя судьба. Пляши, Карма.

И Карма начала танцевать.

Постепенно их стали обступать люди.

— А петь она умеет? — спросил кто-то из толпы.

— Умеет. Карма, пой, — приказал Арджун. — Пой!

Между рядами прохаживался Равинанда, переодетый простым купцом.

— Она продается что ли? — послышалось из толпы.

— Да, — твердо сказал Арджун. — Пой, говорю тебе!

По щекам девушки поползли слезы, и она запела:

Я знаю, что нас ожидает,

И тороплюсь с тобой побыть.

Тогда пусть нечто наступает.

Там будет видно, как нам жить.

Пускай сольются воедино

Земля и небо, тьма и свет,

Я ни за что не променяю

Единство наших душ. О, нет!

Пусть даже посулят мне вечность.

В ней без тебя тоска и мрак.

Мне не нужна звезда иная,

Я счастлива с тобой и так.

— Сколько ты хочешь за нее? — спросил подошедший купец.

— Две тысячи, — ответил капитан.

— Две тысячи?! — переспросил Тамир и подошел к Арджуну. — Да ее никто не возьмет за эти деньги!

— Три тысячи! — крикнул Арджун.

— Ты сошел с ума! — недоумевал Тамир.

— Четыре тысячи! — снова крикнул Арджун.

Пробираясь сквозь толпу, к ним направился Равинада.

IV часть

Освобождение

Я не смерти боюсь. Ради Бога!

Уж поверьте: мне смерть не трудна.

Я боюсь совершенно иного:

Я исчезнуть боюсь без следа.

1

— Вот так я попала в Индию, — вздохнула Карма и замолчала.

— А дальше? — спросил Нури.

— Дальше? Дальше раджа уже все знает от Махараджи.

— А что произошло с принцем, сыном Равинанды?

— Я искренне скорблю о трагической кончине этого доброго и чистого юноши. Мы были с ним как брат с сестрой. Он один понимал меня. Был очень любознательным и чутким. Мне очень, очень жаль его. Но моей вины в его гибели нет. Он оступился и сорвался со скалы у меня на глазах. Мы планировали посидеть, помедитировать на вершине…

— Я верю тебе. А о чем вы говорили, перед тем, как глаза принца навсегда закрылись?

— Я никогда не подозревала, что в его сердце живет любовь ко мне. Он никогда не давал и повода думать о его чувствах. Поэтому с ним было легко. Я не боялась его. Но перед смертью он сказал, что давно и безответно любит меня. Чтобы не потерять нашу дружбу, принц таил свое чувство глубоко в сердце, боясь причинить мне боль. Он сказал… — Карма стерла с глаз слезы, — что свою любовь унесет с собой на небо, и оттуда будет охранять меня. Он пожелал мне найти в жизни счастье. Сказал, что люди не виноваты в том, что теряют голову. Просто их привлекает все прекрасное, таинственное и необычное, и за это их нужно простить… После я убежала в джунгли. Не помню, сколько там находилась, но смерти я не страшилась. Вот только душа не находила места. Я устала терять близких мне людей. Вот и все… — Карма закончила свой грустный рассказ и взглянула на ночного гостя. Он был печален и молчалив.

— О, раджа, я повергла достойного господина в уныние своим рассказом.

— Нет, Карма, просто я потрясен.

— Уже светает… — задумчиво проговорила она, глядя в окно.

— Я пойду. За такую долгую ночь Карма устала, да и Махараджа станет беспокоиться обо мне.

Нури поднялся с ковра и направился к выходу.

— Раджа еще посетит Карму?

— Если она позволит.

Девушка в ответ улыбнулась.

— Благодарю тебя, раджа, что ты выслушал Карму. Душа несчастной почувствовала облегчение.

— На долю бедняжки выпало слишком много. Может ли раджа что-нибудь сделать для Кармы, чтобы она ожила и стала такой, как прежде?

Девушка задумалась на мгновенье и взглянула на молодого мужчину, внимательно смотревшего на нее. В глазах Кармы блеснули искорки надежды.

— Забери меня с собой, господин, — она поднялась с ложа и направилась к Нури.

— Я сомневаюсь, что Равиананда так просто отдаст тебя.

Карма опустилась перед ним на колени.

— Тогда купи, — взмолилась она.

— Попробую, — он поднял ее за плечи и покровительственно приобнял. Девушка положила голову на его плечо и затихла.

— Радже пора покинуть Карму, — Нури погладил ее по голове и вздохнул.

— Да, господин, — она распахнула двери, и ночной гость ушел.

Что же сейчас произошло? Что случилось с ней? Куда девалась гордость и отстраненность от всего на свете? Это заслуга Нури или она сама так изменилась, устав от одиночества в бурлящем людском океане? Неужели она взрослеет и начинает смотреть на мир прозаично, принимая все окружающее таким, какое оно есть на самом деле? Неужели Карма больше не ждет чуда? Неужели она растаяла от того, что кто-то просто выслушал ее? Карма интересна радже?

В голове вертелись вопросы, сомнения, надежды; вновь ожили мечты. Ее сердце снова учащенно забилось. Значит жизнь еще не закончилась в стенах великолепного дворца Махараджи, и в ней еще остались какие-то желания и стремления? Может этот Нури и есть ее судьба, к которому она стремилась, преодолевая все злоключения на свете? Или это обман, рожденный ее тоской и одиночеством?

Карма закрыла за раджой дверь и направилась к окну, через которое, раздувая легкий тюль, в покои проникал прохладный ветерок. Показались первые робкие лучи солнца. Забрезжил рассвет. Яркий, красивый. Что принесет ей новый день? Может в ее судьбе начинается новая веха? Может быть.

Карма продолжала стоять у окна.

* * *

Рано утром Равинанда сам разбудил слугу и приказал немедля разыскать раджу, убедиться, что с тем все в порядке, и узнать, чем занята танцовщица. Слуга, потирая глаза, чтобы отойти от глубокого сна, живо подскочил с кушетки, стоявшей в неглубокой нише за ковром, и бегом направился исполнять поручение. Махараджа в глубокой задумчивости побрел из одной залы в другую, а оттуда вышел на балкон.

Солнце уже отделилось от кромки океана и теперь медленно забиралось на свое обычное место на небосклоне. Океан будто спал. Вода была тихая и прозрачная. Где-то в садах попискивали птицы. Все покрывала туманная дымка. Во дворце снизу поднимался цветочный аромат, исходящий от клумб и террас. На лепестках роз поблескивали росинки.

Равинанда спустился по широкой каменной лестнице и не спеша направился в сад. На душе было тревожно, сердце неприятно колотилось в груди, и он ни о чем кроме Нури не мог думать. Этот упрямый мальчишка не послушал его, не поверил старому другу и все равно отправился к Карме. А теперь у старика щемит сердце от мысли, что он потерял последнего родного человека. Как все ж таки самоуверенна молодежь. Не берет на веру слова старших и умудренных жизнью, укорачивая тем самым их земные дни.

Старый Махараджа сорвал с большого раскидистого куста крупный алый цветок и, поднеся его к носу, чтобы лучше ощутить аромат, побрел к берегу через еще спящий сад.

Почему он не отговорил Нури? Почему? А лучшим выходом было бы — запереть куда-нибудь Карму, покуда раджа не отбудет назад с караваном. Как он сплоховал, как необдуманно легковерен оказался. А теперь вот из-за своей же нерасторопности надрывает себе сердце печальными думами об участи романтика Нури.

Возле самого берега Махараджа заметил раджу, сидящего на мраморной скамье и смотрящего на море. На сердце у старика сразу полегчало. Он глубоко вздохнул и, улыбнувшись, поспешил приблизиться, чтобы узнать, что раджа делал в покоях Кармы так долго, и был ли он действительно у нее, а не где-то еще?

— Я рад видеть раджу снова. Полагаю, он в здравии? — Равинанда дотронулся до его плеча. — Это согревает душу старику.

Тот оглянулся, и на его лице появилась улыбка.

— Рано же поднялся этот старик, — заметил молодой человек.

— Всю ночь я не сомкнул глаз, ведь раджа все же был у Кармы, — с укоризной сказал Махараджа и присел на скамью рядом.

— Мы беседовали, — поспешил успокоить его Нури.

— Всю ночь?

— Да.

— И о чем же, позволь спросить?

— О ее жизни, о путешествиях.

— Раджа поведает об этом?

— Конечно, но прежде мне хочется переложить эту историю в стихах.

— Она настолько потрясла моего гостя?

— Да, достойнейший, потрясла, — он вздохнул. — Карма несчастна…

— Но здесь у нее есть все! — поразился Равинанда. — Она — одна из немногих — имеет возможность свободно передвигаться по дворцу. В ее распоряжении есть украшения, ткани, музыкальные инструменты и редкие книги. При ней даже служанка имеется…

Нури неопределенно пожал плечами и снова глянул вдаль.

— Это Карма сказала радже, что несчастна?

— Нет. Раджа сам это понял.

— Не думает ли мой дорогой гость, что этой простой плясунье мы уделяем слишком много наших мыслей и слов, а? — заглянул Равинанда в задумчивые глаза Нури.

— Возможно, — согласился тот.

Может и вправду уж слишком много он думает об этой чужестранке? Но ее глаза так загадочно сверкают синевой. Какой прекрасной кажется Карма. А ее поистине поразительная верность погибшему другу обыкновенно заслуживает почтения. Ведь никто не принуждал ее к этому, и в обычаи той страны, как выяснилось, не входит подобное поведение. Однако, ее любовь, возможно, настолько была сильна, что вместе с любимым погибло и это чувство. Тогда почему Карма так оживилась, как только у нее забрезжила надежда на то, что раджа заберет ее с собой? Похоже, что чужестранка не против того, чтобы остаться с Нури, раз она сама заговорила об этом…

— О чем думает мой молодой друг? — прервал его размышления Равинанда, поняв, что их молчание затянулось.

— Скоро раджа отправится в обратный путь. Надо бы встретиться со своими вельможами и уж начать готовить караван, — быстро нашелся Нури, что ответить.

— Неугомонный путешественник и пылкий поэт, позволь подарить тебе арабского скакуна. Сам я уже не в состоянии наслаждаться его резвостью и стремительностью.

— Щедрый дар. Благодарю. Тогда позволь и мне ответно сделать Махарадже подарок.

— Нури, — посмеиваясь, тот погрозил ему пальцем, — учти, что Равинанда уже стар.

— Что ж, быть посему. Тогда что бы предпочел убеленный сединами великодушный Равинанда: дамаский клинок или увесистую книгу стихов заморского поэта Хайяма?

Махараджа задумался. Увидев это, Нури от души рассмеялся.

— Не так уж и стар Равинанда, раз хорошее оружие еще привлекает его, заставляя становиться перед дилеммой. Раз так, дарю Махарадже и то и другое. Пусть его пытливый ум остается таким же острым, блестящим и, как всегда… мудрым.

— Такие слова и вправду заставляют человека становиться лучше, дорогой Нури, — совсем повеселел Равинанда. От его ночной бессонницы и тревоги не осталось и следа.

А в это время Карма, примостившись на собственном ложе, сладко спала, улыбаясь чему-то во сне. В ее покои тихо вошла Маланга и, подойдя к спящей, осторожно присела на край постели. Негритянка заглянула в лицо девушки и, поймав ее очередную блаженную улыбку, поняла, что с подопечной произошло то, о чем вчера она ей пророчила. Женщина заботливо погладила Карму по русой голове и также тихо удалилась, случайно заметив на столике у самого выхода две пустые чаши. Догадавшись, она загадочно улыбнулась и прикрыла за собой двери.

* * *

— О чем все же говорил раджа с Кармой? — допытывался Махараджа за обедом.

— Мы снова займем наши мысли этой плясуньей? Может почтенному и мудрому Равинанде продать чужестранку, чтобы предоставить собственным мыслям свободно парить к многочисленным мирам Брахмы? — предложил Нури со своим тайным умыслом.

— Продать?! — изумился старый Махараджа.

Так вот чего добивается Нури. Раджа задумал прибрать к рукам эту жемчужину.

— Нет, Карма больше никогда не будет продана, — заявил он.

— Так стало быть Равинанда снова женится? — попытался догадаться Нури.

На что Махараджа осуждающе глянул на него.

— Нет? Тогда к чему такая категоричность и горячность слетает с уст почтенного правителя?

— Не все продается, дорогой друг, — подчеркнуто вежливо заметил Равинанда. — Не все. Тем более эта пташка досталась мне очень дорого, — печально добавил он. — И никакие сокровища мира не возместят мне потерю единственного сына…Но Махарадже приятно, что раджа проникся трепетным чувством к бедной девочке и оказался достойным и благочестивым человеком. Это делает ему честь. Махараджа оценил подобное отношение. И Карма, похоже, такого же мнения, раз Нури жив. Но пусть раджа предоставит старику самому заботиться о чужестранке, как ему этого хочется. — Равинанда учтиво дотронулся до руки гостя.

— Махараджа прав. Извини, достопочтенный, если мои слова невольно задели твои чувства. И вправду от ее красоты можно потерять не только разум…

Добродушное лицо Махараджи озарилось улыбкой, тем самым давая понять, что деловой разговор окончен, и теперь можно расслабиться.

— Я не сержусь на Нури. Ведь раджа мне как сын. И Равинанда помнит его еще младенцем, которого не раз держал на руках. Так может уважаемый и дорогой гость захочет снова отправиться на охоту? — пытался Равинанда смягчить свои резкие слова. — А пойманные звери разнообразят зверинец молодого раджи, в знак нашей многолетней дружбы?

Нури улыбнулся одними губами, так как глаза были не в состоянии воспринимать что-то еще, кроме воспоминания о ночной рассказчице.

Вечером после охоты, как обычно, в садах звучала музыка, и Карма плясала свои призывные танцы. На сей раз Нури взирал на нее печальными глазами, стараясь ничем не выдать перед хозяином дворца своего разочарования. Однако Карма заметила эту печаль, сразу заподозрив неладное.

— Позволь, достопочтенный Махараджа, покинуть сейчас великолепное празднество: охота нынче утомила меня.

— Раджа удалится, не досмотрев танец Кармы?

— Я надеюсь, что Равинанда великодушно позволит своему гостю отлучиться, а сам насладится мастерством такой красавицы до конца.

— О, да, молодой друг, старик забыл, что раджа готовится в путь. Желаю достойно отдохнуть, Нури.

— Благодарю. Спокойной ночи.

— Спокойно ночи, — отозвался Равинанда.

Карма недоуменно посмотрела вслед удаляющемуся Нури, и ее сердце сжалось от тревоги.

* * *

На утро она отослала верную Малангу к Нури с просьбой увидеться с ним в саду.

— Почему раджа так печален? — дотронулась Карма до его плеча.

Нури обернулся. Девушка обошла скамью и присела на мраморную ступеньку рядом.

— Скоро в обратный путь, — задумчиво проговорил Нури.

— А как же Карма? — застыла она в ожидании.

— Карме придется остаться здесь, — глянул он на девушку сверху.

— Махараджа отказался отдать меня радже?

— Да.

Карма сразу притихла и, отвернувшись, поникла головой.

— Я больше не могу оставаться здесь, господин, — проговорила она. — Во мне только-только забрезжил огонек надежды.

— Но увезти Карму тайком раджа не посмеет.

— Тогда я убегу, — резко повернувшись к Нури, выпалила девушка.

— Убеги, — твердо сказал он, глядя на нее немигающими глазами.

— Но… но ведь так и будет, — предупредила она.

— Я знаю.

— О, Нури! — Карма в порыве прижалась щекой к его коленям. — Я столько прошла, что путешествие к тебе покажется Карме короткой прогулкой.

Нури положил ладонь ей на голову, пытаясь заглянуть ей через глаза в самую ее сущность.

— Разлука будет недолгой, — обещала она.

— Я буду ждать Карму. Вот, возьми это кольцо, — он протянул ей снятое с руки украшение. — По нему я узнаю тебя.

Карма подняла на него свои голубые топазы:

Как долго я тебя искала.

Как громко я тебя звала.

И вот, когда мечтать устала,

Ты вдруг возник средь бела дня.

Узнала. Я тебя узнала!

Глазами говорю, шепчу.

Мне кажется, что сон я вижу,

И просыпаться не хочу.

Неужто встретились случайно?

А завтра расставанье? Нет!

Я не хочу назад, в реальность,

Тебя в которой рядом нет.

— Красивые слова, — заметил Нури. — Но я не смогу сделать Карму своей супругой.

— Я знаю.

Нури спустился со скамейки и, присев рядом с девушкой, прижал ее к себе. Она мечтательно прикрыла глаза и, кажется, даже перестала дышать.

Как мало нужно человеку для счастья! Вот так прижаться в понимающему, чуткому существу, готовому помочь при первом твоем зове, и весь мир превращается в рай. Когда ты не одинок, тогда все лишения и трудности переносятся легче. Даже грядущая разлука не так страшит.

Еще недавно кроме кинжала у Кармы больше не было покровителей. Теперь же она чувствовала себя в большей безопасности, хотя все еще находилась во власти Равинанды.

— О чем думает раджа, глядя на море? — вдруг спросила Карма.

Нури улыбнулся.

— Может в следующей жизни мне посчастливится родиться дельфином, и Нури сможет рассекать бескрайний океан, наслаждаясь свободой и глубиной прозрачного и таинственного мира, — задумчиво проговорил он.

— А разве сейчас раджа не свободен? — удивилась Карма.

— Я исколесил бескрайние пустыни, обошел много прекрасных и древних городов, повстречался с мудрыми людьми, но все это — суша, а меня влечет океан. Я даже начинаю завидовать морскому разбойнику Арджуну, который может хоть всю жизнь плавать на своем «Черном лебеде» и любоваться синевой океана и небесными светилами.

— Но раджа тоже может построить корабль и путешествовать не на верблюде, а под парусом.

— Да, — печально согласился Нури, — но для этого нужно бросить все и отдаться морю, которого нет в моем княжестве, — закончил он и глянул на Карму.

Из-за ветвей пышного кустарника за ними наблюдал Равинанда. Увидев их из окна своего дворца, он решил подойти ближе, намереваясь что-нибудь услышать из их беседы.

— А где бывал раджа? — спросила Карма.

— В Багдаде, Дамаске, в тех краях, которые прежде назывались Вавилоном. Доходил до реки Ганги, поднимался к буддистским монахам в их горные обители. Путешествовал по Индии, видел множество удивительных ашрамов. А вот теперь… — он вдруг погрустнел.

— Что теперь? — насторожилась Карма.

— Недавно умер отец, и теперь мои путешествия прекратятся. Раджа станет правителем, и ему будет не до подобных развлечений. Чтобы поддерживать мир в княжестве, заботиться о своем народе и предотвращать набеги соседей, радже придется не покидать надолго свои владения.

— Карма понимает раджу. Такова доля правителей. Они принадлежат себе только до тех пор, пока на них не обрушивается бремя власти, — задумчиво согласилась девушка, памятуя свою жизнь при дворе отца, князя Василия.

— Да. Но как бы Нури хотел быть просто бродягой, предоставленным только самому себе и Благословенному Брахме.

— Когда-нибудь так и случится, — ободрила его Карма.

— Для этого мне нужно поставить вместо себя наследника.

— Будет и наследник, — улыбнулась она.

Нури внимательно взглянул на нее и ответил улыбкой.

— Да будет так, как говорит Карма! — согласился он.

— А Карма знает все. На то она и судьба.

Раджа погладил девушку по щеке и поцеловал в лоб. Равинанда при этом глубоко вздохнул, стоя за кустом, и не спеша, побрел обратно во дворец.

2

Городской базар был в разгаре. Он шумел, бурлил и копошился. Нури со своими вельможными купцами пробирался сквозь толпы народа к чайне, чтобы в относительной тишине переговорить о предстоящем караванном пути. Они примостились в уголке, подальше от выхода и заказали зеленый чай.

— Через два дня отправимся домой. Все готово? — спросил Нури.

— Да, раджа, — отозвался Мухтар, отпивая дымящийся чай.

— И каков получился караван?

— Около сотни верблюдов, тридцать лошадей и два слона, — ответил Мукеш Ананда.

— Два слона? — удивился Нури. — Зачем нам еще слоны?

— Слонята, — уточнил Мукеш. — Это подарок местных купцов двору его Величества раджи Нурилала, — и он сделал легкий поклон головой.

— М, вот оно что, — улыбнулась Нури, поведя бровью. — Надеюсь, больше никаких живых подарков мы не везем?

— Как же? А тигры и леопарды, пойманные достопочтенным господином на охоте?

— Ах, да…Я и забыл, — сморщился раджа. Еще бы он не забыл, ведь все мысли были заняты танцовщицей. Ах, Карма! Чем сейчас она занята? Собирается ли тоже в путь?

Карма плавала в бирюзовой воде бассейна, Маланга лежала на коврике рядом с водоемом и, как обычно, рассказывала ей легенды своего народа, который поклонялся луне, солнцу и звездам.

— Маланга, — перебила ее девушка. — Я слышала, что говорили мне Боги.

— Да?

— Они зовут меня, — лицо девушки озарилось загадочной улыбкой. — И скоро Карма навсегда покинет блестящий дворец Махараджи.

— Карма покинет верную Малангу? — печально спросила негритянка.

Девушка подплыла к ней, высунулась по пояс из воды и, облокотившись о каменный выступ, коснулась ее руки.

— Но Карма никогда не забудет доброты и ласковых рук этой мудрой женщины, что любила чужестранку как дочь.

— И когда же моя девочка отправится в путь?

— Скоро, Маланга, — задумчиво проговорила она и, оттолкнувшись от бирюзового края бассейна, снова погрузилась в теплую, прозрачную воду. — Очень скоро.

* * *

Равинанда обходил со смотрителем свой зверинец и, нанизывая на заостренную палку куски сырой оленины, скидывал их в вольеры леопардам, тиграм и крокодилам.

— Махараджа звал Говинду? — в поклоне спросил сильно загоревший пожилой слуга в чалме и дхоти.

Равинанда глянул на него мимоходом и продолжил свое занятие.

— Да, Говинда. Ты знаешь моего гостя?

— Молодого раджу Нурилала? Да, ваше Величество, — снова поклонился слуга.

— Завтра на рассвете он со своим караваном покинет наш гостеприимный город.

— Да, Повелитель.

— А Говинда будет следить за Кармой, покуда раджа не отбудет, а ночью запрет ее двери, чтобы танцовщица случайно не улизнула следом за гостем Махараджи. К чему я клоню, понял?

— О, да, Великий Махараджа!

— Теперь ступай, — он сделал небрежный жест унизанной кольцами рукой в сторону Говинды и, нацепив на палку очередной кусок мяса, просунул его между металлическими прутьями в клетку пантеры.

Сложив ладони и низко поклонившись, пожилой слуга удалился.

Вечером, когда щедрый Равинанда устроил в своих садах прощальный ужин для молодого друга, пригласив на празднество многочисленных артистов, факиров и поэтов, Карма последний раз танцевала для Махараджи и его гостей: раджи Нурилала и именитых купцов.

Поначалу раджу все забавляло, он был весел и с удовольствием ел угощения и пил вино, но к концу празднества на его лицо спустилась печаль. Заметив это, Карма подошла к гостям ближе и, обращаясь непосредственно к молодому гостю, запела:

Я сравню тебя с ивой задумчивой,

Что стоит наклонясь у воды,

Чутким деревом, трепетным, ласковым

И таинственным….Нет здесь беды,

Что душа моя тянется к светлому,

Ищет повода встречи с тобой.

И в молчанье есть прелесть общения,

И во взгляде — священный покой.

Не печалься о людях страдающих:

Их слезами тебе не спасти.

Только светом своим осчастливишь их

И поможешь себя обрести.

Нури улыбнулся, глянув в голубые, распахнутые глаза чужестранки и, отведя взгляд, задумался. Махараджа внимательно посмотрел на раджу, потом, — на Карму. Заметив это, та соскочила и, присоединившись к другим артистам, закружилась в веселом танце.

На рассвете караван вышел за ворота города и, не спеша двинулся в путь. Отъехав на приличное расстояние, Нури обернулся. Город был окутан розовой дымкой. Показавшееся солнце протягивало к нему золотистые лучи. Раджа чувствовал, что его душа навсегда остается здесь. Он, не переставая, думал о Карме: ее судьбе, ее песнях, перед глазами возникал ее светлый прозрачный образ. В ушах все еще звучал ее голос, а нос помнил запах ее волос. Похоже, Раджа потерял в этом городе свой покой. Как удивительно! Он прошел столько стран, повидал стольких людей, любовался красавицами великолепного Востока, но не уберег своего сердца от любовной стрелы на родной земле. Ах, Карма! Раджа будет ждать с нетерпением новой встречи с ней. Он станет считать дни, ожидая ее появления в своем дворце. Нури готов ждать ее вечно.

Карма тоже уже не спала и, сидя у окна, наблюдала рассвет, мысленно уносясь к человеку, ставшему ей очень близким.

— Я приду к тебе, Нури, — зашептала она в туманную дымку. — Меня не страшит будущее. Я знаю, ты будешь рядом. С мыслями о тебе, я начну свое новое путешествие. Мысли о тебе станут верным щитом мне, крыльями, что перенесут твою Карму через джунгли, реки и пустыни. Я найду тебя, счастье мое. Я найду тебя! Найду…

3

Шло время. Гнев Равинанды поутих; поиски пропавшей танцовщицы ни к чему не привели. Карму не нашли ни в городе, ни в караване Нури, ни в ближайших деревнях крестьян. Махараджа затаил обиду на молодого раджу и потому никаких гостей больше не привечал, пригрозив войной всякому, у кого обнаружится бежавшая чужестранка.

Вскоре этот слух дошел и до Нури, опечалив молодого правителя. Теперь, думал он, если Карма объявится в его дворце, придется ее скрывать от посторонних глаз.

Однажды утром, во время совещания раджи с визирями, в царские покои с поклоном вошел слуга и что-то зашептал на ухо Первому визирю. Нури увидел это и прекратил беседу, подняв руку.

— Мы слушаем тебя, Махараджа, — прервался министр и в ожидании глянул на Нури.

— Сначала мы выслушаем Первого визиря, только что получившего какое-то весьма важное известие, с которым сюда вошел его секретарь.

— Мой Повелитель, — с поклоном начал седовласый Первый визирь. — Прибыл из восточного княжества сосед, Махараджа Дегабар Синх и любезно просит аудиенции у нашего Махараджи Нурилала.

— С какой целью прибыл тот, кого считал врагом мой отец?

— Ваше Величество, гость говорит о заключении мира между княжествами.

— Просто мира? — удивился Нури и подозрительно сдвинул брови.

— Что прикажете ответить ему, господин? — спросил Первый визирь.

— Дегабар Синх сам прибыл сюда? — спросил Нури, сощурив глаза.

— Да, Повелитель, — поклонился старик.

— Продолжим наши дела позже, — быстро проговорил раджа и, поднявшись с кресла, спустился с возвышения в залу. Слуги распахнули резные двери, и Нури прошествовал навстречу неожиданному гостю.

— Приветствую тебя, Махараджа, — учтиво склонив голову, поприветствовал Дегабар Синх молодого правителя.

— Удивлен, не скрываю, — ответил Нури. — Прошу, присаживайся почтеннейший, — он жестом пригласил гостя присесть на скамью. — Помнится, между нашими княжествами были совершенно определенные взаимоотношения.

— Да, много лет мы враждовали с прежним Махараджей. А до этого враждовали наши предки. Не кажется ли молодому Нурилалу, что пора сменить такую традицию на более благородный союз?

— Я слушаю тебя, достопочтенный Махараджа.

— Дегабар Синх не прислал министров, а прибыл сюда сам, чтобы поговорить на равных о заключении мира и добрососедстве между большими и сильными княжествами. Проливать кровь своего народа в распрях и междоусобицах глупо. Живя в мире и согласии, мы станет только процветать, преумножая достояние каждого из нас. С Нурилалом никогда не было у меня вражды, и Дегабар Синх надеется, что и впредь наше соседство будет добрым, а отношения — дружественными. Если же кому-то из нас будет грозить стихийное бедствие или натиск врагов, сосед придет на помощь и не даст погибнуть другу…

— Дегабар Синх говорит о дружбе? Но разве не он первым начинал предыдущее восстания?

— В этом не моя вина, Махараджа. И даже не вина твоего отца…

— Что же так повлияло на твое отношение к соседям, почтеннейший Дегабар Синх? — сомневался Нури.

— Несчастный старик ждал, когда молодой раджа станет правителем. Я слышал о мудрости и справедливости этого юноши, и в моем сердце теплилась надежда, что благодаря ему наша многострадальная земля забудет о распрях, крови и пожарищах, а мои дочери с хорошим и богатым приданным придут в дома мужей. Всевышний не дал мне сына, но наградил дочерьми, имея в том добрый умысел — объединить соседей в одну большую семью. Я уже стар, Нурилал, и моя душа просит покоя. Но пока на земле моей живет тревога, эта тревога гложет и мое сердце. Подумай, мудрый правитель, что ты только выиграешь от заключения мира. А в знак своих чистых помыслов и добрых намерений Дегабар Синх отдает Махарадже в жены свою среднюю тринадцатилетнюю дочь Лакшми, чтобы сама Богиня Лакшми хранила этот благословенный союз и даровала процветание обеим семьям. Моя дочь приехала со мной, чтобы молодой Махараджа сам мог лицезреть мою красавицу.

— В твоих словах о земле много мудрости, почтенный Дегабар Синх. Мир всегда остается миром. И лучше него может быть только мир.

— Я рад слышать такие речи, — на глаза старика навернулись слезы. — Я не ошибся в новом правителе. Да ниспошлет Всевышний все блага земные и небесные обладателю таких мудрых слов. Твоими устами говорит сам Брахма, справедливейший.

— И твоим дочерям я желаю счастья и процветания…

— Благодарю, милосердный!

— Однако…

Дегабар Синх насторожился, глядя на Нури немигающими покрасневшими глазами.

— Однако что? — переспросил он.

Нури мгновенно вспомнил славянку. Желанней ее у раджи не было никого, и никакая другая женщина ему уже была не нужна. Воспоминания о ее прикосновениях, запахах, шелесте складок ее одежды живо всплыли в его голове, вытесняя все чуждое и незнакомое…

Но что это? Радже вдруг почудился еле уловимый шепот, и перед глазами будто бы повисло прозрачное, живое облако.

— …Будет и наследник, — прошептало улыбчивое облако. — Будет все так, как говорит Карма. А судьба знает все, — протяжно прошелестел ветер, раздувая легкие занавеси по всему залу.

Через мгновенье все снова затихло.

Продолжая улыбаться, Нури глянул на гостя, застывшего в тревожном ожидании.

— Однако что? — повторил Дегабар Синх.

— Однако… мне следовало бы самому прибыть в Атакаву, а не дожидаться- точно болезненному младенцу — визита достопочтенного Дегабар Синха. Но недавнее вступление на престол и навалившиеся дела и заботы напрочь затуманили мои мысли. Нурилал непростительно забыл о прекрасном сокровище Синхов. Благодарю, мудрейший и достопочтенейший Махараджа, за оказанную честь стать твоим зятем. Возвращайся домой со спокойным сердцем и передай дочери, чтобы готовилась к свадьбе, — улыбнулся Нури и, поднявшись с кушетки, учтиво склонил голову, дав понять гостю, что соглашение достигнуто, и аудиенция закончена.

В глазах старика блеснули слезы радости. Он силился что-то произнести, но, похоже, волнение ему препятствовало.

— Обязательно передам, — наконец выговорил он. — Вот. Это гороскоп моей дочери, — Синх протянул Нури свиток и, с достоинством поклонившись, удалился.

К Нури сразу подошел Первый визирь, ожидая распоряжений.

— Возьмите этот гороскоп, — сказал ему раджа. — Сравните с моим и, если найдете их подходящими друг другу, определите благоприятный для свадьбы день.

— Слушаюсь, Повелитель, — поклонился визирь.

— А теперь вернемся к нашим прерванным делам, — твердо сказал молодой Махараджа и энергично пошел обратно в зал заседаний, где его продолжали ждать министры. Первый визирь последовал за ним следом.

4

Дождь хлестал так, словно небеса разверзлись, и оттуда хлынула на землю вся вода мира, показывая человечеству, что и природа может плакать безутешно.

Карма сидела под двухколесной тачкой возле небольшой хибары на краю деревни и, кутаясь в грубую накидку, поджимала под себя ноги, отодвигаясь от приближавшейся лужи, грозящей и вовсе разлиться, возомнив себя океаном. Ливень барабанил по крыльцу, по тачке, шуршал листвой. Крупные капли тонули в лужах и размокшей деревенской пыли, превращая дорогу в непроходимый грязевой поток. На темном беззвездном небе из-за туч иногда выплывала луна, будто дразнила путника.

Карма смотрела на бунтующую природу спокойно, пытаясь под мерный шум задремать. Однако соседняя лужа подбиралась к ней все ближе, покушаясь на ее территорию. Наконец, эта бессердечная жадина отняла у Кармы и последний кусочек суши, на котором та ютилась. Девушка вылезла из-под своего недолговечного укрытия и забралась под прохудившуюся крышу старой хижины. Ну вот, теперь хоть не придется опасаться неминуемого затопления жадной водой. Прислонившись головой к столбу, подпиравшему кровлю, девушка задремала, вздрагивая всякий раз, когда нахальная крупная капля бесцеремонно падала ей на лицо. Так в борьбе с водой, путешественница все же уснула.

Проснулась она от солнечного луча, назойливо светившего ей прямо в глаз. Карма огляделась. Дождь прекратился, видимо, под утро. Она слезла с крыльца и, зевая и разминая затекшие во время сна члены, побрела дальше, шлепая босыми ногами по жидкой грязи, струившейся по дороге, словно торопясь к заутренней.

Вскоре у Кармы появились попутчики. Обросшие и совершенно голые люди с одной лишь набедренной повязкой, прикрывавшей их стыд, шествовали молча и на попутчицу никакого внимания не обращали, будто кругом не было ни души. Хм, раз так, то и Карма сделала вид, словно продолжает свой путь в одиночестве. В конце концов она не выдержала, и любопытство заявило о себе во весь голос.

— Куда держите свой путь, почтенный господин? — обратилась она к одному из немногословных.

— Я не господин. Я странник, аскет, — пробурчал обросший человек.

— Куда держит путь странник? — поправилась в своем вопросе Карма.

— В Катнатаку.

— А что там? — она спрятала под чалму выбившийся локон.

— Затерянный в джунглях древний храм Шивы.

— Благодарю тебя, странник, — коротко поблагодарила девушка, и они снова замолчали. Остальные двое аскетов так и не повернули головы, будто их вообще ничего не волновало.

По пути Карма срубила банановую гроздь и, водрузив ее на плечо, принялась лакомиться спелыми плодами, старясь не отставать от сумрачных попутчиков. Однажды она предложила одному из них пару бананов. Тот косо посмотрел на нее, отвернулся, а потом резко развернулся и выхватил бананы, жадно разрывая шкурку и поглощая его вязкую сердцевину. Карма удивленно распахнула глаза и, сглотнув остатки своего фрукта, настороженно оторвала еще один банан, продолжая трапезу. Наевшись, оставшиеся бананы завернула в платок и завязала его на поясе. Так молча, они дошли до какой-то деревни, стоявшей на берегу неглубокой речушки. Было жарко, и Карма свернула к воде. Напилась, умылась и направилась дальше догонять аскетов. Однако те куда-то исчезли. Поглядев по сторонам, девушка громко вздохнула.

Откуда не возьмись к ней подбежал местный мальчуган и, дернув за край дхоти, начал дразнить.

— Грязный, грязный, — кричал он, показывая на нее пальцем.

— Эй, иди сюда, — позвала его Карма.

— Грязный, грязный, — не унимался парнишка, бегая вокруг.

— Далеко еще до Катнатаки?

Но мальчишка, показав язык, убежал.

— Чего ты хочешь? — раздалось у нее за спиной.

Девушка обернулась. Перед ней стояла старенькая сухонькая женщина с глиняным кувшином и улыбалась беззубым ртом.

— Далеко еще до Катнатаки? — снова поинтересовалась Карма.

— Два дня пути. А разве ты там никогда не был?

— Не был. Благодарю, матушка, — поблагодарила путница и намеревалась продолжить свое странствие, но старушка задержала ее за руку, вглядываясь в ее голубые глаза и рассматривая светлую кожу.

— Ты — Кришна? — вдруг спросила она.

Карма чуть дара речи не лишилась.

— … Нет, — улыбнулась она.

— Меня не проведешь, я стара как мир, — не унималась женщина, прикасаясь к руке девушки. — Ты — Бог, спустившийся к нам с небес. Я узнала тебя, — старушка подняла руки к небу и вдруг плюхнулась перед Кармой на колени, схватив ее за лодыжки и припав к ним губами.

— Что ты делаешь, женщина?! — девушка попыталась поднять ее. — Все хорошо, успокойся!

Тогда старушка схватила Карму за руку и положила ее ладонь себе на голову.

— Благослови меня, Господь, — заплакала несчастная.

Карма улыбнулась, посмотрела по сторонам, опасаясь зрителей, и поцеловала женщину в лоб.

— Будь счастлива, женщина. Господь с тобой.

На лице старушки обозначилась блаженная улыбка. Она распахнула свои выцветшие глаза и, снова опустившись на колени, обмыла Карме ноги из своего кувшина, удалив с них дорожную грязь и пыль. Потом села посреди дороги, сложила у лба ладони и, прикрыв глаза, заголосила мантру.

Видя такой поворот событий, Карма поспешила скрыться в зарослях. Отдалившись от деревни, она снова вышла на дорогу и, облегчено вздохнув, продолжила путь. Ну и дела! Что только не случится по дороге!

Когда начали сгущаться сумерки, путешественница заметила среди деревьев огонек костра. Приблизилась, притаившись за толстым стволом, и осторожно выглянула.

У костра сидели двое взрослых мужчин, пожилая женщина и подросток. Они о чем-то говорили, но Карма сначала не могла разобрать их слов, пока не подошла еще ближе.

— …В этом ашраме уже не одну сотню лет происходят чудеса. Потому паломники из разных княжеств и стекаются сюда. Здесь видели Шиву танцующим, — восторженно говорила седая женщина.

— Но сможет ли излечиться от слепоты мой сын? — один из мужчин взял за плечи подростка.

— И не такие чудеса происходили в этом храме, — отвечала женщина.

— Расскажи нам, Радха, что ты знаешь, — попросил другой мужчина.

— В один из особо засушливых годов, когда за все лето не упало с неба ни единой капли дождя, и то тут, то там стали возникать лесные пожары, один благочестивый и набожный юноша из касты брахманов добровольно покинул свою благополучную деревню и отправился искать этот ашрам, чтобы в медитации обратиться к Господу и вымолить у него дождь для всей провинции. Юноша шел много дней. Он почти ничего не ел и не пил. По пути к нему присоединились еще двое глубоко верующих. Наконец, они отыскали в джунглях благословенный ашрам и принялись неистово молиться. Двое других паломников кричали, бились головой о каменный пол, доводя себя до изнеможения, а этот брахман сидел, скрестив ноги молча и неподвижно, будто каменное изваяние. И тут вдруг откуда не возьмись раздался такой оглушительный гром. Все вокруг засверкало, небо озарилось молниями, поднялся сильный ветер, и на землю обрушился ливень. Когда те двое напрыгались от радости под проливным дождем, вернулись в храм, чтобы поблагодарить Шиву и позвать с собой в обратный путь юношу, то обнаружили, что он превратился в статую, пребывающую в вечном молении перед Всевышним. Сначала они испугались, а потом решили, что это знак Господа. Видимо, Шива оставил этого юношу себе в вечные собеседники, чтобы тот возносил Ему хвалу и тем самым предотвращал засуху в этой провинции. Об этом чуде они рассказали потом другим встречным.

— Эта статуя и сейчас там? — спросил слепой мальчик.

— Да, — ответила женщина. — И он всегда молится о счастье и благополучии всех бедных людей, проживающих свою короткую жизнь в трудах.

— Как бы мне хотелось увидеть того юношу, — вздохнул слепой.

— Если Бог смилуется, увидишь, сынок, — отец погладил мальчика по голове.

Карма вышла из своего укрытия и начала приближаться к людям. От неожиданности они насторожились и стали вглядываться в незнакомца.

— Не бойтесь, я не причиню вам зла, — проговорила Карма, вытягивая перед собой руку, будто останавливая их страх и упреждая невольный порыв.

— Кто ты? — спросил ее отец мальчика.

— Я путник, идущий туда же, куда и вы. Я увидел одинокий огонек и подошел, чтобы обогреться и скоротать ночь до рассвета.

— Говор у тебя необычный. Откуда ты? — спросила Радха.

— Я издалека, — улыбнулась девушка.

— Очень странное у тебя лицо, — заметила женщина. — И глаза…

— Я знаю, — согласилась Карма.

— Ты человек? — спросил слепой мальчик, глядя на пламя.

— Да.

— Расскажи нам что-нибудь интересное, — попросил он. — Вот сейчас Радха рассказала нам о юноше, который спас целую провинцию. А ты знаешь какую-нибудь историю?

— Я знаю историю о Карме, — проговорила она.

— А разве что-нибудь можно знать о судьбе? — изумилась женщина.

— Можно, если эта история о человеке, — ответила девушка.

— Рассказывай же, — заинтересовался подросток и уже предвкушал удовольствие от предстоящей истории, подвигаясь ближе к огню.

И Карма рассказала этим незнакомым людям о своей судьбе, опуская ее самые кровавые моменты…

— Да-а-а, — протяжно вздохнула Радха. — Такой судьбы хватит на несколько судеб. За одну жизнь не каждому удается столько повидать…

— Ты — Карма? — вдруг спросил мальчик, обращаясь к девушке.

— А как ты думаешь?

— Думаю, что ты — Карма, — ответил парнишка.

— Так ты женщина? — изумилась Радха.

— Да. Я нарочно облачилась в мужскую одежду, чтобы не привлекать внимание.

— Ты привлекаешь внимание не одеждой, — заметила Радха.

На что Карма, извиняясь, лишь пожала плечами.

— А зачем ты идешь в ашрам? — спросил другой мужчина.

— Карма ищет свою судьбу и тоже хочет получить знак от Шивы.

— Ну что ж… Если с нами Карма, то думаю, мы доберемся до святого места благополучно, — заметил отец мальчика. — Расскажи, Карма, нам еще что-нибудь.

— Будь по-вашему, — согласилась она. — Ночь впереди длинная, расскажу, что знаю.

5

К следующему вечеру паломники вышли из непроходимых джунглей на открытое плато и сразу предстали перед величественным храмом Шивы. Взору Кармы открылось удивительное зрелище, невиданное нигде прежде.

Это была высоченная обтесанная скала, выдававшаяся огромной глыбой из основной горной породы, поросшей по склонам лианами и папоротником, и облагороженная однажды под ашрам. Возможно, когда-то он находился в черте древнего города, но, спустя века, оказался затерянным среди джунглей, поглотивших и старый город, и близлежащее селение. Архитектура храма была такова, что здесь не наблюдалось ни единого острого угла или прямой линии. Все выпуклости закруглялись, выдавались либо, плавно перетекая, углублялись. Многочисленные статуи и ансамблевые изваяния человеческих фигурок и самого Шивы украшали храм несколькими ярусами. Продольно — рельефный купол грушевидной формы завершал это уникальное сооружение, напоминавшее со стороны огромный кремовый торт, застывший в камне. Непосредственно к храму поднималась крутая узкая лестница в сотню ступеней, вырубленных в скале. На парапете, служившим низкими перилами, выделялись причудливые письмена. Возможно, это были мантры, которые надлежало петь по пути к святилищу или выходя из него. Вокруг ашрама на земле стояли широкие, плоские глиняные чаши, в которых служители, облаченные в шафранового цвета накидки, поддерживали огонь, освещавший паломникам путь к храму. Наверху, возле самого святилища и внутри него также горели масляные светильники.

Попутчики, с которыми Карма пришла сюда, разбрелись по территории ашрама в надежде обрести свое чудо и получить благословение могущественного Шивы. Девушка же, пораженная увиденным, не могла ступить и шага. Завороженная, она продолжала любоваться древним храмом, искусно вырубленным человеческими руками сотни, а может и тысячи лет назад.

Сумерки сгущались. На небо высыпали звезды.

Обследовав окрестности, Карма, наконец, осмелилась подняться в само святилище, обмыв у подножия ноги, как подобало. Внутри было сумрачно и прохладно. Пахло благовониями. В углах дымились светильники, отбрасывая тени на барельефы, мозаику и таинственные углубления в стенах. В одной из ниш огонь осветил сидящую статую глубоко верующего человека, застывшего в медитации. Наверное, это и есть тот самый юноша, о котором вчера ночью рассказывала паломница Радха, подумала Карма и подошла к изваянию ближе. Скрестив ноги, молодой брахман сидел с закрытыми глазами и раскрытыми ладонями, покоившимися на коленях. Разглядев его получше, она отошла к противоположной стене и, подстелив под себя сложенную в несколько слоев грубую накидку, стала принимать такую же позу, как молящийся брахман напротив. Карма вздрогнула от холода. Теперь понятно, почему здесь тихо. Не каждый захочет околеть тут в жаркий тропический день. Но путешественница очень хотела получить ответы на вопросы, которые задавала себе с тех пор, как ощутила в себе сознательную личность. Она желала знать, что ожидает ее в будущем, потому, превозмогая ощущение холода, попыталась расслабиться и войти в контакт с высшей силой, управляющей всем сущим на земле и на небесах.

Постепенно течение времени замедлилось, чувство холода притупилось, и на Карму стали спускаться покой и безмятежность.

Она вспомнила отца, детство, знакомство с Берджу, счастливые дни в отчем доме, потом крах юношеским надеждам, скитания, встречи с разными людьми, чужие города, страны, странные обычаи, океан, акулу, великолепный дворец Равинанды и, наконец, Нури. Счастье было так близко, но почему — то Карма не чувствовала радости.

Как в этой жизни все замысловато.

Уж столько выпало на долю на мою.

Неужто, я так в чем-то виновата,

Что счастья обрести доселе не могу?

— зашептала девушка на родном русском языке.

— Господи Милосердный, сжалься над своей рабой. Больше некому пожалеть ее окромя Тебя, Заступник. Позволь, Господи, найти мне свое счастье. Позволь обрести покой и успокоить душу. Я не стану более противиться воле Твоей, Знающий, Всевидящий, Милосердный Господь. Отныне я всецело предаю себя в Твои руки и под Твое благостное покровительство, безропотно исполню волю Твою. Спаси и сохрани мя, Господи. Да святится имя Твое! Да пребудет царствие Твое на земле аки на небесах! Аминь.

В обитель откуда-то проник свежий ветер, и пламя светильников заколыхалось. Новый порыв ветра ворвался внутрь святилища, задев у входа небольшой колокол. Раздался звон, и Карма открыла глаза.

— Благодарю Тебя, Господь Справедливый, Прощающий, Дарующий надежду униженному отступнику. Воистину из любви к человеку, Ты принял муку ужасную. Благослови рабу Твою Катерину на дела праведные и Тебе угодные, — Карма стала на колени и припала головой к полу. — Даруй счастие и успокоение всем униженным и обиженным, всем страждущим и чистым помыслами, всем ищущим и нашедшим. Благослови род людской на процветание и жалость друг к другу. Заповедуй человекам искренно любить ближнего своего во их же благо.

И снова порыв ветра заставил колокол зазвучать.

— Благодарю Тебя, Господь, слышащий ничтожных раб Твоих и подающий знаки милости Твоей. Отныне и присно, и во веки веков повинуюсь. Аминь.

Карма поднялась с пола и одухотворенная вышла из храма; присела возле выхода, облокотилась о еще теплый камень, нагретый солнцем, и посмотрела на звездное небо.

— Я люблю Тебя, Господи, — улыбнулась она звездам. — Люблю за то, что Ты любишь меня такой, какая я уродилась. Будь и Ты счастлив, — девушка вздохнула, и сон, наконец, сморил ее.

Во сне ей виделось, будто она летает над морем, городами, лесами и пустынями. Над ней яркое солнечное небо, и ощущение счастья окутывает все сущее. Ей виделась родная роща у реки; улыбающиеся Мустафа с Ширин. Они бегали по берегу и брызгали друг друга водой. Приснились Агадыль с Агабазом, копошащиеся среди множества ребятишек; молодой стражник Али, молящийся в мечети. Привиделись: Равинанда со своим сыном, играющие в шахматы, и Нури, внимательно смотрящий в глаза спящей. Потом неожиданно Нури превратился в Арджуна, который стал звать Карму. Вскоре все завертелось перед глазами. Мимо пронеслась Маланга, потом Набиуа, Авинаш, Гора, князь Андрей. Они тянули к ней руки, а она отдалялась от них, поднимаясь в небо все выше и выше. И вот она снова парит над землей, наслаждаясь свободой, солнечным светом, свежим ветром и окружающей красотой.

* * *

Карма открыла глаза и огляделась, вспоминая, где заснула вчера. Она лежала на выходе из храма и только чудом не скатилась по многочисленным ступеням вниз. Иначе здесь и закончился бы ее путь.

Было ранее утро. Получив ночью божественный знак, путешественница воспряла духом и теперь бодро поднялась с пола, подхватив валявшуюся накидку. Заново перемотала чалму и, поправив остальную одежду, спустилась по ступеням. Все вокруг было окутано густым туманом. Казалось, облака спустились с вершины горы и пухом покрыли вечнозеленые деревья и кустарники.

Уверенность, обретенная в чудесном храме, теперь разливалась по всему телу божественным теплом и покоем. Карме казалось, что сейчас и здесь она так счастлива, как никогда прежде. Она впервые ощущала свободу и покой.

Девушка все больше удалялась от храма, продолжая дальше свой путь к вновь появившейся надежде на счастье с понимающим и чутким человеком. Она вышла из густых зарослей и побрела по дороге, погружаясь босыми ногами в теплую красную пыль. Вскоре ей стали попадаться одинокие паломники, идущие к святому месту из ближайших деревень и из далеких провинций. Спустя время людей становилось все больше.

Мимо проходили обозы (двухколесные брички были запряжены мощными черными волами с массивными и угрожающими рогами), шли стройные женщины в разноцветных одеждах, грациозно неся на голове большие подносы с цветами и фруктами для подношения в храм и высокие глиняные кувшины с чистой речной водой. Группка полуобнаженных, тощих и обросших аскетов с чеплашками для подаяний следовала за всеми в общем людском потоке. Между взрослых проносились вездесущие ребятишки, голопузые, а то и вовсе обнаженные, поднимая дорожную пыль и размахивая бамбуковыми палками и пальмовыми, банановыми листьями.

Вдруг Карме почудилось, что она слышит за спиной знакомый голос. Обернувшись, девушка стала вглядываться в прохожих, гадая, кому из них может принадлежать этот голос. Ближе всех находились аскеты, протягивавшие верующим свои небольшие миски и вознося в ответ благодарственные молитвы.

— Арджун? — тихо произнесла Карма, спрашивая у себя самой. — Арджун! — уже громче позвала она, и вдруг один из аскетов, странствующих в добровольной нищете, остановился и медленно повернул к ней голову.

Карма стала приближаться и внимательно вглядываться в черты этого обросшего и косматого человека, у которого, казалось, ребра вот-вот выглянут сквозь тело и безобразно заявят о своем существовании.

— Арджун? Это ты?

Человек печально улыбался.

— Ты? — повторила девушка.

— Да, — наконец, ответил тот.

— Ты? Здесь? — удивилась она. — Но…А как же твой корабль? Что случилось?

— Арджун больше не смог находиться на нем…без Кармы, — пояснил аскет.

— Так стало быть, морской разбойник ушел в небытие, и Арджун вернулся домой?

Аскет улыбнулся одними губами, только на миг блеснув глубиной своих черных глаз.

— Одна женщина погубила мою душу, другая женщина подарила мне новую, — произнес он, многозначительно глянув в глаза Кармы.

Та молчала, видя в нем разительную перемену. Его глаза сейчас говорили так много. Теперь они не были колючими, подозрительными и озлобленными, а светились ясной простотой, благодарностью и покоем.

— А что делает Карма на пыльной дороге странника? Неужели ее путь все еще не закончен?

— Нет, Арджун, мое путешествие уже подходит к концу, и я направляюсь навстречу своей судьбе, — улыбнулась Карма.

— Далеко это?

— Уже совсем близко.

— Тогда будь счастлива. Карма заслужила это, — пожелал он ей от всей души.

— Благодарю, Арджун. И ты будь счастлив во вновь обретенном покое, — ответно пожелала она и побрела дальше. Но, сделав буквально несколько шагов, неожиданно остановилась, будто кто-то не пускал ее. Перед глазами вдруг возникло видение. Она явственно увидела все, что ожидает ее там, куда она сейчас направляется: счастливое воссоединение с Нури; вновь обретенное блаженство; страстные ночи с любимым, его понимающие, мудрые глаза; и тут же — печального Махараджу Равинанда; скопление боевых слонов, масса вооруженных людей; сидящего на коне Нури, облаченного в сверкающие доспехи и с окровавленным мечом; потом — кровавая бойня, трупы, трупы кругом — и Равинанда, стоящий на коленях с закрытым ладонями лицом над убитой им Кармой и погибшим в бою молодым другом.

За несколько мгновений перед ее глазами пронеслась вся ее будущая жизнь и трагическая кончина. Эти картинки были столь четкими и яркими, что невольно от увиденного мурашки пробежали у нее по коже.

Так вот, что ожидает ее! Отнюдь не вечное блаженство, а короткий проблеск солнца сквозь вечную ночь, покрытую проклятьями и слезами. Нет, она не может идти к Нури, не может так жестоко наказать двух людей, которые ничем не оскорбили ее, напротив — стремились вернуть к жизни; не может допустить, чтобы по ее вине два старинных друга стали злейшими врагами, дошедшими до жестокой битвы между собой, при которой погибнут еще тысячи ни в чем не повинных людей. Нет, она не может идти дальше, а значит, несчастная больше никогда не увидит тот свет, что согрел ее и осветил потемки раненной души. И вот, похоже, долгое путешествие Кармы закончено.

Она подняла к небу глаза полные слез, стараясь стряхнуть только что явленное видение и мысленно прося Бога дать ей силы остаться здесь и не продолжать путь. Медленно, насколько это было возможно, повернула голову, словно страшась увидеть за спиной что-то ужасное… Арджун неподвижно стоял на прежнем месте и спокойно смотрел на нее. Карма сглотнула комок, подступивший к горлу, и глянула аскету в глаза.

Так молча они и стояли некоторое время. Их обходили путники, шедшие к местам паломничества, объезжали кони и волы, проносились мимо птицы. Постепенно бурлящий человеческий поток иссяк, окружающие люди словно растаяли в тумане, и наступила тишина.

— А куда держит путь Арджун? — наконец, произнесла Карма.

— Я уже дома, — спокойно ответил он, продолжая стоять посреди дороги.

Девушка замолчала на мгновенье, глянув себе под ноги. Ее охватило сомнение. Наконец, она полностью развернулась к нему лицом.

— Ты простишь меня?

— За что?

— Ну… — замялась Карма. — … Может ли теперь дом Арджуна стать домом Кармы?

Тот молча протянул ей руку с раскрытой ладонью.

— Вот мы и вернулись… — подытожил он.

— Да, — согласилась Карма подсевшим от волнения голосом, и ее глаза заблестели от навернувшихся слез. Она ответно протянула Арджуну руку, и два странника пошли теперь по дороге вместе, постепенно утопая и растворяясь в тумане.

ЭПИЛОГ

На этом история Кармы могла бы и закончиться. Однако ее жизнь настолько потрясла молодого Махараджу Нурилала, что вдохновила его на поэму о загадочной чужестранке, ее похождениях и злоключениях. Он все еще ждал появления Кармы во дворце, каждое утро справляясь у личного слуги, не было ли какого известия или гостя, пришедшего издалека, все всматривался вдаль с высокой городской стены.

Но шли годы.

Ее следы затерялись где-то в непроходимых джунглях. Лишь несколько раз до Нури доходили невероятные слухи о славянке. Одни утверждали, что видели ее среди пиратов, рассекавших Индийский океан, другие говорили, что она благополучно обосновалась на краю какой-то деревни и обзавелась семьей, а кто-то продолжал рассказывать о белокурой танцовщице старого Махараджи Равинанды.

Нури еще несколько раз посещал старого друга в наивной надежде — встретить Карму. Подарил Равинанде один экземпляр поэмы и вскоре успокоился. Читая, они вспоминали, восторгались, удивлялись ее выносливости и устремленности, грустили об исчезновении.

Однажды Нури, проезжая на слоне по окрестностям своих владений, заметил у реки женщин, стиравших белье и набиравших в кувшины воды. Ему почудилось, что среди них показалась Карма, успевавшая и нянчить ребенка, и полоскать разноцветную материю. Скорее всего, это была не она: Махараджа не стал приближаться к женщинам. Он продолжал верить в то, что загадочная путешественница не сгинула в песках или джунглях, кишащих диким зверьем, а, наконец, обрела тихое счастье на благодатной и древней земле Индии. Ведь, в конечном счете, она дошла до своей цели. А он? Он так до конца своих дней и вспоминал девушку с крупными распахнутыми глазами, которые за долю секунды могли превратиться из наивно-удивленных в цинично-колючие, а из глубоко печальных и застывших — в страстные искрящиеся топазы.

2003 год

Ростов-на-Дону

Content

Поли Светлана
Ее Звали Карма

ПРОЛОГ

I часть Чаровница

1

2

3

4

5

II часть Сопротивляясь судьбе

1

2

3

4

5

6

7

8

III часть По дороге в неведомое

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

IV часть Освобождение

1

2

3

4

5

ЭПИЛОГ