Тайна горы Сугомак

НЕЧАЯННЫЙ КЛАД

С ручейка речка начинается. Со слова людского — сказ. А речь пойдет о тех временах, когда про Кыштым еще и слуху не было. Разве что в зимние метели под защитой двух гор башкирские юрты здесь поднимались. А из Башкирии до Сибирского тракта дорога мимо Голой сопки пылила. Там ямская изба посреди лиственниц красовалась. Коней для нее башкиры поставляли. Они с малолетства среди лошадей жили. Кобылье молоко пили. Толк в скакунах понимали. Башкирцы — народ неприхотливый, работящий. Но проезжим купцам да господам не больно доверяли. Доверие-то на честности крепнет. А купцы да господа больше толстому денежному карману кланялись. Башкир без стеснения обманывали. Тут для ямской избы русские люди потребовались. Без толмача-то не обойтись. С башкирами разговаривать надо. Так и появилось русское селеньице вокруг ямских конюшен. Домов двадцать. Не больше. Шуранкой его назвали. Здесь выезд на реку Уфу и пролег.

Как-то раз шуранский пастух Афоня, по кличке Достань Яблочко, зашел в избушку вдовы Марьи Галицковой о пропаже коровы сообщить. Корова-то от табуна отбилась и сбежала. Хорошо еще лето на улице. Ведь кругом глухомань страшенная. Волков в урманах порядочно. Да сыты пока они.

В поселке вдов навроде Марьи много проживало. Не считая подростков, из мужиков-то, кроме безрукого пастуха Афони, только Криночка и значился. На одних женских руках ребятня поднималась и в силу входила. Для будущих заводских и рудничных работ опора надежная.

В Шуранском сельце что ни год, то мужик погибал. Все ямщики да охотники. Морозные уральские зимы кряжистым скалам спины раскалывали. Только треск стоял. Поусыпляли метели лютые ямщиков на веки вечные на длинных горных дорогах. Тайга тоже зверем за человеком следила. Споткнешься — и добивать бросится. Простудным горячкам да огневицам счет потеряли.

Марья-то женщина славная. Высокогрудая, крепкотелая, девичьей стройности не утратила. На кругу в хороводе первая. В бровях ночь спрятана. А в глазах постоянно солнышко светится. Оттого и не понятно, какого они цвета. Но на кого взглянет, тому тепло делается. Вот сколько доброты ее душа излучала. Даже горе жестокое в Марьином сердце льда не добавило. Марьин-то муж в зимний буран на лошади с санной дороги сбился. И в полверсте от дома замерз.

Афоня же, пастух, в кыштымскую Шуранку из строгановских земель попал. Со Слудки утек. Ему там правую руку по локоть железной крицей оттяпало. Три дня в горном ключе культю держал, чтобы боль отпустила. А выздоровел — и заводчику обузой стал. Заводчик взял и выгнал Афоню. Приказчик, перед Строгановым выхваляясь, хотел еще Достань Яблочко плетью выходить. За слова дерзкие, в лицо произнесенные. Но Афоня одной рукой у него плеть отобрал. И сам приказчика вытянул. Беспрепятственно с той плетью из завода вышел. Строганову, говорят, своенравство крепостного понравилось. Долго над сеченым приказчиком похохатывал. Так и прозвал его Сыромятной Зарубкой. Плеть-то из сыромятной кожи делалась. Афоня же из плети пастуший кнут смастерил. С ним табун и пас. У пастуха частенько заметная присказка с губ слетала:

— Пусть я с одной рукой, но заветное яблочко достану.

Вот от присказки прозвище к Афоне и припаялось. Достань Яблочку семидесятый год минул. Но те, кто его впервые встречали, больши́е годы не давали. На лице Афони борода, как лопата. Окладистая да широкая. Для плеч аршина мало. И не единой сединки в волосах. Оторванная рука, понятно, обратно не вырастет, но Афоня и левой приспособился управляться. Кнутом щелкать мастерски научился.

Бывало, шагает из леса табун. Все ближе и ближе подходят к домам коровы. Выбегают женщины их встречать. Тут Афоня и покажет мастерство. Начнет по земле кнутом щелкать. А в умелой руке пастуха кнут прямо по кличкам коров выкликает. Всех в стаде назовет и успокоится. На левое плечо пастуха отдыхать ляжет.

Ни разу в жизни Достань Яблочко тем кнутом скотину не бил. Случалось, спросит пастуха какой-нибудь заезжий мужик:

— Что же ты, Афоня, вон ту рыжую корову кнутом не укротишь? Видишь, в кусты сигануть надумала.

Достань Яблочко и ответит:

— Корова больше нас с тобой смыслит. Рыжке сейчас одиночество потребовалось. Хочет думушку свою обдумать. А так она у меня — корова смирная. Покинет табун до полдня и обратно вернется.

Если же у какого зубоскала насмешка вспыхивала насчет правдивости Афониных слов, тому пастух отрежет:

— Делать, паря, тебе неча. Побудь с табуном и мою правду увидишь.

Останется просмешник с пастухом. А Рыжка в самом деле в табун к полудню идет. Прямо к Афоне тянется. И мычит жалостливо да протяжно возле Достань Яблочко, словно извиняется. Пастух и скажет корове ласково:

— Ладно, строптивая, иди, гуляй с подружками.

А для мужика, который над Афоней поизгаляться ладил, все увиденное в диковинку. Он на посиделках об этом другим расскажет. Еще приврет для весу. Кто злобу в сердце носил да в людскую доброту не верил, называли Афоню-пастуха колдуном. Подглядывали даже, по каким местам он табун пасет, какие травы в пастушьей сумке приносит, перед какими цветами колдовские наговоры шепчет. И Афонина подпаска хотели на слежку настропалить. Только подпасок-то под стать пастуху подобрался. Из него, как из каменной кудели нитку, ни одного слова не вытянешь.

Те же, кто близко Достань Яблочко знали, понимали его добрую душу.

Теперь пора про Криночку рассказать. Прижимала из прижимал. Скряга несусветный. Лицо у Криночки злющее, острое. Повадками чисто хорь. Бобылем в пятистеннике жил. Особенно Криночку женщины сторонились. А у него такой взгляд на семейную жизнь был: жену заведешь, она тебя и объест. Но до женщин охоч был скряжник Криночка. Только так, ради баловства. И прозвищем его шуранские вдовы наградили. Криночка корову не держал, а молоко до страсти любил. Для этого возле пятистенника погреб построил. Зимой на лошади лед с ближнего озерка подвозил. На все лето запасал холода. Погреб оборудовал размашистый, с двойным запасом. Широкие плахи рядами для полок приспособлены.

Вдовам погребами заниматься не под силу. Ребятня у них на руках. Хозяйство. Летом страда сенокосная. Женщины коров подоят, а молоко в погреб к Криночке ставили. Плата за это была с дороговатинкой. С каждого двора молока криночку. А в сельце два десятка кривобоких избушек. Двадцать кринок молока к расчету Криночке выходило.

Женщинам Афоня-пастух по-хорошему сочувствовал. У Достань Яблочка, когда он из строгановских земель бежал, в Слудском заводе невеста осталась. Испугалась, видать, в бега удариться с безруким парнем. Достань Яблочко так и бедовал однолюбом.

Криночка же к Марье дорожку отаптывал. Только зря траву мял. А Достань Яблочко, хоть и неприятную весть Марье сообщил, но встретила вдова пастуха честь по чести. За стол посадила. Медовухи предложила. Две Марьины дочки за Афоней ухаживают. Девушки-то невесты почти.

Засиделся у Марьи пастух. Медовухой тешится да о деле речи ведет. Корова-то, видишь ли, стельная. Значит, отелилась в лесу и теленочка от людей прячет. Мозгуют вместе, где беглянку с лобастеньким искать. В какой глухомани.

А в этот вечер Криночка у вдовы под окнами прохлаждался. Сквозь слюдяную чешуйчатость подглядывал. Наполовину до Криночки разговор долетал. Вначале думал: милуются. Потом что-то про клад услышал. И еще сильнее уши навострил. Марья же вопрос пастуху задала:

— Что же ты, Афоня, и в сто лет не поседеешь? Не берет твою голову остудный иней.

Достань Яблочко только улыбнулся в ответ:

— А мое дело солнечное. Я утрами рано на работу встаю. В пастухи идут люди незлобливые. С ясной зоревой думкой на сердце. Благодать земной красоты чувствующие. Слышу, звенят цветы, словно колокольчики. А навстречу им плывет звон медных колокольчиков. То коровушки идут. С боку на бок сударушки переваливаются. Бессменные кормилицы земли русской. И выходит, по моему разумению, заглавным является на земле пастушье ремесло. Люблю я дело свое. А значит и счастлив. Нашел я в жизни нечаянный клад.

Умолк Афоня-пастух. А Криночка под окнами только слово клад и уловил. Обогащусь, думает, если за Афоней послежу.

Согласно уговору с Марьей, поднялся Афоня Достань Яблочко с первыми петухами. Корова не иголка — отыскаться должна. Табун подпаску доверил. Криночка тоже сон с себя холодной водой смыл.

У пастуха думы светлые, под стать зоревому разливу. У Криночки другое на уме. Афоня в пастушью сумку хлеба положил. Криночка же рогожный мешок приготовил. Топор взял. Волосяной аркан, каким башкиры коней усмиряют, за пазуху спрятал.

Росный след Афони отчетлив. А за ним осторожные сыскные следы Криночка отпечатал.

Афоня-пастух по урману, как по родимому дому идет. С лиственницами да соснами здоровается. А деревья, как брата, Достань Яблочка по плечам зелеными лапами похлопывают. Возле горного ключа пастух остановился. Решил жажду утолить. Над родником нагнулся. И тут смычала корова. Сразу догадался пастух, где беглянка прячется и возле себя теленочка бережет. Глянул в сторону лиственниц и Марьину корову увидел. А та шершавым языком теленка лижет. Теленок же к беглянке льнет. Вымя ищет.

Под ногой Афони сухой сучок щелкнул. Как выстрелил. Подняла корова голову. Набычилась. Острые рога навстречу пастуху выставила. Достань Яблочко к корове приближается. Нежными словами с ней разговаривает. Успокоилась беглянка. Веревку на рога накинуть дала. Афоня все теленка рассматривает. Страсть чудная телушечка. Шерстка на ней голубая. Рожки маленькие-маленькие. На хрустальные подвески похожи. Копытца вроде бы как серебряные. А на лбу красненькая звездочка. Приметной отметинкой светится.

«Вот так приплод, — думает пастух. — Отродясь таких телочек не видал». Взялся Афоня за веревку. Марьина корова следом потянулась. Упрямится немного. На теленка глазами косит. А телушечка копытцами приударила и давай возле пастуха кружиться да копытами бить. Малиновый звон загулял по елани. Родничок, из которого Афоня воду пил, разволновался. Кругами расходился. И вдруг выплеснулся весь. Сразу ни теленка, ни коровы не стало. Как будто их вода смыла. Афоне по глазам ярким светом ударило. «Никак солнцем голову напекло», — подумал пастух. А может, блазнится? Себя ощупал. Цел ли? Крест сотворил. На родничок глянул. А там вода успокоилась. Только на дне красная звездочка лучится. Ясная такая. И лучами на лиственницы указывает. Пошел Афоня по красным лучам. И там, где их свет оборвался, горку увидел. На вершине ее два скалистых камня торчком поставлены.

Пригляделся пастух к камням. И смекнул, что за порода. Камни эти белые, как мраморные. Но в отличку от мрамора с темнинкой. С синеватинкой даже. Кое-где по сини легкая желтинка проклюнулась. Для несведущего человека пустяковый камень. Но Достань Яблочко у огня пот проливал. Строгановская мошна и от его труда, как на опаре, пухла. Знал применение найденному камню. Без него железо не выплавишь. Домны без этих камней жить перестанут.

Взялся Афоня за вершинку скалы. Та с хрустом отломилась. Сколько рукой захватит, столько и отломится. Набрал белого камня полную пастушью сумку.

Тут по тайге свист раздался. Это Криночкин аркан над еланью взлетел. Своей минуты дождался. Волосяная петля змеей сдавила горло пастуха и дыхание оборвала. Подскочил Криночка к Афоне. Аркан ослабил. Подождал, когда пастух в себя придет. Топор в валежину воткнул. Чисто палач палачом. Охота Криночке дознаться, что за камень. Но молчит Достань Яблочко. На Криночкины вопросы отвечать не хочет.

Тогда принялся Криночка глумиться над пастухом. То арканом Афоню душит. То камнями бьет. От злобы кипит весь. А узнать не может, на какой клад указала Марьина корова с теленочком.

Снова дал Криночка передышку Афоне. От битья устал. Но понял Достань Яблочко, что не избежать ему смерти. Чересчур жаден Криночка. Не вымолить у него прощения. Жадность ни перед чем не остановится. Значит выход один остается: самому погибнуть, но и Криночку в могилу вбить. Других людей от него уберечь. Не оставлять зла на свободе.

Глянул Афоня-пастух на Криночку и усмехнулся:

— Что ж, слушай. Да запоминай, какое богатство скрыто в найденном мною камне. Серебряная руда это. Она и придает камню белый цвет. Серебро огненным путем добывается. У меня для этого банька оборудована. На задах, в огороде. Над очагом в баньке чугунная плита положена. Я на плиту камни насыпаю. А очаг топлю не дровами, а углем древесным. Чуть ниже плиты большая дубовая колода. С холодной водой. Топлю очаг так, чтобы плита докрасна накалялась. И серебряные камни калила. Для удержания тепла руду дерном накрываю. Жар и держится. Только ты сюда за камнями на лошади приезжай. Пастушьей сумки руды для получения серебра мало. Очаг топить тоже не скупись. Кали камни до тех пор, пока они рассыпаться не начнут. Тогда их сразу березовым стежком в колоду с водой и сгребай. Пустая порода кверху всплывет, а серебро на дне слитком останется.

Только узнал тайну камней Криночка, схватился за аркан и пастуха задушил. Тело Афони в яму сбросил. Для верности хворостом и камнями завалил. В поселок скорей побежал. Чтобы, когда Достань Яблочка хватятся да искать вздумают, его не заподозрили.

Потерялся пастух. Женщины по тайге побродили, покричали, поаукали. Потом искать перестали. Только Марья дольше всех по Афоне горевала. Корова у нее домой вернулась. Правда, без теленочка.

Недели через три Криночка лошадь запряг. На дровни короб поставил. В лес собрался. Чтобы в поселке не узнали, за каким делом поехал, вечера дождался. Ночью решил серебряную руду к баньке подвезти. Дорогу заранее прорубил. Тоже от людей скрытно. Наломал камня. Он от каелки чуть ли не сам отскакивал. Полный короб накидал. Затемно к баньке доставил. Тут вовсе Криночке невтерпеж стало. Кинулся очаг растоплять. Древесный уголь давно уже возле бани, заранее приготовлен. Спит Шуранский поселок. А Криночка кочергой шурует, камни на плите дерном укрывает. В колоде вода с краями налита. Вот и камни начали рассыпаться. В небе звезды потускнели. Рассветным ветерком потянуло. А Криночка обогатиться спешит. Серебряные слитки руками потрогать. За стежок ухватился: время приспело раскаленные камни разом в колоду сгребать.

Знал Афоня-пастух еще одно применение камню. Бывал он в больших городах. Видел, каким приятным яблоневым цветом господские особняки сияют. Да Криночке по-другому растолковал.

Ухнули камни в воду. Белой пеной вскипели. Криночка отскочить от колоды не успел, как его парным облаком охватило. Горячей известкой обожгло. Криночка из баньки так и не выбрался. В страшных муках от известковых ожогов скончался.

Речка к другой речке бежит, а сказ к новому сказу тянется.

…Далеко за Урал, по всей России расплескался весенний яблоневый известковый цвет. И пускай не удалось Афоне достать заветное яблочко. Но нежного яблоневого цвета коснулся.

ТАЙНА ГОРЫ СУГОМАК

Сказывали люди, что в старые времена сова дневной птицей была. Да вот одно дело приключилось. С той поры и стала по ночам шататься, людей пугать.

Давно это было, еще когда Нижне-Кыштымский завод строился. Жил на Нижнем Кыштыме мужик Кирилл, по прозвищу Бегунок. Откуда он был, про то мне неведомо. Домишко его рядом с заводом срублен. Из крепкого литого сосняка.

Зима закрутила в тот год холодная. Как-то выехал Кирилл утречком в лес. А утро туманное, морозное. Доехал мужик до того места, где коренная дорожка начало берет. По ней бабы летом ходили по ягоды за Горелую горку. Видит, идет навстречу девчонка. Идет, слезами уливается. Шубенка на ней — заплата на заплате.

Остановил Бегунок лошадь и спрашивает девчонку:

— Чего, дитятко, воешь и куда в такой холод да рань такую бежишь?

Ну и рассказала та, что осталась сиротой, одна на всем белом свете, и не знает, куда пойти и где приют себе искать. Кому она такая махонькая нужна?

Подумал мужик и говорит:

— Я в семье двенадцатый буду, а детишки все парни, будь ты мне дочкой. Где на семью по куску хлеба находится, там еще дитя прокормить можно.

Прижилась девчушка у мужика, названые братья ее полюбили. И стала она звать мужика с бабой отцом да матерью. Жили в мире-согласии. Только через год заводчик заработок начал зажимать, ну и забедствовали. Зимой еще сводили концы с концами, к весне вовсе худо стало. Братишки с голоду пухнут. А девчонка та, Настюнькой ее звали, думает, что последний кусок у них отнимает, есть стыдиться совсем стала.

Раз к вечеру кое-какой приварок достал Бегунок. К ужину за стол начали садиться. А Настюньке неловко за стол идти, вышла на огород, задумала переждать ужин-то. Села на пенек и видит: совы летают, в стаю сбились, будто хоровод водят.

Подлетает одна сова к Настюньке. Желтыми глазищами прямо на девчушку уставилась. Потемнело у Настюньки в глазах.

— С голоду, наверное, — подумала она. И чует, что несут ее ноги, а куда неведомо. Хочет она остановиться и не может. Кричать хочет и не кричится. И то диво, что не натыкается ни на что, а бежать бежит, и в глазах тьма.

В чувство пришла от света, что из-под земли струился. Она на свет идет и видит пещеру. В той пещере земельных богатств разных — видимо-невидимо. Золотые самородки, камни драгоценные, кристаллы хрустальные. От них тот свет струится.

Встала Настюнька у входа и стоит, налюбоваться не может. Слышит она голос:

— Что же ты, девонька, встала? Заходи в гости.

Настюнька и вошла в пещеру.

— Выбирай, что душе угодно.

— Да кто же ты? — спрашивает Настюнька. — И почему тебя не видать?

— Я — хранитель богатства этого уральского, Сугомак.

— Выбирай, что по душе, — еще раз молвил Сугомак. А Настюнька растерялась, стоит. Потом видит: в одном месте из-под камней крупных маленький камушек светится. Ну и ухватила его, потянула и достала меч богатырский, со сверкающей рукоятью. Велик тот меч в размерах, а ее рука и веса не чует.

— Вот я его и возьму, — говорит Настюнька. А Сугомак отговаривает. Зачем девчонке оружие? Но Настюнька на своем настояла и меч с собой унесла.

С тех пор зажила Бегункова семья, нужды не ведая. Камешки с рукояти помогли. А меч Настюнька спрятала и любила вечерами ходить в потайное место на его сияние смотреть. И всегда стайка сов ее охраняла.

Выросла Настюнька в девку, да такой красоты, что по всему Уралу, пожалуй, не сыскать, не то чтобы по заводу.

В то время заводским надзирателем Филька Фитиль был. Собака собакой. Издевался по-страшному над работным людом. Похвалялся, что одним ударом плети может в гроб вогнать. Прозвище свое получил за то, что как жердь тонкий да ростом в потолок. А волосы на голове как бы дымились смолевой гарью. Оба глаза — косые. Вот такая образина и не стала давать проходу девке.

Боялся Фитиль один по заводу ходить. Оборужился. Самопал на плечо повесил. Вдобавок подобрал себе ватагу из шести сорвиголов. Семером по заводу и рыскали.

От любви к Настюньке Филька высох, вовсе на пугало запоходил, и над людьми еще хуже стал измываться.

Старший Настюнькин брат у домны работал. Беда и приключилась. В печь вода попала, и взрывом полоснуло брата. Сильно обожгло. Когда его на заводской двор вытащили, без памяти был. А Филька уже здесь. По привычке рубанул обожженное тело плетью. Парень вздрогнул, вздохнул, открыл глаза, в память вошел. Посмотрел на Фильку, да так, что тот к стене прилип. Говорят, от стены-то дружки насилу его оторвали. Помер мастеровой. Быть бы тут драке большой. Мастеровые за ломки да молоты похватались. Но Настюнька удержала.

Видит Филька, что после случая с братом вовсе не подойдешь к девке, и решил ее силой взять. Выследили ее ватагой, когда она меч свой пошла смотреть, и решился Филька Фитиль на подлое дело. Только Настюнька меч вытащила, а меч в половик был завернут, как они и подскочили.

— Моя! — кричит Фитиль. Настюнька как бы не перечит, вроде по всему уже видит — так и быть.

— На-ко, — говорит, — Филя, помоги мне, подержи эту тряпицу. И меч ему подает. Филька рад стараться. Ухватился обеими ручищами и упал. Придавил его меч. Орет Филька ватагу на помощь. Те поднимать его — и сами повалились.

Настюнька меч подняла, развернула. Вскочил Фитиль с ватажниками на ноги и глаз отвести от сияния не могут. А Настюньку уже неведомая сила от них повела. Ватажники за ней, не отстают. Совы тут же летают, крыльями Фильку да его дружков бьют. А те так и прут за девкой. Очухались в лесу. Увидели свет пещерный. Встала Настюнька в ярких лучах, улыбается:

— Ну, что же вы, гости дорогие, не проходите!?

А те, как девку караулить, по ковшу браги хмельной хватили. Им бы и море — лужа, а побаиваются пещеры-то. Один Филька самопал с плеча сдернул:

— Ну и войдем, не спросимся.

Сказывали люди, тогда пещера как один зал была. Золотой стол, весь каменьями изукрашенный, в самом конце пещеры разными кушаньями поуставлен.

— Садитесь, — приглашает Настюнька, а сама улыбается по-прежнему.

Озираются ватажники. Но, как и Филька, за стол садятся.

— Давайте, сваты, угощайтесь, а о деле потом, — говорит им Настюнька.

Шестерым кусок в горло не лезет. Боязно им под землей-то. Только Филька хорохорится изо всех сил:

— Силком тебя замуж возьму!

Настюнька и рассмейся:

— Ну, как за тебя, Фитиль, замуж идти, коли ты и половика-то в руках удержать не можешь, — сказала эдак, а Филька и вскипел. Вскинул он самопал и выстрелил в грудь девке. И упала Настюнька, как подрезанная литовкой травинка.

Вздохом каменным огласилась пещера. Страшным криком вскричал Сугомак. Молниями огненными поразил ватагу. Стенами каменными отгородил их от мира.

Запечалился Сугомак, и поныне плачет. Видно, тоже крепко полюбил он ту девку. Слезы его капают с потолка пещеры, а где-то в седьмой комнате стол стоит золотой, изукрашенный, и за тем столом семь «гостей». И лежит там девка красоты неописанной.

Слыхивали люди в то время грохот в горах. Семь раз громыхнул Сугомак обвалом каменным. Рвались в небе молнии, всю ночь ливень шумел — то оплакивал Сугомак Настюнькину смерть.

Ослепли от молний совы, вылетели из пещеры и с той поры летают в ночной темноте, и пугают людей, и шарахаются от них.

ДИКОВИННЫЕ ЛАПТИ

Лапоть от лаптя узором отличается. Бывало, один и тот же мастер плетет, а одинакового узора на лаптях не выходит. У одного прошивочка еле заметная пущена, а у этого нет. Тут плетенка пошире, тут поуже. Хороший мастер стремится сплести лапти так, чтобы у лаптя своя красота была. Для ноги мягкость, тепло и удобство.

Раньше мастеровой люд с малолетства умел лапти плести. В каждой семье кто-нибудь эту обувку изготовлял. Но на Каслинском заводе лучшим мастером по этому делу Степку Торокина считали. Он многих по плетенке-то обошел.

В иной многодетной семье больше десятка ребятишек, и каждому обувку подавай. Глава семейства на такую ораву сам наплестись не может. Заводская работа время отнимает. И на домашность его много тратится. Плетенку-то для лаптей запасти — вовсе дело нешуточное. Подходящие липы надо в лесу подсмотреть. К сроку лыко снять. В озере замочить да высушить. Работы, считай, непочатый край. А цена лаптям грошевая. Мужику вроде бы неудобно самому к Торокину с лаптежным заказом пойти. Мастеровой женке и скажет:

— Закрутился я, хозяюшка, в работе. А ребятишки без обувки. Сходи к Степану да каждому по паре лаптей закажи. Пускай сделает.

Женка и отправится к Торокину. С парнем о цене срядятся. Глядишь, недели через две вся семья в лапти обута.

Не от хорошей жизни молодой парень лаптежным ремеслом занимался. У Степана на обеих руках по три пальца не хватало. А потерял он их так.

Отец-то у Степана Торокина в пугачевском войске большим атаманом был. За народное дело да заветную волю сражался. Степанова мать вместе с мужем тоже во всех военных походах бывала. Родители мальчонку с собой возили. Пристроить-то некуда.

Однажды попал пугачевский отряд в засаду. Отца в бою пуля сразила. А мать с мальчонкой в плену оказались. Нашелся какой-то прохвост и царицину генералу на них указал. Дескать, вот она, атаманова-то семья. Мальчонке по приказу генерала на каждой руке по три пальца отрубили. Окровавленного к матери привели. Та от такой жестокости умом тронулась. Ну и отпустили юродивую с калекой на все четыре стороны. Степан с матерью к Каслинскому заводу и прибились. А Степанова работа мастеровым огненного дела по душе пришлась. Прижился парень в Каслях. Собственным ремеслом стал промышлять.

Только всегда не по себе становилось Степану с лип лыко обдирать. Казалось ему, что точно так же с живого человека кожу снимают. Нельзя ли для своего дела другой материал подыскать? Слыхивал он, что есть на Урале камень, из которого, как из льняной кудели, можно нитку тянуть. Парень собрался на поиски камня в Вишневые горы. За больной матерью посмотреть соседей попросил.

Целое лето в горах пропадал. Все скалы облазил. Все корневые выворотни пересмотрел. Наткнулся на подходящий камень.

Степана совсем было в Каслинском заводе потеряли, как он в свою избушку заявился. А вскоре соседей новинкой удивил. Из каменной кудели лапти вышли не хуже лыковых. Можно было в Степановых лаптях по лесному опалу ходить и ног не обжечь.

О диковинных лаптях Степана до каслинского приказчика молва докатилась. На приказчиковой службе в те годы Дородыч состоял. Мужик из себя, что медведь. Волосат и космат. Кривоног и отменно брюхат. Вместо ума в голове ветер шебаршит. Богат слабоумием, да зато, как пень, упрям. Вобьет в голову какую блажь, кувалдой ее оттуда не вышибешь.

Едва мастеровые о каменных лаптях заговорили, решил Дородыч их заводчику показать. Мастеровые его надоумили: нельзя ли лапти для огненного дела пользой обернуть?

У заводчика дочь на выданье была. Сама из себя красавица, а нравом, как деготь. Мастеровых сама била. Часто батюшку просила, чтобы тот ей для развлечения кого-нибудь провинившегося доставил. Людей мучить у нее в привычку вошло. Бывало, соберется по-нарядному. На холеные руки белые перчатки наденет. В перчатку медный наладошник положит. И лупит мастерового тем наладошником. Кругом хозяйские обережные стоят. Радуются кровавой потехе. Попробуй отпор окажи! Плетями да палками забьют. Или с цепей свирепых собак спустят.

По осени каслинский приказчик с лаптями из каменной нитки к заводчику во дворец заявился. В господском саду дворники листья опавшие жгли.

О приезде приказчика барину доложили. Дородыч о заводских делах полный доклад представил. Потом заводчику о новой обувке рассказал. Тот сразу слугу кликнул. Велел ему каменные лапти обуть и по огненным садовым кострищам пройти. Слугу, конечно, в оторопь бросило. Но ослушаться не посмел. Обулся в лапти — и в костер. Сперва-то боязливо по угольям вышагивал. Потом осмелел. По-резвому забегал. Не горела в огне каслинская обувка, а только белой, как снег, делалась.

Тут дочь-то заводчика и углядела из окна, что ее отец очередной потехой занимается. Слугу по горячим угольям бегать заставляет. Ну и выкатилась на крыльцо. А когда узнала, в чем дело, капризничать стала. Потребовала подать ей мастера, что лапти сплел. Хочу, дескать, на него посмотреть и для себя несгораемые сапожки заказать. Хочу теми сапожками на балу гостей удивить.

Дородыч в тот же вечер обратно в Касли подался. Чтобы как можно быстрее Степана Торокина к заводчику доставить. В Каслях сразу к его избушке свернул. О господском желании Степану объявил. Дал на сборы полдня.

На другой день приезжает приказчик к парню, а тот к заводчику ехать наотрез отказался. На любые приказчиковы уговоры не идет. Не на кого, дескать, полоумную мать оставить.

Тогда приказчик стражников позвал. Те свалили парня, связали. На приказчикову телегу положили. Так связанного к заводчику и повезли. До господского дома путь не близкий. Да и погода-то дождливая. Степана на телеге, как варнака, стерегли. Чтобы окончательно не замерз, рогожины набросали. Даже путы не разрешал ослаблять приказчик. У Степана-то руки и ноги синевой налились, когда его к господскому дому доставили.

Завидела дочь заводчика их — во двор выбежала. Велела развязать парня и встать ему приказала. А Степан от пут обезножил. Господской дочери это невдомек. Показалось, что издевается над ее словами парень. В руках у нее дорогой зонтик был. Изготовлен китайскими мастерами. Весу в зонтике порядочно. Ручка-то целиком из чистого золота. Шелковые клинья драгоценными камнями отделаны. Барышня и принялась бить Степана зонтиком по голове. Лежачего-то хлестать сподручней. Избитого парня заводские женки с трудом на постоялый двор увели.

Не успел Степан от побоев отойти, как за ним снова стражники приехали. Ведь господская прихоть еще не выполнена. А хворь мастеровых в расчет не принималась. Дочь заводчика возле отца вертится. Рядом каслинский приказчик стоит. Степан, понятно, обиды не оказывает. Хоть неможется ему, но поклонился барам, как положено.

Заводчик сам разговор повел. О великом желании своей дочери Степану объявил. Нужно, мол, несгораемые сапожки сплести. Чтобы плетенка на тех сапожках редкостным узором удивляла. Сроку назначил месяц. Даже на дорогу ни дня не накинул. И тут же на Степана прикрикнул:

— Что встал балбесом?! Мерку с ног моей дочери снимай!

Степан на это слова не сказал. Тут же мерку снял. За что пинок ногой в лицо получил. А сам думает:

— За битого двух небитых дают.

Потом, когда господа ушли, попросил у Дородыча, чтобы ему старую работу вернули.

Увез приказчик Торокина в Касли господский заказ выполнять. А тот каменные лапти с собой захватил.

Засел Степан за работу. На уме свое держит. Никому своих мыслей не доверяет. Даже сна от работы лишился. Узор за узором на сапожках перепробовал. Но что-то все не так, как надо, выходит. Парень над заказом душу надрывает, но не получается задумка.

А у Степана хоть руки Изувеченными были, но девчонки его не обегали. Особенно соседская Акулинка норовила перед окошками его глазами посверкать и позубоскалить. Она первая и узнала о том, как дочь заводчика над парнем измывалась. В сумерках к Степану забежала. О чем они говорили, одни стены слышали. Но сказывают каслинские старики, будто девчонка Акулина и присоветовала Степану, какие для господской дочери из каменной кудели несгораемые сапожки сплести.

Степан заказ в срок выполнил. Сапожки получились на загляденье. Искусная плетенка в три ряда сложена и между собой крепко-накрепко соединена. На сапожках внутренний ряд сплетен елочкой. В среднем ряду плетенка треугольниками выполнена. А на лицевой стороне вроде стальной кольчужки — кольцами. Те кольца размера разного. То они побольше, то поменьше. В самой же середине сапожек в девичий портрет сбиваются. На портрете дочь заводчика изображена. Редкостной такой красавицей. Если на сапожки в тени смотреть, тогда красавица добрая и улыбчивая. Но стоит только солнечному лучу по сапожкам пройтись, как господская дочь становится похожей на ведьму.

И еще примечательность на сапожках была. Шнурки, что змейки, шелковые. Сумел Степан в несгораемую белую нить желтизны подпустить. Поэтому и стали похожи змейки на наших медянок. Тех, что к горному богатству дорожки показывают. Шнурки на сапожках тонкие, и головенки у змеек маленькие. Точь-в-точь натуральные.

К тому времени здорово занепогодило. К осени-то зима приближалась. В пасмурный день Степан приказчику свою работу принес. Глянул тот на сапожки и в неописуемый восторг пришел. Особенно ему портрет понравился. Сразу же в дорогу собрался. Про себя решил, что не годится к заводчику Степана брать. Ведь работа-то редкостная и материал особый. Вдруг Степан плату потребует?

Наутро приказчик один со Степановой поделкой к заводчику покатил. Всю дорогу о награде только и думал.

Степан тоже, узнав, что Дородыч из Каслей выехал, засобирался. К вечеру втроем в лес ушли. Мать с собой взял и Акулинку.

Дальше дело-то так развернулось.

Приехал каслинский приказчик в господский дворец. Пока в дороге был, ненастье кончилось. Денек выдался теплый и солнечный. У Дородыча на душе ликованье. Сапожки в атлас завернуты, под мышкой их держит. А на вопросы хозяина ответы припасены. Вздумает заводчик про мастерового спросить, то приплетку такую можно выкинуть:

— Зауросил, дескать, парень: в холодную за непотребные речи посажен.

Вскоре каслинского приказчика заводчик к себе потребовал. И до господской дочери слух долетел, что ее заказ выполнен. Она тоже выскочила на сапожки взглянуть.

Приказчик атлас развернул. На лице угодливость изобразил. Сапожки господской дочери подал. Та сразу кинулась примерять их. Сдавил сапожок ногу до боли. Слуги едва стащили. А тут солнечный луч портрет осветил. И вместо себя дочь заводчика ведьму увидела.

— Что такое! Ты что приволок?! — завопила красавица.

И бац, бац! Сапожками-то приказчика по лицу. А тому на портрете тоже отчетливо ведьма пригрезилась. Приказчика тут же сердечный приступ хватил.

Заводчик вовсе от страха побелел: скользнули шнурки со Степановых сапожков настоящими живыми медянками и запястья рук его дочери обвили.

С давних пор живет поверье на Урале. Если кого укусит медянка — лекаря не зови. Не избежать тут смерти. Медянки всегда с разбором кусают. Значит, злобная, ненавистническая душа у человека. А доброго да к людям отзывчивого не заденут.

ЛОСИНЫЕ РОГА

Прямо в заводской пруд глядели окна избенки, где Макар проживал. Как конь в упряжке, мотался Макар на работе. Руду дробил. Рудничную тачку катал. Домну кормом обеспечивал. Десятники, хозяйские прихвостни, старались во всем ущемить мальчонку. За Макара-то заступиться некому. Родители далеко, наезжали редко. Их за провинность в Шемахинский завод хозяин отправил. А тут нечаянно-негаданно появилась в Кыштыме старушка. Сколько ни билось лихое время над ней, а не согнуло. Ходила прямо, как молодица, и глаза горели по-девичьи озорно, как два зеленых малахитовых камня.

Известно, пришлому человеку где-то жить надобно. Вот и показали ей люди на Макарову избенку. Один, дескать, мальчишка живет. Сходи, бабушка, поговори с парнишкой, жить и пустит.

А с Макаром об этом и говорить не надо. Невесело ему в пустых стенах. Человеческого голоса не слышит. Он и пустил к себе старушку. А соседи прозвали ее Макарьихой.

Вставала Макарьиха до света. Сама маленькая да тоненькая. Вроде бы и силы-то большой в ней нету, но работа кипела в руках. Как управится по хозяйству, целыми днями пропадала в лесу. То грибы да ягоды собирает, то травы целебные ищет. В дружбе жила Макарьиха и с лесными зверями. У зверей тоже беды да болезни случаются. Однажды самому серому волку помощь оказала. Из железного капкана лапу его вызволила.

Зимой из хмурого сосняка к Макаровой избенке много звериных следов тянулось. Никому из зверей Макарьиха в еде не отказывала. А чаще всего лось-трехлеток приходил. Его бабка с Макаром лосенком спасли. Из трясины Кошачьей елани в троицын день вытащили. Совсем уже неживой лосенок был. Бабка Макарьиха на теплой печи его отхаживала и молоком коровьим отпаивала. А, как встал лосенок на ноги да подрос, вновь заманила его тайга уральская. Но от завода далеко не уходил. Вечерами поднимался на Сугомакскую гору и на синь окошек глядел, где его выкормили да вырастили. На самом краю гранитной скалы стоял. Сильный да гордый. Мастеровые у домен о работе забывали. На шихтовом дворе толпились. На лося смотрели.

Только Прыщинского лесной великан из себя выводил. Охотничий азарт в приказчике зажигался. Откуда такого приказчика управляющий подцепил, одному богу известно. Слухи ходили, что проиграл кому-то в карты свое имение этот Прыщинский. Поэтому и над мастеровыми издевался по-волчьи. Сутками людей от домен не отпускал. Целую свиту соглядатаев завел, которые ему на работный люд доносили и нашептывали. Сам пальцем никого не ударит, а на заводской двор возами розги завозит.

С охотничьей страсти приказчика перемена на заводе и произошла. Вот как все это получилось.

Уманивало Прыщинского с ружьем на Сугомакскую гору бежать да того лося свалить. Он хотя и побаивался мастеровых, так как здорово им насолил, но на ружье надеялся.

Лето в тот год выдалось знойное да засушливое. Лесными пожарами богатое. Три дня лежал Прыщинский в засаде напротив камня, где лось любил стоять. А тот как будто чуял беду смертную. Только на четвертый день в предгрозовое затишье вырос он на гранитном сломе. Над шиханами черные тучи клубились. Молнии полыхали. Раскаты грома погасили грохот выстрела. Что дальше произошло, никто не видел. Прыщинского лесообъездчики у подножия Сугомакской горы нашли. Еле обогнали приказчика. Крепко поломан был лосем. Другому бы такая наука на пользу, а Прыщинскому наоборот.

Соглядатай приказчиков Блиненыш нашептал ему: дескать, во всем бабка Макарьиха виновата, колдунья старая. Из за ее наговора приказчикова красота потеряна. Прыщинский сна лишился. Черная дума его сердце одолела. Решил он Макарьиху со света сжить. Для этого Блиненыша подговорил. Денег не пожалел. А тот дождался безлунных ночей. Подпер двери избенки кольями. Под окна соломы подложил и в самую полночь поджег.

Макар тогда на заводе был. Ночную плавку к выпуску готовил. В высокого парня к тому времени выметался. Усы и бородка на белой коже лица затемнели. Плечи в стороны раздвинулись, простора требуя. В огневом ремесле кумекать научился. Парня сильного да рослого старшим мастеровым к домне поставили.

Когда пожар случился, Макар с работы прилетел. Крыша у избенки уже рухнула. Тушить нечего было. Угли золой, как серым покрывалом, затягивало. У парня горе великое. Макар бабку за родную мать почитал за ее доброту да заботу. А Прыщинский с кривой рожей на мастерового набросился:

— Кто она тебе? Мать родная? На заводе плавка горит. Марш на работу! А то, что избенки не стало, еще лучше. С домной в обнимку ночевать будешь.

Блиненыш тут же вертится. В ухмылке зубы скалит.

Смекнул Макар, чьих рук это дело. Но смолчал.

На рассветной зорьке на месте пепелища лось стоял и копытами землю бил. Макар к утру плавку тоже по-своему выдал. «Посадил в домну козла». Крепкого, жилистого да живучего. Так, что всю печь разламывать пришлось. Страшное наказание грозило парню. Макара уже стражники веревками связывали. Тут закачалась заводская стена, на мелкие камешки рассыпалась и рухнула. Рядом с Макаром лось вымахнул. Стражников, как ветром, выдуло. Могучими рогами разорвал веревки. Вскочил Макар лосю на спину. Только его и видели…

Блиненыш же на полученные от приказчика деньги дом для себя надумал строить. На фундаменте крепком, каменном. Мастеровые для фундамента камень начали ломать близ Сугомак-озера. Блиненыш самочинно работой руководил и радовался. Кладка фундамента к концу двигалась. Для одной стороны только каменных плит не хватило. Блиненыш на коня — и к тому карьеру, где камень ломали… Там его мертвым и нашли. Рядом лосиные рога положены. Дескать, вот чем примочен и паршивой жизни лишен.

Фундамент тот как памятка черному делу долго стоял. Уже в наше время, когда большой дом ставили, его бульдозером с землей сровняли, А карьер, где Блиненышу камень ломали, вода залила. Кыштымцы прозвали тот карьер Иудиной ямой. В нее часто домашняя скотина попадала. Захочет корова из той ямы воды испить, подойдет поближе, а глинистые берега и поползут вместе с коровой в воду. И что еще странно было. Осока да камыш любую мало-мальскую болотину заселяют, а берега этой ямы не жаловали.

Прыщинский тоже долго на заводе не удержался. Виденья страшные его замучили. Захочет на мастерового крикнуть или злобу на ком сорвать — замелькают перед ним лосиные рога. От страха Прыщинский вскорости и языка лишился. А безъязыкий приказчик кому нужен? Турнули его из Кыштыма.

Макара людям больше видеть не приходилось. Хотя он и недалеко от завода жил, на берегу Иртяш-озера обосновался. Иртяшское плесо и теперь Макаровым называется.

А в народе поверье пошло, что там, где лось копытом наступит, целебная трава вырастает. Да еще стали с тех пор работные люди над кроватью лосиные рога вешать, якобы охраняют они дом от бед и разных напастей. И на лосей кыштымские мастеровые охотиться перестали. За грех считают. Сейчас и вовсе лоси под охрану взяты.

ИРТЯШСКАЯ ЛЕГЕНДА

Наши кыштымские да каслинские места редкостные. От других наособицу. Камнем подбиты. Облаками прикрыты. Людьми потревожены да озерами огорожены. А из всей озерной изгороди наших мест иртяшское прясло самое длинное. Возле Каслей вскипают иртяшские волны и бегут до травакульских берегов.

Хорошо на иртяшском берегу смотреть на дали уральские. Любоваться горами синими, еланями земляничными. И слушать говор волн. Волны же торопятся почти всегда к Кыштыму. А гребни их гасят камыш травакульской переузины да каменистая гора Шатанов-острова. Наверно, здесь, на иртяшском берегу, и родилась поговорка: без тележного колеса — не видать земные чудеса.

Куда только не шли крутые деревянные колеса. Ставили на них то барскую карету, то крестьянский дорожный ходок, то безотказную телегу мастерового.

Редкостным умельцем колесного дела был Тарас Санников. Не только в наших заводах, но и в других уральских поселках мужики про Тарасовы поделки знали. Издалека за тележной снастью к Санникову приезжали. Мог Тарас обода клепать. Умел санные полозья гнуть. Дуги мастерить. Казалось бы, не мудреная штука колесному ободу нужную форму придать, а сколько потеть приходится.

Ценились Тарасовы колеса за прочность и долговечность. Хвалили мужики мастера за скромность да сердечность. Любое дело кипело в руках у парня. Знал Тарас, когда и какое дерево для поделок выбирать. Сколько времени в воде вымачивать. На звонком ветру сушить. Когда из обыкновенной осины быстроходные санные полозья гнуть. Или из березы колесные обода ладить.

В те годы Нижне-Кыштымский завод начал строиться. Демидовские причиндалы приписных крестьян вместе с конями с большой округи на строительные работы согнали. Тележной снасти много потребовалось.

При крепости-то у мастеровых доля известная. Плети да бедность. Но Тарас по работе еще в подмастерьях отличался. Умелые да толковые руки были у парня. Бывало, иной опытный мастер одно колесо смастерит, а Тарас, глядишь, на все четыре колеса телегу оборудует. Бросились мастерство да старанье подмастерья в глаза управляющему. Заводчику об этом донес. Вот и переселили парня в таежную глушь и приказали вплотную тележной да санной работами заняться.

Забелела Тарасова изба на иртяшском крутояре. Кругом глухомань звериная, а рядом светлое озеро с ключевой водой. По Тарасовой избе как раз заводская грань проходила. Демидовские земли от каслинских отделяла.

Молодцом выглядел крепостной мастер Тарас. Сам статный да чернобровый. Кудри диким хмелем завиваются. Заводским девчатам по душе да по нраву. Но главное, к одному делу прикипел. К одному ремеслу сердцем прирос. Все надежней его работа людям служила. На колеса, что Тарасовы руки мастерили, любо-дорого посмотреть: ловким топором слажены, а обода железными шинами окованы. Ступицы ножом просверлены. Спицы же, как точеные. Зажимал Тарас самодельный нож в крепкий лиственничный зажим и готовое колесо к лезвию подводил. Сильными руками колесо крутил. Быстро и точно ступицу просверливал. В мастера первостатейные выбился.

Однажды по апрельскому звону подсмотрел Тарас на озерном иртяшском берегу кривую березу. Для изготовления колес подходящую. Сперва топором ее обстукал. Жилистую древесину на звук обследовал. Не дуплиста ли? Определил ее пригодность для дела и тут же подумал, что не одна пара колес из березы получится. На солнышко глянул, а оно уже за полдень ушло. Значит, решил Тарас, надо к березе поутру наведаться. В час, когда роса сверкает на белой коре. Росяные блестки гибкости, крепости да упругости дереву добавляют.

На рассветной зорьке поспешил мастер к березе. На место пришел, когда туманная дымка от земли поплыла.

Встал парень возле дерева поудобнее. На руки поплевал. Взмахнул топором, а ударить не успел, так как за спиной кто-то прямо взмолился:

— Не губи, Тарас, мою березоньку! Не руби ее тело белое. Хоть и горбата она, но душа у ней приветливая, ласковая.

Оглянулся Тарас на голос и рядом девушку увидел. Милую да пригожую. Высокому парню девушка до плеча будет. Сарафан на девушке, словно черемуха в мае. Белый, белый. И весь диковинными лесными цветами расшит. Тут подснежники с медуницами. Ландыши с голубыми незабудками. И от каждого цветка аромат струится. Девичий-то сарафан с рукавами широкими и размашистыми. На одном рукаве — птица-лебедь в клюве радугу несет. Над радугой тучка клубится. И вроде бы норовит дождичком на землю брызнуть. На другом рукаве — красное солнышко улыбается. Погожий денек сулит. Девушка берестяную корзинку держит. Корзинка-то, словно спелой ягодой, хрустальными бусинками наполнена.

Загляделся мастер на девушку. При виде красоты удивительной у парня слова на губах замерзли.

А красавица улыбнулась, и сразу все вокруг преобразилось. Каменные горки из темных алыми сделались. Черные леса встрепенулись. Дикую неприветливую хмурь с себя сбросили. Стекла озер светом брызнули. Заиграли радужно.

А девушка на левую руку корзинку повесила и давай правой рукой хрустальные да рубиновые бусинки во все стороны кидать и напевно приговаривать.

Горбатая-то береза, что Тарас срубить хотел, на глазах меняется. То серебряным бисером она засверкает, то золотым дождем подернется. Потом в бирюзовое платье оденется и тут же его на розовое обменяет.

Пересилил Тарас оцепенение и девушку спрашивает:

— Откуда ты взялась да появилась? Говорунья глазастая, веселая да цветастая. Из себя ладная, пригожая — на заводских девок не похожая. Зачем ходишь по росе хрупчатой, привлекаешь парней косой трубчатой?

Наговаривает ей скороговорками, как при первом-то знакомстве принято. Сам же глаз отвести не может. В голове думки вспыхивают. Три весны прожил в таежном урмане. Сколько заводских девок набегало сюда по ягоды, а такой не встречал.

Тут красавица хрусталь разбрасывать перестала и на думки Тарасовы ответ дала:

— Знаю, Тарасушка, мил дружок, что третью весну по хозяйскому приказу здесь живешь. Колеса с санными полозьями ладишь. Работа тебе не в тягость. От людей почет да поклон. Я тоже здесь родилась. Здесь свою работу исполняю. От моей работы весенние да летние дни начинаются.

Случается, что и я с вечера закручинюсь. До утра с девичьей тоской не расстанусь. Помашу на зорьке левым рукавом — ни одной росинки не уроню из корзинки. Люди и говорят по этому случаю: на земле сухорос — день к ненастью прирос. А им-то невдомек, что тут моя тоска девичья виновата. Зовусь же я Росяницей. На зорьках солнечным лучам ворота отворяю и из росы дорожки стелю. Когда же на земле мороз похаживает да метель по снегам пляшет, сижу я в земле под толщей каменной.

Еще раз спасибо тебе, Тарас, что пощадил ты березу горбатую. Мою няню старую. Всмотрись-ка сюда получше. Видишь? Сторожит береза вход в палаты, мраморные, сапфиром отделанные. Здесь я живу. Хрусталем да изумрудом играю. Гранильным ремеслом занимаюсь. Для погожих дней росинки готовлю. Не зря же молвится людская пословица, что без утренней да вечерней росы не видать земной красы.

А сейчас, Тарас, шагай по своим делам. Скоро солнышко поднимется и росинки мои сушить начнет. Пора мне на отдых.

Стали Тарас с Росяницей каждый вечер возле камня встречаться. Вскоре встречи-то в любовь перекинулись. А когда любовь в радость, то любое дело в руках горит. Любая работа спорится.

Управляющий-то новым заводом колесным мастером не нахвалится. На прибавку к заработку не поскупился. За одно лето, считай, крепостные мужики заводскую плотину насыпали. Из-за колес у мастеровых да приписных даже крохотной заминки не приключилось. Все телеги на исправном ходу. В полном порядке.

Может, и дальше бы у Тараса жизнь по хорошему пути двигалась, но к его таежному подворью каслинскую барыню Устю Коробкову занесло. Задумала барыня большой торговый караван в Казахские степи снаряжать. Вот и понадобилась колесная снасть. Прочая тележная справа. Решила она на роскошном тарантасе к прославленному мастеру сама заглянуть. Вначале с мастером заказ обговорить, а потом с управляющим поторговаться. На выгодной-то цене тогда легче сойтись.

Эта барыня в Каслях на худой славе была. Характер у нее, что кипящий самовар. Вся злобой да завистью булькала. Лицом конопата и неказиста. Глазки красные, поросячьи. С себя кокошник снимать боялась, чтобы у прислуги смех не вызывать. У нее вместо косы, людям на удивление, огромная плешь светилась. Над своими работниками до страсти лютовала. С башкирской камчой не расставалась. Так и спала с ней в обнимку. Горничную, сказывают, так камчой отблагодарила, что девушку отходить не сумели.

Пробовала барыня уродство нарядами прикрывать. Покупала платья заграничные. Бусы там да ожерелья самоцветные. Ларцы и шкатулки дивной работы были ими набиты. Но как ни оденется, еще сильнее уродство-то выделяется. Не зря говорят: «На огородное пугало хоть царский кафтан одень, а страху у птиц не убавишь».

Дворню она вовсе покоя лишила: это не так, то не ладно, третье не вовремя поднесено. За расторопность — в зубы. За медлительность — спиной поворачивайся. За жестокость прозвали ее каслинские мастеровые Кикиморой.

Услышал Тарас звон бубенцов. Из ворот выбежал. Подумалось мастеру, что это управляющий с проверкой приехал. Да видит, что тройки незнакомые и кучера не кыштымские.

Тарас гостей взглядом обвел. С достоинством поклонился. Представился честь по чести. Видят, дескать, они колесных дел мастера Санникова. В избу пройти пригласил.

А барыня от красоты парня обомлела. Потом все-таки отутовела чуток и дар речи обрела. Сама же с парня глаз не сводит.

— Прослышала о хорошем мастере. Заглянуть решила. Только не ожидала, что такой молодой да пригожий.

А рукояткой камчи приказчика в бок тычет. Сигнал ему подает. Начеку чтоб был. А сама опять с парнем балясы точит. Умела Кикимора при случае в голосок сладости напустить. В заблуждение ласковой речью ввести. А на уме другое держит. Решила Кикимора скрытно Тараса с собой увезти. Прямо из тарантаса колесному мастеру приказала:

— Со мной поедешь!

Сама же приказчику подмигнула: не зевай, дескать, тетеря. Не лови ворон.

Тут надо заметить, что приказчик-то у барыни под стать ей подобран был. Тайный знак, что Кикимора подала, тут же растолковал. По этому знаку выходило, что пора приказчику из дорожной сумы наручники достать. Только мастеровой в тарантас рядом с приказчиком сядет, улучить момент и на руки парня железные путы накинуть. Скованный-то крепостной Кикиморе даром бы обошелся.

Только Тарас по-своему поступил:

— Нет, говорит, в тарантас не сяду. С вами не поеду. Без разрешения управляющего на самовольную отлучку из мастерской не решаюсь. Поезжайте с миром. С управляющим договаривайтесь. Как он прикажет, так и будет.

Кикимора в ярости зубами заскрипела. Не по душе ей такой оборот дела. Приказчика с маху камчой ожгла. Тот даже с сиденья свалился. Кучеру крикнула, чтоб в Нижне-Кыштымский завод правил.

Только управляющий-то продать Тараса наотрез отказался. Как ни увивалась возле него Кикимора, какими речами ни потчевала, тот на своем укрепился:

— Хоть до заводчика поезжай, а колесных дел мастера продать не могу. Нужный он для завода человек.

Так и уехала Кикимора обратно в Касли.

После встречи с Тарасом она вовсе ополоумела. Вся дворня на цыпочках заходила. А барыня в кровь бьет правого и виноватого. Красота парня у ней перед глазами стоит.

Не выдержала сердечных мук Кикимора и к себе приказчика потребовала. Вскоре приказчик от Кикиморы прямо к ворожее побежал. К той, что умела к бабам мужиков привораживать, от девок женихов отрывать. Привел приказчик ворожею. В те годы на славе по ворожбе в Каслях бабка Каслинка была. Велела ворожея в спальне у барыни плотнее окна занавесить. В темноте по углам походила. Молитвы с заклинаниями пошептала. Ковшик воды из кадки зачерпнула и на воду подула. Из загнетки печи горящий уголек достала и заговоренной водой сбрызнула. Барыню посреди горницы посадила. Водой с уголька окропила. В хлопотах да ворожбе бабке Каслинке и взглянуть на Кикимору некогда. А когда на нее повнимательнее глянула — вовсе ужаснулась. В затемненной-то горнице Кикимора еще страшнее показалась. Доброй души человеком была бабка Каслинка. Крепостная-то полуголодная старость не радовала, а пить да есть надо. Вот и занималась при старческой немощи ворожбой. При ворожбе бабка Каслинка барыне намекнула, что у парня, про которого она думает, девушка есть. А поэтому большой грех у невесты жениха отнимать.

— Ты лучше, касаточка, думать о нем перестань. Для этого нужной травки попей. Травка-то от худых думок да девичьей тоски сердце отвернет. Глядишь, про парня и забудешь.

Ушла бабка Каслинка, еще глубже запали смута да ревность в Кикиморову душу. По ночам во сне Тараса видит. И себя с ним. Будто бы сидят они с Тарасом на озерном берегу в обнимку да жаркие любовные слова шепчут. И вдруг какая-то красивая девка от нее парня уводит. Измаялась Кикимора. Еще злее сделалась. Вовсе на страхолюдину запоходила. В конце концов не выдержала она и велела конюху выездной тарантас в тройку лошадей запрягать. Опять решила к колесному мастеру ехать. Да свои сны проверить. Приказчику велела, чтобы по-боевому в дорогу приготовился. Оружие с собой взял.

Приказчика-то у Кикиморы Шатаном звали. Ни имени, ни отчества у Шатана не сохранилось. Растерял. Все работы прошел, но ни к одному ремеслу не привязался. Лень-то у Шатана вперед его родилась. Только и умел он наушничать да добрых людей в соблазн вводить. Бывало, в какую артель приткнется, там и скандал, раздор, дележка да неурядица. Беспричинная злоба и зависть. А когда мастеровые разберутся, то оказывается, артельщиков-то для драки Шатан свел. Сам же в стороне остался. Ну и вытурят его из рабочей артели. В придачу бока наломают. Но Шатану неймется. В другой артели опять раздор сеет.

Шатался такой вот паршивый человечишка из артели в артель да к Коробковой прибился. А барыня его приказчиком сделала. Над всей дворней подняла и возвысила. По характерам-то сошлись. Шатан за крепостной дворней слежку вел да наушничал. Кикимора расправой наслаждалась.

Из Каслинского завода барыня с приказчиком после полудня выехали. Шатан сам взялся тройкой править. Даже кучера не прихватили.

В старое время дорога, которая в Кыштымский завод из Каслей шла, горной тропой называлась. Проходила она как раз возле Тарасовой избы. Дальше по еланям Линевки пробегала. До Травакуль-озера. А от Травакуля до Кыштымских заводов — рукой подать.

Как ни торопила приказчика Кикимора, как ни подгонял тот коней, а запозднились. И лошади, видно, чуяли неладное. Без конца уросили да с дороги сбивались. Да и кучер-то из Шатана, что топорище без железки: сколько не маши — дров не нарубишь.

А кругом благодать. От каждого камешка теплом веет. Любая травинка, любая ягодка созревает. Каждый куст ночевать пустит. Солнце к тому времени ниже сосен опустилось. Лучи краснотой налились. Еще немного и пора росе появляться. Драгоценными бусинками сверкать.

С полверсты от Тарасовой избы Шатан тройку остановил. Решила Кикимора сама разузнать, все ли правда, что ей сны вещают. Скрытно, как волки, прячась за деревьями, подкрались Шатан с Кикиморой к жилищу колесного мастера.

Тарас же с девушкой Росяницей на береговом камне сидели. Красотой любовались. Обнимались да разговоры вели, на какие лишь влюбленные способны.

Увидела это Кикимора. От ревности вся перекосилась. От злобы почернела. Еще уродливее сделалась. Даже приказчик в тот миг Кикимору не узнал. А та из-за пояса острый кинжал выхватила. На приказчика свиными глазками сверкнула и прошипела:

— Кистень готовь.

А он у Шатана всегда под рукой. Кикимора с ходу распределила кому кого убивать. Себе девку выбрала. Шатану на парня указала.

Приказчику убивать не в первой. На мокрых делах руку набил. Как два зверя кинулись Шатан с Кикиморой на парня с девушкой. Вспыхнул в лучах вечернего солнца кинжал. И тут же Шатан Тараса по голове кистенем ударил. Стоном огласились горы. Упал на землю с разбитой головой парень. Но выбитый страшной силой, вылетел кинжал у Кикиморы. Росяница-то была не из простых девок. Не допустил батюшка Урал, чтобы она от Кикиморы смерть приняла.

Разом добежали и прыгнули в тарантас Кикимора с приказчиком. Шатан вожжи разобрал. И только хотел направить тройку к Каслинскому заводу, как вздыбилась тут земля. Ходуном заходила. Коней развернуть не дала. Обезумели они от страха и понеслись горной тропой к Кыштыму.

Увидела Росяница, что увозят взбешенные кони убийц, выпустила из девичьих рук окровавленную голову любимого. Схватила с земли плетенную из береста корзинку и выплеснула вслед тройке все росяные бусинки. Зашумели они по-весеннему бойко и в воду превратились. Засияла вода разноцветной речкой, и бросилась та речка в догон тарантаса. С ревом накрыл пенный вал приказчика с барыней. А когда вода скатилась, то каменный остров показался. Тот остров и в наши дни зовут Шатановым. Место же, где Кикимора утонула, в переузину превратилось. В узкий проток меж Иртяш-озером и Травакулем. Говорят, что это Кикиморову душу от злобы да ненависти так сузило.

С тех пор вытянулось Иртяш-озеро от Каслей до Кыштыма. Светлая, ключевая вода его потемнела. Плещутся в озере мутно-зеленые волны. И бегут, словно речка, в одном направлении. Изумрудное плесо, возле которого жил удивительный мастер Тарас, прозвали в народе Колесовым.

И нет на белом свете края краше наших мест. А все потому, что полюбила здесь девушка Росяница крепостного уральского парня. И лежит на берегу Колесова плеса большая гранитная плита. Положена она на четыре квадратных белых камня. Когда по безлюдью вспыхнет заря над лесом, приходит сюда девушка красоты необыкновенной. Подолгу сидит на каменной скамейке. Слушает пение волн. А когда уходит, вспыхивают кусты и деревья, скалы и камни разноцветной росой.

МРАМОРНЫЕ ГРУЗДИ

За годом год — и жизнь пройдет. На молодость оглянешься — и сам себе не понравишься, если никакой памятки трудом и работой людям не оставишь. Людская же память длинная, как все уральские речки, вместе взятые.

Вот и опять под стволами сосен бугорки обозначились. Наступи ногой на такой бугорок — и хруст услышишь. Это грузди о себе знать дают. И сказывают старики, что росли они на Урале у всех на виду. Как сейчас маслята или подберезовики. И не прятались в хвойные подушки, не таились от людского глаза. Только тогдашняя жизнь такой случай выкинула.

До безумия любил соленые груздочки торгован Бутыльчик. В Каслинском заводе по имени да отчеству его Спиридоном Игнатьичем только в лавке навеличивали. А так прозвищем обходились. На широкую ногу размахнулся жить торгован. Мастеровому люду приходилось перед ним шапки ломать. Поясные поклоны бить. Иначе-то как? Коль конторского провианта хватало до белых мух, а зиму да весну народ от голода пух.

А Бутыльчик харчи в долг давал. Не отказывал. Но за долги семь шкур норовил содрать. Чуть ли не весь заводской поселок в работниках у торгована ходил.

Дом у Бутыльчика из лиственничных бревен был скатан. Величиной с два больших пятистенника. Наличники и навес крыши с тонкой ажурной резьбой. Под домом подвалы огромные. В них лавки с товарами. Рядом амбары поставлены. Аршинные стены из серого плитняка сложены. На дверях запоры железные с висячими замками двухпудовыми. Не жилье, а крепость.

Среди подслеповатых избенок мастерового люда дом торгована на дворец смахивал. И по прозвищу-то Бутыльчик должен бы этакой пузатой глыбой представляться. На самом же деле он на воробья походил. Если его случайно на заводской улице встретишь, то от мастерового, что с работы идет, вряд ли отличишь. Бутыльчик в посконных портках да в заплатанной линялой рубашонке красовался. Лыковой веревкой подпоясывался. При полном богатстве форсу не оказывал. На ногах лапти носил. Словно змеюка, за бедняцкую одежу гадючье жало прятал.

На заводе мастеровые наломаются и к Бутыльчику спешат долги отрабатывать. Цельная окольцовка была. Один за муку должен, другой за соль, третий на водке закабалился. По-разному занимали, а в одной упряжке, артельно, Бутыльчиков воз тянут.

Бутыльчик же возле должников порхает. По кулям да тюкам похлопывает, что работникам плечи давят. В кулачок похохатывает. С напевом приговаривает:

— Плати долг исправно, не будет душе накладно. А закончишь работать, должен я тебе подать. Бутыльчиком горло промочишь, соловьем пропеть захочешь.

Как горохом, словами сыплет, а сам бесстыжие глаза прячет. Лисью мордочку набок клонит. Будто бы к каждому присматривается. А что же еще с работника взять? И спаивал в Каслинском заводе мужиков крепко. В каждую семью Бутыльчикова водка разлад вносила.

Среди каслинских мастеровых, словно доменные сполохи, слухи метались про торгашеское богатство. Человеческой кровью оно пахло. Всего несколько лет прошло, как жил Бутыльчик в захудалой развалюхе на берегу Каслинского озера. По хилости да слабости тела огневщиком при заводской конторе состоял. Еще тогда невзлюбили мастеровые Бутыльчика. Наушничал тот приказчику здорово.

С высокой горы далеко окрестные леса видно. Хвойное море от пожаров огневщики и стерегли. На самых заметных шиханах их посты располагались. Работа, понятно, сезонная. Вместе с весенними опалами начиналась. Огневщики заранее хворост заготавливали. Дымное смолье рубили. И на видном выступе скалы в кучи складывали. Тут тоже уменье да сноровка требовались. Чтобы в любую минуту, мгновенно костры зажечь. Сигнал о лесном пожаре подать. Зажженный костер знаком служил. На заводе с пожарной каланчи за теми сигнальными кострами дозорные следили, с огневой азбукой знакомые. Как только огневщик с горы пламенный знак подавал, сразу же в сторону таежного пожара людей посылали. Таким вот образом берег заводчик от огня лесное добро.

Однажды после долгой жары затяжное ненастье на Урал опустилось. Горные дали закрыло. До малой травинки землю промочило. Как и другие огневщики, стал Бутыльчик домой собираться. Пустую котомку на плечи закинул, топор за кушак воткнул. С горы по сырой траве мигом скатился. А там осклизлая тропа мимо хмурых лиственниц запетляла. К звонкому ключевому ручью вывела. И в рассыпном бисере незабудок, возле воды, наскочил Бутыльчик на стонущего, окровавленного человека.

Человек-то беглым золотоискателем оказался. Песок промывал в горных ручьях да речках. Блестящие крупинки старательского счастья в кожаный кисет ссыпал. Тайком, по-варнацки, от расторгуевских сыщиков промышлял. На хороший песок в этом ручье натакался. От удачи в азарт вошел. А на песчаной косе медвежий водопой был. Матерый зверь к воде и вывернулся. Видно, не понравилось медведю, что на его водопое еще кто-то объявился. Бросился он на золотодобытчика. И задрал бы. Но выхватил старатель кинжал из-за пояса. И всадил его зверю под левую лопатку. Прямо в сердце попал. Но от боли сознание потерял.

Открыл старатель глаза, когда шаги человека услышал. И на узкой звериной тропе взгляд варнака со взглядом Бутыльчика встретился. Руками красными от своей и медвежьей крови потянулся золотоискатель к заветному потайному карману. Кожаный кисет достал. К ногам огневщика кинул. Посинелыми губами еле слышно выдохнул:

— Спаси только! Все тебе отдаю. Ради бога, спаси. Помереть не дай! В охотничьей избушке от сыщиков укрой, дорогой человече. От хворобы отойду, вовек твоей доброты не забуду.

Бутыльчик кисет на лету поймал. Тугое устьице растянул. Золотой блеск жаром сердце обнес. Неожиданное богатство в руки свалилось. Словно ворон крылом, черная мысль в голову ударила: «Сейчас, пока в беде, золото варнак предлагает. А потом, когда поправится, обратно потребует. Не бывать этому!» И выхватил Бутыльчик острый топор из-за кушака. На старателя пошел. Все понял варнак. Не мигая, в глаза убийцы взглянул. И выкрикнул напоследок:

— Золотом владей, золотом людей губи! На мраморной жиле споткнешься!

До глубокой зимы не оказывал Бутыльчик золотого припаса. Лишь тогда к тайному скупщику обратился, когда налетели из-за гор студеные, обжигающие ветры. Каслинский завод снегами засыпали. И сразу Бутыльчик деньгами забренчал. Но понимал: золотишко-то похоже на колобок — от тебя уйдет, к другому пристанет, да и там долго-то не задержится. Надо деньги в ход пускать. При золотом даре лучше жить при наваре. Решил Бутыльчик торговлю открывать. Тут без приказчиковой дружбы не обойтись. К приказчику подкатился. Золотую пилюлю ему поднес, на винном угаре настоянную. Первым гостем стал у Бутыльчика каслинский приказчик. В ту пору и родилась в Каслях поговорка: за богатым застольем — приказчик, Бутыльчик да поп, а за бедным — мастеровые, водичка да клоп.

С золотой пилюли Бутыльчиково богатство, как на дрожжах заподнималось. Торговля тоже дело сделала. В карманах у Бутыльчика капитал прижала. Монету к монете. Да и сам заводчик-то, Расторгуев, из купцов был. Торговцам богатеть не препятствовал.

При золоте да деньгах и черт тебе не брат. Устроил как-то раз Бутыльчик шумливую пирушку. Вся каслинская знать собралась в хоромах у торгована. Поп с дьяконом на левом краю стола водку хлещут. Приказчик с десятком прихлебал уже песни поют. Бутыльчикова жена с кухарками еду да питье подносят. Дорогих гостей потчуют. Гулянка в полном разгаре. А за окнами майский закат алым цветом набух. Словно кровь пролилась. Несмотря на веселье, от сумерек тревога сочится.

Бутыльчик в три горла пьет. На жену да прислугу покрикивает. Час ударил дружков удивлять. Закусочкой в вешнюю пору редкостной. Жена торгована на серебряном подносе вынесла соленые груздочки в чаше. В пряностях выдержанные. Зимним льдом сбереженные. Последний Бутыльчиков запас. Грузди, как мраморные, белые да крепкие.

А в горнице в канделябрах восковые свечи зажгли. Тут, около самого стола, Бутыльчикова женка с подносом в руках запнулась. И упала. На приказчиков сюртук рассолом плеснуло. Грузди по грязному полу рассыпались. Для Бутыльчика случай конфузный. Да и любимой закуски лишился. Схватил он бронзовый подсвечник и в гневе по голове жену ударил. Та только ойкнула. В судорогах забилась. На виске мак расцвел. Из рта кровавая пена потянулась. Гости хоть и хмельные, но сразу поняли: неладно дело-то. Из-за стола полезли. Кто-то за лекарем сбегал. Тот с зеркальцем к губам. Не запотело даже. Гости в испуге домой засобирались. Но хозяин слугам приказал: ворота никому не открывать и как ни в чем не бывало пирушку продолжать. Тело же убитой велел в погреб вынести. До самого утра вино рекой лилось да пьяные песни поселку спать не давали.

После пирушки похоронил Бутыльчик жену. Кто-то, желая торговану насолить, каслинскому уряднику донос об убийстве состряпал. Хотя урядник на пирушке тоже был, но, спасая честь мундира, допытываться стал, как женщину ухайдакали. Видимость допроса Бутыльчику устроил. Урядник в карман куш положил. А вину на конюха Еремея свалили. Дескать, конюх по пьяной злобе в тот вечер хозяйку убил. Еремей-то верой и правдой торговану служил. Выездных лошадей у него обихаживал. Суд приговорил Еремея к десяти годам каторги. Когда конюха стражники уводили, то закричал он, в железные цепи закованный:

— Спирька! Черная твоя душа! Попомни мои слова! На мраморной жиле споткнешься!

Вздрогнул, как от удара, Бутыльчик. И этот, как убитый варнак, стращает. Будто сквозняком, тело страхом охватило. Но у богатого, как у прокаженного, чем больше доход, тем зуд жадности сильней. Когда душа зудится, то о страхе быстро забываешь. Забыл и Бутыльчик конюхово пророчество.

А время летит, ветрами гудит. В работе хлопочет, в радости хохочет. Каменные горы качает. Молодые руки к труду приучает.

Тут каслинские мастера на весь мир чугунным художественным литьем громыхнули. Заводчик огромные прибыли в карман положил. Приказчику от тех барышей тоже кое-что перепало. От хвастовства да чванства заводских прихлебателей, как индюков, раздуло. А торговану завидно. Но завод — сила. А Бутыльчик, хоть и богат, — все же мошна не та. И решил он, помимо торгового дела, при доме камнерезную мастерскую открыть. За поделки из уральских самоцветов заграничные купцы бешеные деньги платили. Дорого мастерство оценивалось, да жизнь крепостного люда дешевой была.

Съездил Бутыльчик за Касли и нужного для задуманного дела мастера привез. По словам людей, средней руки камнереза. Егоршей Огневым звали. Правда, мастер-то молодой. Но крепкий на вид. Стройный такой. Волосы кудрявые, словно кольца белого дымка на голове завиваются. Из глаз веселая синь брызжет.

Едва утром парень на ноги встал, Бутыльчик сразу к нему с расспросом:

— Говори про каменное дело. Кто? Как обучал?

А Егорша-то с детских лет возле камня находился. Отец обучил парнишку камнерезным ремеслам.

Поведал Егорша Бутыльчику, что знает обработку малахитовых ваз, яшмовых украшений. С рубином тоже возиться доводилось. Но эти камни в цене отменной.

— Подешевле камень нельзя ли взять? — спрашивает Бутыльчик.

— Из дешевых камней и поделке цена грошевая. Разве что мрамор в ходу… Да не грамотен я по ремеслу горщиков. Каменные приметы не знаю.

— Не твоя забота о камне, — прошипел Бутыльчик. — Спервачка испробую-ка твою пригодность к делу на мраморных скалках. Хорошо, говорят, ими пельменное тесто раскатывать.

Через неделю привезли с дальнего рудника мраморные глыбки. Егорша нужный инструмент приготовил. К работе приступил. Зубило с молотком над камнем заплясали. Сразу почувствовалось, есть у парня навык. Белой крупой мраморная крошка сыплется. Вскоре и до станка очередь дошла. Скалки получились гладкие да ровные. Не работа, а форменное загляденье. Все каслинские богатеи к Бутыльчику бросились скалки заказывать. Тот и заломил им цену сумасшедшую. Но поделки-то больно по душе оказались. Раскупили. Дальше серьезные заказы пошли. И с ними справился Егорша. По заграничным чертежам стал работы производить. Мраморные подсвечники для Каслинского монастыря тоже он мастерил.

Еще богаче зажил Бутыльчик. Только радости нету. Начали торговану по ночам покойники сниться. Им же убитые. Являются в горницу и душат во сне. Бутыльчик свечи ставил. Молитвы творил. Не помогает. Решился попу открыться. Поп и посоветовал:

— Прикажи крепостному мастеру Егору на могилы убитых мраморные доски вытесать. Мрамор от нечистой силы охраняет. Покойникам по ночам вставать не дает.

Едва Бутыльчик отпущение грехов получил, как сразу из церкви в мастерскую чуть не бегом припустил. Новый заказ камнерезу дал. Даже плату посулил. Без чертежа, мол, велю тебе вытесать две мраморные доски. И надписи на них произвести. На одной выбьешь: «Здесь покоится новопреставленный раб божий». А на другой доске: «Здесь покоится новопреставленная раба божия».

Сделал Егорша мраморные доски. Остался самый пустяк — надписи выбить. Вот и первые слова мастер на мраморе вывел. А дальше запнулся. В сомнение парня бросило. Показалось Егору, что за спиной кто-то отчетливо произнес. Пиши: убиенные!

Камнерез даже вздрогнул от неожиданности. Вокруг себя осмотрелся. Нет никого. Но, как ни крестился, как ни крутился, а на мраморных досках вышло: убиенная и убиенный.

Пригорюнился Егорша. Как же хозяину эти доски показывать. И снова тот же голос произнес:

— Не заячьей же ты породы? Смело кажи!

Едва солнце в сарай, где мастерская, пробрызнуло, к Егорше Бутыльчик заявился. Языком заработал. Поговорки рассыпал:

— Насмелился забежать разик, чтобы взглянуть на заказик. Коль работа хороша, будет с водкою душа. Бутыльчиком горло промочишь — соловьем пропеть захочешь.

Тут как с крутого берега да в омут головой Егор бросился:

— Что ж, смотри, хозяин.

Глянул Бутыльчик на мрамор и побелел. Мурашки по спине побежали. Потом подпрыгнул и хрясть с размаху кулаком мастеру по зубам. У Егорши двух зубов как не бывало.

— Цена за работу сносная, — сплюнув кровь, проговорил камнерез. — Всего два зуба.

А по приказу Бутыльчика уже дворники прибежали. На Егоршу кинулись. Как парень ни отбивался, скрутили и в каменный подвал бросили. Без еды и питья оставили. Но чтобы Егор и в подвале делом занимался, велел Бутыльчик туда рабочий инструмент принести. А также и камня доставлять, сколько мастеровой запросит. Для освещения коптилку зажгли. На верстак прикрепили. Даже станок для каменной обработки поставили. А возле дверей, не доверяя запорам, Бутыльчик сторожа посадил.

Томится Егор в подвале. Хоть холодно да сыро, зато от коптилки светло. А инструмент под руками. Стал парень работать потихонечку. По камню молотком постучит. К свету коптилки поднесет. Посмотрит, где поудобнее скол наметить. Только не тешутся мраморные доски. Да и на еду здорово потянуло. Не выдержал Егорша, коптилку в руки взял и начал подвал оглядывать. В самом дальнем углу наткнулся на стоведерную бочку, полную соленых груздей. Запасся Бутыльчик любимой закуской.

Сел Егорша на мраморный камень. Думает, что же дальше делать. И решился. К кадке подошел. И все грузди на земляной пол вывалил. С подвальной грязью их перемешал.

Потом Егор из мрамора заготовок наколол. Ногу на дощечку станка опустил. Приводом заработал. И давай белые сколки в станок вставлять да мраморные грузди точить. И получаются грузди, как настоящие: где узор камень выдаст желтинкой листа опавшего, а где муравьишкой на белом мраморе черная земляная точка останется. Встречается и червоточинка. Словно червячок в этом месте груздь проел. Иногда хвойной веточкой узор поворачивается. Мастерство да и только. Трудится в подвале Егорша. Времени не замечает. И мраморными груздями наполняет бочку. Коптилка и та чадить перестала. Светит сильнее и вроде бы греет даже. Если начинает мрамор убывать, то Егорша в дверь подвала стучит. Бутыльчиковы слуги снова добавляют. Пыли каменной, конечно, порядочно. Но Егорша не останавливается. Станок свесела крутит. Прочихается от мраморных порошинок и дело продолжает. Лишь тогда остановился, когда всю бочку мраморными груздями набил. С лица пот рукавом смахнул. На отдых пристроился.

А в доме у торгована очередная пьянка да гулянка наметилась. Пока Егорша Огнев в подвале сидел, Бутыльчик невесту привез. Девушка из себя ладная, высокая. Бутыльчик-то ниже девичьих плеч на целых два вершка. Где такую красавицу присмотрел, никто не знает. По словам самой девки, вроде бы из кержацкого скита она в мир сбежала. Голос у девки властный. Глаза темные да глубокие, как два речных бездонных омута. Утонуть недолго. Бутыльчик около той девки увивается. А невеста на жениха и не взглянет. Лицо у ней, как из мрамора точенное. Даже крохотной морщинкой не тронуто. Красоты, прямо скажем, редкостной. Только красота-то вроде каменной. Надменная такая. И все молчит девка. Слова не вымолвит.

Вечером начали к Бутыльчикову дому гости съезжаться. Компания та же. Но в горницу зашли да на невесту глянули, у всех как будто зубная боль прорезалась. За стол сели и молчат. Лишь на девку зыркают. Бутыльчику и это лестно. Доволен, что его разлюбезные дружки, завидев такую красоту, языки пооткусывали.

Обильная выпивка, как смолье, брошенное в костер, огня в веселье добавила. Осиновым гнездом загудели Бутыльчиковы хоромы. А у торгована в традицию вошло: любимую закуску — грузди — в разгар гулянки выносить.

Когда все изрядно подвыпили, хозяин насчет груздей скомандовал. Слуги в подвал полетели. На Егоршу внимания не обращают. Торопятся приказ выполнить. Мраморных груздей в чаши набрали и торжественно на столы поставили. Гости, зная необыкновенный вкус Бутыльчиковой закуски, с пьяных глаз камня не заметили. И давай мрамор жевать. Сразу же столпотворение началось. Стоны. Крики. Кто зуб сломал, а кто и два. Бутыльчик зараз четыре зуба выплюнул. Лишь Бутыльчикова невеста к груздям не притронулась. Хохотом залилась. В ладоши хлопает. Громче всех кричит:

— Вот уморил, женишок! Вот уморил!

Бутыльчику с дружками не до смеха. От зубной боли отошли, в подвал бросились. Егоршу Огнева бить. Догадались, что камнерез такую шутку сработал. Невеста торгована впереди бежит. Да еще пьяные головы подзадоривает. С такими, дескать, кулаками быков валить. Под сдых бейте! Чтоб ужом закрутился!

Выпивохи в подвал смело сунулись. А девка за их спины спряталась. Бутыльчик с подсвечником первый. Егорша-то их уже ждал. К отпору приготовился. Парень к тем порам в ладного мужика выметнулся. Мальчишечьи плечи силой налились. И давай Егорша мраморными груздями гостей потчевать. А мрамор-то — камень веский. В которого попадет, тот белого свету не взвидит. Выпивохи-то из подвала на четвереньках выползли, чтобы неделю целую синяки да шишки считать. У Бутыльчика вовсе оба глаза заплыли. Только крохотные щелки остались. А девка-то, Бутыльчикова невеста, еще пуще смеется и кричит:

— Вот так угостились! Вот угостились-то!

Гулянка расстроилась. Гости обиженными по домам тронулись. Невеста в девичьей горнице закрылась. Попробовал Бутыльчик к ней сунуться, да по щекам заработал. Пришлось снова одному в спальне ночь коротать. То ли Бутыльчика хмельники давили, или какая другая напасть, но всю ночь бессонницей промаялся. Только начнет засыпать, как в пустой горнице крик раздастся:

— На мраморной жиле споткнешься!!!

Вздрогнет убийца, взглянет в сторону крика, а на него окровавленный варнак из дверей с ножом лезет. Крест Бутыльчик сотворит. Сквозь щелочки заплывших глаз приглядится. Нет никого. С постели поднимется. Запоры проверит. Пустые стены руками ощупает. Но только приляжет, как прямо из-под кровати конюх Еремей ручищи протягивает, каторжными цепями скованные. И норовит ими по голове ударить.

Летом-то рано светает. Но едва дождался Бутыльчик зоревого разлива. С постели поднялся оплывший, в крупном лошадином поту. Чуть с ума не сошел за ночь-то. Холодной водой облился и крикнул, чтоб грибного рассолу несли. Забыл про Егоршу-то. А слуги приказ исполнять не торопятся. Разжигают Бутыльчикову злобу. Потом растолковали ему, почему рассолу-го принести не могут. Окончательно рассвирепел Бутыльчик. Да делать нечего. Принялся на синяки да шишки примочки накладывать. А к Егорше спускаться напрочь запретил. Пускай, дескать, голодной смертью подыхает в подвале, строптивец. Сам же после кошмарной ночи твердо жениться решил. Если будет жена под боком, то и нечистая сила к двоим вряд ли сунется. К невесте сам не пошел. Не захотел обезображенный лик девке показывать. Но слуг послал, чтоб невесту к свадьбе готовили. Сроку для подготовки дал семь дней. И все эти ночи спал, как убитый.

Правда, перед свадьбой-то небольшая заминка наметилась. Девка зауросила. Свое желание объявила. Хочу, мол, на свадьбе от жениха подарок получить. Пускай крепостной мастер Егор Огнев из мраморного камня скульптуру Спиридона Игнатьича сготовит. И чтобы та скульптура подлинное лицо жениха отображала. Иначе о свадьбе речи быть не может.

Желание невесты — закон. Подчиняться приходится. Бутыльчик сам с Егором в переговоры вступил. А парень свои требования выставил. Сделаю такую вещь, и в нужный срок уложусь. Но за работу, хозяин, на волю отпустишь. Бумагу здесь же пиши. И всем необходимым, что для дела потребую, обеспечишь. Бутыльчик мялся, мялся, в конце концов согласился.

Взялся Егорша за новый заказ. Из подвала-то парня опять в мастерскую перевели. Трудится, не покладая рук. К назначенному дню спешит заказ выполнить.

Как ни обижались приказчик да его дружки на Спиридона Игнатьича за синяки да шишки, но перед соблазном свадебной попойки не устояли. В дом к нему в полном составе прибыли.

Невеста с женихом, как водится, гостей встречают. За стол приглашают. А столы от вин да закусок ломятся. До венчания в церкви свадебный ритуал обильным возлиянием отметился. Как только Бутыльчиковы дружки перебрали хмельного, невеста о своем желании объявила. Чтобы перед тем, как в церковь ехать, жених в присутствии гостей подарок вручил.

Спиридон Игнатьич слуг в мастерскую послал. А заказ-то уже готов. Как у мастеров положено, белой холстиной скульптура завешена. Слуги в зал работу Егора внесли. Торгован собственноручно покрывало снял. Восторженный шепот пронесся по залу. Как будто два Спиридона Игнатьича в комнате оказалось. Два брата-близнеца. До того мастерски сумел Егорша Огнев, крепостной камнерез, Спиридона Игнатьича в мраморе воспроизвести. Таким благодушием, такой ласковостью веет от скульптурного изваяния торгована. Словно Спиридон Игнатьич только что соленых груздочков попробовал. Гости из-за стола поднялись. Кинулись скульптуру гладить да рассматривать. Спиридона Игнатьича начали поздравлять. Словно не Егорша Огнев, а сам торгован таким изумительным талантом отличился.

Только невеста Спиридона Игнатьича, как ненастный день, нахмурилась. И тут ружейными курками пружины щелкнули. Гости рты раскрыли, а закрыть не могут. Словно колпак, первое изваяние Спиридона Игнатьича на пружинах назад откинулось. И подлинное лицо Бутыльчика на второй скульптуре открылось. На этом изваянии физиономия у Спиридона Игнатьича лисья-прелисья. Вся ехидством просвечена. В то же время злобная такая, чисто разбойничья. Дай в руки топор, не задумываясь, убивать бросится. А на голове реможный картуз одет. Немного на лоб сдвинут. Тот самый, в котором Спиридон Игнатьич по Каслям щеголял. И бедность свою показывал.

От хохота званых гостей чуть в доме потолок не рухнул. До того забавным это всем показалось. Даже Бутыльчикова челядь со двора к окнам прильнула. А пуще всех невеста хохочет. До слез заливается. И кричит:

— Вызнала характер женишка! Он у меня, оказывается, двуличный. Как за такого замуж пойти?

Потом посуровела и говорит:

— Завязывайте канитель! За двуличного замуж не пойду. Лучше утопиться.

И так глазами сверкнула, что вся забулдыжная компания присмирела.

Лишь Бутыльчик от великой обиды в сени выскочил. И топор там схватил. Обратно в горницу вбежал и с размаху топором по мраморной скульптуре трахнул. Будто на мелкие кусочки сам себя расколол. Как ни крепились его дружки, но выходку Спиридона Игнатьича новым взрывом хохота встретили. Смех-то вовсе Бутыльчика в ярость кинул. Он и кричит собутыльникам:

— Что сивыми жеребцами ржете? Лучше на подлую девку взгляните! Я ее, как эту мраморную бездель, топором расколю!

Взметнул сверкающее лезвие над головой и на девку бросился.

И спьяну понять не может, где очутился. Кругом сосны гудящие. А между них полянка хвойная. На полянке его невеста стоит и смеется. Улыбаться перестала, и разговор начала:

— Где, женишок, топор потерял? После пылу, жару, как сморчок, стоишь. Решила я тебя на последнем деле испытать. Выдержишь мое испытание, уйдешь с миром. Не выдержишь, пеняй на себя.

И вот уже нет той девки, а только ее голос слышится. И поляна, где Бутыльчик стоит, вся белыми груздями покрыта. В руках же у него расписное лукошко оказалось. И девичий голос подсказал:

— Не стой истуканом. Собирай грузди. Наберешь полное лукошко с моей поляны — живым, невредимым уйдешь.

Кинулся Бутыльчик грузди собирать. Но только руку протянет — гриб-то в землю и спрячется. Пробовал торгован грузди пальцами выковыривать, но все ногти переломал. До крови их сбил, а в лукошке пусто. Лишь один червивый сморчок на дне лукошка катается И прежний голос подтвердил:

— Сморчок ты и есть. Из золота ел, из золота пил. Ради корысти злодействовал да людей губил. Даже грузди от тебя и те в землю зарылись. В кочки да бугорки спрятались. Довольно с тобой шутить. Получай, что заслужил.

Хотел Бутыльчик к дому бежать. Но куда ни свернет — вырастают на его пути саженные снежные сугробы. Натыкается он на них, как на гранитные стены. Руками хватает. Перелезть пробует. А не может. И уже видит, что это и не сугробы вовсе. А растущие вокруг него кольцевые мраморные жилы.

Бутыльчика через месяц обнаружили. Поехали углежоги на томилки за углем. Слышат, в стороне от дороги воронье раскаркалось. Их и заело любопытство. Ради чего вороний пир разгорелся? Посмотреть решили. И наткнулись на полуисклеванный труп человека. Бутыльчика признали.

Сперва подумали, что он на согнутой березе висит. А присмотрелись — это мраморная жила оказалась, вроде коромысла. А оба конца у ней в землю ушли. Попробовали на этом месте шурф бить. Хотели каслинские богатеи разработку поделочного камня начать. Но кроме одной жилы, больше мрамора не нашли.

В Каслях же после случившегося все мраморные поделки считают работами Егорши Огнева. Хоть, может, и не он их мастерил. Деревня же, откуда Бутыльчик мастера привез, тоже Огнева. Вот как в жизни людская память срабатывает. Одну-единственную песню сочинит человек, а тысячи поют и радуются.

Да еще грузди с тех пор от людей хоронятся. В других местах, может, и открыто растут. А у нас, на Урале, все в бугорки да в хвойные подушки прячутся. Но если ты с добрым умыслом в бор заходишь, то непременно с полным лукошком груздей из леса вернешься.

МОХОВУШКА

Из кыштымских заправил золотая лихорадка сильнее прочих купца Расторгуева затрясла. Ему Соймановская долина богатство, как в ладонях, преподнесла. Расторгуев-то от великой радости заводы закрыть собирался, чтобы все мастеровые на приисках работали. Но жадность этому решению помешала. Привык купец двумя руками наживу хватать. Пески ковырять да промывку вести — дело рисковое. В аккурат не пофартит. Тут и разориться недолго. Все-таки мастеровых на золотодобычу надзиратели да приказчики согнали по тем временам многовато. По хозяйскому указу железные рудники ополовинили. Забрали оттуда больных да немощных, которых кайло да лопата да тьма рудничная до могильного камня довели. Даже и тут хозяйский умысел был. Пускай, дескать, на вольном приисковом ветерке силы да здоровья наберутся. А откуда ему, здоровью-то, взяться? Если и здесь земляные задания установили выше человеческих сил и возможностей. И вместо харчей — одни обещания.

Рудничный парень Петруха на вольготный золотой ветерок из железной шахты и попал. Был Петруха лицом пригож и прибаутки сочинять мастер. За ножевую остроту языка заводские доносчики на самые тяжелые работы парня посылали.

Бывало, сказанет о ком-нибудь принародно складно да ладно — мастеровые от хохота за животы похватаются. А к вечеру Петрухина прибаска уже по всему поселку гуляет. Заводских женок смешит.

У доменных печей в надзирателях Чурпейка ходил. По фамилии вроде бы из Блиновых. Многие из них в те жестокие времена добрыми хозяйскими живоглотами были. От своих родственников Чурпейка уродством фигуры отличался.

Случалось, какой-нибудь новичок из беглых крестьян домны, как шайтана, боится. А взглянет на заводской двор — и вовсе обомлеет. Крутится возле потных спин форменная карла. О таких только в страшных сказках можно услышать. И голые спины доменщиков плетью расписывает. Безобразная карла — Чурпейка и есть. Гроза и мучитель подневольного люда. Ростом Чурпейка с аршин. А на малюсеньком теле огромадная башка выпученными рачьими зыркалами ворочает. Из гнилозубого Чурпейкиного рта вместо слов одна только несуразная ругань лезет.

Огненная работа, что косьба при полуденном солнце. Доменщики в летний зной только водой и спасались. Особенно Чурпейку злило, когда мастеровые от печей отбегали. Холодную воду пить. Он и кричал на них:

— Чур, не пейте-ка! Чур, не пейте-ка!

Из-за этого крика и прилипло к нему прозвище Чурпейка. Это после него долго ходило в Кыштыме присловье — Чурпейкин аршин. Начнет надзиратель урок принимать — замер заготовленных дров или древесного угля производить, — обязательно недомер сделает. А начни перемеривать, на деле больше получается. Чурпейкины аршины в пользу заводчика шли.

Аршинный надзиратель и помог в рудничную мокреть да темноту заводского парня Петруху отправить. А вины-то у Петрухи и с горошину не наросло. У обжимного молота сорвалась раскаленная болванка. Ей и убило мастерового. А на угольном подвозе женка погибшего работала. Бабеночка из себя ладная. Чурпейка и начал к вдове клинья подбивать. А та еще от горя по мужу не отошла. В кровь разделала лошадиную Чурпейкину сопатку. Женщину за рукоприкладство под плети подвели. Не постеснялись каты на пожарной, что женщина. Отхлестали намертво. Но женки в заводе шум подняли. Петруха еще больше масла в этот огонь подлил. Побаску по заводу пустил. Для надзирателя крайне обидную. В самую точку побаской попал. По жалобе надзирателя Петруха и был наказан. Спустили парня в рудник и железной цепью к тачке приковали.

Когда же Соймановские прииски работу начали, то там, кроме прочих артелей, еще девичья артель песок перелопачивала. Старшим артельщиком к девкам Расторгуев Андрияныча поставил. Мужика бывалого, преклонных годов. В бороде у него черемуховую белизну купоросным цветом перебило. Считался Андрияныч незаменимым знатоком уральских горных мест. Ремеслом горщика годков двадцать уже занимался. Знал, где простой песочек богатейшим золотом взыграть может. На Андрияныче справа небогатая. Кафтан потерт от земляных работ. Немало каменной крошки его руки перекидали. По-сорочьи людская молва слухи разносила, что Андрияныч давно с тайной силой дружил. Поэтому и сквозь гранитные валуны золотые самородки видел. Даже кто-то из заводских переусердствовал. Дескать, усмотрели Андрияныча на берегу речки Серебринки. В обнимку с рыжей девкой сидел. А на девке сарафан желтый. Когда же подглядчика шорох услышали, то вместо девки водяная змея огромными кольцами в речку скатилась. Над Серебринкой после этого долго желтый туман стоял. Верный признак, где надо промывку золота вести. Расторгуевские прихлебатели, заслышав про это, и там стражников расставили. Начали пробу на золото брать. Да не успели. Серебринка на глазах высыхать начала. Ровно как специально кто-то под землю воду втянул. Через неделю от речки следа не осталось. Попробовали по высохшему руслу шурфы бить. Но сколько ни маялись — даже не сверкнуло. После такого дела на Андрияныча вовсе, как на чертозная, глядеть стали. Только сам горщик на такие речи внимания не обращал. И от других старателей ничем не отличался. Из артельного котла вместе с девками на прииске питался, хотя в кармане у него и деньги побрякивали. Порой немалые. По праздничным дням в кабаках он ими не тряс. А захудалым многодетным семьям, случалось, помогал. Только вид всегда делал, что сам-то к этой помощи не причастен. На завалинке с хозяином избенки посидит. О горемычной жизни разговор заведет. А ребятишек, как не гони, вокруг разговора старших всегда липнут. Ну и отзовет какого-нибудь парнишечку в сторону. Пойдем-ка, дескать, со мной. Интересненький камешек покажу. Только ты не забудь его отцу отдать. Ну и положит девчоночке или парнишечке камешек в ладошку. А родители глянут: самоцвету-то цена веселая. Спрашивать начнут, где взят. А детишки на Андрияныча и покажут. Глядишь, в бедняцкой семье жизнь-то, как дождливое небо, семицветной радугой просверкнет.

Когда рудничных да доменных мастеровых заставили пески перемывать, то следить за золотодобычей заводчик Чурпейку нарядил. Никому Расторгуев-то веры не оказывал. За Чурпейкой тоже два конторских соглядатая похаживало. Чем больше золота добывалось, тем сильнее жадность да злоба множились. Андрияныча тоже стали обыскивать. Отведут стражники горщика за сосновую горку и в ложке раздеваться заставят.

Андриянычу такое изгальство не понравилось. Да и при каждом досмотре у него крошки золота не обнаруживали. Горщик и решился заводчику на бесчинство надзирателя пожаловаться. Только дело-то, как колесо на оси, в худшую сторону повернулось. Расторгуев повелел и девок в присутствии надзирателя стражникам раздевать и обыск производить. Те и возмутились. Что-то вроде девичьего бунта устроили. Ночью стражников разоружили. Конторский сарай подожгли. С прииска сорвались и по домам тронулись. Чурпейка от девичьей мести в таежном буреломе отсиделся. Дня через три вернули девок обратно. Силой вернули. Начался хозяйский суд да расправа. Андрияныча за главного зачинателя бунта посчитали. Чурпейка на него первого пальцем ткнул. И в наказание на рытье золотоносных шурфов бросили. Пускай камень подолбит. Скорее гонор скинет и встречь надзирательского указа не встает.

В дни-то девичьего бунта заводилой Аксютка была. Девушка тоже на промывке песков мыкалась. Аксютку последней наказывали. Ей и виц перепало больше других. Чурпейка при свисте каждой лозы кричал:

— Не верховодь! Не верховодь!

Девки потом жалели, что не нашли надзирателя. Иначе бы лошадиную голову в другую сторону повернули.

Аксюткина девичья красота была с калиною схожа. И росточком та не высока. И листья на ней не пышные. Скромно прячется от людей, склоняясь над глухой озерной заводью. Но когда, как парень с девушкой, наш горный край с весной встретятся, оденется в белоснежное свадебное платье. Вековечную грусть в воде утопит. Каждым цветком засмеется. Поглядишь на нее — и остолбенеешь. От восторга ахнешь. Сколько раз по этому берегу проходил, а такой красоты не замечал. У Аксютки же еще по сравнению с другими девками коса отменной была. Черная, как вороново крыло. Даже до зелени черноту перекидывало. Если парню на глаза ее коса попадала, то, как соринка в глазу, мешала. И долго, долго сердце томлением жгла. Вот так и заприметил Аксюткину красоту парень Петруха. Словно на сухую траву упала искорка и целый пожар запылал.

Когда же Андрияныча на шурфы перевели, то напарником к нему Петруху дали. Шурфы-то зачастую тогда вдвоем пробивали. Работа на них — родная сестра каторжной. Ковыряй землю с утра до вечера кайлом да лопатой. Да жди, когда тебя на дне каменного колодца обвалом захлестнет. Петруха все же после рудника здесь себя здоровее почувствовал. Песенная удаль снова в нем заиграла. Хорошо пел песни Петруха. Даже звезды торопились скорее зажечься в небе, лишь бы Петрухин голос услышать. Андрияныч вечерами не беспокоил парня. Сам у костра хлопотал. Нехитрое варево варганил. А Петруха соловьем заливался. И песни все с умыслом. Аксютка после работы прибегала Петруху послушать.

Андриянычу любовь молодых тоже по душе пришлась. Он и не мешал им возле старательского балаганчика встречаться. После девичьего бунта заводчик еще строже порядки ввел. Стражников на прииске добавилось. За девками надзор установили, чтобы после вечернего отбоя от шалашей ни шагу. Но Аксютка ухитрялась потихоньку с милым парнем встречаться. И отговорка у девушки была припасена. Дескать, в лесу ягода поспела. Пока солнышко за горы не спряталось, за черникой в дальний ложок сбосоножила. Андрияныч девушке тоже содействовал. Как только урок надзирателю сдадут, горщик полный берестяной туесок пахучей ягоды набирал и Аксютку непременно после свидания с черникой или брусникой к девичьему шалашу отправит. Так и жили. Все трое одной тайной связанные.

Однажды Андрияныч с Петрухой работу кончили. Урок сам Чурпейка принимал. Поворчал для порядка, что зряшной земли целые короба переворочали. А все в отвал брошено. По-надзирательски побрехал по-пустому. Известно, начальство. Дескать, гора возле шурфа, а до золота и не пробились. И тут же засомневался вслух. Не утайкой ли припахивает.

В деревянной бадье на дно шурфа не побоялся спуститься. При свете дымного факела земляные стенки ощупал. И на изломе кварцевого камня на золотую жужелицу наткнулся. Чурпейку аж в пот бросило. От радости чуть волком не взвыл. Будет чем посчитаться со старыми обидчиками. За утайку золота расторгуевские каты до смерти обоих горщиков палками ухайдакают. Жужелица из камня легко подалась. Чурпейка прямо пальцами золото выковырял. В платочек завернул, и в карман. За веревку подергал. Знак подал, чтобы на поверхность надзирательскую душу поднимали. Горщики на ворот налегли. Вот и бадья с надзирательской башкой из шурфа выплыла. Но Чурпейка с горщиками словом не обмолвился. На главный стан к приисковой избе бегом бросился. От злорадства весь трясется. О мести думает.

У приисковой избы конюхи для него лошадей запрягли. Помчался надзиратель на тройке махом до Кыштыма. О заворуйстве старателей Андрияныча да Петрухи самолично решил Расторгуеву доложить.

А над Уралом ночь поднахмурилась. Небо в черные тучи укутала. Выездные лошади рысисты. Звонко отсчитывают копыта каменистые версты. Чурпейка в кармане за платочек держится. От прикосновения к золоту в жар бросает. Впору себе бы прикарманить. Ведь не учтена никем дорогая находка. Но любил надзиратель на муки безвинных людей глядеть. Из-за этого не утаил. Когда в проемы туч месяц выныривал, выхватывал надзиратель из кармана платочек. Казалось, даже сквозь шелк золото руки греет. И вес жужелицы приличный. А месяц посмотрит-посмотрит на землю и спрячется. И рожица у него плутоватая. Как будто и он в сговоре с заворуями.

В глухую полночь нагрянул Чурпейка в барский дворец. Всех собак в заводском поселке перебудил. Добудился до Расторгуева. Во дворце свечи вспыхнули. Вскорости сам Расторгуев в передней показался.

Чурпейка хозяину в ноги бухнулся. Псом побитым заюлил. О заворуйстве горщиков поведал. О припрятанном на дне шурфа золоте. Потом о надзирательской верности да честности начал распинаться.

У Расторгуева при упоминании о золоте шальной блеск в глазах полыхнул. Он и договорить не дал Чурпейке. Сразу заорал:

— Не тяни словоблудство! Золото показывай! Воров выдавай!

В руках тросточку из орехового дерева держит. С железным набалдашником. Тут Чурпейка и достает из кармана платочек. С золотой находкой. Расторгуеву невтерпеж. Из Чурпейкиных рук жужелицу выхватил. Вес соблазнительный. Трясущимися пальцами развернул и от злости онемел. Вместо золота лежит в платочке большой желтый слизняк. Весь смрадным зеленым мохом выпачкан.

Когда с Расторгуева оцепенение сошло, накинулся он на Чурпейку. Железным набалдашником-то хлобыстнул по лошадиной надзирательской голове.

— Взять его! — крикнул заводчик слугам. — Да на пожарной попотчуйте! Чтобы хозяину больше среди ночи всякую гадость не привозил.

Не зря же говорится: не рой яму для другого — сам в нее попадешь. Отлежался Чурпейка после хозяйской награды. На прииск приехал. Стал ждать случая, чтобы кипяток злобы на горщиков выплеснуть.

По прииску весть, как птица, разлетелась. Надзиратель-то сеченый приехал! Народ посмеиваться начал. Людские усмешки Чурпейку еще больше распалили. Вовсе остервенел.

Однажды вечером Аксютка на свидание к Петрухе прибежала. Но и к Андриянычу у ней дело нашлось. Села у костра и горщикам о Чурпейкиной находке да сеченой надзирательской спине рассказала. Петруха рассказанному не поверил. Только Андрияныч сидит и головой кивает. Потом хворосту в костер подбросил и говорит:

— Смотрю я на любовь вашу молодую. Уходить вам с прииска надо. Неровен час — беда нагрянет. Видите, у лесной тропки валун лежит. Голый, шершавый, как ладонь старателя. Когда у меня отец живой был, этот валун маленьким камешком красовался. А сейчас вырос. Заматерел. О том, что камни растут, многие знают. А вот про моховую шубу камней редко кто слышал. Потому большие камни голыми и лежат, что в них самоцветы да самородки не прячутся. Бросовая порода в них. Сланец да змеевик. Такие камни размером привлекают, да толку в них нет. Воз с пустыми бочками тоже велик и знатно гремит, да хмелем голову не обнесет. Обращать внимание на маленькие камни надо. Которые к земле пригибаются, в росте уменьшаются да от глаз людских прячутся. Древним мохом, как в зеленую парчу, обряжаются. Счастливая да богатая доля в них спрятана. Не в том дело, что мох любит на холодных камнях расти. В другом здесь закавыка. Живет в уральских краях хранительница самоцветов да самородков. Люди Моховушкой ее называют. Редко кто ее видел. Есть у Моховушки под землей палаты каменные. Поставлен там станок ткацкий. Мхи не сами растут да камни одевают. Ткет моховую зеленую парчу Моховушка. По старинным образцам ткет. Сама певунья, рукодельница да мастерица. Мне ее видеть не приходилось. А песни ее слышал. Хорошо поет. Где Моховушкина песня зазвенела, там только успевай к моховым узорам камней присматриваться. И узор тот заведомо разный. То зелеными цветами мох набросан, то елочками, или озерная рябь на гранитных камешках плещет. Положит Моховушка самоцвет дорогой или самородок внутрь бросового камня и свой знак оставит. Заметку, куда богатство спрятано.

Я, ребятки, за старательскую жизнь на том месте, где Моховушкины песни раз услышал, немало самоцветов набрал. И научился по моховому узорочью секреты самоцветных кладов разгадывать. Случалось, увидишь Моховушкин знак. Понадеешься на богатимый самородок. В уме поскаредничаешь. О собственной наживе подумаешь. Начнешь замеченный камень разбивать. А он пустой. В середке только форма прежнего самородка или самоцвета осталась. Это Моховушка про мои мысли узнала и спрятанное богатство убрала.

Пальцы у ней тонкие, длинные, прозрачные. Как друзы горного хрусталя. Сквозь любую породу проходят и следа не оставляют. Когда Моховушка мхи ткет, то руки у нее, как у наших заводских девок. А когда в камни самоцветы прячет да мхом их одевает, то пальцы у нее растут. До самых маленьких и дальних окатышей дотянуться могут. И в разговоре не зря я про горный хрусталь упомянул. Находят его друзы в земле. И считают люди, что это обломанные Моховушкины пальцы. Поторопится или спугнет кто. Обломит и оставит.

Только Андрияныч рассказывать закончил, как прямо к костру Чурпейка выкатился. С ним заводские стражники. Надзирательская охрана. И на старого горщика зверем набросился.

— Девку к себе привел! Заворуй старый!

И стражникам приказал:

— Хватайте девку! А с горщиками я сам поквитаюсь!

В руках у надзирателя семиплетка и на конце чугунная гирька привязана. Замахнулся Чурпейка на Андрияныча и обмер. Вместо горщика у костра каменная глыба оказалась. Размером в человеческий рост. И тут же расти начала. В полсосны вымахала.

Чурпейка сразу голос потерял. Шипит только. И чувствует, что ноги у него холодом обнесло. А стражники по бокам в каменные статуи превратились.

Тут костер сильнее полыхнул. Поляна далеко осветилась. И рядом с костром звонкая песня послышалась:

Я, девчонка Моховушка,

Тку полотна моховые.

Самоцветы, самородки

Прячу в камни вековые.

А тьму еще дальше в лес радужным светом отодвинуло. Светло сделалось вокруг. Как будто летний полдень взошел над поляной. И увидели Петруха с Аксюткой маленькую пляшущую девушку. Как бабочках цветка на цветок порхает, так и девушка с камня на камень прыгает. Одежда на девушке зеленая. Словно из тонкого листового малахита пошита. А повнимательнее приглядись — моховая парча это. В косах ленты тоже зеленые. На концах в моховые цветы закручены. Заколки самоцветными камнями отделаны. Личико белое. Словно горный хрусталь светится. В руках шкатулка с золотыми самородками да самоцветами красоты невиданной. Свет из шкатулки бьет. Чем ближе к влюбленным приближается, тем ростом выше становится. К костру подлетела и с Аксютку выросла. И лицом сделалась на Аксютку похожей. Не зря, значит, говорят, что Моховушка всегда в обличье любимой девушки к парню выходит. Так оно и оказалось.

Моховушка шкатулку с драгоценностями на землю положила и хрустальными пальцами к скале прикоснулась. Враз исчезла скала. Надзиратель же к этому времени по горло в камни врос. Тут свет в лесу потух. Девушки Моховушки не стало.

С тех пор, говорят, оскудели золотые запасы Соймановской долины. Самоцветы пропадать начали. О самородках и говорить не приходится. Старые горщики на Моховушку ссылаются. Она здесь поработала. Если где людям открылась, то обязательно с этих мест уйдет. В Ильменских горах, говорят, поселилась. Туда ее след тянется. Там все уральские дорогие самоцветные богатства собраны.

А Аксютка с Петрухой нашим заводским тоже больше не встречались. Набрали, говорят, самоцветов и зажили в другом месте, горя не зная. Андрияныч же, сказывают, в услужение к Моховушке ушел. Ведь опытные горщики везде нужны.

И стоят возле Чурпейкиной елани, что по дороге на Карабаш, четыре каменных столба. Выщерблены они дождями, ветром и временем. И растет на каменных столбах белая трава-ковыль. Старики говорят, что это поседелые от страха смертного стражниковы волосы. А между ними валун лежит, на конскую голову похожий.

ЧУГУННОЕ СЕМЕЧКО

До Каслей при летнем солнышке с Нижне-Кыштымского завода по озерам доплывали. О красоте каслинских девчат по всему Уралу молва летела. В Кыштыме же, наоборот, парни по силе да могучести как на подбор вырастали. Хотя заводчиком рыбная ловля запрещалась и мастеровым лодки мастерить не разрешалось, но кыштымцы в гости к соседям по воде добирались. По травакульским лабузам долбленки в камышах прятали. Из липового теса плоскодонки ладили.

Чугунное литье в Касли тоже из Кыштыма ушло. И там славе в глаза бросилось. Не сразу, конечно. А вместе с крепостными мастерами по каменным горкам бродило. К красоте земли уральской присматривалось. В огне плавилось и хорошело. В рабочих руках обтиралось, молодело и мастерством покоряло.

Каслинские умельцы художественного литья и в наши дни про выдумку вспоминают. Нет без нее мастера. Остается только литейное ремесло бросить и другой работой заняться. Но и выдумка выдумке рознь. Одна для радости людской. А от другой беды да горести.

Когда каслинцы чугунным литьем начали мир удивлять, то негласными управителями Кыштымских и Каслинских заводов Зотовы оказались. Про их волчьи повадки много страшных рассказов в народной памяти сохранилось. Хотя Зотовы в Кыштыме барский особняк имели, но в Каслинский завод тоже часто заглядывали. Прислуга в господском доме сплошь из каслинских девок была набрана. Как в березовый туесок, красная ягодка к ягодке. Каслинцы каждое слово нараспев выговаривали. Да еще с чудными приставками. Бывало, выйдет мужик на крыльцо и поет хозяйке:

— Map-фа! Чай, ко-ро-ва-то пи-ла?

Ну, а женка мастерового отвечает:

— Нет-ку-ля, ми-лок. Чай, до пол-дня пить ра-но-ва-то.

Тут и гадай, о каком чае речи ведут? Настоящим-то чаем господские прихвостни да лабазники услаждались.

У женщин да девушек голосочки помягче. По сравнению с мужским, разговор понапевней. Для господских ушей насладительный. Вот и пристрастились Зотовы девок в свой барский дом увозить. Ну, а для заводских дел им художники потребовались. Мастера по чугунному узорочью. Зотовские приказчики крепостного Шитова к себе переманили. Вместе с женой и детьми. Мужика степенного, в художестве толк понимающего и не пьющего.

Однажды предстал Шитов перед заводчиком. Тот художника оглядел и спрашивает:

— Как звать, холопская вошь?

Шитов на обидные слова и ухом не повел. Молвил спокойно, с достоинством:

— Шитов.

Зотов захохотал. А сам пистолетом поигрывает. За голенище сапога плеть воткнута.

— Какой ты Шитов! Кто тебя шил? Что-то суровых ниток не видно! А красными я тебя обеспечу. У купца ты жил, а сейчас у меня живешь. Нарекаю тебя с нонешнего дня Купцовым.

Такая фамилия в Каслях и до наших дней дожила.

У вновь нареченного Купцова сын Никита тоже в художестве смыслил. Даже лучше чем у отца у него рисунки получались.

Дивное место Каменный Пояс Каслям подарил. В кыштымскую сторону посмотришь — сосновый, хвойный занавес колышется. Чуть правее глазом возьмешь — синь гор красотой сердце радует. Налево — озерная рябь серебра не жалеет. В противоположном краю — равнинные дали разбег набирают.

Никита окрестную красоту подмечал и себе на умок клал. Затем на доске древесным угольком рисунки набрасывал. У Никиты каждый рисунок как живой выходил.

На этом люди руками размахивают. Говорят и спорят о чем-то. Чем дольше на рисунок смотришь, тем больше хочется самому в людской спор ввязаться. И, кажется, голоса спорящих слышно.

На другом рисунке озеро о каменный берег бьется. Белой пеной волны вскипают. Лодка с рыбаком качается. А на уде у рыбака черт с маленькими рожками. Растопыренными пальцами за леску хватается. Сорваться с крючка норовит, а не может. Из-под камней раки высунулись, клешни навострили. Смешливые глаза выпучили. И натуральным образом над чертом хохочут.

А повнимательнее приглядишься: черт-то на каслинского приказчика Парамошку похож. По прозвищу Голима Выдумка. Парамошка и в самом деле рылом на черта смахивал, которого Никита Купцов нарисовал. У приказчика пегая бороденка по-козлиному торчала. На худощавом лице глаза желтые, как у филина. С бесовским огнем внутри. Худая спина колесом горбатилась. И пальцы на руках Парамошка всегда на растопырку держал.

По рисунку Никиты Купцова каслинские мастера первые фигурки чертей и отлили. Только не зря в старину говорили: талантом блеснул — навеки уснул. Чем больше у мастера выдумки, тем для него же хуже. Ход у любого таланта на телегу походил, у которой колеса на сломанную ось насажены.

К тому же Парамошка тайный наказ от Зотова имел. За мастеровым людом в оба глаза присматривать. И за показ мастерства да голимой выдумки каслинских мастеров нещадно драть. Чтобы только по господским чертежам все заказы исполнялись. Боязнь заводчика жгла, что художники свои рисунки сумеют в Кусу подкинуть. Секреты формовки да литья сторонним раскрыть. А сторонние-то по хозяйскому карману дороговатинкой ударить могут.

Голима Выдумка за крепостными художниками ночи напролет догляд вел. Случалось, за окнами ливень хлещет. Урал-камень громом гневается. Молниями землю бьет. Задумает крепостной мастер для радости собственной души что-нибудь сотворить. И выберет погоду, когда добрый хозяин на двор даже собаку не выпустит.

А Парамошка тут как тут. По-лешачьи орет. В дверь избенки стучит. Открыть требует. В избу ввалится, на художество взглянет, и по ценности рисунка мастеровому наказание определит.

Парамошке к сорока годам подходило, но он себя за первостатейного жениха считал. Только каслинские девчата далеко приказчика обегали. На глаза старались ему не попадаться. Как бы посвататься не надумал. А между заводских мастеров такой разговор из уст в уста передавался. Видели Парамошку на бесовскую ночь, когда папора цвет набирает, в странном обличье. Шел приказчик по заводской улице в самую полночь с большим чертом в обнимку. И на Парамошкином лбу острые рожки блестели.

Никита-то Купцов с девушкой дружил. С домовницей и певуньей Лушей. Той, что у именитого лабазника прислуживала. Холсты ткала. За его детишками присматривала. Чистоту в чужом хозяйстве наводила. Лабазник-то от Лушиной избенки наискосок лавку с товарами содержал. В старину в любом заводе бедность с богатством рядом жили.

Луша — девушка на выданье. Семнадцатую весну встретила. Красавица из красавиц. Пройдет мимо — залюбуешься. Полюбит — набедуешься. И Никита парень завлекательный. Может, некоторых заводских парней силою послабее, зато душевный да обходительный. Даром, что крепостной. Вот и полюбили друг друга.

Едва начинал месяц в озерной заводи купаться, Никита с Лушей под заветной сосной встречались. Сядут на камень и воркуют промеж собой, как голубки. Дело-то молодое. Потом Никита попросит:

— Спой, Лушенька…

И покажется, что горная серебряная речка веселой водой зазвенела. Звездочки по синему речному сарафану рассыпала. И потекла, потекла по уральскому краю.

А Лушин голос силу набирает. И взлетает над шиханами песней. Очарует Лушина песня горные дали и сердце парня на крыльях любви понесет. От Лушиной песни певчие птахи просыпались. К озерной заводи слетались. В девичью песню свои птичьи голоса вплетали.

Та заводка Большого Каслинского озера, где Никита с Лушей миловались да песни распевали, Лушиной заводью теперь зовется. И месяц там по-прежнему плавает в воде, как потерянная медная девичья сережка.

Однажды в шальную грозовую полночь приказчик Парамошка на огонек в сарайчик Никиты Купцова и заскочил. На пороге встал ошарашенным столбом. С нарисованного Никитой портрета на Парамошку девичья красота смотрела. Косы у ней праздничным венком на голове уложены. Глаза, как родники глубокие. Невысказанной голубизной полыхают. Руки вскинуты крыльями лебедиными. Как будто в небо лететь приглашают.

Когда заводская нюхалка столбняк с себя скинул, то Никита портрет успел спрятать. Тут у Парамошки дар речи объявился:

— Чья такая! С кого рисовал! Портрет давай! Натурально голима выдумка!

— Поблазнилось тебе, — ответил Никита. — В такую погоду все может поблазниться. Вишь, за окнами заваруха какая. Я без хозяйского разрешения рисовать не рискую. Тайной живописью не занимаюсь. Не было у меня никакого портрета.

Приказчик слюною побрызгал. За понятыми побежал. Стражников приволок. Обыск устроили. Весь сарай кверху дном перевернули, а портрета не обнаружили. Тогда связали парня и в пыточный погреб бросили. Но Никита и на другой день о портрете словом не обмолвился. Одно заладил: поблазнилось, мол, приказчику. С перепоя, видать, был.

Парамошку взбесило. Приказал он заводским оплетышам парня на дыбу вздернуть. И за сокрытие мастерства да голимой выдумки бить плетями, пока говорить не начнет. Отхлестали Никиту до бесчувствия. А тот молчит. Оплетыш переусердствовал и чуть насмерть художника не запорол. А чтобы мастеровой поскорее оклемался да вспомнил, куда портрет подевал, приказчик повелел Никиту в погребе на лед положить. Застенки с пыточными погребами при правлении Зотовых на заводах в большую моду вошли.

Пока барские прислужники художника обрабатывали, Парамошка про Лушу разузнал. Разведал, где живет. И давай к девкиным родителям подкапываться. Богатым женихом себя выставлять. Лушины родители — люди бедные, крепостные. Им от такого ухажера деваться некуда. С девичьим согласием в те годы вовсе не считались. День помолвки сам приказчик назначил.

Тут в Касли, как снег на голову, заводчик свалился. С компанией барских забулдыг. В Кыштыме все вино выхлестали и в Касли допивать приехали.

Парамошка общипанным петухом вокруг Зотова забегал. По-ласковому закукарекал. Про заводские дела отчитался. Под конец о своей женитьбе поведал.

— Гоже, гоже, — заулыбался Зотов. — Давно тебя следовало оженить. А то без женского догляда заскарб. Вонью страшимой от тебя шибает. И вино в чаре с неумытой харей подаешь. Ладно, готовь постель. Отдыхать ложусь с дороги. И не помолвку вечером, а свадьбу велю сыграть. Соответственно приготовься и порядок наведи. В церковь невесту не вози. Сам посмотрю, что за краля. Без попа обвенчаем.

Сразу в приказчикрвом доме, как при пожаре, работа началась. Баб да девок со всего поселка согнали. Парамошкины хоромы скоблят да моют. Стряпухи, как плотинные колеса, возле печей вертятся. Разные кушанья жарят да парят. Кучера выездных коней обихаживают. Свадебные ленты в гривы вплетают. В невестину избенку тоже приказчиковы люди посланы. Невесту по всем правилам к свадьбе готовят. Бедна родительская лачуга, а от девичьей красоты вся светится. На дворе лето в полном разгаре. Окна в избенке настежь. А над избой певчие птахи кружатся. Тут и ласточки белогрудые, и скворцы тонкоклювые. Щеглы и дрозды голосистые. Даже соловьи, что редко людям на глаза показываются, на карнизе стайкой сидят. И под соловьиный свист невесту петь приглашают. А Луша виду не подает, что за приказчика Парамошку замуж собирается, страшилу каслинского. Старикам-родителям весело улыбается и в движении вся. Неожиданно белой рукой всплеснула, глазами повела — и песня в избе загорелась:

Ох, тошнехонько, девчоночки,

На Урале жить.

О потерянном миленочке

День и ночь тужить…

Вначале робким огоньком затрепетала. И вдруг силу набрала. К небесному зоревому пожару кинулась. А от заводской площади навстречу Лушиной песне разливной перезвон бубенцов поплыл. Это свадебные тройки рванулись. И пока они к невесте спешили, Луша песню оборвала. Певчие птахи тоже взлетели и девушку покинули.

Мать с отцом, как заведено, гостей встречать вышли. Только приказчиковы сваты с невестиными родителями и разговаривать не стали. Схватили девушку за руки и силком в карету. Лушин отец такое обхождение за обиду посчитал. Дочь отбивать бросился. Да куда там. Зотовские кучера рослые, сытые, дармовым хлебом откормленные. Сбили старика с ног и коваными сапогами бока ему испинали.

Луша оглянуться не успела, как в приказчиковой горнице очутилась. А там заводчик Зотов сидит в разгульной компании барских выпивох. И еще понятней стало девушке, что привезли ее сюда ради господской утехи. И не вызволить ей из пыточного погреба своего любимого. Бесполезно господам в ноги падать. Доброту в них давно ненасытная волчья злоба да безделье перехлестнули. И плещется в стаканах не красное вино, а кровь безвинно загубленных.

Голима Выдумка к хозяйскому столу невесту подвел. Сидящие на Лушу уставились. Девичья красота из пьяных голов разом хмель вышибла. Словно перед бурей тишина наступила. Зотов из-за стола выскочил и на Парамошку гнев обрушил. Как смел от хозяйского глаза такую красавицу прятать. Не девка, а живой огонь!

Приказчик от барского гнева, как осиновый лист, затрясся. Оправдываться начал. О женитьбе зазаикался.

— Прочь с дороги! — крикнул Зотов. — Лошадей мне! В Кыштым еду!

Стол с закусками да вином опрокинул. И к девушке бросился. Норовил за руку схватить. Да у Луши рука тяжелая, с малолетства к труду приучена. Отмахнула зотовскую лапу и говорит спокойно:

— Вы меня на свадьбу везли. Так что же застолье-то кинули.

А Зотов, как отпор почувствовал, в ответ ласковые слова запел:

— Быть бы свадьбе, красавица, да жених не по нраву. В Кыштыме тебе другого подберу. Там у меня парни всем парням на отличку.

Много на счету Зотова кровавых дел значилось. И тут подумал. Поразвлекаюсь с девкой, а потом ей камень на шею, да в воду. Кучера к злодейству привычные. Молчать будут. Парамошку, если шум поднимет, в Кыштыме прикончу. Приказчиково место не заказано. Еще лютее зверя подобрать можно.

— Ладно, — согласилась Луша, — хозяйскому слову и я не ослушница. Придется в Кыштым ехать. Только свадебные бубенцы с коней снимите. И приказчика разрешите с собой взять.

Зотову что? Только крикнул. Кучера как ошпаренные к лошадям бросились. Бубенцы с расписных дуг поснимали. Заводчик Лушу рядом с собой посадил. Приказчик у хозяйских ног приспособился. Еще в две тройки господские прихвостни завалились. Кони ветром рванули. Из завода свадебную процессию вынесли.

Над горами к этому времени заря догорела. Лес потемнел. Прохладой от земли и озер потянуло.

При свете каретного фонаря девушка еще краше заводчику показалась. В Зотове азарт заговорил. Притянул он к себе Лушу и поцеловать наметился. А взглядом по девушке так и шарит. И увидел он, что на Лушиной шее на месте креста крохотная, выпуклая ладанка.

— Ты что! Некрещенного отродья, что ли? — Оторопел заводчик.

— А ты внимательнее гляди, — смело промолвила девушка. — Видишь, ладанка в форме креста отлита.

Зотов кучерам крикнул. Те тройку остановили. Заводские прихлебатели мимо с пьяными песнями пропылили. На остановку хозяйской кареты внимания не обратили. Заводчик же с девичьей шеи ладанку сорвал. К фонарю поднес. Металл в глаза черным бархатом полыхнул. Из чугуна отлита, успокоился Зотов. Бросовая поделка.

— Как бы не так, хозяин! — рассмеялась Луша. — Не дорог металл в ладанке, да дорога работа. Ладанка моя с секретом. Секрет же в том состоит, что нажать потайную кнопочку надо, которая ладанку раскроет. И где та кнопочка расположена, тоже знать требуется.

Снова схватил Зотов ладанку обеими руками. Давай ее во все стороны крутить. Вертел, вертел. Не раскрывается чугунная поделка.

А Луша ему в лицо смеется и говорит:

— Многовато, хозяин, на твоих руках людской крови. Чугун хоть металл и холодный, но теплую человеческую ладонь чует.

Взяла Луша из зотовских рук чугунную диковинку. Тонкими бровями повела. В ладошке повернула. Подышала на чугун и в тишине звонкий щелчок раздался. Ладанка на две ровные половинки раскрылась: одна половинка к другой на крохотных шарнирчиках прикреплена. И так эти шарнирчики отлиты, что не поймешь, как и вращаются. Обработки тоже не заметно. Сплошное ажурное литье, да и только. А внутри ладанки другое чудо. На тоненьком чугунном стебельке висит маленькое чугунное семечко. И белые прожилочки на нем, как у настоящего, так и выделяются. Величиной семечко в аккурат с подсолнечное. И словно при ветерке чуть-чуть на стебельке качается.

У Зотова от такого дива глаза на лоб полезли. Парамошка тоже взглядом на диковинку целит.

И тут новый щелчок тишину потревожил. Это чугунное семечко раскрылось. А в нем — крохотные чугунные часики. С густым мелодичным боем. Да таким звонким, таким удивительным. Стрелки на часах ровно полночь показывают.

— Да это почище, чем блоху подковать! — изумился Зотов. — За такое диво половину всех уральских заводов купить можно. — И злобно на Парамошку кинулся:

— Мастера давай! С какой выгодой от хозяина миллионную поделку скрыл? — А сам коваными сапогами приказчика топчет, как Парамошкины лакеи отца Лушиного.

— Не гневайся, хозяин, и приказчика не кровавь, — опять промолвила девушка. — Художника Никиты Купцова перед тобой работа. Молодого крепостного мастера, который у тебя в пыточном погребе мается. Моего жениха нареченного. — Но договорить не успела. Кончился в чугунном семечке бой. И только последние звуки оборвались, как приказчик Парамошка ужом из-под зотовских ног вывернулся и закрывшееся чугунное семечко рукой схватил. Хрустнул чугунный стебелек, как живая древесная веточка. Ведь чугун — металл хрупкий. Он нежное, ласковое обращение любит. А тут чертову силу Голима Выдумка применил. И сразу, несмотря на таежную ночь, со всех сторон певчие птахи слетелись. Целая стая собралась и закружилась над каретой. А Парамошка, зажав в руке чугунное семечко, из кареты вывалился. И на голове у него острые, черные рожки обозначились. Точь-в-точь как у отлитого в чугуне черта. Говорят, до самого утра в лесах Каслинского завода птичий гам не смолкал. И чугунное семечко пропало.

Долго после той ночи Зотов не мог вспомнить, как он в одиночестве на таежной дороге очутился. И только начнет о чугунном семечке подумывать, как в хозяйских глазах черти замельтешат. Сказывают, что к полудню третьего дня он до Кыштымского завода добрался. Весь грязный, оборванный и, как зверь, страшный. А расстояние-то всего двадцать верст.

Вскоре и вовсе пришлось из заводов убираться. На барские хоромы горластый огненный петух взлетел, и пока в пепел да золу их не превратил, отчаянно кукарекал. Вслед за пожаром мастеровые власть на заводах в свои руки взяли. Как ни прятали Зотовы кровавые концы в воду, а спрятать не удалось.

Луша же на хозяйской тройке обратно в Каслинский завод прискакала. И сразу к погребу, где Никита Купцов томился. Как ей стражники подчинились, никому не известно. Только молодые на хозяйской тройке тут же Касли покинули. Пробовали их разыскивать, да не нашли.

Про чугунное семечко с той поры тоже не слышно. Но каслинских умельцев художественного литья сомнение берет насчет его окончательной пропажи. Может, сохранилось оно. Потерял в суматохе Парамошка дорогую поделку, голиму выдумку крепостного мастера. Может, подобрали и спрятали чугунную диковинку лесные певуньи. И лежит то семечко в буреломной чащобе в сосновом дупле. От дождей и снегов сбереженное. Зеленой кроной прикрытое. Кончится жизнь дерева — упадет слабеющая сосна, сбитая молодым вольным ветром. Выкатится из дупла в родную уральскую землю чугунное семечко и невиданным в мире мастерством прорастет.

УЖОТ И ЗМЕЯТ

Как-то раз вечером заспорили мужики о тайнах старательского ремесла да старательского счастья. Одни говорят:

— На Марьино бы веретено натакаться. Вот бы где золотой пряжи намотал!

Другие о Марьиных оборвышах беспокоятся. Их бы набрать и то ладно. На безбедную жизнь бы хватило.

А по Уралу только что пугачевщина, как майская гроза, прогремела. На бар да заводчиков великого страху нагнала. Демидовы-то для заводских работ в Кыштым не скоро нагрянули. Вот и успели некоторые мужики свои хозяйства подправить да о подневольной жизни вдосталь наговориться.

Вскоре спор мужиков в драку перекинулся. Сперва в волосы друг дружке вцепились, потом кулаки в ход пошли. Кто-то из палисадника кол начал вытаскивать. Про змеиные гнезда кричит.

Только дед Прокоп участия в споре не принимал. Сидел молча на лавочке и над крикунами посмеивался. Когда же самый ретивый колом оборужился, поднялся дед Прокоп, прозванный кыштымцами Зеленая Веточка. И давай батогом, с которым давно не расставался, обихаживать чересчур ретивых да задиристых. Прокоп-то лет на сорок был постарше остальных. Те, кого Зеленая Веточка батогом усмирил, не обиделись даже. Сами на себя подивились. Дескать, с чего это мы, как молодые петухи, сшиблись. Спасибо за усмирение-то сказали.

А над горами полоска зари истлела. Уральские шиханы ночная тьма черной шапкой накрыла. Тут дед Прокоп голос и подал.

— Ладно, потешу вас. Расскажу житейскую быль.

Дело это со мной приключилось, когда я сосунком в зыбке лежал. Так мать сказывала.

Ее дед в давние времена возле кыштымских озер на житье определился. Плотничьим ремеслом здесь занялся — столетние сосны да лиственницы одним топором рубил. Пилами тогда не пилили. Их в помине не было. Топором для изб срубы готовил. На зеленый мох бревна клал. И за то, что хвойные ветви с древесных стволов обрубал, прозвище Зеленая Веточка получил. Выходит, что мне это прозвище по наследству досталось. Заводчики до одиночных заимок еще не дотягивались. Местные жители мирных поселенцев тоже не задевали. Поэтому хорошо жилось пришлым людям. Кругом необъятная ширь да высокое небо. Озера синие да леса просторные. Пушистое зверье да зеленые веточки. Живи в свое удовольствие.

В сенокосный август это случилось. Мать с отцом сено для коровы и коня заготавливали. Страдовали они в горном ложке около шумливой и быстрой Дальнекарасинской речки. Нянчиться со мной, ревуном, некому было. Ну и брали родители меня с собой на покос. Лежал я в зыбке прямо на земле. На коровьем полдневище. Последние ряды сена родители-то в знатный стожок сметали. Отец взялся прясла вить да зарод ровнять. А мать ко мне направилась. И вдруг возле зыбки закричала дурным голосом.

Отец грабли бросил и на крик матери с литовкой побежал. А мать затряслась от испуга вся и в обморок упала. Чуть с ума не сошла. Увидела она, что ко мне, спящему, по плетешкам зыбки большая, толстая, словно плеть, гадюка подбирается. То, что дальше произошло, отец досмотрел.

Только стала гадюка через край зыбки переползать, как откуда ни возьмись, вторая змея вывернулась. Свалились они на землю. Свились в шипящий клубок и давай между собой драться. Отец-то у меня, увидев такую страсть, шагу сделать не мог. Успел лишь заметить, что у черной змеи на шее два желтых пятнышка сверкают. Значит, не змея это, а уж-молоколиз. И одолел он гадюку. Задушил и уполз. Тут с отца дурман спал. Бросился он к зыбке и лаптями еще шевелящуюся гадюку дотоптал. Потом и мать отходил.

Поэтому ваш спор, мужики, к такому выводу я подвожу. По змеиному следу богатство искать лишь такому человеку можно, в груди которого бескорыстное сердце стучит. Бывает обличье змеиное, да душа пригожая, светлая. На добрые дела способная. Поэтому и выходит, что змея змее — рознь. Не зря бытует поверье на уральской земле: идешь ли траву на покосах смотреть, или в таежный урман дрова заготовлять, бери с собой крепкий дорожный посох. Да посматривай внимательней себе под ноги. Не напружинилось ли где-нибудь на твоем пути узорчатое тело гадюки. Змею-гадюку убьешь — сорок грехов с души снимешь. Человека от смерти убережешь. Но не дай бог тебе ошибиться. И вместо гадюки убить безобидного ужа или медянку. Тогда сам жди в скором времени несчастья. Потому что безвинную и кроткую душу ты погубил. Хотя и в змеином обличье.

Об этом так деды сказывали, которые первыми пришли на Урал. Они здешних старожилов видели. Были они рослыми, сложения богатырского. А характером добрые и отзывчивые. Золотыми самородками да камнями самоцветными у них дети играли. Горное лесное раздолье да воля теми людьми дороже блестящих камушков ценились. Старейшиной племени был почетный белоголовый старик Сартабан. Как и все старые люди, занимался он рыболовством и дикого зверя в таежных лесах промышлял. Выделялся силой недюжинной, цепким умом да добрым именем. Людские споры да распри всегда справедливо разрешал. Виновных по законам племени наказывал. Зазря обиженных из добычи обидчиков награждал.

Было у Сартабана трое детей. Старший сын имя отца носил. В житейских делах помогал. А младший его сын Ужот с дочерью Змеят близнецами-одногодками росли. До парня с девушкой не дотянулись и малыми детьми их не назовешь. Без матери на ноги поднимались. Пуще жизни любил близнецов старик Сартабан. Себе во многом отказывал, а детям потрафлял. Особенно дочку вниманием не обходил. Как мог, баловал. На девичьи наряды не скупился. От работы оберегал. И росла Змеят — дочка Сартабана — бездельницей. Разноцветным сарафанам счету не знала. Меховые дошки из дорогих соболей из-за грязного пятнышка выбрасывала. А где безделье посажено, так корысть с завистью да бездушие со злобой всходят.

Была Змеят красавицей отменной. Толстая коса тяжелым ручьем по спине текла. Походила дочка Сартабана на стройную камышинку, которая беспрестанно от ветра гнется. Весь день уходил у Змеят на то, чтобы сарафаны менять. Сядет, бывало, перед зеркалом горного ключа и примеркой займется. То черный сарафан оденет, то серый. А то узорчатый, где узор с узором крест-накрест переплетаются.

Правда, у Змеят иногда и другое заделье находилось. С малолетства любила всякую живность мучить. Лягушку поймает — лапы ей оторвет. И любуется, как та в смертных муках корчится. Птичье гнездо отыщет, в котором птенчики крохотные пищат, и тоже поступит с ними по-злому: огонь разведет и примется тех птенчиков живьем поджаривать.

Знал бы старик Сартабан, что под красотой дочери скрывается, может быть, сразу и растоптал Змеят, как гадюку. Но родительская любовь зачастую слепа. На детей, как на солнце, глядит. Да разве о чем-то плохом, любуясь дочерью, мог подумать старик Сартабан?

Младший же сын Сартабана трудолюбием отца радовал. Рыболовные снасти готовить помогал. За жилищем вместо сестры ухаживал. Короче говоря, определяясь по нашим временам, домашнее хозяйство на Ужоте держалось.

Однажды пронесся над уральской землей редкостный ураганный вихрь. Старика Сартабана со старшим сыном дома не было. Охотились они где-то в горах на дикого зверя. А Ужот с сестрой около жилища в камушки играли. Подхватил брата с сестрой черный вихрь и унес далеко-далеко от родимых гор. Опустил их с облаков на землю в незнакомом таежном урмане. Стали брат с сестрой до родных мест добираться. По горам да каменистым падям день и ночь шагают. Питаются, чем придется. То ягодой лесной, то кореньями да травами съедобными.

Долго добирались до родимых мест. Исхудали оба. Обессилели до невозможности. Но вот впереди остроконечные шиханы засинели. Запахом людского жилища и дымом потянуло. Вскоре до дому один хороший переход остался. Но окончательно выбились они из сил. От голода так ослабли, что от легкого ветерка качает. Упали на зеленую траву и лежат. Обоих крепкий сон сморил.

Вперед брата проснулась Змеят. От усталости подняться не может. Лежит на траве и на спящего брата глядит. А брат спит, и на исхудалом, изможденном лице счастливая улыбка блуждает. Видно, снился ему хороший и ласковый сон. Может быть, румяное пламя домашнего очага да прищур добрых и мудрых отцовских глаз. Доверчивая улыбка спящего брата и разожгла в душе сестры жестокую мысль. А тут еще кинжал ткнул в бок рукояткой. Да от голода резкая боль в желудке окончательно разум затмила.

Поднялась Змеят на колени. Выхватила из ножен острый кинжал. И с размаху два раза в шею брата всадила. Не проснулся больше Ужот. Сонный смерть принял. В два ручья хлынула на землю горячая алая кровь. А Змеят жадными губами к ранам припала и давай торопливо глотать братову кровь.

На высокой горе происходило это страшное дело. В этот момент и нашли их старик Сартабан со старшим сыном. На короткий миг окаменели оба от ужаса. Не было еще в роду племени такого убийства. И, глядя на кровь, которую глотала его дочь, произнес Сартабан два проклятья. Зашелестела, как жесть, лесная трава и вместо Змеят-красавицы поползло по земле узорчатое тело гадюки. Убитый же сестрою брат в черного ужа превратился. А раны на шее двумя желтыми пятнышками запеклись.

С тех далеких пор сделался уж беспощадным врагом гадюки. А старик Сартабан с сыном Сартабаном с высокой горы в разные стороны прыгнули. Чтобы страшную весть и личное горе до племени не донести. И там, куда они на землю упали и насмерть разбились — два озера засияло. Два Сартабана — Большой и Малый.

САМАРАТКИНО СВАТОВСТВО

В старину завод от завода леса разделяли. И в каждом заводе от людской темноты да невежества драки вспыхивали. Улица на улицу стенкой драться ходили: семейные мужики силой да удалью похвалялись, парни же больше из-за девок кулачные бои устраивали.

Вот и случилась одна из таких драк в Каслинском заводе в троицу. Хотя троица — праздник отменный. Стариками почитался. И дракой этот праздник отмечать за большой грех считалось. Начал же ее Самаратка.

У Самаратки отец удачливым купцом был. Весь Нижне-Кыштымский завод ему кланялся. А сынок только и знал, что отцовское состояние прожигать.

В Каслинском заводе Самараткиной родни, как на таежной вырубке пней. Но когда драка началась, никто из них Самараткину сторону не принял. Вся родня знала, что если Самаратка драку разожжет, то своих дружков под удар поставит. Сам же в момент потасовки за спины парней нырнет и скроется. Самараткиных-то дружков до полусмерти изобьют. Самаратка же невредимым останется. Потом на вечерках перед девками будет похваляться:

— Вот, дескать, какой я ловкач. Целое светопреставление закатил. Даже сам рад.

За бесконечную похвальбу да трусость он и получил прозвище Самаратка.

В Кыштыме про Самаратку говорили:

— У мастерового не звякнет и полушка, а у этого лоботряса для дармоедов кормушка.

Любил он от безделья по чужим поселкам таскаться. С собой ватагу возил. Всякий варнацкий сброд подкармливал, для кого драка и свара в удовольствие. Ватажка-то у Самаратки была порядочной. Голов тридцать дармоедов.

Случалось, нагрянет Самаратка с мордоворотами в ближнюю деревню или заводской поселок. На первой вечерке себя чинно ведут. Тихими овечками прикинутся. Самаратка на вечерках самую красивую девушку присматривает. А присмотрит — кулачного боя жди. Вплоть до смертоубийства.

Самаратка из себя парень ладный. Красотой не обижен. Волосом рус. Стати отменной. Девке голову вскружит, прибайками обворожит. Дорогими подарками обнесет. Дождется, когда в девичьем сердце любовь загорится. Тогда Самаратка о свадьбе запоет. О своей любви безграничной. Ну и обманет девушку. Обманет и бросит. Да еще и надсмеется над ней. Вместе с дружками дегтем ворота вычернят. Опозорят на весь поселок и скроются с завода.

Опять из Самаратки похвальба попрет, как вода из дырявого бочонка. Там, где он появится, только и слышно:

— Даже сам рад! Сам рад! Рад и рад!

Но, видно, не зря говорят, сколько ниточке ни виться — конец ей будет. Как бы ни похвалялся Самаратка, какими бы любовными победами ни хвастал, а в Каслинском заводе у него осечка и вышла.

Когда в самую троицу его ватага драку разожгла, то Самараткиным дружкам здорово влетело. Самаратка же в это время на сеновале у дяди отсиделся. Едва завечерело, как в поселке гулянка началась. Парни костры зажгли. Девчата в хороводах закружились. Песнями троицу встретили.

Как ни дрожал Самаратка на сеновале, как ни боялся каслинских парней, все же не выдержал. Слез с сеновала и к гуляющим присоединился. На свет костров старался не вылезать. Сильно еще нанесенная обида в каслинцах кипела. Все же осмелел немного. К девичьему хороводу пристроился. Но язык развязать побоялся, хотя очередная похвальба в горле застревала.

Среди девичьего хоровода приметил Самаратка девушку красоты удивительной. Словно не заводская девка, а сама барыня в хороводе плыла. Душевные песни запевала. Таней девушку-то звали. Была она дочкой каслинского мастерового. Работала Таня на чугунолитейном. Формовочные глины просевала. Даже тяжелая работа красоту стройного тела не испортила.

Спрос на чугунное оформление большой был. Форм для литья изрядно требовалось. Просевальная работа пыльная, грубая. Но каслинские-то формовочные пески да глины особенные. Поэтому и каслинское художественное литье на миру красно. Хотя, понятно, что без мастерства тут на воробьиный скачок не отпрыгнешь. Мастерство — всему голова.

Очень красивой девушкой Таня была. Много в хороводе девчат, а Танюшу одну видно. Как лебедушку среди утиной стаи. Голос у Тани грудной. Разговор насмешливый. С озорными нотками. Многие заводские ухажеры Таню в темных местах стерегли. Старались ее любовь завоевать. Да только без толку ноги маяли. Танюша-то не боялась один на один даже с медведем встретиться. Смелость и сила в девке через край хлестали.

Любила Таня по окрестным лесам бродить. В одиночестве. Без подружек. Собирала то грибы, то ягоды. И особенно ее разные камешки привлекали. Как интересный камешек попадется, то приносила его Таня домой. А жених-то у девушки в самоцветах разбирался. Жениха-то Николой звали. Таня и начнет расспрашивать парня о найденном камешке. Какая корысть в нем. Куда его приспособить можно, с каким толком. Никола-то ей и объясняет, как знает. Танюша же запоминает. Память у девки цепкая.

Однажды Таня наткнулась на камешек. Небольшой. Размером с девичью ладонь. Случайно и подумала у растопленной печки:

— Что, если его в огонь бросить?

Ну и бросила. А камешек-то вдруг расти начал. Испугалась Танюша. Схватила кочергу. Едва успела из печки ноздреватую глыбу выкатить. Чем-то на хлеб похожую. Интересная штука получилась. Танюша разбила ту глыбу на куски. Куски-то хотя и большие, но легкие. Бросишь такой кусок в печь, он еще подрастет. Увлеклась Танюша. И решила на другой день после работы еще раз на горы сходить, где тот камешек нашла. Сходила. Принесла камень побольше. Размером с овечью голову. И в тот же вечер Самаратка с ватагой в Касли заявился.

На другой день собрал Самаратка своих мордоворотов. От их вида в смех ударился. Да и было над чем посмеяться. У одного под глазом фингал засвечен. Другой вовсе света белого не видит. Оба глаза заплыли. У третьего морда набок сворочена. Собралась вокруг Самаратки артель инвалидов. Забавно его дружки выглядели. А Самаратка перед ними в похвальбе рассыпался:

— А я вот! Как двинул! Даже сам рад! Сам рад! Рад!!!

Знают, что врет Самаратка, а молчат. Боятся хозяина обидеть.

Вскоре поперхнулся похвальбой Самаратка и дружкам объяснять стал:

— Повстречал я, други мои, девку. Ох и краля! Сам рад. С каслинскими парнями мировую заключим. А я за этой девкой приударюсь. Вы же себя тихо ведите. Чтобы комар носа не подточил. Потом кулакам волю дадите.

Пошли Самараткины дружки к каслинским парням с поклоном. Два ведра водки принесли. Устроили мировую. Самаратка за Таней ухаживать стал. Около девки вьюном закрутился. С языка медом закапал. Только Таня-то на Самараткины ухаживания ноль внимания. Самаратку бесить стало. Сколько девок окрутил. Сколько любовных побед одержал, а тут в тупик дело зашло. Вскоре нашел Самаратка в Каслях лучшую портниху. Парчовое платье шить заказал. С дорогим подарком к девушке подкатился. А Танюша плечом повела, косой плеснула и говорит:

— Милостыню не принимаю.

Опешил Самаратка от таких слов. Устроил очередную драку в поселке и в Кыштым подался. Уехать-то уехал, но трусливую Самараткину душу любовь обожгла. Покоя лишила. Неприступная девичья красота из Самаратки последний ум вышибла. Самаратка в разгул ударился. До заморозок кутил и дебоширил. Но разве хмелем любовь перешибешь? Отрезвился в конце концов Самаратка. К этому времени половина его дружков разбежалась. И решил Самаратка в Каслинский завод сватов посылать. Сваху подобрали дюжую. Не хуже Самаратки языком чешет. Как метлой им метет.

Приехали сваты в Касли. Прямо к дому Танюши свернули. Тройки в кошевки запряжены. Сбруя на конях богатая. Все малолетки слетелись на золотую упряжь смотреть.

Сваха, как печь, толста. Дородна. Но на крылечко Таниной избы легко поднялась. Двери открыла. Тут же языком заработала:

— Покупатели, покупатели. Наши деньги. Ваш товар…

А Танюша-то тоже на язык остра: супротив свахиных слов свои ввернула.

— Товар-то товар, да от жениха плох навар.

Сваха, не останавливаясь, поет:

— Жених красавец. Волосом рус.

А Танюша ей в ответ:

— Только, как заяц. Враль и трус.

До самого вечера сватовство продолжалось. Сваха извелась вся. На каждую запевку свахи у невесты ответ готов. Да все с издевкой. Все с подковыркой.

Целую неделю обивали у Танюши пороги свахи да сваты. В конце концов устала девушка от их стрекотанья. Да и родители уже не знают, что делать. Надоели сваты, а не выгонишь. По обычаям не положено.

Тут и вспомнила Танюша про камень, что с гор принесла. Вспомнила и повеселела. Не хотела она за Самаратку замуж выходить. За труса и похвальбушу. Да и с Николой, женихом, уговор был, что через год повенчаются. А тут Самаратка, ветрогон, сватовство затеял. Хорошая молва медленно летит. Плохая же быстро. Уже и в Каслях знал народ про Самараткины проделки. Много красивых девок горе мыкало. Много отцов и матерей Самаратку проклинало.

На другой день Таня сватам заявила:

— Соседей зовите. Хочу при народе объявить девичье желание. Если жених исполнит его, быть свадьбе. А если нет? То не обессудьте.

Позвали Самараткины сваты народ. Тесно сделалось в Таниной избенке. Каслинские мастеровые — люд степенный. Собрались. Молчат. Только бороды поглаживают.

Вышла Таня на середину избы. На четыре стороны людям в ноги поклонилась. Вот, говорит, мое последнее девичье желание. А сама в руках камень держит.

— Разожгу, — говорит Танюша, — на улице костер. В костер же этот камень положу. Пусть мой жених отойдет от костра на триста сажен. А потом к костру бежит и через этот камень перепрыгнет. Как перепрыгнет, так и быть свадьбе.

Сваты молчат. Предложение невесты обдумывают. Только жениху задание-то легким показалось. Самаратка и закричал вперед всех:

— Согласен! Согласен! Даже сам рад! Рад!!!

Ну, раз жених согласен, говорит народ, значит так и быть. Отсчитали бородачи триста сажен. Танюша костер разожгла. Самаратка тут же уговор нарушил. Вместо того, чтобы пешком на отведенное место уйти, на тройке доехал. Народу это не понравилось. Но промолчали мастеровые. Ждут, что дальше выйдет. Слез Самаратка из кошевы на отведенном месте. И к Таниному костру бежать бросился. Костер к этому времени здорово разгорелся. Положила девушка в пламя костра принесенный камень. Ждет жениха. Вокруг народ стоит. Понять девичью затею не может.

Бежит к костру Самаратка. Ног не жалеет. Вот и совсем немного добежать осталось. Нагрелся в костре Танин камень. И на глазах людей расти стал. Чем ближе к костру Самаратка, тем больше и больше камень. Самаратка-то в азарте этого не замечал. Только, когда ближе к костру стал подбегать, на камень уставился. А тот на глазах подрастает. Больше метра вымахал. Растерялся Самаратка. Испугался. И в другую сторону от костра повернул. Народ закричал. Как на зайца, залюлюкал.

Боком вышло Самараткино хвастовство. Перехитрила Самаратку Таня.

Самаратка после неудачного сватовства от тоски да кручины заболел. Все дома сидел. На люди не показывался. Умом, говорят, совсем помешался.

Танюша же через год замуж за Николу вышла. Счастливо жизнь прожили. Сами радовались и людям радоваться не мешали. Детей у них много народилось.

А те горы, где Таня камешки нашла, люди Потанинскими зовут. Сперва-то, говорят, так и называли подарком Тани. Потом вроде бы сократили. Видать для удобства. Сейчас в Потанинских горах карьер открыли. Танин камень добывают. Для доменного производства нужный. Вермикулитом Танин-то камень называется.

ПЛАМЕННОЕ СЛОВО

Июнь слепыми парными дождями обрадовал. На покосных ложках за Барзовкой травы поднялись густые и дружные. Как дети в большой семье. И каждая травинка травинку поддерживает. В самую бы пору литовкам звенеть, да заводоуправление мастеровому люду на покосах косить запретило. Билеты велено брать. Вот и горит душа у Гаврилы Никанорыча — лучшего заводского кузнеца. Руки к литовке тянутся. Покосная-то елань прадедовскими ладонями еще от лесной поросли очищалась и не одно поколение Никанорычей прокормила. А тут за свой покос надо деньги платить. Мыслимое ли дело! Иначе заводские богатеи запросто отберут. Как живое сердце из груди вырвут. Последнего надумала лишить кыштымцев контора. Им, конторским-то писакам, лафа. Они не пашут и не косят. А живут лучше лучшего. Как сыр в масле катаются. А Гаврила-кузнец прелые онучи веревками свяжет, чтоб не рассыпались, и снова косит. Без сена зимой голимый зарез. Как лошадь с коровой продержишь? Вот и скреби затылок. И от народа откалываться не резон. Дружно порешили всем миром — билетов не брать. А страдовать на прежних дедовских покосах. Управляющий-то Карпинский вроде бы всегда к народу благоволил, а тут ровно укусил кто. Уперся:

— Берите билеты! А иначе с завода сгоню.

Вовсе без заводской работы пустишь семью кусок хлеба у добрых людей просить.

У Гаврилы хоть ручищи, как клещи, но изба достатком не блещет. Если садится семья за стол, то едоков столько, что со счета собьешься. Никанорычева женка одних деревянных ложек порядочную связку подносит.

Другое дело у соседа, кыштымского куркуля Моралы. Солнышко выше леса поднимется, а Морало только с постели встает. Одевается чин чинарем. На нем заграничные шаровары с голубой рубахой. На ногах сапоги гармошкой. На лысой макушке шляпа заморская. Не гляди, что жара на улице — шляпу с головы и в лавке не снимает.

В лавке же товар самый ходовой. Тут тебе керосин, соль, ситцы. Без чего в хозяйстве не обойтись. Вот и топчутся заводские женки в лавке. Частенько в долг берут. А расплачиваются втридорога.

Звать Никанорычева соседа Василий Терентьич. По-уличному же его Моралой кличут. Ведь любое прозвище, как хвост, тоже не зря за человеком тащится. Для этого причины есть. У Васьки-то язык словно всегда дегтем намазан. Каждого встречного облаять норовит или худой молвой обмарать. Отсюда и пошло. Морало да Морало. Особенно Моралу бесило, когда о человеке люди хорошо отзываются.

Кузнец Гаврила хоть и голь перекатная, но у мастерового народа всегда на почете. Ругательных слов от Никанорыча не услышишь. Гаврила-то, помимо заводской работы, горн с наковальней дома на огороде держал. Чуть ли не все лошади в Кыштыме были подкованы руками кузнеца. Не запрещалось тогда по мелочам ковкой заниматься. И за работу брал Никанорыч не дорого. Так, копейки одни.

Наособицу умел работать кузнец. Бывало, тяжелой кувалдой медные тонкие нити для опояски отковывал. Сапожные иголки протягивал. Ювелирную резьбу на поделки простым зубилом наносил. Не мастерство славу ищет, а слава мастерству поклоняется.

Только вот соседа, как на грех, Никанорычу бог послал! Ходит у кузнеца Гаврилы в табуне корова без хвоста. А все проделки лавочника. Двор-то с Моралой общий. Из жердей заборчик был слажен. Корова кузнеца к забору и подошла. Схватил Васька Морало ножницы, которыми овец стригут, и начисто у коровы хвост обкорнал. Та как обезумела. От боли чуть ворота не разнесла. После такой срамоты кузнец каменной стеной от Моралы отгородился.

Пробовал Морало кузнеца Гаврилу принародно чернить. Онучей его называл. Хотел, чтобы и к Никанорычу прозвище прилипло. Но заводские мастера за Гаврилу горой. Кто-то сразу же и побаску сочинил:

— С онучей Морало — друг дружке пара.

Опять лавочника и высмеяли.

Случалось, из другого завода заедет мастеровой человек в Кыштым. В поселке спрашивать начнет, где Василий Терентьич лавку содержит. В ответ слышит: не знаем такого. Но стоит только заикнуться, что Моралой лавочника зовут, в один миг ответят:

— Рядом с Гаврилой — заводским кузнецом — лавка. Там Моралу найдете.

У лавочника денежный мешок под завязку. Насыпать некуда. Вдобавок хозяйство громадное. Лошадей с полсотни держит. Конюхов подобрал придурковатых. Гривенник от семишника отличить не могут. Таким хоть совсем за работу не плати. Лишь бы мало-мальская кормежка была. Но и дармовые работники живут у Моралы впроголодь.

Разной скотины у лавочника полон двор. До самой речки коровники протянулись. На его собственных покосах давно отказались страдовать кыштымцы. Больно прижимист, скупердяй, каких свет не видел. Даже для себя начнет Морало кашу варить — берет наперсток. Наперстком крупу отмеряет, а потом по крупиночке пересчитает, чтобы лишнюю крупинку не переложить. Жена у Моралы от баской жизни в монастырь сбежала. Лавочнику и это в радость. Лишний рот, дескать, кормить не надо.

А билетная канитель Морале на руку. Скрутился в заводоуправление и двадцать билетов на чужие покосы разом купил. Страдовать же на них работников со стороны нанял. Съездил в Касли да Метлино и привез мужиков-поденщиков.

Не выдержал кузнец Гаврила. Запряг Гнедка и на покос взглянуть поехал. А елань-то выкошена уже. На покосе кузнеца приглашенные Моралой мужики управляются. Подсохшие ряды граблями переворачивают.

В Никанорыче обида закипела. Подскочил он к самоуправщикам. Хотел с ними по добру объясниться. Да неужто в одиночестве с артелью сладишь? Тем более, что мужики-то все незнакомые. Гогот подняли. Над кузнецом смеются.

У Никанорыча и взыграла душа. С кулаками на обидчиков бросился. Поденщики-то здоровые попались. Отметелили Гаврилу до бесчувствия. И на сене в себя приходить оставили. За свое же добро собственными ребрами кузнец расплатился. В сознание пришел к вечеру, когда тени от сосен до самых дальних ложков дотянулись. Чувствует, трогает его кто-то. А это Гнедко за хозяина беспокоится. Влажными губами кузнеца тревожит. Не бывало еще в жизни такого, чтобы лошадь человека в беде оставила.

А Морало от шалаша работников за кузнецом наблюдал. Ждал, когда Гаврила от битья оклемается. Поденщикам Никанорычево сено сгребать да в зарод метать до поры запретил. Побольнее решил соседа ужалить. Чтобы, значит, на глазах кузнеца с его покоса уборку сена начать. Только Гаврила-то долго подняться не мог. К этому времени ряды-то и отволгли. Закатной росой окропились.

Насилу поднялся кузнец на ноги. Сгустки крови из разбитого рта выплюнул. Тут подскочил к нему Морало. И давай надсмехаться да конторским билетом махать. Запляшешь ты, дескать. Да и остальным голодранцам не поздоровится. Ползавода нынче в своих руках зажму. Сено-то у меня покупать будете. В ногах всех строптивцев валяться заставлю. У кузнеца хоть в глазах от боли темно, но на обиду ответил:

— Погоди, чтоб и ты не заплясал, Морало.

Потом обнял Гнедка и с его помощью до телеги добрался. К покосной избушке коня направил. Решил отлежаться там от побоев. Избушка-то недалеко от пади была поставлена. Близ Кривого озерка.

До избушки затемно допетляли. Слез Гаврила с телеги и Гнедка распрячь не может. До слез жалко лошадь. Гнедко весь день под жарким солнцем возле избитого хозяина простоял. Потянулся кузнец к чересседельнику. Хотел с Гнедка хомут снять. Только силу-то в теле словно выпили. И опять такая боль шибанула, будто по голове опять ударили. Вновь Гаврила сознание потерял. Словно в черный бездонный омут провалился.

Когда же очнулся кузнец и глаза открыл, то сенокосную избушку не узнал. Светло в ней, словно от солнца. А кругом ночь и сквозь щели жердевого настила видно, как в небе звездочки перемигиваются. И то дивно, что помнит кузнец, как он около Гнедка падал. А сейчас в избушке на дощатых нарах лежит. Пахучее сено под ним похрустывает.

Что за наваждение? Может, подняться? Попробовал встать и в три погибели от острой боли согнулся.

А в избушке женщина оказалась. Ничем от заводских женок не отличная. В простом сарафане бордовом. На ногах бареточки красные. Лицо такое миловидное. Волосы под белый платок на голове упрятаны.

Женщина-то и говорит, спокойно так, кузнецу:

— Рановато тебе еще, Гаврила, подниматься. Видишь? Питье готовлю. Чтобы хворобу ушибную из тебя напрочь гнать. Пока ты лежмя лежал, я за травами целебными сходила. Целое беремя припасла. Питье для тебя варю наговорное. Особое. Редкое.

Женщина ласковым голоском говорит, говорит. А кузнец понять не может, на каком же огне она питье варит. Ни хворосту, ни костра в избушке не разложено. А просто воткнут в стену между двух бревнышек большой красный цветок. Он и освещает избушку. Пять лепестков на красном цветке. И каждый лепесток свет льет. Над цветком то ли искорки, то ли розовые пчелки вспыхивают. И тепло в избушке, хотя ночь на землю черный полог набросила. Каждому уральцу известно, какие ночи у нас на Урале. Впору бы тулупом укрываться сейчас Гавриле, а он холода не чует.

Женщина же над тем цветком котелочек подвесила и над варевом колдует.

Чудно все это кажется кузнецу. Он и спрашивает:

— Меня-то откуда знаешь, добрая женщина. Я ведь тебя вроде как впервые вижу?

— Не торопись с расспросами, Гаврила. Лучше питья испей.

Достала женщина из торбы заплечной чашу хрустальную. Из котелка навару в нее налила. И Гавриле подала. Выпил кузнец чашу до дна и силу в себе ощутил. Вскоре на ноги встал. Хвори ушибной как не бывало! Охота кузнецу узнать, на каком таком огне женщина целебные отвары готовит. Потянулся к цветку, а тот и погас. Будто увял моментально.

Рассмеялась женщина. Смех молодой и, как ручей, звонкий.

Кузнеца покинула. Лесом пошла. А в руке у женщины опять красивый цветок расцвел. Путь-дорогу ей освещает. До покосного ложка дошла и платок с головы сняла. Словно зорька там полыхнула. Волосы под платок не зря были спрятаны. Красные они, как маков цвет. На зарево пожара похожи.

Тут только догадался Гаврила, что это сама Огневица в беде его навестила и целебным питьем на ноги поставила. И внезапно про Гнедка вспомнил. Не видать коня. Не иначе, как сама распрягла. Значит Гнедко к покосу кормиться, отправился. Места ему там знакомые. Еще жеребенком пасся.

Бросился Гаврила к покосу. И верно, здесь конь. А кругом тишина. Ни один листик не шелохнется. Ни одна травинка с малой хвоинкой не вздрогнут. И в тишине бормотание раздалось. Будто тетеря во сне голос подала. И сразу ослепительный свет горы тайгу озарил. Посреди Моралиного покоса огненный клубок упал. И давай огнем скошенные ряды жечь. Сметанные зародчики в пепел да дым превращать. Поденщики-то даже не проснулись. Так и спят в шалаше. Потому что бесшумно справедливую месть огонь творил.

Морало отдельно на телеге спал. Утром обугленный до неузнаваемости труп с остова телеги сняли. И то диво. Как только огонь до рядов на покосе кузнеца доходил, то сразу и гас. Даже крохотной сенинки у Гаврилы не сгорело. У работников-то, которые к лавочнику страдовать нанялись, конфуз за конфузом. Пробудились они на зорьке в шалаше и сами себя застеснялись. На тех, кто со злобой кузнеца метелил, портки начисто огнем сняло, а тело не тронуло. Те, кто жалеючи, для отвода глаз руками махали, — без рубах остались.

В заводе же другое случилось. В полночь сильный вихрь поднялся. А у лавочника два порядочных зародчика на огороде стояло. Возов по восемь каждый. И стало тем вихрем сено подхватывать и на сеновал кузнеца бросать. Прямо пластами да огромными навильниками. Весь сеновал у Гаврилы сеном забило. А потом тоже тишина наступила. И враз у Моралы дом с сараями да конюшнями загорелся. Подряд все строения вспыхнули. Будто кто-то заранее керосином облил и поджег.

Кузнецова женка Евдокия от шума проснулась. Глянула в окошки, а там красно. Огненными языками пожар-то облизывается. Испугалась Евдокия. Детишек будить бросилась. Те понять ничего не могут, да и не просыпаются сразу-то. Младшенький хныкать принялся. А на дворе у соседа скотина бьется. Ночной сторож на заводе в набат ударил. Поселок разбудил. Люди на пожар побежали. Огонь-то сперва ровненько гудел, как паровичок попыхивал. Потом в рев перешел. Страх да и только.

А в избе у кузнеца женщина оказалась. Не понятно, как сумела зайти? Евдокия поначалу подумала, что это соседка поторопить заскочила. Но окна в избе закрыты и двери крючок стережет. А женщина положила руку Евдокии на плечо и тихо так промолвила:

— Не торопись, милая. Детишек зря не булгачь. Спите без опаски. Не коснется вас мой огонь.

Так хорошо и спокойно стало после этих слов у Евдокии на душе, что легла и уснула. Весь пожар проспала.

Дотла смело огнем лавочниково богатство. Утром с покоса Гаврила приехал. А рядом с его избою пустырь. Черное пепелище. Остальные кыштымские куркули испугались пламенной мести. Гурьбой заявились в заводоуправление и добровольно сдали билеты, купленные на чужие покосы. Даже деньги назад не потребовали. Богатеи-то посчитали, что это сам Гаврила в отместку поджоги устроил. Вот так билетная война в Кыштыме и кончилась.

А вскоре по уральским заводам революция очистительным огнем полыхнула. Заводчиков, бар да их прихлебателей будто метлой смела. Даже высокопоставленные, коронованные особы не удержались. Овладели коммунисты пламенным словом. По справедливости жизнь перевернули. У кузнеца-то Гаврилы у первого из кыштымцев красный цветок в петлице зажегся. И с народом мастерски научился кузнец говорить. Бывало, на людных заводских митингах такие зажигательные речи заворачивал. И непременно про пламенное слово поминал.

СЛЮДЯНОЕ ОКОШКО

Был Кондрат мужиком крепким, будто кварцевый камень. Сильным и чернобородым — под стать темному пню-колдуну. Под рыжеватыми усами бесшабашная улыбка играла. В охотничьем ремесле не знал себе равных. На медведя в одиночку с рогатиной хаживал. Зимой волков брал.

Часто перебивался Кондрат старательским промыслом. Днями бродил по таежным урманам. По высохшим руслам ручьев и речек. Промывал речные пески да гальку. Кварцевый камень каелкой долбил. Змеиные гнезда примечал. По следу медянки дорожку к богатой жизни присматривал. Вольную купить намеревался.

Как-то раз в тайге заколол Кондрат матерого медведя. Принялся разделывать и в желудке на золотой самородок наткнулся. Сбыл найденное золотишко — да приказчику в ноги. Тот, понятно, к заводчику с челобитной. А заводчику что, лишь бы монета золотом звенела. Так Кондрат с семьей и вышел на волю.

Подался Кондрат в лесообъездчики. По договоренности, конечно, с заводским начальством. Иначе-то как? Вольному-то воля, но время от времени злого барского кнута остерегайся. Знал, что заводчик по самодурству и на бумагу не взглянет. А по-своему повернет. Поэтому Кондрат в тайгу и спрятался. Избушку сколотил. Заплот с коровником да конюшней оборудовал. Словом, заимку обжил.

Как-то пошла Кондратова женка к Говорливому ключу с ведрами. На тропинке на гадюку наступила. От змеиного укуса и умерла в одночасье.

А Кондрат с дочкой остался, Людмилкой. Сильно убивалась по матери. Днями и ночами плакала. Но пересилила девчоночка горе.

Кондрат, бывало, лошадь оседлает и на делянки уедет. А Людмилка по домашности копошится. Беспокойненькая такая, деловитая. Убирается в избушке. Полы скоблит да моет. Холстины стирает. Работу песнями облегчает. А то схватит ведро и за водой к Говорливому ключу бежит. Дорожка туда еще материнскими ногами протоптана. Зачерпнет студеной прохлады из ключа и помедлит. Отыграются круги на воде, успокоятся. Людмилка в голубое стекло ключа вглядывается. Себя видит. Невелик Говорливый ключ, а сколько света в себя вмещает. На дне вроде бы синеватые веретенца крутятся. Искорки вспыхивают. Песчинки диковинный танец исполняют. Людмилка в ладони белого песка наберет. С руки на руку пересыпает. Наиграется песочком. Ведра с водой подхватит — и домой.

Вечером отец из тайги приедет. Людмилка и привяжется к отцу с вопросами.

— Тятя, отчего в Говорливом ключе песок на искорки похож?

Кондрат улыбается в усы. И шутливо отвечает:

— А ты, дочка, про то стрекотунью-сороку лучше спроси. Она на хвосте все новости разносит.

Случилось Кондрату на делянки к Уфалейским горам на трое суток отлучиться. Людмилка одна осталась. Привычна к этому, и домашних дел всегда невпроворот, некогда скучать. Слышит, за окошком сорока застрекотала, а Людмилке что-то пить захотелось. Схватила берестяной ковшик — и к кадочке, в которой вода про запас хранилась. Тянется, а зачерпнуть не может. Пусто в кадочке. Совсем же недавно к ключу бегала. Что за напасть?

Взяла Людмилка ведра — и к Говорливому ключу побежала. Сорока сорвалась с заплота и тоже полетела. Мчится Людмилка по тропинке и видит: впереди что-то поблескивает. Сколько раз здесь побывала, а ни разу ничего не замечала. Когда ближе-то подбежала, увидела материнскую заколку. Откуда ей взяться? Только хотела заколку с земли поднять, а сорока тут как тут. Схватила находку и проглотила. С размаху о дерево ударилась и старушкой обернулась. Сгорбленная. С носом большим, с глазами безбровыми.

— Кто же ты такая? — спросила Людмилка.

— Озерница. Ведунья. Хозяйка уральских водяных мест. Хочешь на мою работу посмотреть? Заодно мать увидишь. Только запомни: обратной дороги к людям не будет.

И так захотелось Людмилке мать повидать, готова на край света идти.

А зачем далеко ходить? Вот он, Говорливый ключ. Гляди в него. И не ключ это вовсе, а слюдяное окошко.

Наклонилась Людмилка над Говорливым ключом и всю подземную красоту увидала. Белыми шнурками кварцевые жилы прошли. Желтыми нитками их золото расшило. Зеленым травяным цветом медные руды отливают. Самоцветы с самородками гранитную породу опоясали. Бурыми пятнами железная руда лежит. В глинах металл никель есть.

— А какое, бабушка, здесь у тебя заделье?

— Видишь, в граните голубые жилки напрягаются. Подземная вода это. Она ключам, ручейкам и рекам силу дает. Голубые озера питает. А я за ходом воды слежу и, куда надо, ее направляю. Вон там две речки текут. Сугомаком с Егозой прозываются. Они заводской пруд наполняют. Для механизмов бурлящую силу дают. А вон еще речка. Она посильнее сестер. Серебряные мои ключики для нее стараются. Быстрой водой Егусту пополняют. Чтобы она до реки Уфы по каменным валунам прыгала. А случись, что к засухе дело повернется, тогда оборачиваюсь я крикливой сорокой. По горам да лесам летаю. Зову в гости ветры буйные, морские. С ними дожди накликаю. Пускай они водой заполнят мои кладовые.

А вон, девонька, и твоя мама. Она у меня в поливальщицах числится. Только, чур, помни уговор. Мне такие расторопные работницы, как ты, страсть нужны.

Посмотрела Людмилка в ту сторону, куда Озерница указала, и мать увидела. На самом дне слюдяного окошка диковинная мраморная палата. А Людмилкина мама похаживает между малахитовыми да яшмовыми вазами. Из лейки каменные цветы поливает.

— Мама! — закричала Людмилка. И вдруг старушка Озерница пропала. Над головой гром прогремел. А слюдяное окошко гранитным валуном закрылось. И Говорливого ключа не стало. Он под соседней горкой новую жизнь начал.

Вернулся Кондрат с лесоучастка. Нет на заимке дочери. До вечера ждал и не дождался. Бросился на поиски. На горы поднимался и кричал:

— Слышь, Люда! Слышь, Люда!!!

В ответ лишь смешливое горное эхо откликалось:

— С-лю-да! С-лю-да! С-лю-да!

Так и не нашел дочку Кондрат. А на месте Кондратьевой заимки мастеровые горный минерал обнаружили. В окна домов слюду-то приспособили. Потом здесь рудник заработал. Слюды помногу начали добывать. Поселок вырос. Слюдорудником его нарекли.

А слюде нынче ход большой. Без нее и в радиотехнике не обойдешься, и в космос не полетишь. Считай, что до самых звезд прорубили слюдяное окошко.

HE ИССЯКАЕТ СКАЗ УРАЛЬСКИЙ

Все знают знаменитую «Малахитовую шкатулку» Павла Петровича Бажова. Он первым стал разрабатывать золотую жилу уральского сказа, а она все не-истощается.

Автор новой книги сказов — Юрий Киприянович Гребеньков — живет в старинном уральском городе Кыштыме. Гребеньков работает машинистом паровых установок на горно-обогатительном комбинате. Рабочий человек приходит в литературу… Для советской действительности в этом нет ничего необычного. Наоборот, человеку, прошедшему немалую трудовую школу, обладающему талантом, есть что сказать людям.

Юрий Гребеньков как-то признался: «Моя любовь к природе, а может, и к поэзии горнозаводского Урала, началась с той минуты, когда дед впервые привел меня на гору Сугомак, с которой я увидел красивейшие кыштымско-каслинские озера и темно-синие сосновые леса, а за лесами то ли туман, то ли дымки от заводских труб». Тот, кто живет в Кыштыме или Каслях или бывал в окрестностях этих городов, будет узнавать знакомые места: гору Сугомак, озера Иртяш, Травакуль, речки Сугомак и Егозу, белокаменный дворец в Кыштыме… Кто-то вспомнит, что уже слышал, почему Иртяш-озеро такое длинное, а Иртяшское плесо Макаровым называют. Не надо удивляться этим узнаваниям. Сказ — такое произведение литературы, автор которого внимательно прислушивается к преданиям, легендам. Жизнь старая кончилась, но память о ней живет. К этой народной памяти и обращается писатель.

Повествование ведется не от лица автора, а от лица бывалого человека, жителя все тех же мест, который много слышал и знает. Создается впечатление, что прямо к тебе обращается, беседует с тобой этот герой-рассказчик, повествуя о давнем прошлом.

Он верит в то, о чем рассказывает. Верит, даже если это кажется невероятным, фантастическим. Золотой самородок в руках корыстного и жестокого надзирателя Чурпейки превращается в отвратительного слизняка. Сироте Людмилке открывается чудесное слюдяное окошко, сквозь которое она «всю подземную красоту увидала». А уж и гадюка, оказывается, когда-то людьми были.

Все это напоминает нам сказку. Но если там все открыто неправдоподобно — сказ фантастические события нередко объясняет вполне реально. Так, чудесный лось убивает заводского соглядатая Блиненыша, спасая от его преследований доменщика Макара, и оставляет возле трупа ненавистного хозяйского наушника свои рога. Невероятное и реальное здесь перемешано: и сейчас ведь в уральских лесах много находят лосиных рогов. Старый старатель Андрияныч, о котором ходила слава как о «чертознае», куда-то исчезает: «сказывают, в услужение к Моховушке ушел. Ведь опытные горщики везде нужны». Последняя фраза как будто снимает фантастичность ситуации, утверждая, что хороший мастер везде свое место найдет. За фантастическим образом Огневицы тоже стоит, пусть стихийное, но реальное явление: частые пожары в уральских лесах, которые могли возникать и от шаровой молнии.

Сказ — не откровенный вымысел. События происходят не в «тридевятом царстве, тридесятом государстве», а в определенном месте — на уральских заводах, и в определенное время — когда в России было крепостное право. В сказе «Чугунное семечко» упоминается о восстании мастеровых на Кыштымских заводах. И действительно, было здесь восстание мастеровых в 20-х годах XIX века, вызванное бесчеловечным обращением с ними управляющего Зотова. Тогда восставшие во главе с рабочим Климентием Косолаповым выгнали всех управителей и приказчиков и более двух месяцев сами управляли заводами. Царское правительство жестоко подавило восстание.

Сказы дают представление о жизни и быте предков нынешних уральцев, о богатствах недр — не только о золоте да самоцветах, но и таких ценных минералах, как горный лен-асбест, известняк, слюда.

Самое главное, о чем напоминают сказы этой книги, — это трудовое мастерство, которым издавна славится уральская земля. Горщик Андрияныч такого искусства в своем деле достиг, что «сквозь гранитные валуны золотые самородки видел». Где честный творческий труд, там и добрые, чистые отношения между людьми. Андрияныч оберегает трепетную и нежную любовь молодого горщика Петра и Аксютки. Плетет диковинные лапти Степан Торокин не только из липового лыка, но и несгораемые — из каменной кудели — асбеста. Поражает своим мастерством каслинский художник-литейщик Никита Купцов. В сказе «Иртяшская легенда» мы читаем о мастере колесного дела Тарасе Санникове. Пастух Афоня Достань Яблочко даже в своем, казалось бы, простом деле достиг совершенства: «Люблю я дело свое. А значит и счастлив. Нашел я в жизни нечаянный клад».

Радость творческого труда делает героев Ю. Гребенькова людьми духовно богатыми. Потому-то они любят и тонко чувствуют природу Урала, как любит родные места сам автор: «Наши кыштымские да каслинские места редкостные. От других наособицу. Камнем подбиты. Облаками прикрыты. Людьми потревожены да озерами огорожены. А из всей озерной изгороди наших мест иртяшское прясло самое длинное. Возле Каслей вскипают иртяшские волны и бегут до травакульских берегов.

Хорошо на иртяшском берегу смотреть на дали уральские. Любоваться горами синими, еланями земляничными. И слушать говор волн».

Степану-лаптеплету жалко губить липу, обдирая с нее лыко, поэтому он и ищет другой материал для своих изделий. Бабка Макарьиха подкармливает и лечит зверей; она спасает и выхаживает лосенка, завязшего в болотной трясине. Зато потом и он, превратившись в могучего лося, в долгу не остается. В руках у пастуха Афони кнут играет, но он «ни разу в жизни тем кнутом скотину не бил». Зато какое отвращение вызывает Змеят, которая любила мучить зверей и не пощадила собственного брата.

Сказ «Пламенное слово» приближает нас к Октябрьской революции. У кузнеца Гаврилы, который много перенес горя да притеснений, «у первого из кыштымцев красный цветок в петлице зажегся». «Бывало, на людных заводских митингах такие замечательные речи заворачивал. И непременно про пламенное слово поминал». «Овладели коммунисты пламенным, словом. По справедливости жизнь перевернули».

Герой-рассказчик в сказах Ю. Гребенькова говорит с читателем просто, как в обычном разговоре, но это и делает его речь живой и выразительной. Чего стоят такие свежие и вместе с тем образные слова и выражения: «молвиночка», «за ягодой сбосоножила», «дороговатинка», «леньковат» и другие. Немало в сказах пословиц и поговорок. Некоторые слова и выражения могут показаться читателю неясными. Это и понятно: ведь речь идет о далеких временах, да и рассказчик — человек, видимо, пожилой, нередко пользуется устаревшими или сугубо местными, диалектными словами и выражениями. В этих случаях нужно обращаться к словарику.

Автор старается перекинуть мостик от прошлого к настоящему и даже будущему. Так, сказ «Слюдяное окошко» заканчивается словами: «А слюде нынче ход большой. Без нее и в радиотехнике не обойдешься, и в космос не полетишь. Считай, что до самых звезд прорубили слюдяное окошко».

Сказ об Урале продолжается…

В. Михнюкевич,

кандидат филологических наук.

СЛОВАРИК

Арши́н — русская мера длины, равная 0,71 м.

Баско́й — красивый.

Бесо́вская ночь — по преданиям в эту ночь цвел папоротник.

Варна́к — разбойник.

Вершо́к — русская мера длины, равная 4,4 см.

Голи́мый — редкостный, небывалый, исключительный.

Дру́за — букет самоцветных минералов.

Ела́нь — травяная поляна в уральской тайге.

Зау́росить — повести себя строптиво.

Ка́т — палач.

Камча́ — башкирская плеть.

Ла́буза — болотистый берег уральского озера.

Лаба́зник — торговец, владелец лабаза.

Ла́данка — маленький мешочек с ладаном, талисманом, который суеверные люди носили на груди.

«Посадить козла» — остудить домну с металлом.

Полдневи́ще — открытое место, куда пастухи загоняют табун в летний полдень для отдыха.

Пря́сло — звено изгороди.

Пожа́рная — сарай на уральском заводе, где обычно хранились дрова и наказывали провинившихся мастеровых.

Тро́ицын день — религиозный праздник.

Томи́лки — место, где выжигался древесный уголь.

Урма́н — глухая тайга.

Шиха́н — гора, на вершине которой не растет лес.

Content

Тайна горы Сугомак

НЕЧАЯННЫЙ КЛАД

ТАЙНА ГОРЫ СУГОМАК

ДИКОВИННЫЕ ЛАПТИ

ЛОСИНЫЕ РОГА

ИРТЯШСКАЯ ЛЕГЕНДА

МРАМОРНЫЕ ГРУЗДИ

МОХОВУШКА

ЧУГУННОЕ СЕМЕЧКО

УЖОТ И ЗМЕЯТ

САМАРАТКИНО СВАТОВСТВО

ПЛАМЕННОЕ СЛОВО

СЛЮДЯНОЕ ОКОШКО

HE ИССЯКАЕТ СКАЗ УРАЛЬСКИЙ

СЛОВАРИК