Сергей Бюлов

Сослагательное наклонение

ISBN 978-5-00071-088-3 © С. Бюлов, 2014

© ООО «Написано пером», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

2007 год. Страна готовится к празднованию 90 лет Великой Октябрьской Социалистической Революции. В 1991 году Советский Союз не распался. Берлинская стена по-прежнему разделяет немецкий народ и весь мир. Железный занавес не поднят.

В результате заговора консервативно настроенной верхушки КПСС, в конце 1988 года, Михаил Сергеевич Горбачёв был смещён с поста генерального секретаря. О гласности более ни слова, официальная идеология тщательно охраняется.

Глава 1

Директор мебельной фабрики Николай Петрович Евстафьев сидел в своём кабинете. Только что закончилось утреннее совещание. Он очень любил после этого побыть один и поразмышлять. Через месяц ему предстояла поездка в Италию. В прошлом году во время визита итальянского премьер-министра в СССР его делегация посещала фабрику как образцовое социалистическое предприятие. Один из предпринимателей, входивший в состав делегации, пригласил Николая Петровича к себе.

Выходец из коммунистической семьи, Николай Петрович сам уже 20 лет состоит в рядах КПСС. Вот уже 4 года как он возглавляет фабрику. Ему было 42, когда он был назначен на эту должность. Через 2 года после назначения фабрика была признана образцовым предприятием. Это был определённо один из перспективных руководителей коммунистических кадров.

Раздался стук в дверь.

– Разрешите, Николай Петрович?

– А, это ты, Саша, заходи.

– Надеюсь, я тебя не сильно отвлекаю.

– Для тебя я всегда свободен, – усмехнувшись, ответил Евстафьев.

Александр Голубев – давний друг Евстафьева, они знакомы ещё со школы. Долгое время Голубев работал журналистом газеты «Правда». Три года освещал войну в Афганистане, где был тяжело ранен. Эта война нанесла существенный отпечаток на его характер. Вся бессмысленность кровопролитий, отсутствие ясной перспективы этой войны укреплялись в нём день ото дня. В свою очередь это стало поводом для его сомнений в верности советских догм. Эти сомнения со временем нарастали, а 7 лет назад он был уволен из редакции за «антисоветчину». Излишне смелый и прямолинейный стиль его статей давно вызывал негодование редакции. В конце концов он был обвинен в деятельности, направленной на дискредитацию советского государства. Дело по соответствующей статье заведено, правда, не было, но он был исключён из партии и уволен из редакции. Поводом стала его статья, посвящённая XXXI съезду КПСС, наполненная критичными замечаниями. Само собою разумеется, что эта статья опубликована не была. С тех пор он стал убеждённым антикоммунистом, как следствие, стали появляться новые друзья, такие же антикоммунисты, как и он сам.

Однако, несмотря на это, Николай с Александром всё-таки оставались друзьями. В какой-то степени эта дружба была опасна для карьеры Евстафьева, но друзья в его жизни всегда занимали особое положение. Он всегда ценил настоящую дружбу. Николаю было известно об убеждениях Голубева и о его друзьях, а сам Александр никогда не опасался быть преданным своим другом, хотя и знал, что он не только не разделяет, но и осуждает его антисоветские настроения.

– Свободен, говоришь? – с улыбкой спросил Голубев, – как дыхание советского человека?

– Ты опять за своё!

– Это не только моё, это всех здравомыслящих людей.

– Здравомыслящих?! – взорвался Николай. – Это ты что ли здравомыслящий? Контра несчастная.

– Из твоих уст «контра» звучит, пожалуй, как комплимент.

– Комплимент, говоришь? Да тебя просто жаба душит, что из партии тебя исключили. Вот поэтому ты с ума-то и сходишь! Но ведь, если разобраться, ты же сам во всём виноват!

– Это в чём это интересно я виноват? В том, что у нас в стране за красивыми лозунгами…

– Ну, хватит! – перебил его Евстафьев. – Я уже устал слушать одно и то же. Ты по телефону говорил, у тебя дело есть ко мне. Выкладывай, а то мне нужно работать.

Голубев достал из своего портфеля папку, положил её на стол Евстафьева и осторожно подвинул её к нему.

– Что это? – Спросил Николай.

– Это мемуары Горбачёва.

– Кого?!

Удивлению Евстафьева не было предела. Он открыл эту папку и стал листать.

– Откуда это у тебя?

– Ну какое это имеет значение. Здесь он рассказывает истинные обстоятельства его отставки, свои взгляды на происходящее, а также о нереализованных проектах.

– А зачем ты принёс это мне?

– Ты же всегда восхищался Горбачёвым.

– Ну что значит восхищался? Я нахожу его здравомыслящим. Очень жаль, что он так скоро решил уйти.

– Его решили уйти, так будет вернее говорить.

– А это случайно не фальшивка у тебя?

– Нет, можешь не сомневаться.

Евстафьев поднял трубку телефона, чтобы связаться с секретарём. Сказав, чтобы его в ближайшее время не беспокоили, он жадно стал рассматривать содержимое папки. И вдруг что-то как будто отдёрнуло его. Он отодвинул от себя папку и повторил вопрос.

– Так я так и не понял, зачем ты принёс её мне? Ты проявил заботу о моём просвещении? Что-то мне подсказывает, что это не так.

– Ты понимаешь, такое дело, – неуверенно начал Голубев. – Ты единственный, кто может помочь нам.

– Кому это вам, и в чём собственно я могу помочь!? – раздражённо спросил Евстафьев.

– Помочь мне и моим друзьям, обеспокоенным судьбой нашей страны. Мы считаем правильным опубликовать эти мемуары. Сам Горбачёв этого желает, но он изолирован. Это большая удача, что они оказались у нас. Впрочем, в СССР их всё равно опубликовать не удастся. Эту папку нужно переправить на Запад. Ты же, кажется, в Италию едешь. У тебя безупречная репутация, и тебя никто ни в чём не заподозрит. Помоги сделать то, чем ты в будущем сможешь гордиться.

– Ушам своим не верю. Ты в своём уме?! Что ты мне предлагаешь?!

– Я понимаю твою реакцию, но, в сущности …

– Я даже не хочу знать твои бредовые сущности, – оборвал его Евстафьев.

– Бредовые? Бредовые – это те идеалы, которым ты служишь! Ты что, дальше кабинета своего не видишь ни чего? Ты выпускаешь свою мебель, а дома-то у тебя какая стоит, made in «не наше»? И не мне тебе объяснять, что твои гениальные проекты только для выставочного стенда, а для магазина всегда будет это дерьмо! И что-то кардинально изменить тебе никогда не позволят, потому что оставить всё как есть проще и целесообразней.

– Ты, конечно, в чём-то прав, но…

– Пора бы в конце концов задуматься, – перебил его Голубев. – Так что, может, не стоит так слепо служить этому режиму!

– Да какому ещё, к чёрту, режиму!

Последнюю фразу он сказал так громко, что резко оборвал себя и замолчал. Потом он открыл дверь, чтобы убедиться, что никто не подслушивает, задал секретарше какой-то глупый вопрос, в качестве предлога, и закрыл дверь. Увидев эту сцену, Голубев засмеялся.

– Что, боишься быть услышанным? В собственном кабинете и не поговорить, да?

– Уходи, я более не желаю с тобой говорить.

– Я, конечно, уйду, если ты этого хочешь, но ты всё-таки задумайся.

На последнюю фразу Евстафьев ничего не ответил. Он посмотрел на уходящего Александра Голубева и плюхнулся в своё кресло. Мысли переполняли его. Он не мог больше ни о чём думать. «Почему он пришёл ко мне с этим предложением?» – недоумевал Евстафьев. – «Нет, здесь что-то не то». Он встал и подошёл к окну. На улице был сильный ливень. Долго смотрел, как идёт дождь, затем стал нервно расхаживать по своему кабинету.

Раздался стук в дверь. Это был Геннадий Васильевич Филиппов, главный инженер фабрики. Он был старше и опытней Николая Евстафьева и не без основания полагал, что именно он должен был занять кресло директора. Поэтому он считал себя незаслуженно обиженным, когда четыре года назад эта должность досталась не ему. И хотя он никогда не высказывал свои мысли и прямо не желал своему шефу провала, всё-таки не удержался бы от соблазна, в случае если под Евстафьевым закачалось бы кресло. У Евстафьева на сей счёт, конечно, были смутные сомнения, однако, в виду отсутствия явных причин к подобной подозрительности, он старался гнать от себя такие мысли, как дурные. Более того, Николай ценил ум и опыт Геннадия Петровича и отдавал должное тому, что за всё время совместной работы он никогда его не подводил.

Филиппов пришёл поговорить о некоторых своих идеях по совершенствованию производства. Николай Петрович дал ему высказаться, однако сам не слушал его. Его мысли были плотно заняты недавним разговором с Голубевым, поэтому ему было ни до чего и ни до кого. Но очень не хотелось, чтобы это было заметно, поэтому Николай Петрович сделал вид, будто внимательно слушает своего собеседника. Однако в какой-то момент Филиппов заметил, что его слова пролетают где-то мимо.

– С вами всё в порядке? – спросил он.

– Да, а почему вы спрашиваете?

– У вас какой-то задумчивый вид, мне кажется, вы совсем не слушаете меня.

– Нет, нет, вы ошибаетесь, я вас внимательно слушаю, продолжайте, – слегка раздражённо ответил Евстафьев.

Филиппов продолжил, однако чувство, что его не слушают, не покидало его. В конце концов Геннадий Васильевич нашёл предлог прервать себя, сказал, что продолжит в другой раз, извинился и ушёл. «Что с ним такое сегодня? Надеюсь, нас не ждет какой-нибудь производственный подвиг», – подумал он про себя.

Он вышел из кабинета. В приёмной секретарь набирала какой-то текст.

– Сегодня утром случайно не звонили из главка? – спросил он секретаря.

– Нет, не звонили?

– А из обкома?

– Тоже нет, – незамедлительно ответила секретарь.

«Что же, надеюсь, нас не ждут большие потрясения», – сказал он про себя и удалился в свой кабинет.

Николай Евстафьев снова остался один в своём кабинете. И снова мысли стали переполнять его. Ему вдруг стало любопытно конкретное содержание этих мемуаров. О чём может писать отставной генеральный секретарь ЦК КПСС? Хотя он и не решился открыто и откровенно ответить Голубеву, когда тот спросил его про восхищение Горбачёвым, всё-таки он всегда симпатизировал бывшему генсеку. Он почти полностью разделял его политику и сожалел о его скорой отставке. Более того, он питал большие надежды на Горбачёва и искренне верил, что эта отставка пошла скорее во вред и что Советский Союз ожидал бы значительный скачок вперёд, если бы он проработал на этом посту больше. А то руководство партией и государством, которое пришло на смену, явно слабее. Подобных надежд он более не питал. Однако, как убеждённый коммунист и верный слуга партии, он заставлял себя верить в добровольную отставку Горбачёва и в ту критику, которой подвергли некоторые его решения на XXVIII съезде КПСС. По этой самой причине он старался отогнать от себя это любопытство.

В этих размышлениях он провёл весь день. Работа мало занимала его внимание. Но и дома мысли не отпускали его. Его жена Елена почти с порога заметила это.

– Какие-то неприятности на работе? – спросила она.

– Да нет, на работе всё в порядке.

– Тогда что с тобой?

– Александр сегодня приходил…

– И что?

– Даже не знаю, как сказать. Это просто невероятно.

– Так говори уже.

– В общем, он принёс мне мемуары Горбачёва.

Ответ явно удивил её. Она очень давно знала Александра и не могла понять, откуда у него могут быть подобные вещи. Она даже предположила, что, возможно, речь идёт совсем о другом человеке, однофамильце, который тоже чем-то знаменит.

– Я так понимаю, речь идёт не о генеральном секретаре?

– Ты неправильно понимаешь, речь как раз идёт о нём, о Михаиле Сергеевиче Горбачёве, бывшем генеральном секретаре ЦК КПСС.

– Ничего не понимаю, – удивлённо сказала Елена, – он что, выпустил мемуары?

– Ну как выпустил? Написал. Это папка с текстом, а не изданная книга. Собственно, он за этим их мне и принёс.

– За чем, за этим?

– За опубликованием.

Елена не переставала удивляться. Чем дольше продолжался их разговор, тем больше она запутывалась в сути происходящего.

– Опубликовать – как это, где?

– За границей.

– За границей? А, вот оно в чём дело.

Теперь Елене стало всё понятно. Её, конечно, удивило, что Александр пришёл к её мужу с таким предложением, но в остальном всё логично. Переправить на Запад и там опубликовать. И так как Николай собирается в Италию, он к нему и пришёл, очевидно, как к последнему возможному, а может быть, и единственному варианту.

– Они у тебя? – спросила Елена.

– Мемуары? Конечно, нет, как я мог их взять! – слегка разгоряченно ответил Николай.

– Ладно, не горячись, просто я подумала, может быть, там ничего крамольного?

– Да ты что такое говоришь? Разве в этом суть?

– А в чём же ещё? Ты же сам говорил, что со времён Ленина не было более удачного руководителя нашей страны, чем Горбачёв. И почему бы тебе было не взять его мемуары? Хотя бы просто чтобы почитать.

Николай Евстафьев был очень удивлён подобным рассуждением жены. Он нисколько не сомневался, что она начнёт осуждать действия Голубева, но вместо этого она предложила ознакомиться с содержанием. Причины, по которым он не взял мемуары, казались ему очевидными и не требующими разъяснения. А тут собственная жена задаёт такие, как ему казалось, провокационные вопросы.

Жена Николая Евстафьева была родом из интеллигентной семьи. По стопам своих родителей она окончила педагогический институт и работала завучем в одной из средних школ.

– Брось, Лена, ты прекрасно понимаешь, почему я не взял их. И при чём тут то, что я говорил?

– Так ты не думаешь так на самом деле?

– Думаю и убеждён, что будь у него больше времени, многое могло бы быть по-другому.

– Ну вот, ты бы и узнал, как это могло бы быть. Впрочем, я как учитель истории могу тебе чётко сказать: можно много рассуждать о том, что и как могло бы быть, но история не терпит сослагательного наклонения.

Глава 2

Александр Голубев ехал в своём автомобиле. Он направлялся на встречу к своим друзьям. Ему предстояло сообщить, что Николай Евстафьев отказался содействовать им. Он был почти уверен в таком исходе дела и очень не хотел предлагать Николаю переправлять мемуары на Запад, но под настойчивым напором своих друзей всё-таки сделал это.

Александр ехал на квартиру к Виктору Сосновскому. Сосновский был родом из семьи, подвергшейся репрессиям. Его родители познакомились в лагере и, к счастью, оба остались живы. И хотя они почти не вспоминали об этом факте своей биографии, Виктор, конечно же, хорошо знал об этом и во многом поэтому очень не любил советскую власть.

На квартире Сосновского Голубева ждали также Евгений Котов и Геннадий Блажис. Всех их объединяло одно: все они были противниками советской власти.

– Ну как? – спросил Евгений Александра, едва закрылась дверь за последним.

– Ровно так, как я вам ранее и говорил: он отказался, – слегка раздражённо ответил Александр Голубев.

– Что же, отрицательный результат тоже результат, – как бы подвёл черту Геннадий Блажис.

– Да какой, к чёрту, результат, я из-за вас поссорился со своим другом! – ещё более раздражённо возразил Голубев.

– Ладно, эмоции в сторону, – остановил его Сосновский.

На какое-то время возродилась тишина, все молчали и каждый думал. Почти всем им приходило на ум одно и то же. Теперь есть человек, который не участвует в их деле, но который об этом осведомлен, и осведомлённость эта скорее будет вредить делу. Озвучил же эту мысль Блажис.

– Что же теперь делать будем? Насколько безопасна для нас ситуация, когда наше дело перестало быть тайной?

– Я не думаю, что нам всерьёз следует беспокоиться об этом. Я доверяю Николаю и убеждён, что он никому ничего не расскажет, – не задумываясь ответил Голубев. – Куда более серьёзный вопрос – это как переправить текст на Запад.

– Да уж, вопрос действительно серьёзный, – подтвердил Сосновский. – А что, он так категорически отказался? Как у вас разговор-то протекал?

Голубев насторожился. Он взглянул на Сосновского, в его глазах читалось недоверие – чувство, которое тяготило их обоих. Виктора – потому что он был сильно разочарован результатом, ну и конечно, ещё более это тяготило Александра. Хотя правильно было бы сказать – раздражало. Ему было крайне неприятно, что ему может быть оказано какое-то недоверие и, быть может, где-то подозрение. Он заранее предполагал, что Евстафьев вряд ли будет помогать в переправке мемуаров, но всё-таки согласился на эту крайне спорную миссию. И вот теперь эта миссия стала представляться ему ещё и неблагодарной. Его так распирало возмущение, однако он всё-таки сдержал себя. Он рассказал своим друзьям, как прошёл разговор, что на какой-то момент ему даже показалось, что Николай заинтересовался, внимательно разглядывал содержание папки, но, в конце концов, всё-таки связываться не стал, и, во избежание крупной ссоры, ему пришлось уйти.

– Может быть, тебе стоило как-то поделикатнее построить разговор, начать издалека? – порассуждал Котов.

– Издалека? Насколько издалека, от Копенгагена что ли? – попытался отшутиться Александр.

– Ну при чём тут Копенгаген? – продолжал Котов. – Надо было сначала его подготовить как-то, а уж потом перейти к главному.

– Да-а-а!!! Не думал я, что вы всё так перевернёте. Это что же получается, я всё испортил? – недоумевал Голубев.

Александр стал определённо нервничать. Свои эмоции он стал контролировать всё меньше. И в конце концов разошёлся.

– Кто как не я предупреждал о бесперспективности этой идеи? – возмущался он. – Кто как не вы уговаривал меня на эту авантюру!

– И правильно, что уговаривали, и это не авантюра, на сегодняшний момент это по сути наша единственная возможность, – ответил Котов, – и мы очень на тебя рассчитывали, а теперь…

– Ладно, Женя, перестань, – перебил его Геннадий Блажис, – давайте лучше решать, что делать будем. Я предлагаю не смотреть на дело так пессимистично.

– В смысле? – недоумевая, спросил Сосновский.

– В принципе, – продолжал Блажис, – я вполне понимаю чувства Николая и не считаю, что произошло что-то невероятное. Однако мне почему-то кажется, что Николаю просто нужно время, так сказать, переварить эту информацию. А позже вновь съездить к нему.

В этот момент все дружно посмотрели сначала на Блажиса, а затем на Голубева. Александр обратил на это своё внимание, вскочил с кресла, на котором сидел, и стал нервно расхаживать по комнате.

– Нет, нет и ещё раз нет, – категорично возразил Голубев, – второй раз я на это ни за что не пойду! Просто смысла не вижу.

Все улыбнулись. Александр же продолжал расхаживать взад и вперёд.

– А ты знаешь, я, пожалуй, согласен с Геной, – осторожно произнёс Сосновский, – мы сделали серьёзный шаг вперёд, и у нас нет возможности делать шаги назад.

– Как говорится, проиграна лишь одна битва, но не вся война, – поддержал Котов, – я также считаю, что разговор с Николаем нужно продолжить.

Голубев ничего не отвечал ни Сосновскому, ни Котову. Он старался придумать какой-нибудь очень весомый довод, против которого будет очень трудно что-то возразить, но в голову ничего не приходило. При этом он не переставал расхаживать по комнате.

– Да сядь же ты, в конце концов, – резко сказал Сосновский Голубеву, – в глазах рябит.

Голубев сел в своё кресло. Однако его продолжали распирать эмоции. Он не мог поверить в то, что его друзья настаивают на том, что он и в первый-то раз считал делом провальным. Теперь же ситуация только усложнилась и прийти к Николаю Евстафьеву снова по тому же поводу казалось Александру не только бесперспективным, но вредным.

– Как вы себе это представляете? – обратился он ко всем присутствующим. – Я вновь принесу ему эту папку, он обрадуется, быть может, даже извинится, скажет, что был неправ, и с превеликим удовольствием отвезёт её за бугор?

– Ну, вроде того, – улыбнувшись, ответил за всех Блажис.

Голубев не нашёл, что добавить к своим словам, поэтому просто поднялся и ушёл. Он понял, что сейчас ему бесполезно что-либо доказывать. Он решил уйти, собраться с мыслями и потом объяснить своим друзьям, как ему казалось, всю глупость их позиции. Оставшиеся же расценили уход Александра Голубева исключительно как обиду, которую, должно быть, он затаил на них.

– Похоже, мы немножко перегнули палку, – разрядил тишину Виктор.

– Он по большому счёту тоже неправ, – возразил Геннадий, – ну, что, собственно, он со своей стороны предложил?! Ничего, кроме этого театрального демарша. Давайте мы все сейчас разойдемся. Что, это будет решение проблемы?

– Да, нет, конечно, – поддержал Котов.

– В таком случае, – продолжал Блажис, – нет смысла заниматься самобичеванием. Сколько можно толочь воду в ступе? У нас выдался шанс сделать что-то серьёзное. Согласитесь, это будет хорошим подарком от нас на 90-летие этого большевистского переворота!

Ещё около часа Евгений Котов и Геннадий Блажис оставались на квартире у Виктора Сосновского. Все сошлись во мнении, что Александру Голубеву нужно дать время отойти от эмоций, однако все всё-таки находились в немного удручённом состоянии. Дело, определённо, стало буксовать.

Глава 3

Неделей ранее до описываемых событий у Виктора Сосновского был очередной день рождения, ему исполнилось 45 лет. Радость праздника смешивалась с горечью понимания того, что за 45 лет он так и не сумел сделать ничего, чем бы он мог по-настоящему гордиться. Его натура желала действий, действий серьёзных, масштабных.

Раздался звонок его телефона.

– Алло, слушаю вас, – ответил Виктор.

– С днём рождения!

– Кто это?

– Ты не узнал меня! Нехорошо забывать своих родственников!

Собственно говоря, родственниками они уже не являлись. Это был бывший свояк Виктора, Василий Рыжов. Они уже давно не виделись, поэтому Виктор сильно удивился этому звонку. Виктору никогда не нравился характер Василия и, конечно, ему сильно не нравилась его служба: Василий был офицером КГБ. Поэтому, когда сестра жены Сосновского развелась с ним, Виктор поддержал её в этом. В тот момент отношения между Рыжовым и Сосновским испортились до откровенно враждебных. Рыжов даже пытался привлечь Виктора к уголовной ответственности за действия, направленные на подрыв советской власти, но из-за отсутствия серьёзных улик дело так и не было возбуждено. И тут он вдруг спустя 12 лет решил позвонить, поздравить с днем рождения.

– Ну, и что тебе нужно? – сурово спросил Виктор.

– Я же сказал: поздравить тебя с днём рождения.

– Поздравить меня… ты?

– Ну а что тут такого? Более того, у меня для тебя подарок! – интригующим голосом сказал Василий.

– Я думаю, что прекрасно обойдусь без твоих подарков, – ответил Сосновский.

– А вот я убеждён в обратном.

– Так что же ты мне хочешь подарить?

– Это сюрприз. Давай встретимся через полчаса. Буду ждать тебя рядом с твоим домом возле овощного магазина.

Рыжов положил трубку. Первая мысль Виктора Сосновского была никуда не идти. В конце концов, ничего хорошего ждать от Рыжова, как он считал, не приходится. Но, с другой стороны, просто так человек спустя время не объявится, и, если он даже задумал что-то коварное, лучше выяснить это как можно быстрее.

Сосновский пошёл на встречу с Рыжовым. Подходя к овощному магазину, он заметил, что стоящая рядом машина мигнула фарами. Он подошёл к машине. В ней сидел Василий Рыжов. Рыжов открыл переднюю дверь, в неё сел Сосновский. Василий протянул руку, Виктор нехотя пожал её.

– Ну, рассказывай, – начал Сосновский.

– Что же ты так серьёзно? Расскажи хоть, как живёшь, как дела.

– У меня всё по-прежнему, а ты, если я не ошибаюсь, теперь в 9-м управлении?

– Однако, какая просвещенность! – удивлённо сказал Рыжов.

– Земля слухами полнится. Охраняешь партийных бонз?

Василий заулыбался. Он явно испытывал удовольствие от этого разговора, что в свою очередь лишь раздражало Сосновского.

– И как таким людям, как ты, Партия доверяет самое ценное, что у них есть? – возмущенно спросил Виктор.

– Ну, зачем же ты меня обижаешь? Впрочем, что касается меня, то мне досталось не совсем самое ценное.

– И кто же этот несчастный? – сострил Сосновский.

– Бывший генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачёв.

Такой ответ вызвал паузу в разговоре. Сосновский уже был готов ответить что-нибудь едкое в адрес какого-нибудь партийного или правительственного руководителя, но Горбачёва Виктор очень уважал. Поэтому он немножко растерялся и не находил, что ответить. Пауза грозила затянуться.

– Что ты замолчал? – прервал тишину Рыжов.

Сосновскому захотелось сказать, что только насквозь гнилая советская система могла доверить такому негодяю безопасность такого выдающегося человека. Но решил, что не стоит озвучивать эти мысли. Тем более, – думал он, – вряд ли тут можно говорить о безопасности, скорее это заточение. Человека, который предпринял попытку изменить систему, эта система просто так не отпустит. А для этих целей кандидатура Рыжова, пожалуй, подходящая. Только тюремщиком ему и быть. Но и этих мыслей Виктор решил не высказывать.

– И как он поживает? – спросил Виктор Сосновский.

– Даже и не знаю, что сказать, смотря с чем сравнивать. Во всяком случае, я думаю, нашлось бы немало людей среди советских пенсионеров, которые с удовольствием оказались бы на его месте. Кстати, он живёт в Калининской области, в Завидово.

– Достойный человек, я очень уважаю его, – слегка раздосадованным голосом ответил Сосновский.

– Я так и думал, в таком случае тебе будет небезынтересно узнать, что он написал мемуары.

– Мемуары? Никогда не слышал об этом.

– Естественно, и не услышал бы, если б я тебе не сказал.

– В таком случае для чего ты мне об этом сказал? – заинтриговался Сосновский.

– Он хочет их сделать достоянием общественности.

– Интересно, ты здесь при чём? – удивился Сосновский.

Рыжов взял с заднего сидения свой портфель и достал оттуда папку. Эту папку он тут же протянул Виктору. Сосновский незамедлительно открыл её. В ней были те самые мемуары.

– Где ты это взял? – спросил Сосновский.

– У первоисточника.

– У кого?!

Виктору Сосновскому не верилось в происходящее. «Да неужели Василию удалось влезть в доверие к Михаилу Сергеевичу? – думал он про себя. – Если это так, то одному Богу известно, какие гадости он может натворить в связи с этим. И неужели в окружении такого человека не нашлось по-настоящему достойной личности? Или, быть может, он выкрал их, – продолжал размышлять Сосновский, – и если это так, то чего он добивается?» Все эти мысли сильно беспокоили Виктора.

– Ты, наверное, думаешь, что я их украл, – произнёс Рыжов.

Сосновский в ответ промолчал.

– Он сам мне их дал, – продолжил Василий.

– Странно, а почему именно тебе? Больше никого не нашлось? – удивлённо спросил Сосновский.

– Отчасти да, ведь доступ к нему сильно ограничен. Образно выражаясь, он находится в золотой клетке. Я так подозреваю, что это акт отчаяния. Всё-таки надо принять во внимание, что он уже немолодой. А тут недавно у него с желудком плохо было. Так он предположил, что его отравить хотели. Лично я так не думаю, впрочем, как знать, у нас возможно всё. Нам ведь тоже всего не рассказывают. Близких же людей подставлять ему не хотелось бы. Если КГБ сцапает их с его бумагами, им не поздоровится, а тут сам КГБ, в моём лице, будет проводить его дело. Тем более, я уже выполнял его мелкие поручения, так что он доверяет мне.

– И как же ты, сотрудник госбезопасности, пошёл на сговор с человеком, которого партия отрешила от власти? – возмущённо спросил Сосновский.

– Не буду лукавить, он хорошо заплатил мне за это.

– Да-а-а! Я всегда знал…

– Давай обойдёмся без всех этих высоких слов и выражений, – перебил Сосновского Рыжов, – ты таких денег в глаза не видел и не увидишь никогда, ну если только по телевизору. Так что лучше оставим эти разговоры и перейдём сразу к делу.

– А какие у нас с тобой могут быть дела?

– Ты, что же, так и не понял до сих пор? – удивился Василий. – Я хочу передать это тебе. Михаил Сергеевич очень интересовался, есть ли у меня знакомые достойные люди, кто мог бы помочь, и тут я вспомнил о тебе. Уверяю, это очень интересная информация. А для тебя так просто бесценная. Факты, которые здесь изложены, представляют существующий строй в крайне невыгодном положении. О таком подарке ты даже и мечтать не мог. Убеждён, ты сделаешь всё возможное, чтобы об этом узнало как можно больше людей.

– Это всё, конечно, прекрасно, но откуда я знаю, что это не фальшивка? – усомнился Сосновский.

– Обрати внимание, что каждый лист им собственноручно подписан, так что у тебя будет возможность разобраться. Это он сделал специально, чтобы не было подозрений в подлинности, ведь можно было бы вообще электронную версию принести. И вот ещё что, – продолжил Рыжов, – у тебя будут расходы, здесь деньги.

Василий протянул Виктору довольно пухлый конверт. Потом Василий Рыжов предупредил об осторожности и посоветовал найти надёжный тайник, чтобы не держать мемуары и деньги дома. Но Сосновский и сам прекрасно осознавал всю серьёзность ситуации. Забрав папку и конверт, он поспешил уйти.

Уже через час он был у Геннадия Блажиса. Блажис был специалистом в области графологии. Именно поэтому первым делом Виктор решил встретиться с ним. Ему не терпелось узнать, действительно ли в папке, которую ему передал Рыжов, находились подлинные мемуары М. С. Горбачёва.

Так же, как и Виктор, Геннадий был удивлён происходящим. Он даже пожурил Виктора за то, что тот был недостаточно бдителен с Рыжовым. Как-никак Рыжов был кадровым офицером КГБ. Однако гнев был скоро сменён на милость.

– Я об этом пока никому не говорил, – сказал Сосновский.

– Хорошо, и не говори пока, мне нужно время, чтобы внимательно всё проверить, чтобы не было ошибки.

– Я постараюсь достать копию собственноручной подписи Горбачёва, правда я пока не знаю где. Боюсь, на это может уйти много времени, – забеспокоился Сосновский.

– Подожди, подожди, кажется, я знаю…

После этих слов Блажис стал что-то выискивать на книжных полках. Спустя непродолжительное время он нашёл между книг какую-то брошюру, достал её и с довольным видом бросил на стол прямо перед Виктором Сосновским. Сосновский взял её и стал читать, что написано на обложке.

– Устав коммунистической партии? – удивился Виктор. – Зачем нам это?

– А ты открой обложку, – усмехнулся Геннадий.

Виктор открыл обложку и на развороте увидел, что этот экземпляр устава с автографом.

– Это что, автограф Горбачёва? – спросил Сосновский.

– Можешь даже не сомневаться, я сам его взял, – улыбнувшись, ответил Блажис.

– Откуда это у тебя?

– Сорока на хвосте принесла, – засмеялся Геннадий.

– Нет, серьёзно, – переспросил Виктор.

– В далёкие студенческие времена он приезжал к нам в институт. И довольно охотно общался со студентами. Появилась возможность взять его автограф. Ничего более подходящего под рукой не нашлось, и я попросил его расписаться на уставе КПСС.

– Ну, что ж, хоть для чего-то пригодился устав КПСС, – улыбнулся Виктор.

Сосновский обрадовался. Это была, бесспорно, большая удача. В противном случае поиск образца подписи Горбачёва, даже в копии, мог бы занять огромное время и потребовать огромных усилий. А тут оригинальная подпись, да к тому же со 100-процентной гарантией подлинности.

– Ладно, не буду тебе мешать, – сказал Виктор, – вечером жду тебя у себя, надеюсь, к тому времени будут уже какие-то результаты.

С этими словами Сосновский поспешил уйти.

Всё время до праздничного ужина в честь его дня рождения он только и думал о том, что ему принёс Рыжов. Ещё его очень впечатлило, когда Рыжов говорил про знакомых достойных людей. Было во всём этом что-то нелогичное и где-то даже противоестественное. Однако все эти сомнения развеялись бы в Сосновском, будь он абсолютно уверен в подлинности мемуаров. Поэтому ожидание вердикта Блажиса для него было особенно мучительным.

И вот все собрались дома у Сосновского. Геннадий Блажис поспешил отозвать его в другую комнату.

– Ну, что? – не терпелось Виктору. – Это не подделка?

– Мне, конечно, ещё нужно время, но уже сейчас процентов на 90 я уверен, что это действительно подлинник.

– Потрясающе! – воскликнул Виктор. – Думаю, теперь мы можем рассказать об этом и Жене с Сашей.

С одобрения Геннадия Виктор позвал их общих друзей. И хотя их первой реакцией стала лёгкая обида, что им не рассказали всё сразу, всё-таки они крайне позитивно встретили эту новость. Все тут же сошлись во мнении, что их непременно нужно переправить на Запад. В противном случае опубликовать их просто не представлялось возможным. Ни одно советское издательство за опубликование подобного материала никогда не возьмётся. Конечно, их можно было бы напечатать и тайно и в такой же тайне распространять. Однако тираж был бы несопоставимо меньшим, а риск распространения очень велик. Всё-таки это не листовки. В результате аудитория покрытия была низка, дело бы могло быстро провалиться, а мир, пускай для начала лишь на Западе, так и не узнал бы правды. Однако понимание этого сулило немалые сложности. Западный журналист, с которым они последнее время сотрудничали, около полутора лет назад был объявлен персоной нон грата, а связной, который обеспечивал с ним связь, не был арестован только потому, что по роковому стечению обстоятельств в день предполагаемого ареста погиб в автокатастрофе. Только эта ужасная трагедия спасла Виктора Сосновского и его друзей от преследования КГБ, однако их деятельности всё-таки был нанесён серьёзный урон. В частности, выход на Запад был пока отрезан.

– Это что же, получается, висит груша – нельзя скушать? – процитировал известную поговорку Евгений Котов.

– Не в бровь, а в глаз, – так же, поговоркой, сказал Блажис.

– Ладно, хватит упражняться в русской словесности, надо что-то думать, – слегка сурово произнёс Сосновский, – в конце концов, мы не можем отказаться от этой идеи, такой шанс выпадает нечасто.

– Итак, – как бы подытожил Александр Голубев, – нам срочно нужен человек, который бы вызывал у нас доверие и который имеет доступ на Запад.

По большому счёту ничего нового Александр не предложил. После ситуации с французским журналистом эта задача была актуальна на протяжении всего последнего времени. Однако, тем не менее, история с мемуарами дала новый толчок для активации действий в этом направлении. Поэтому все яро погрузились в размышления. Но, при очевидной постановке вопроса, решение этого же самого вопроса не было столь очевидным. Не так просто найти человека, имеющего возможность выезда за границу или имеющего контакты на Западе, кому можно было доверить секретное дело. И также было немаловажно, чтобы это был человек не приметный для властей, а ещё лучше имеющий определённый авторитет у последних, на кого и подумать-то даже невозможно. И тут Евгений Котов вспомнил про Николая Евстафьева.

– Послушай, – сказал он, обращаясь к Голубеву, – а твой школьный друг, Николай, не смог бы нам помочь? Кажется, ты говорил, он скоро в Италию собирается ехать?

– Действительно, – подхватил эту идею Сосновский, – по крайней мере, никто никогда не подумает и не догадается, что он может попутно что-то захватить. Помнится, ты рассказывал, что он очень уважительно относится к Горбачёву.

– Да, но не следует забывать, что Николай верный коммунист, – возразил Геннадий Блажис, – согласится ли он?

– Вот именно! – воскликнул Голубев, – вы что-то уж больно рьяно уцепились за эту идею – глупую, я бы сказал, идею.

– По поводу согласиться – это вопрос конечно сложный, но не безнадёжный. Главное, всё хорошенько обдумать. Или у кого-то есть другие предложения? – спросил Котов. – Сейчас вся страна готовится к юбилею, вот и мы тоже по-своему это отпразднуем. Считаю символичным и потому очень важным осуществить всё задуманное до 7 ноября.

– Наверное, ты прав, – поддержал Сосновского Блажис, – ну как, Саша, поговоришь с Николаем?

– Я никогда на это не пойду, – твёрдо заявил Голубев, – и давайте не будем больше это обсуждать!

– Хорошо, хорошо, – осторожно ответил Сосновский, – давайте обсудим это позже. Нас уже заждались за столом. Всё-таки у меня сегодня день рождения.

Глава 4

– … таким образом, мы с вами достойно отметим юбилей нашей великой революции в полном соответствии с установкой Партии и Правительства.

Подходило к концу очередное заседание в обкоме КПСС, посвящённое 90-й годовщине революции. Партийные и государственные чиновники, а также руководители передовых предприятий уже собирались расходиться.

– Николай Петрович, задержитесь, пожалуйста, – обратился к Евстафьеву председательствующий на собрании секретарь обкома.

Евстафьев вернулся на место.

– У меня к вам серьёзный разговор.

– Слушаю вас, – ответил Евстафьев.

– Дело в том, Николай Петрович, что в связи с юбилеем нашей революции нам нужны новые достижения промышленного производства. И в настоящее время только вы не взяли на себя дополнительные обязательства.

– Товарищ секретарь, наша фабрика и так вот уже 5 лет как ежегодно увеличивает темпы промышленного производства. Этот год тоже не стал исключением, и с нового года у нас уже запланировано дальнейшее увеличение объёмов производства.

– Мы знаем о ваших планах, – продолжал секретарь, – однако, согласно решению партийной конференции, все советские предприятия на приближающийся юбилей должны ответить дополнительными достижениями. Тем более что Калининская область на сей счёт взяла повышенные обязательства, и вам это прекрасно известно. Мы даже письма специальные рассылали. Вы же получали письмо?

– Да, мне известно об этих решениях, и я получал письмо, однако я нахожу наши действия уже достаточными, – недовольно ответил Евстафьев.

– Если бы они были достаточными, я не обращал бы на это ваше внимание. А вы в настоящее время скатываетесь в отстающее предприятие.

– Отстающее?! – возмутился Евстафьев. – Что за ерунду вы говорите! Наша фабрика была признана предприятием передовым. Кстати говоря, на этот счёт у нас и документ соответствующий есть.

– Как ещё можно назвать предприятие, директор которого отказывается признавать решения Партии? – настаивал секретарь.

– Все решения нашей Партии я всегда признавал и признаю их сейчас, ибо отношусь к ним разумно и по-деловому. А вот вы эти решения, хотя, казалось бы, и признаёте, да вот только извращаете, так как занимаетесь откровенным популизмом.

– Товарищ Евстафьев, вы со словами-то поосторожнее, что это вы себе такое позволяете?! – сурово ответил секретарь.

Николай Евстафьев насторожился. Он поймал себя на мысли, что ещё ни разу не позволял себе ничего подобного. Однако последнее время он испытывал некоторые нервные перегрузки. Эта бесконечная суета вокруг юбилея, эти бесконечные гонки за вчерашним днём, это столь ненавистное ему желание многих людей заработать очки на чужих трудностях, это предложение его друга Александра Голубева и прочее, прочее, прочее. Он всегда находил свою работу довольно нервной, и со временем это ощущение только увеличивалось. Но могло ли это обстоятельство служить оправданием? И мог ли он в принципе себе это позволить? Тем более что он считал себя достойным ленинцем и верным слугой Партии. Партии, свою верность которой он всегда с большим усердием доказывал. Партии, с которой у него так много связано и без которой уже сложно представить его жизнь. Но в то же время Николай Петрович стал всё больше замечать, что в то время как он, верно, служит высоким коммунистическим идеалам, многие представители партийной элиты ведут себя недостойно, а те партийные «шишки», с которыми по долгу службы вынужден взаимодействовать, иной раз ведут себя просто контрпродуктивно и недальновидно, проявляют деловую и политическую близорукость, что люди, которые критикуют и требуют от него, будучи неспециалистами в тех или иных вопросах, дают ему советы и поручения, которые ему, специалисту в своём деле, казались непрофессиональными. Является ли постоянное следование партийным инструкциям истинным служением партии? Вот какие мысли охватили его в тот момент. Но в то же время вправе ли он осуждать и подвергать сомнению их, достиг ли он такого уровня политической и моральной прозорливости?

Тем не менее, Евстафьев впервые вступил в серьёзный спор с партийным руководством. Ему было до глубины души обидно, что в то время как он отдаёт столько сил для реализации поставленных задач и, главное, есть признанные успехи, его назвали отстающим и предъявляют необоснованные требования. «Какой прок беззаветно отдаваться делу, если, в конечном счете, за всем стоят такие корыстные, недалёкие люди», – подумал он в тот момент.

– Я прошу прощения, товарищ секретарь, что, быть может, был излишне груб, – осторожно начал Н. П. Евстафьев, – но я нахожу крайне несправедливыми ваши слова в мой адрес.

– Я всего лишь констатирую факты: в настоящее время вы единственные, кто не пожелал связать себя дополнительными обязательствами, – ответил секретарь.

– Да о чём вы говорите, кто как не я обеспечил новый приток сил фабрики? И сегодня это не отстающее, как вы его хотите назвать, а самое что ни на есть передовое предприятие, что в полной мере отвечает заветам нашей партии.

Евстафьев почувствовал, что снова стал заводиться. Ему даже захотелось встать и уйти, чтобы не продолжать больше этот неприятный для него разговор. Однако этот уход был бы расценен как еще большая дерзость. Он попытался успокоиться, но секретарь как будто нарочно провоцировал его.

– Так я вам скажу, кто как не вы. Вы ничего не стоите без партии. Именно партия привела вас к тем успехам, которые вы почему-то так высокомерно приписываете только себе. Я был о вас лучшего мнения, очевидно, я и остальные товарищи сильно ошибались в вас, – заявил секретарь.

– Ошибались? Мне дико слышать от вас такое! – возмущённо воскликнул Евстафьев, – в чём именно вы ошибались? В том, что фабрика под моим руководством стала развиваться с ещё большими темпами? В том, что сейчас это передовое предприятие?

– Вот вы опять всё приписываете себе, а между тем есть ещё и мы, – продолжал упрекать его секретарь.

– У победы множество отцов, поражение всегда сирота! – заявил Николай Петрович, – только не думаю я, что вы такой уж великий специалист в производстве, экономическом планировании и деловом чутье, каким хотите казаться.

Николай Евстафьев заметил, что и секретарь начинает раздражаться. Стало понятно, что этот разговор всеми правдами и неправдами необходимо заканчивать. Ещё какое-то время они продолжали беседовать, Николаю Петровичу было важно как-то сгладить углы и не позволять разбушеваться эмоциям. В конце концов тон разговора стал смягчаться, и Евстафьев поторопился уйти.

Однако этот разговор оставил у Евстафьева тяжелый осадок. До этого случая подобных прецедентов у него не было. Конечно, не всегда он соглашался с представителями партийного руководства, были и некоторые споры, но такого откровенного столкновения не было ни разу. Он был всегда на хорошем счету, даже можно сказать, он был в фаворе. Он это чувствовал и старался, как говорят, держать нос по ветру.

Первое, о чём подумал Николай Евстафьев, это о своей карьере. Пока его карьера складывалась благополучно. Теперь же всё могло измениться. Мало того, что больше ему могут просто не доверить значимый пост и вопрос с повышением относительно его кандидатуры могут уже больше никогда не рассматривать. Но могла случиться ещё более нежелательная вещь: его со временем могут сместить с занимаемой должности, а совсем в худшем случае и исключить из партии. В свою очередь исключение из партии породило бы целую цепь неблагоприятных событий.

Но даже если ситуация не зайдёт так далеко, неблагоприятных последствий всё равно не избежать. Теперь уже не будет былого отношения к нему. А значит, следовало ждать осложнений в отношении со своим руководством.

С такими неутешительными мыслями он вернулся в свой кабинет. Велев секретарше никого пока не принимать, он удалился к себе. Достал бутылку коньяка, налил стопку и тут же выпил. Потом он пару раз прошёлся взад и вперёд по кабинету и плюхнулся в своё кресло. В этот момент он вспомнил визит на фабрику делегации итальянского премьер-министра. В состав делегации входил его коллега, имеющий крупный бизнес по производству мебели в Италии, с филиалами в пяти странах Западной Европы.

По благоприятному стечению обстоятельств у них была возможность пообщаться тет-а-тет. Они оба прекрасно владели английским языком и не нуждались в переводчике, поэтому их разговор ничто не ограничивало. Они свободно делились теми или иными особенностями производства и организации своей работы. Тогда Евстафьева сильно впечатлило, как удивлялся его итальянский коллега укладу советской экономики, а точнее – тем глобальным государственным планированием, которое охватывало почти всё. Он удивлялся той прозорливости, какая должна быть у руководства предприятиями, и сетовал на то, что у руководителя в чём-то связаны руки и он не всегда может самостоятельно определять стратегию развития предприятия. Если в Италии он сам принимает решение о наращивании или снижении производства, строительстве очередных производственных мощностей, номенклатуре продукции, а так же её цене, то в случае с Евстафьевым всё это должно быть также запланировано госпланом. Тогда он высказался довольно-таки лестно в адрес Евстафьева, сказав при этом, что он, наверное, не справился бы на его месте. Также его очень удивляло то влияние, которое имеют партийные структуры. Ему было очень непонятно, почему общественная, как он считал, организация имеет такой весомый голос на предприятии, в то время как существует профильное министерство со своей структурой, к которой и относится его фабрика. Конечно, Николай Петрович пояснил своему итальянскому гостю, что партия в СССР, в силу её исторического значения, является руководящей и направляющей силой, закреплённой в конституции. Однако после этого разговора Евстафьев и сам стал задумываться о справедливости такого подхода, когда он вынужден подчинятся обкому и главку одновременно. Как-то впечатлил его этот разговор, что-то стало переосмысливаться им в его мировоззрении. Впрочем, реальность продолжала оставаться такой, какой она была. С течением времени противоречия стали накапливаться и в этот раз достигли, так сказать, точки кипения.

Сегодняшний разговор в свою очередь послужил дополнительным толчком к тому, чтобы по-новому взглянуть на некоторые догмы. Он вдруг вспомнил, как совсем недавно к нему приходил его друг Александр Голубев. Как он упрекал его в слепом служении режиму. Быть может, действительно реализация человека должна лежать выше следования зазубренным догмам и постулатам. Евстафьев захотел по-иному взглянуть на ту просьбу, с которой Голубев тогда пришёл. И это иное видение стало казаться ему привлекательным. Он даже на какой-то момент постыдился своего тогдашнего поведения. В конце концов, можно было бы, по крайней мере, просто взять почитать, что написано в этих мемуарах. Но теперь он был готов и к тому, чтобы взяться за переправку их за границу. То, что раньше ему казалось чуть ли не предательством, стало рассматриваться им уже как гражданская позиция.

Отвлекшись от мыслей, он поднял трубку телефона и связался с секретарём. Он захотел выяснить, не спрашивал ли его кто-нибудь. Выяснив, что его никто не спрашивал и не звонил, он тут же связался с Голубевым. Узнав, где он сейчас находится, Николай поспешил к нему.

Александр довольно радушно встретил Евстафьева. Казалось, что между ними и не было столь горячих разногласий совсем недавно. Они просто встретились как старые добрые друзья.

– Я очень рад тебя видеть, – сказал Александр.

– Я тоже, – ответил Николай.

Их разговор сначала был как бы ни о чём. Простой обмен вежливыми фразами, на тему «как дела». Они разговаривали, словно не виделись больше года и им много есть о чем поговорить. В конце концов Евстафьев перешёл к делу.

– Скажи, Саша, у тебя ещё мемуары Горбачёва? – осторожно спросил Николай.

– Да, у меня, а почему ты спрашиваешь?

– Я, наверное, смогу всё-таки взять их с собой.

Голубев не поверил своим ушам. Ещё совсем недавно он предпринял безуспешную попытку его уговорить, а теперь Николай сам проявляет инициативу. Выходит, его друзья были правы. И выходит, зря он с ними так упорно спорил и едва не поссорился с ними. Однако откуда такой поворот? С чего это Николай так радикально изменил своё мнение по этому вопросу? Что кроется за всем этим? Этими вопросами задался в этот момент Александр Голубев.

– Ты это серьёзно? – удивленно произнёс Голубев.

– Серьёзнее некуда, – попытался разогнать скепсис Голубева Евстафьев.

– А что случилось? Ты был категорически против, а теперь сам предлагаешь помочь?

– Считай, что я изменил своё мнение на сей счёт.

– И что же повлияло на тебя?

– Не будем об этом, не хочу сейчас об этом говорить.

Голубев более не стал допытываться. Конечно, ему было очень интересно, но всё-таки он рассудил, что неправильно терзать человека. В конце концов, – подумал он, – Николай сам ему расскажет, когда будет готов.

– Прежде чем везти их, я хотел бы почитать. Надеюсь, ты не против? – спросил Евстафьев.

– Ну о чём ты говоришь? Само собою разумеется. Я даже хотел бы, чтобы ты это обязательно сделал.

– Кстати, а это точно не фальшивка? – забеспокоился Николай. – Это действительно мемуары, написанные Горбачёвым?

– Да. Каждый лист им собственноручно подписан. В настоящее время у нас не осталось сомнений в подлинности, – со всей твёрдостью заверил его Голубев.

– Есть ли у вас представление, где и как их опубликовывать за рубежом?

– Есть такое представление, но мы ещё продолжаем думать над этим.

Голубев поведал своему другу, что они в своё время сотрудничали с французским журналистом. Отделения его информационного агентства есть почти по всей Западной Европе, в том числе и в Италии. Голубев назвал его имя и фамилию и даже адрес итальянского бюро. Ещё до тех событий, когда эта ниточка была оборвана, они обсуждали варианты возможных событий. Поэтому на случай провала были заготовлены некоторые варианты, восстановления связи, однако всё упиралось в выезд за рубеж. Теперь же, когда Николай Евстафьев выразил готовность к сотрудничеству, всё могло получиться.

Оба расстались в приподнятом настроении. Особенно радовался Голубев. Теперь, казалось, основные преграды преодолены. И дело получило новый импульс. Теперь было важно обдумать детали. От благополучного исхода операции зависела, в том числе, и их судьба. Никого не распирал интерес выдержать многочасовой допрос, поэтому в первую очередь важна осторожность. И особенно не хотелось подводить Евстафьева. Сам Голубев, как и его друзья, морально уже был готов, что их могут схватить, но за Николая, который всё-таки согласился, переживаний было больше.

Утром следующего дня Николай Евстафьев, как обычно, прибыл на работу. Войдя в приёмную, он поздоровался с секретарём.

– Доброе утро!

– Здравствуйте, Николай Петрович, вам почта.

Из почты особое внимание его привлёк конверт из обкома партии. Войдя в свой кабинет, он поспешил распечатать именно его. Достав из конверта лист и развернув его, он прочитал там следующий текст:

«Уважаемый Николай Петрович!

Неуклонно следуя заветам В. И. Ленина, Коммунистическая партия в целом и Калининский областной комитет в частности уверенно ведут советский народ по пути совершенствования социализма и дальнейшего продвижения советского общества к коммунизму. К 90-й годовщине Великой Октябрьской Социалистической Революции мы подходим с выдающимися успехами во всех сферах жизни. За эти годы наша страна поднялась от вековой отсталости к высотам общественного прогресса. Под руководством Коммунистической партии трудом поколений советских людей создан мощный экономический, научно-технический и культурный потенциал. Безвозвратно ушли в прошлое нищета и безработица, классовая и национальная вражда. Утвердились равноправие, сотрудничество и взаимопомощь людей. На этом этапе, когда социализм развивается со всё большей интенсивностью, все полнее раскрываются созидательные силы советского строя, преимущества социалистического образа жизни, трудящиеся все шире пользуются плодами великих революционных завоеваний, всё вышеперечисленное должно подстёгивать нас на новые великие свершения, а наша главная задача – создание материально-технической базы коммунизма, воспитание человека коммунистического общества, повышение материального и культурного уровня жизни трудящихся – в связи с вышеуказанным юбилеем становится ещё актуальнее. Поэтому мы считаем несвоевременным сейчас отвлекаться от текущих дел и даже на время отлучаться от своего предприятия. Как следствие, соблюдая верность своим революционным традициям, Калининский областной комитет КПСС находит правильным отложить вашу поездку в Итальянскую республику на неопределённый срок».

Секретарь Калининского областного комитета КПСС

О.Е. Себастьянов.

Глава 5

Василий Рыжов направлялся к своему шефу. Нельзя сказать, что его редко вызывает начальство, однако на этот раз у него было какое-то странное предчувствие. Как будто предстоит какой-то необычный разговор. Однако выбирать ему не приходится, и вот он уже стоит пред дверью. Постучавшись, как это принято, он зашёл в кабинет.

– Вызывали, товарищ полковник? – по-военному бодро спросил Рыжов.

– Да, проходи.

Рыжов прошёл в кабинет и сел на стул напротив начальника отдела «М» девятого управления КГБ СССР полковника Вавилова Дмитрия Ивановича. Отдел «М», занимающийся охраной и обеспечением жизнедеятельности отставных генеральных секретарей ЦК КПСС и членов их семей, фактически был создан под отдельно взятого человека. Местонахождение отдела было в Завидово, там же, где и резиденция М. С. Горбачёва. Таким образом, был создан беспрецедентный случай глобального контроля над бывшим руководителем советского государства.

Дмитрий Иванович был, как говорят, человеком старой формации. Он был потомственным службистом. Его отец служил ещё в НКВД и принимал непосредственное участие в репрессиях. Отчасти это сказалось и на характере Дмитрия Ивановича: ему повсюду мерещились враги, и он был до мозга костей, слепо верен системе. Никаких сомнений в генеральной линии, никакой пощады изменникам родины. Причём понятие «изменники» он трактовал довольно широко. К измене, в частности, он причислял и инакомыслие. Само собою разумеется, он приветствовал свертывание гласности, ибо видел в этом сильную угрозу существующему строю. Ему было известно, что отнюдь не доброй волей была вызвана отставка Горбачёва, и, конечно же, он одобрял действия партийного руководства. Тогда была развёрнута целая кампания по чистке и искоренению «негативных» последствий политики гласности, в которой тогда ещё капитан Вавилов, вскоре ставший майором, принимал активное участие, проявляя небывалое рвение.

Вавилов мало кому доверял, было не так много людей, на кого бы он мог легко положиться. Он это считал издержками своей профессии и никогда не скрывал этого. Рыжов же был одним из немногих, кому как раз полковник доверял.

– У меня к тебе ответственное поручение, майор, – сухо сказал Вавилов.

В этот момент Рыжову стало как-то не по себе. Предчувствие не обманывало его. Скорее всего, предстоит что-то очень необычное и, главное, не сулящее ему ничего хорошего. Поэтому он как можно быстрее хотел перейти к сути дела.

– Я вас внимательно слушаю, – ответил Рыжов.

– Есть все основания полагать, что Горбачёв написал мемуары.

Рыжов занервничал. Первое, о чём он подумал, – что его кто-то сдал. Но кто мог это сделать и кто вообще мог про это знать, ему было непонятно. Быть может, Виктор Сосновский со своими друзьями успели завалить всё дело? Или что? Мысли витали в его голове одна за другой. Он мучительно пытался понять, откуда у Вавилова такая информация. В конечном счёте, он побоялся, что полковник заметит, что он занервничал, и станет подозревать. Всё-таки Рыжов совладал со своими чувствами и спросил:

– Могу я поинтересоваться, откуда у вас такая информация?

– Информации как таковой нет, это мои соображения.

Рыжов почувствовал некоторое облегчение. По крайней мере, исчезла опасность, что его кто-то мог выдать или ещё что-нибудь. Другое дело, откуда взялись эти соображения и что стоит за всем этим. Эти вопросы стали терзать Рыжова.

– На чём именно основаны ваши соображения, товарищ полковник?

– Всё-таки он уже не молод, – начал Вавилов, – и у меня нет никаких сомнений, что все его мысли, нереализованные планы, идеи он не захочет уносить с собой в могилу. Многие люди пишут мемуары, и для Горбачёва это была бы хорошая форма донести свои взгляды. А в том, что эти взгляды вряд ли будут полезны обществу, я не сомневаюсь. Также следует принять во внимание, что год-то юбилейный. Керенский в своё время написал мемуары к 50-летию революции. Не думаю, что Михаил Сергеевич будет дожидаться столь круглой даты, как 100-летие. Ещё через 10 лет он может уже это дело не потянуть, да и стоит ли загадывать, что будет через 10 лет. Поэтому 90-летняя годовщина – очень хороший повод. Более того, я почти убеждён, что Горбачёв не только написал свои мемуары, но уже передал их своим доверенным лицам, и теперь они ищут пути для опубликования, скорее всего за границей. Я слишком поздно спохватился. Безусловно, это непростительная ошибка для меня. Но я ещё тешу себя надеждой, что, по крайней мере, эти его материалы не покинули границ Советского Союза. Я боюсь себе представить, что тут в наших рядах начнётся, если на Западе выйдет книга воспоминаний Горбачёва. Поэтому нужно срочно заняться этим вопросом, и главное, никакой огласки быть не должно!

– А что если это совсем не так, и никаких мемуаров не существует в природе? – попытался отвести Вавилова от своих мыслей Рыжов.

– Значит, нам сильно повезёт! Однако офицерам КГБ не пристало гадать на кофейной гуще. Мы должны точно быть во всём уверены. И пока я уверен в своих предположениях.

Рыжов решил, что ситуация была явно не такой уж плохой. Он вознамерился непременно разубедить Вавилова в своих предположениях. Тем более, что они основывались не на каких-то конкретных фактах и сведениях, а, как считал Рыжов, на интуиции и собственных домыслах. Что в свою очередь также недостойно офицера КГБ. Однако Вавилов и слышать не хотел, что он может ошибаться. Все попытки сломить это мнение и убедить в обратном потерпели фиаско. Рыжову ничего не оставалось, как принять всё, как говорят, под козырёк.

Остаток дня Рыжов провёл в раздумьях, как ему сейчас следует поступить. Варианты были разные. Первое, что ему пришло в голову, – это разоблачение тех, кому, собственно говоря, он эти мемуары и отдал. Как вариант, ему казалось это самым простым. Достаточно было определиться, каким образом он вышел именно на них, и можно всех брать. При благоприятном стечении обстоятельств можно было бы даже рассчитывать и на награду. Однако насколько это было просто, настолько же этот вариант развития событий был и опасен. В первую очередь, потому, что наивно было бы рассчитывать на молчание Сосновского и его товарищей. Первое, о чём они бы заявили, если бы Рыжов их арестовал, так это как раз о том, что именно Рыжов – тот самый человек, который снабдил их этими мемуарами. Как бы потом он ни отмывался от этих обвинений, в конце концов, доказательств у Сосновского нет, последствия для Рыжова были бы 100 % не благоприятные, а может, даже и роковые. Можно, конечно, всё свершить чужими руками, так, чтобы ни Сосновский, ни его друзья не узнали бы, кто их арестовал. Но и тут не было никакой гарантии, что его имя не всплыло бы. Тем более, что Сосновскому достаточно лишь заподозрить в подвохе, как он мог бы уже начать говорить. А то, что в застенках КГБ могут добывать информацию, ему было хорошо известно. Поэтому это вариант не проходной.

Второй вариант развития событий был менее примитивен и требовал большого усилия. Следовало бы организовать такое расследование, вывод которого был бы однозначен: нет никаких мемуаров, и никто не собирается даже их писать, тем более опубликовывать. Этот вариант в первую очередь сложен тем, что Вавилов изначально уверен в своей правоте. Прожжённый службист, который, как он считает, редко ошибается. Такого сложно в чём-либо убедить. Поэтому факты должны быть настолько убедительными, насколько это только возможно или, вернее говоря, невозможно. А с этим как раз проблема. Простое отсутствие подтверждающей уверенность Вавилова информации в данном случае будет недостаточно. Набраться же другой просто неоткуда. Кому-кому, а Рыжову-то уж точно известно, что Вавилов не ошибается в своих подозрениях. А это значит, что информацию придётся, как говорят, высасывать из пальца. Так что этот вариант был не совсем удобен.

И, наконец, третий вариант – это запутать следствие. Расследованию следует дать вид большой, кипучей работы. Заняться имитацией бурной деятельности. Видимость того, что вот-вот всё раскроется. Одним словом выиграть время. А там, как говорил Ходжа Насреддин, либо шах умрёт, либо ишак сдохнет. По сути, это не большая польза делу. Тогда как отрицательный эффект не заставит себя ждать. И если сейчас Рыжов находился в доверии у Вавилова, пользовался уважением – во многом карьера Рыжова зависела от него, – то после такого поведения Рыжов в глазах Вавилова начнёт резко падать. А если принять во внимание хроническую подозрительность полковника, то в этих действиях он однозначно что-нибудь да заподозрил бы. Таким образом, этот вариант тоже далёк от идеала. Как говорится, овчинка выделки не стоит.

Вот такие варианты развития событий виделись Рыжову. Как гласит 7-е следствие из закона Мерфи, любое решение плодит новые проблемы. Однако, прокрутив несколько раз в своей голове все эти варианты, взвесив все плюсы и минусы, он решил остановиться на втором. Он пока не знал, как ему всё это организовать и что конкретно он будет делать. Но решил, что именно в этом направлении он должен двигаться и именно этих целей добиваться.

Всё ещё осложнялось тем, что с людьми, которые будут помогать ему выполнять поручение Вавилова, он не сможет быть откровенен. Как следствие, их придется сдерживать. А как это объяснить? Недоверие среди товарищей по оружию ничуть не лучше недоверия в глазах начальства.

Почти сразу же Виктор Рыжов встретился с Владимиром Даниленко, его давним товарищем, с которым они почти на протяжении всей службы были вместе. Рыжов сначала не знал, как начать разговор. Долго, что называется, ходил вокруг да около, но в конце концов заговорил о деле.

– Сегодня меня вызывал шеф, – начал Рыжов, – у него есть некоторые подозрения относительно Горбачёва.

– Какие ещё подозрения? – удивился Даниленко.

– Подозрения довольно странные и до конца непонятно на чём основанные. Ты же знаешь эту вечную подозрительность полковника.

Рыжов постарался изначально настроить Даниленко на нужный Рыжову лад. С тем, чтобы у него был настрой на поиск доказательств ошибки Вавилова, чтобы у Даниленко у самого не было никаких сомнений, что полковник может быть прав.

– Откуда ни возьмись, залетела в его голову мысль, что Михаил Сергеевич может написать мемуары, – продолжал Рыжов. – Более того, как он считает, скорее всего, он их уже написал и передал доверенным лицам для опубликования за границей. Само собою разумеется, что содержание сего труда, по мнению полковника, носит явно антисоветский характер.

– Вот это да! – изумился Даниленко. – И что?

– А то, что мы должны найти этих людей и предотвратить опубликование.

– А откуда у него эта информация?

– В том-то и дело: информации никакой нет, всё это лишь догадки Вавилова, догадки, за которыми, я уверен, абсолютно ничего не стоит.

– Иными славами, наш дорогой шеф предлагает нам идти туда, не знаю куда, и принести то, не знаю что, – как бы подытожил Даниленко.

– Именно так, с той лишь разницей, что не предлагает, а заставляет, – усмехнулся Рыжов.

Виктор обрадовался. Он почувствовал, что ему удалось навести Даниленко на нужный настрой. Всё прошло даже легче, чем он думал. Теперь было важно не сбить Владимира, не дать ему увериться в обратном. И Рыжов, и Даниленко недолюбливали Вавилова – это несмотря на то, что оба, по большей части, обязаны ему карьерой. Но в то же время оба они считали его устаревшим, и его старая формация порой очень сильно задевала их обоих. Что и вызывало определённое недовольство. И вот Даниленко очень легко поддался настроению Рыжова.

– Так что мы будем с тобой делать? – спросил Даниленко Рыжова. – У тебя уже есть какие-то идеи?

– А что мы ещё можем делать? Мы должны честно дать понять ему, что нет никаких поводов для беспокойства, в чём я ни на секунду не сомневаюсь, – уверенным голосом ответил Рыжов.

– Больше всего ненавижу искусственно созданные проблемы! – возмущённо высказался Даниленко.

– Согласен с тобой, – поддержал его Рыжов.

– Что-то наш полковник совсем сдавать стал, скоро барабашек искать начнём.

Рыжов и Даниленко ещё долго обсуждали сложившуюся ситуацию. Перебирали множество вариантов их возможных действий. А ближе к вечеру уже Даниленко побывал у Вавилова.

– Вы были правы, товарищ полковник, Рыжов действительно что-то скрывает, – рапортовал Даниленко. – У меня нет сомнений, что он прекрасно знает о мемуарах, более того, именно он помогает Горбачёву.

Глава 6

После получения письма из обкома Евстафьев сразу же сообщил об этом Голубеву. В свою очередь он поведал обо всём своим друзьям. Само собою разумеется, эта новость их сильно расстроила. Сколько было потрачено усилий и нервов, чтобы договориться с Евстафьевым – и вдруг такое. Вечером того же дня, когда было получено письмо, все они собрались у Сосновского, для того чтобы обдумать, что делать дальше.

– Это какой-то злой рок, – начал сетовать Голубев. – Казалось бы, всё завертелось, и тут удача просто выскользнула из рук.

– Не прошло и полгода, и мы вновь решаем прежний вопрос, – произнёс Сосновский.

– Только решим ли? – отчаянным голосом добавил Голубев.

– Давайте не будем падать духом, – стал подбадривать всех Блажис, – мы справимся.

Однако за этими словами Геннадия Блажиса ничего кроме желания справиться не стояло. Он был так же удручён сложившейся ситуацией, как и Голубев, только не подавал виду и всячески старался поднять моральный дух своих товарищей.

Компаньоны стали вырабатывать различные идеи. Пошла бурная дискуссия, как следует поступить. Идей было много, идеи были разные. Начиная от нелегального перехода за границу и заканчивая подбросом мемуаров в посольство какой-либо из стран Запада. Однако все они были несопоставимо хуже того варианта, который сорвался, имели очень много минусов и, главное, сложностей в исполнении. Но расходились они, тем не менее, в приподнятом настроении. Несмотря на то, что они ни к чему не пришли, они были полны решимости, и никто из них не сомневался, что они выберутся из сложившейся ситуации.

Для Евстафьева это была в первую очередь личная обида, он счёл это за удар ниже пояса. Николай, конечно, поначалу сильно расстроился, его состояние было близко к отчаянию. Однако он быстро взял себя в руки. В конце концов, было ещё не всё потеряно. У Евстафьева за долгое время сложились неплохие отношения с обкомом и помимо Себастьянова он мог найти, к кому обратиться.

Николай Петрович стал звонить в отдел культуры обкома. С заведующим отделом Суховым Иваном Сергеевичем он был знаком уже давно, еще когда он не был заведующим. Начав разговор с приёмов элементарной вежливости, узнав, как у него дела, Евстафьев сразу перешёл к сути.

– Иван Сергеевич, – начал Николай Евстафьев, – вот тут мне письмецо из вашего обкома пришло…

– Да-да, – перебил его Сухов, – я знаю, обком решил, что тебе не следует ехать в Италию.

– Ну, и что ты думаешь по этому поводу?

– Я думаю, что причина, которая была указана в письме, на самом деле совсем не та, по которой твоя поездка была отложена.

– И я тоже так думаю. Но что теперь делать?

– Откровенно сказать, ты тоже хорош, – упрекнул Евстафьева Сухов, – что это ты вдруг разгорячился.

– Так ты в курсе?

– Об этом весь обком болтает! Причём все были поражены, тебя все знают совсем с другой стороны. Но ты ещё должен быть доволен, – продолжал Сухов, – никаких репрессивных мер против тебя даже не планируется, а определённые меры воспитательного характера обком всегда применяет. Иначе не будет дисциплины.

– Дисциплина обеспечивается неправдой?! – возмущённо спросил Евстафьев.

– Что-то ты больно дерзок стал в последнее время! Какой ещё неправдой?

– Ты же сам сказал, что истинная причина в письме не указана, стало быть, использованы приёмы неправды, – пояснил Евстафьев.

– Однако!

Наступила пауза. Николай понял, что он может окончательно всё испортить. А между тем ему сейчас как никогда требовалась поддержка. Нужно было срочно менять тональность разговора.

– Да, я нисколько не выгораживаю себя, – продолжил Евстафьев, – но при чём тут моя поездка? В конце концов, я же не в отпуск собираюсь. Ты же знаешь, как давно планировалась эта поездка. Более того, именно обком в своё время инициировал её. Такая обширная программа наметилась, в том числе и культурная программа. И теперь столько планов пойдут прахом. Хорошо ли это будет?

– Я-то как раз согласен с тобой.

– Так что же делать?

– Думаю, что вопрос ещё можно пересмотреть. Обещать ничего не буду, но если ты сам портить всё не станешь, то я попробую.

На этом их разговор и завершился. Появилась надежда всё исправить. Его удручало только, что от него ничего не зависело. Его судьба и судьба его дела были не в его руках. Оставалось только ждать. Это ожидание сильно напрягало. Но ещё больше напрягало его сознание того, что для людей, наложивших запрет на его поездку, по большому счёту было всё равно, поедет он или нет. Это был лишь вопрос принципа. Но зато эти люди могут решать, причём не только про поездку.

Прошло три дня. Никаких новостей из обкома не было. Сосновский и его друзья продолжали ломать голову над выходом из сложившейся ситуации. На сей раз они обдумывали варианты изменения решения обкома. Но в силу того, что таких связей у них не было, варианты были только криминальные, например, похищение Себастьянова. Были варианты и помягче – дискредитация его в газете. Голубеву, как журналисту, пришлось бы собрать компрометирующий материал. Но кто его стал бы опубликовывать? К тому же для всех было делом чести блюсти закон. Сам факт их инакомыслия был тоже в этом. Ибо они считали, что декларированные советским законодательством свободы должны быть реализованы. По тем же самым принципам они не пользовались финансовой помощью Запада. Есть мнение, что Ленин сделал свою революцию на немецкие деньги. Они же считали, что это непатриотично, тогда как каждый из них, несмотря на свою антипатию к советскому строю, считал себя патриотом. Они осуждали диссидентов за западные деньги. Западу не столько нужна борьба с коммунизмом, сколько борьба со страной. И хотя совсем не сотрудничать с ними невозможно, а в некоторых случаях это сотрудничество даже полезно, всегда нужно чувствовать ту грань, за которую не стоит переступать. В этом они не сомневались. Как следствие, у них не было какой-то широко организованной диссидентской структуры. Но зато они и не попадали под бдительное око КГБ. Поэтому свершить дело с мемуарами Горбачёва для них было невероятно важным.

На четвёртый день Евстафьеву наконец-то позвонили из обкома.

– Здравствуй, Николай Петрович.

– Здравствуй, Иван Сергеевич.

Обмен любезностями был почти театральным. Евстафьев даже немного усмехнулся, но быстро взял себя в руки. Вдруг это будет скверно расценено.

– У нас был разговор насчёт тебя, – сказал Сухов.

– Надеюсь, разговор был в позитивных тонах.

– У нас всё в позитивных тонах, – с улыбкой упрекнул Евстафьева Сухов.

– На следующей неделе, в понедельник, будет поставлен твой вопрос в обкоме, тогда всё и решится.

– Нужно ли моё присутствие?

– Обязательно. И не опаздывай.

– Я непременно буду.

Звонок сильно обнадёживал Евстафьева. Это очень хорошо, что вопрос будет решаться в его присутствии. Теперь появилась возможность быть не молчаливым наблюдателем ситуации, а прямым ее участником. Теперь при грамотных действиях всё можно изменить.

Вся его душа рвалась на это заседание, так что его жена дома обратила внимание, что с Николаем что-то творится. Николай не посветил свою жену в то, что всё-таки согласился переправить мемуары за границу. Он был в принципе скрытным человеком и многое держал в себе. Даже тогда, когда в первый раз Голубев предложил ему переправить мемуары, он не хотел ничего говорить жене. Тот случай был скорее исключением, обычно Евстафьев имел привычку всё держать в себе, почти всё. Как следствие, Елена ничего не знала о том, что у мужа появились проблемы с отъездом в Италию. Однако его поведение она нашла каким-то странным.

– У тебя всё в порядке? – спросила она Николая.

– Да вполне. Так, мелкие неприятности по работе, и всё, – постарался успокоить жену Николай.

– Точно? Ты что-то сам не свой.

– Нет, не волнуйся, обычные рабочие моменты.

– Ну, не хочешь – не говори.

Он так и не поделился. Евстафьев счёл, что всё-таки не стоит свою жену загружать этими проблемами. Тем более что это чревато некоторыми опасностями. В конце концов, дело, участвовать в котором он согласился, мягко говоря, рискованное. И если когда-нибудь, неважно, при каких обстоятельствах, его привлекут, лучше, чтобы жена не была в курсе дела. В противном случае она также может пострадать, как соучастница. Этого Николай никак не хотел. Более того, именно этого он больше всего боялся. То, что он рискует однозначно своей карьерой и даже свободой, он хорошо осознавал и морально себя готовил. Однако подвергать опасности свою семью ему не хотелось никак.

Чувство заботы о своей семье вдруг навеяло Николаю воспоминания о знакомстве со своей женой, и воспоминания эти улучшали его настроение. Это случилось в Ялте, куда в своё время он ездил отдыхать каждое лето. Они оба оказались на одном и том же пляже, где и состоялось их знакомство. Однако если Николай только что приехал, то для Елены отдых подходил к концу. В тот же день она уехала домой. Николаю было приятно узнать, что Елена тоже из Калинина, и особенно приятно ему было то, что она оставила ему номер своего домашнего телефона. Николай обещал позвонить, как только вернётся домой. Чтобы не потерять листок с её номером телефона, он положил его в кошелек. Однако, по неблагоприятному стечению обстоятельств, именно это и стало причиной утери этого номера. А всё потому, что за три дня до отъезда, на рынке, куда он пришёл за фруктами, карманник выкрадет у него этот кошелёк. По счастью, там были не все деньги Николая, однако о деньгах-то он сожалел меньше всего. Гораздо больше его беспокоил утерянный номер телефона. С ним была утеряна единственная на тот момент возможность вновь увидеться с Еленой.

Прошло чуть меньше полугода. И в студенческом клубе на вечеринке по случаю наступающего нового года они опять оказываются в одно время в одном месте. Лучшего новогоднего подарка Николай и представить не мог. Однако Елена довольно прохладно встретила его. Она же не знала, по какой причине он так и не позвонил ей. Так что основания затаить обиду у неё были. Впрочем, гнев в конце концов был сменён на милость, и вот уже 25 лет они вместе.

Как известно, понедельник – день тяжёлый. И именно тяжёлым он и обещал быть. Евстафьеву предстояло отстоять свою позицию в обкоме. Он пришёл туда с твёрдым стремлением уйти победителем.

Председательствовал на этом собрании всё тот же Себастьянов. Его вступительные слова были полны стандартных фраз, даже, можно сказать, протокольных фраз. Частично они повторяли текст того письма. Но в завершение его слова вселили надежду в Евстафьева.

– … и всё-таки поездка, которая планировалась товарищем Евстафьевым, должна быть обсуждена дополнительно. Какие будут мнения, товарищи?

Мнений было много. «Как же люди охотно готовы сотрясать воздух и с большим рвением заниматься высосанными из пальца вопросами», – подумал Николай. Он вдруг поймал себя на мысли, что и сам раньше охотно принимал участие в этом. Ещё совсем недавно он с таким же рвением делал это. А сейчас он наблюдает за этим со стороны, и ему это казалось диким и маразматичным. «Неужели у нас везде так? Но ведь эти люди находятся на хорошем счету. Их уважают, их выдвигают, им поручают ответственные дела. И в то же самое время эти люди занимаются чепухой, придав этой чепухе вид большого, значимого дела. Неужели я и сам был такой?» Эти мысли мучили Николая Евстафьева. Он почти не слушал, что говорилось вокруг. Однако заметил, что большинство не возражало против его поездки, и её даже находили полезной. А также ни полслова никто не обмолвился об истинных причинах отмены поездки.

Наконец слово взял Сухов.

– Давайте подытожим: поездка товарища Евстафьева была спланирована давно. Много что увязывалось с этой поездкой. Я думаю, будет правильным не откладывать её.

– Кстати, мы до сих пор не услышали Николая Петровича, – заметил Себастьянов. – Товарищ Евстафьев, вы почему отмалчиваетесь?

– Я внимательно слушаю, что говорится, – как бы оправдываясь, сказал Евстафьев.

– Это хорошо, что вы умеете слушать, однако мы хотим послушать и вас.

– Я считаю, что смогу совершить поездку так, что это не вызовет никаких сбоев в моей работе и в работе вверенного мне предприятия.

– Но вы осознаёте, что нужны новые импульсы? В настоящее время только вы не взяли на себя дополнительные обязательства, – вновь поднял этот вопрос Себастьянов.

«Ну, вот она, долгожданная правда всей этой заварухи», – подумал про себя Евстафьев. К этому всё и должно было придти. Выбора теперь у Николая не было. Себастьянов, что называется, припёр его к стенке. Николая так и распирало высказать в ответ всё, что он думает. Насколько же гадким ему казалось поведение Себастьянова. Однако он понимал, что второй раз на эти грабли он наступить не может. Тем более что он подведёт своих товарищей, которые так рассчитывают на него.

– Я согласен с вашей критикой, – сказал Евстафьев. – В самое кротчайшее время мы исправим этот недостаток и возьмём дополнительные обязательства.

– А исполните? – язвительно заметил Себастьянов.

– Ложных обещаний я никогда не давал и впредь этим заниматься не собираюсь.

– Что же, обком может только приветствовать это, – заявил Себастьянов.

Заседание продлилось ещё полчаса. Полчаса казённых высказываний, решений и постановлений. Евстафьев еле вытерпел это время. Ему так хотелось, чтобы побыстрее всё это закончилось. Но Евстафьев был всё-таки вознаграждён за своё ожидание. Итог был таков, что его поездке дали добро. Потом его нагрузили ещё некоторыми поручениями, которые он должен был выполнить в Италии. Он, естественно, всё это принял, как говорят, под козырёк, после чего заседание закончилось, все разошлись.

Перед уходом Евстафьев решил поблагодарить Сухова. Он не мог просто уйти, не высказав ему слова признательности. Он не знал до конца, какова была его роль в этом, но в любом случае отдавал должное этому человеку. Поэтому зашёл к нему в кабинет.

– Спасибо, Иван.

Сухов в ответ усмехнулся.

– Нет, серьёзно, – продолжил Евстафьев, – если бы не ты…

– Ну, теперь держись, обком с тебя теперь не слезет.

– В каком смысле?

– Как в каком? – удивился вопросу Сухов. – Ты сегодня вон сколько обязательств взял – будь уверен: спрос будет как положено.

– С меня всегда спрос как положено, что-что, а к этому я привык.

Долго Евстафьев у Сухова не задержался. Посидев ещё немного, он ушёл. Ему надо было на фабрику, где его ждали дела. Более того, повышенные обязательства, которые были выжаты из него только что.

Само собою разумеется, новость об отмене запрета на поездку в Италию Сосновский и его друзья встретили очень позитивно. Они уже даже и не надеялись на такой исход дела и, конечно, были сильно обрадованы такой приятной неожиданностью. Неожиданностью, которая вновь открывала им дорогу в осуществлении своих планов.

– Ну, надеюсь, теперь всё будет в порядке, – произнёс Сосновский.

– Конечно, если доблестный обком вновь не передумает, – заметил Голубев.

– Если бы они знали, что стоит за их решением снять запрет с поездки Евстафьева, – сыронизировал Блажис.

Все нашли забавным высказывание Блажиса и дружно повеселились. И действительно, сам не зная того, обком снял все запреты на то, что должен был бы блюсти во что бы то ни стало.

– Что же, постараемся, чтобы они об этом никогда и не узнали, – ещё раз сыронизировал Блажис.

– Шутки шутками, а дело-то серьёзное, – заметил Котов, – любой промах может похоронить всю нашу затею.

– Я уже поговорил с Николаем, чтобы он был впредь поаккуратнее, – произнёс Голубев.

– Нам всем надо быть поаккуратнее, – сказал Сосновский. – А кстати, что ты не позвал его?

– Как же не звал, – как бы оправдывался Голубев, – звал, конечно, только он не пошёл.

– Эту встречу нам всё равно нужно организовывать, – заметил Сосновский. – Он когда едет-то?

– 19 июля, но это ещё не точно, – сказал Голубев.

– Отлично, у нас есть ещё два месяца, чтобы всё решить и оговорить.

У всех было приподнятое настроение. И никто даже не хотел подумать, насколько опасной может стать вся эта затея. Все были просто в предвкушении предстоящих событий. Они уже представляли себе, какая будет реакция у властей на опубликование мемуаров Горбачёва. Их огорчало только, что они об этом не узнают, ибо власти, по их мнению, предпочтут скрыть эту информацию. Впрочем, в то же самое время, они были также уверены, что возня в органах госбезопасности должна будет начаться нешуточная. И тогда они могут узнать об этой самой реакции, только в крайне невыгодной ситуации. Но о плохом, повторимся, думать никто не хотел. Уверенность в успехе была просто фанатичной. Решимость была просто неимоверная. Казалось, что их уверенность ослепит здравый смысл, что может погубить дело. Однако об осторожности всё-таки вопрос был поднят.

– Мне кажется, нам пора прекратить собираться у кого-либо из нас дома, – произнёс Котов. – Лишняя бдительность пойдёт только на пользу.

– Но мы совсем не привлекаем внимание, – сказал Голубев, – мы не связаны с какими-либо кругами.

– Нет-нет, Женя прав, – подержал Котова Сосновский, – лишняя бдительность нам действительно не повредит. Тем более, что она совсем не лишняя.

– Я тоже согласен, – также одобрительно высказался Блажис, – нам нужно определиться в конкретных шагах.

Глава 7

Владимир Даниленко являлся честным и преданным сотрудником КГБ. В чём-то он был схож с Вавиловым. Однако в лучшую сторону отличался отсутствием нездорового фанатизма и параноидальной подозрительности. Ещё одно существенное отличие от Вавилова заключалось в том, что он не был потомственным службистом. В КГБ его привёл случай. Ещё со студенческой скамьи он вступил в партию. Учился он на юридическом факультете МГУ, жил в студенческом общежитии. Само собою разумеется, у него были друзья, а также любимая девушка. Однако жизнь – штука непостоянная, и так вышло, что он встретил другую. Кого-то обманывать и вести двойную жизнь он не стал. Поэтому ради своих новых отношений он разорвал все прежние отношения.

Однако то, что было хорошо для Даниленко, было очень плохо для его теперь уже бывшей девушки. И вот она решает ему отомстить. Женское коварство порой не знает границ, поэтому это должна была быть не просто месть, а изысканная месть. Морально-политический облик молодого коммуниста должен быть разбит в пух и прах. Не пожалев никаких денег, через книжных спекулянтов она достала западную литературу с откровенно антисоветским содержанием, которую, в свою очередь, подкинула Владимиру Даниленко. Она же и донесла на него, как говорится, куда следует, естественно, анонимно. Каково же было удивление Даниленко, когда его взяли с такими уликами в студенческом общежитии. Только мстительная женщина, причём та, что мстит мужчине, может проявить такие способности, что не только бедный Даниленко, но славные органы так никогда и не узнали, что откуда взялось. Впрочем, спустя время, когда он отошел от шока, у Даниленко пробегала подозрительная мысль, однако поверить в это ему было очень сложно. Они встречались более года, и он считал, что неплохо её знает, поэтому никак он не мог себе представить, что она на такое в принципе способна. Новая же его девушка тоже не станет той единственной и неповторимой. Пройдёт ещё год, и уже она оставит его. Что до Даниленко, то он никаких мстительных мер предпринимать не станет. Более того, даже не помыслит об этом.

Но это будет позже. А пока он вынужден был давать показания в управлении КГБ. Однако Даниленко явно повезло. Следователь, который вёл допрос, разумно отнёся к нему. К тому же была принята во внимание его партийность: всё-таки не каждый студент мог этим похвастаться. Он (следователь) не стал пользоваться ситуацией в корыстном плане, пытаться набить себе очки, как-то выслужиться. Поэтому справедливость в отношении Даниленко восторжествовала. Ему так и не были предъявлены обвинения в распространении или хранении литературы, порочащей советский государственный и общественный строй. Более того, ему даже не было объявлено выговора по партийной линии. Но цена такой благодетельности КГБ в отношении Даниленко назначена всё-таки была. Госбезопасность решила, что он вполне подходит на роль осведомителя. Таким образом, на четвёртом курсе университета Владимир становится внештатным сотрудником КГБ.

Стоит отдать должное Даниленко: он никогда не злоупотреблял своим положением и честно выполнял возложенную на него миссию в борьбе с антисоветскими проявлениями в студенческой среде. Случаев, когда бы он, скажем, пытался свести с кем-либо счёты руками КГБ, не было ни одного. Само собою разумеется, всё его окружение, включая близких друзей и даже родителей, не знало об этой его деятельности. Даниленко тщательно скрывал это. Так, что и впредь даже его коллеги не догадывались об этой странице его биографии, конечно, за исключением тех, кто должен это знать по долгу службы.

Тем не менее, по меньшей мере 9 человек отчислили из университета, руководствуясь той информацией, которую предоставил Даниленко. Более того, на некоторых их них были заведены дела, а в отношении 4-х и вовсе всё закончилось приговором суда и реальным тюремным сроком. Один же случай был и вовсе трагичным. Вскоре после приговора осужденный покончил с собой. Даниленко узнал об этом, но его сознание никак не пошатнулось от этого. В конце концов, они вели подрывную деятельность против его Родины. Именно так он расценивал это.

Спустя время Даниленко благополучно заканчивает университет, после чего его приглашают на службу в КГБ уже в качестве штатного сотрудника. Где он вскоре знакомится с Василием Рыжовым, с которым неразрывно связана почти вся его служба в органах госбезопасности. Владимир Даниленко и Василий Рыжов стали хорошими друзьями. Всегда выручали друг друга, находили почти полное взаимопонимание. Их дружба была настолько крепкой, что, казалось бы, ничто не может её разрушить. Однако клин между ними вбит всё-таки был.

Когда Даниленко учился в университете на 3-м курсе, в его семье случилась трагедия. Его младший брат был сбит автомобилем на пешеходном переходе. Травма была настолько тяжёлой, что спасти его не удалось. Четыре дня он находился в коме. Четыре дня борьбы за его жизнь, надежд и тяжелейшего ожидания. К несчастью, это всё закончилась ещё более тяжёлым финалом. Несмотря на все усилия врачей, брат Даниленко скончался, так и не приходя в сознание. Ему было всего четырнадцать лет. Огромный удар для их семьи в целом и, конечно же, конкретно для самого Владимира, у которого были образцово хорошие отношения со своим братом и которого он очень сильно любил. Переживал он жутко. Он даже чуть было не отчислился из университета.

Само собою разумеется, по факту дорожно-транспортного происшествия, повлекшего за собой смерть человека, было возбуждено уголовное дело. Однако всё это расследование оказалось почти безрезультатным. Было установлено, что наезд был совершён на угнанной машине, которая вечером того же дня была обнаружена на краю города, сгоревшая почти дотла. Водителя, управлявшего этой машиной, найти так и не удалось. Обилием улик это дело не отличалось, более-менее ценной из них оказалось золотая запонка. Вещь редкая и ценная, в Советском Союзе таких не изготовляли. Но и она не помогла найти преступника. На ней даже не оказалось пригодных для дактилоскопии отпечатков пальцев, так как запонка слегка оплавилась. Эта запонка, впоследствии, оказалась у Владимира Даниленко, который какое-то время ещё пытался проводить собственное расследование, но словно злой рок мешал раскрытию. Время шло, и Владимир в конце концов отчаялся прийти к развязке этого происшествия, так трагично закончившегося для его семьи.

Прошли годы. И вот как-то в очередной раз Даниленко находился дома у Рыжова.

– Ты мне, кстати, книжку обещал, – вдруг вспомнил Даниленко.

– А, да, конечно, – согласился Рыжов, – посмотри, пожалуйста, на полке в комнате, я сейчас освобожусь.

Владимир стал искать на этой полке. Достав нужную ему книжку, которую он искал, он заметил, что что-то с полки упало. Он стал искать на полу и вдруг увидел небольшой металлический предмет, который он тут же поднял. Взяв в руки и посмотрев на этот самый предмет, он впал в оцепенение. Эта была в точности такая же запонка, которая хранилась у него все эти годы. Один в один, с той лишь разницей, что она была невредима. Но в том, что эта была та самая запонка, он не сомневался нисколько. В это время в комнату вошёл Василий Рыжов.

– Ты что там пропал? – сказал он, войдя в комнату. – Ты нашёл книжку?

– Да, нашёл, – ответил Даниленко тихим медленным голосом.

Он продолжал вертеть эту запонку и спустя несколько секунд задал Рыжову вопрос.

– Какая красивая вещь, – произнёс он, не подавая вида, – это антиквариат?

– Почти, – ответил Рыжов. – Мне она досталась от моего дяди, он давно уже умер.

– А где же вторая? – спросил Даниленко.

– Потерялась, давно уже, я ещё студентом был.

По внешнему виду Рыжова можно было усмотреть, как неприятен ему этот вопрос и как не хотелось ему говорить об этом. В его глазах читались неуверенность и даже растерянность, а также большое желание прекратить этот разговор как можно быстрее. Даниленко же в свою очередь старался держаться как можно увереннее и своим видом никак не выдать истинного интереса к этой запонке.

– Как же это? – удивлённо спросил Даниленко. – Такая дорогая вещь, а ты не помнишь, где оставил?

– В аварию я тогда попал, – как-то само собой вырвалось у Рыжова.

– В аварию? – переспросил Даниленко. – А что случилось?

– Извини, не хочу вспоминать.

А случилось вот что. Рыжов с компанией сидели в ресторане. Выпивки было предостаточно, и Василий в тот день сильно перебрал. Нельзя сказать, что в состоянии алкогольного опьянения ему было свойственно агрессивное поведение. Случаи, конечно, были, но это скорее исключение, чем правило. В этот же раз его словно муха укусила. Он умудрился переругаться не только со своими друзьями, но и с посетителями за соседним столиком. Всё закончилось тем, что его просто вывели из ресторана. Озлобленный на весь мир, он брёл куда глаза глядят. И в скором времени он увидел припаркованный автомобиль с приоткрытой дверцей. Какая бы ни была причина, по которой хозяин забыл закрыть дверь, ценой этой оплошности стал автомобиль. Рыжов, который на тот момент был явно невменяем, конечно же, не отдавал отчёта своим действиям. В пьяном угаре он угоняет эту машину. Попадись ему по пути патруль, возможно, удалось бы избежать трагедии, но случилось так, как случилось. На очередном перекрёстке он сбивает человека. Испугавшись ответственности, он не оказал помощи пострадавшему, а поспешил скрыться с места происшествия. Это обстоятельство слегка отрезвило его. И первое, что пришло ему в голову, – это сжечь машину, что он и сделал. На следующий день, проспавшись, он осознает содеянное. Невероятный ужас охватывает его. Однако идти сознаваться он не собирается. От ответственности ему удаётся уйти. Василий обнаружил, что потерял одну из запонок, в которых был в ресторане. И даже подумал, что нужно избавиться от второй. Но банальная жадность не позволила ему сделать этого. Как-никак, запонка была золотая. Что касается алкоголя, то с тех пор Рыжов не употребил ни капли спиртного.

Рыжов всячески старался прекратить разговор. Ему не хотелось продолжать его. Видя это, Даниленко не стал более напирать со своими вопросами, чтобы Василий ничего не заподозрил. Однако Даниленко нисколько не сомневался, что это за запонка и что эта за авария, о которой не хочет говорить Рыжов. «Всё сходится», – подумал Даниленко. Время, опять-таки тоже совпадает. Даниленко с Рыжовым были ровесники и поэтому студентами были в одно и то же время. Так что и в этом плане всё сходилось. Состояние Даниленко было в тот момент неописуемое. Он всячески старался не подавать виду, но душа его просто разрывалась на части. Да какой же степени тяжело осознать, что твой хороший друг, с которым ты уже давно знаком, с которым пройдено и пережито так много, с которым ты уже много лет бок о бок на службе, человек, к которому так хорошо относился и считал близким человеком, этот самый человек и есть причина смерти родного брата. Это ужасное чувство, поэтому вскоре он засобирался домой.

Уйдя от Рыжова, Владимир Даниленко стал раздумывать, как ему быть дальше. Законным путём попытаться привлечь к ответственности Рыжова казалось ему путём ненадёжным и потому неэффективным. Очевидно, нужно было как-то самому свершить это правосудие. Он никогда бы даже мысли не допустил как-то подставить Рыжова и тем самым отомстить ему. Это противоречило его мировоззрению. Тем более, что это казалось ему слишком банальным. В идеале ему нужно было бы испортить остаток жизни. Это должна была быть изысканная месть, но в то же время законная, причём не только с точки зрения советского законодательства, но с точки зрения законов морали.

Прошло три месяца. Всё это время Даниленко вынашивал свои планы мести. И всё это время он внешне точно так же выстраивал свои отношения с Рыжовым. Ведь догадаться он ни о чём не должен был. И вот ситуация очень благоприятно меняется для Даниленко. Василий Рыжов переходит в ряд засланных казачков, и именно ему, Владимиру Даниленко, отдана в этом оркестре первая скрипка. Теперь его планы возмездия выходят на новый уровень, так как его чувства полностью совпадали с его долгом. И это сильно грело ему душу. Поэтому он с большим рвением взялся за это дело. Он нисколько не сомневался, что второй раз от ответственности Рыжову уйти не удастся и эта ответственность будет суровой.

Полковник Вавилов, как прожжённый службист, конечно же, всё рассчитал. И, несмотря на то, что Даниленко с Рыжовым были давними приятелями, Вавилов решил сделать ставку именно на него. Жадность Рыжова в конце концов его сгубила. И несмотря на то, что он был очень осторожен, всё-таки он не учёл, что играет с огнём, имя которому Дмитрий Иванович Вавилов. Достаточно незначительной потери бдительности, и вот Рыжов оказался под колпаком.

Глава 8

Вавилов, конечно же, не имел стопроцентных улик в деятельности Рыжова. Однако с присущей ему подозрительностью это было и не нужно. Он считал себя человеком, обладающим сверхчутким чутьём и гигантским опытом, поэтому у него и закралось подозрение относительно Рыжова. И это несмотря на то, что довольно-таки продолжительное время Рыжов был в числе тех немногих, кому Вавилов по-настоящему доверял. Что же касается Горбачёва и его мемуаров, то Рыжову полковник сказал всё как есть, ничего не тая. Это было частью замысла. И собственно говоря, с Горбачёва всё и началось. Именно это дело он стал прорабатывать. Почти сразу в качестве помощника он стал подозревать Рыжова и решил поймать его, так сказать, на живца, рассказав ему всё, выложив все карты. Рыжов, в случае, если он действительно замешан, должен был бы занервничать и вести обратную деятельность, и вот Даниленко ему это и подтвердил.

– Думаю, что не следует сразу арестовывать Рыжова, – выразил своё мнение Даниленко.

– Разумеется, мы можем спугнуть остальных, – ответил Вавилов, – необходимо выяснить, с кем он работает, что это за люди, как далеко они сумели раскинуть свои щупальца. И потом, – продолжал Вавилов, – не следует забывать, что каких-либо стоящих доказательств против Рыжова у нас в настоящее время нет, зато есть целый список примеров его доблестного служения Родине. И в настоящее время это к делу не относится: искреннее было его служение или для отвода глаз.

– Мы добудем эти доказательства! – ответил Даниленко.

Конечно, Даниленко с удовольствием арестовал бы Рыжова сейчас и немедленно. Однако для пользы дела это было бы неэффективно. Во-первых, долг заставляет его задуматься о службе, а значит, действительно следует, пользуясь тем, что Рыжов ничего не подозревает, выяснить максимум информации. И потом, при должном расследовании, Рыжов может вообще угодить под статью измены родине, а это уже пахнет высшей мерой. Для Даниленко действия Рыжова действительно являлись изменой, поэтому сбор доказательств этого стал для Даниленко целью номер один.

– Подбери команду верных как собак людей, – продолжал Вавилов, – причём по минимуму: чем меньше людей будет знать об этом, тем лучше.

– Операция должна быть проведена в тайне? – спросил Даниленко.

– Естественно, в полной тайне, – подтвердил Вавилов, – иначе полетят головы. И вот тут от нас зависит, полетят наши головы, или мы первыми снимем несколько голов. Далее. За Рыжовым полный контроль, чтоб слежка была днём и ночью. Поставить на прослушку все его телефоны, особенно сотовый. Прошерстить всех его родственников, знакомых. Ещё раз внимательно изучить его личное дело.

– Будет сделано, товарищ полковник.

– И помни, майор, если мы прошляпим ситуацию, нам нечем будет оправдаться перед начальством, – посетовал полковник.

Даниленко ушёл от Вавилова в бодром настроении. Он был полон решимости действовать. В тот же день он собрал себе команду. А уже на следующее утро к нему стали поступать первые отчёты о прослушивании телефонов Рыжова. Однако никакой полезной для Даниленко информации не было. Рыжов с тех пор, как передал Сосновскому бумаги, общался с ним всего однажды и то не по телефону. Участия в непосредственной работе по переправке их за рубеж он не принимал, поэтому его сложно было в чём-то уличить теперь, когда основную свою миссию он выполнил. Впрочем, Даниленко о чём-то таком догадывался и поэтому был готов к тому, что улики сами к нему в руки не пойдут.

Больше двух недель у Даниленко прошли вхолостую. Никаких подвижек в расследовании. И вот наконец удача улыбнулась ему.

– Товарищ майор, – обратился к Даниленко один из выбранных им офицеров, – в архиве было обнаружено донесение старшего лейтенанта Рыжова об антисоветской деятельности гражданина Сосновского В. С. Срок хранения этого дела истёк, мы его случайно обнаружили.

Даниленко прочитал это донесение, но первая его реакция была скромная. Он не углядел в этом полезной информации.

– Да, я что-то вспоминаю такое, – произнёс Даниленко, – был какой-то прецедент. Но тогда к этому серьёзно никто не отнесся. Рыжов тогда на эмоциях горячку устроил. Какой он антисоветчик?!

– Тогда, может, это действительно было несерьёзно, – настаивал офицер, – а вот сейчас я бы с полной серьёзностью отнёсся к этому обстоятельству.

– Продолжайте!

– Майор Рыжов, судя по всему, не принимает непосредственного участия в деле с мемуарами. А значит, он либо посредник в этом деле, либо этого дела вообще нет.

– Ну, дело-то всего вернее есть…

– Поэтому я и говорю, что нужно переосмыслить и пересмотреть этот случай, – перебил Даниленко офицер. – Если Сосновский действительно противник советской власти и предпринимает попытки противодействия строю, то он очень хорошая кандидатура для содействия делу мемуаров Горбачёва.

– Всё так, но они ненавидят друг друга, – заметил Даниленко. – Как они договорятся?

– Это как раз будет очень хорошим прикрытием. Единственное, что меня смущает, так это то, как он смог убедить Сосновского. Если, конечно, моё предположение верно, что это не провокация. Но и эта задача, по моему мнению, не является препятствием непреодолимой силы.

Даниленко задумался. И действительно, всё очень складно вырисовывается. Ему даже на мгновение стало не по себе от осознания того, что он сам не догадался. Нелогичность, неестественность ситуации – самое хорошее прикрытие.

– Кстати, – продолжал Даниленко, – быть противником советской власти – это одно, но нужны ещё выходы за границу. У него, к примеру, есть родственники на Западе?

– Мы пока мало что знаем о нём. Есть версия, которой я поделился с вами. Считаю, её нужно как следует проработать.

– Согласен. Мы непременно займёмся этим.

– Телефоны Сосновского уже прослушиваются, но пока ничего. Однако есть все основания полагать, что он сознательно не передаёт важную информацию по телефону.

– Необходимо поставить на прослушку его квартиру.

– Я думаю, что уже к завтрашнему дню мы сможем подготовить необходимое оборудование.

– А с кем чаще всего общается по телефону, с кем назначает встречи? – спросил Даниленко.

– Есть несколько лиц, их личности в настоящий момент выясняются, – отрапортовал офицер.

Дело сдвинулось. Пошли первые результаты. Пока ещё не проверенные результаты, но уже, по крайней мере, есть направление, куда копать. Поэтому он довольно крепко ухватился за эту идею.

А тем временем Даниленко с Рыжовым по инициативе последнего готовили обоснования заблуждения Вавилова. Василий Рыжов ни о чём не догадывался. Поэтому для него эту задачу никто не отменял.

– Меня опять полковник вызывал, – начал Рыжов, – интересовался ходом расследования его навязчивой идеи с мемуарами.

– Что ты ответил? – поинтересовался Даниленко.

– Что работа идёт, что Михаил Сергеевич не вызывает беспокойства в настоящий момент.

– Как он отреагировал на это?

– Знаешь, намного спокойней, чем я думал, – ответил Рыжов, – у меня даже начинает складываться впечатление, что он и сам начинает сомневаться в своей гипотезе.

Даниленко насторожился. Уж больно всё это казалось каким-то наигранным. Как бы Василий не догадался обо всём. Ему даже пришла идея поговорить с Дмитрием Ивановичем, чтобы тот проявил некоторую строгость и бдительность. Впрочем, Даниленко счёл, что Вавилов достаточно опытен и прозорлив в этих вопросах и куда лучше самого Владимира Даниленко справится со своей ролью.

Даниленко с Рыжовым были заняты обсуждением вопроса Вавилова. Оба предлагали разные идеи. Так или иначе, все эти идеи сводились к одному: теория Вавилова не имеет под собой никакой почвы. Что касается Даниленко, то его голова была занята другим. Так как псевдовопросом Вавилова он занимался для вида, вопросом Рыжова он занимался на полном серьёзе, и именно это очень сильно занимало его в настоящее время. На какой-то момент Рыжову даже показалось, что его собеседник не слушает его.

– С тобой всё в порядке? – спросил Даниленко Рыжов.

– Конечно, а что?

– Ты где-то далеко отсюда.

– Да нет, с чего ты взял, я тебя внимательно слушаю.

Они разговаривали ещё около часа. Ничего конкретного решено не было. Договорившись обсудить это позже, они разошлись.

А между тем была подготовлена прослушивающая аппаратура для квартиры Сосновского. Было установлено время, когда в квартире никого не будет. Как раз в это время Даниленко со специалистами тайно проникли в квартиру Сосновского. Отныне он был, что называется, под колпаком.

Глава 9

– Мне кажется, нам пора прекратить собираться у кого-либо из нас дома, – произнёс Котов, – лишняя бдительность пойдёт только на пользу.

– Но мы совсем не привлекаем внимание, – сказал Голубев, – мы не связаны с какими либо кругами.

– Нет-нет, Женя прав, – поддержал Котова Сосновский, – лишняя бдительность нам действительно не повредит. Тем более что она совсем не лишняя.

– Я тоже согласен, – так же одобрительно высказался Блажис, – нам нужно определиться в конкретных шагах.

«Господи, какие же они все наивные, – произнёс про себя Даниленко, – и эти люди взяли на себя такую миссию!»

В этот момент Даниленко уже прослушивал квартиру Сосновского и удивлялся той беспечности, которую допускают Сосновский со своими друзьями. Также он не мог не порадоваться той удаче, которая явно улыбнулась ему в этот момент. Он только первый день стал прослушивать квартиру, и уже развеялись все сомнения. Теперь стало совершенно точно понятно, что версия о Сосновском подтвердилась. Более того, выявилась почти вся цепочка участников. Безусловно, это была большая удача для Даниленко.

С этими новостями Даниленко поспешил к Вавилову.

– Хорошие новости, товарищ полковник.

– Да? Рассказывай!

– Мы точно знаем, что мемуары ещё в Советском Союзе, – отрапортовал Даниленко, – хотя и имеются планы по их переправке за рубеж.

– У кого же они, у Рыжова?

– Нет, не у Рыжова. Он их доверил своему бывшему свояку, некоему Сосновскому.

– Свояку? – удивился Вавилов.

– Сосновский Виктор Сергеевич, 1962-го года рождения, бывший свояк майора Рыжова, – начал Даниленко, – родился в семье репрессированных. Образование высшее. Женат. Беспартийный…

– Так, ладно, – перебил Вавилов Даниленко. – А как вы вышли на него?

– Вот донесения самого Рыжова от 02.08.1995 об антисоветской деятельности гражданина Сосновского В. С.

Владимир протянул полковнику листок бумаги. Вавилов взял его и внимательно прочёл. Затем он опустил листок вниз, помолчал несколько секунд, попытавшись успокоиться, но в конце концов взорвался.

– Какого чёрта происходит! – вспылил полковник. – Почему не были приняты меры?!

– Извините, товарищ полковник, но я не занимался этим делом, – как бы оправдывался Даниленко, – однако, вспоминая события тех дней, в защиту своих коллег не могу не сказать, что на тот момент не было объективных оснований для сомнений в отношении Виктора Сосновского. Тогда как в отношении Василия Рыжова этих сомнений было больше, чем достаточно. Ибо всеми это было воспринято исключительно как дурость Рыжова. Его бракоразводный процесс был на редкость грязным и сопровождался крайне неприятными проявлениями. Поэтому происходящее было воспринято исключительно как попытка в личных целях злоупотребить служебным положением.

– Не было объективных оснований?!!!

Вавилов разошёлся ещё больше. Его чуть ли не трясло. Он был готов выплеснуть весь свой гнев на Владимира Даниленко, даже не задумываясь о степени вины последнего во всём этом.

– Почему об этом нет никаких упоминаний в его личном деле? – возмущённо спросил Вавилов. – Как у нас мог работать человек, у которого такие родственники, пускай даже и бывшие?!

– Так, собственно, как раз по этой причине и нет.

Последнюю фразу Владимир просто выдавил из себя. Он понимал, что Вавилов вновь рассвирепеет, и оказался полностью прав. Вавилов, который, казалось бы, уже стал смягчаться, разошёлся с новой силой. Однако, выпустив пар, он стал смягчаться.

– Ладно, – произнёс сквозь зубы Вавилов, – с этим всё ясно. Что эта шайка планирует осуществить с мемуарами?

– Планируют переправить их за рубеж, в Италию.

– Кто связной?

– Вы удивитесь, – заметил Даниленко, – но связной – член КПСС, депутат облсовета, директор мебельной фабрики Евстафьев Николай Петрович.

– А этому что неймётся? – бросил Вавилов.

– Я сам удивлён, ибо ничего не говорит в пользу того, что он мог бы этим заняться. По сути, он честный коммунист, во всяком случае, внешне.

– Ну, для этого и нужна наша служба, чтобы выводить таких людей на чистую воду, – сказал Вавилов. – Я так понял, он собирается за границу?

– Да, планируется согласованная с обкомом его поездка в Италию.

Даниленко просветил Вавилова о положении дел: всё то, что ему удалось узнать и выяснить.

– Сколько у нас времени? – спросил Вавилов.

– Через два месяца он уезжает.

– Значит так: пока ничего не предпринимать, – распорядился Вавилов, – только полное наблюдение за всеми фигурантами.

Приняв к исполнению то, что сказал полковник, Владимир Даниленко ушёл.

После ухода Владимира Даниленко Вавилов остался один. Он сидел в своём кабинете и не мог поверить в происходящее. Какой же ужасной ему показалась вся эта система по подбору кадров, если даже у него после всех проверок проходят люди с такой подноготной. «Не было объективных оснований. Не было объективных оснований», – снова и снова проговаривал он про себя. Всё это не давало ему покоя. В конце концов, кто ещё из вверенных ему людей работает без «объективных оснований»? Нужно же что-то предпринять в связи с этим, сделать какие-то выводы.

В то же время он радовался тому, что ситуация начала проявляться. Плохо, что все его подозрения подтвердились, но хорошо, что ситуация стала находиться под контролем. Теперь он был относительно спокоен. И главное, он был уверен в себе, ни на минуту не сомневаясь, что уж теперь-то он точно доведёт всё до логического конца и пресечет все возможные негативные последствия.

Между тем, Даниленко продолжал прослушивать Сосновского. Однако Сосновский и его друзья всё-таки предприняли меры предосторожности и никаких бесед в квартире не вели. Не вели их и по телефону, договариваясь лишь о встрече. Была взята под прослушку и квартира Евстафьева, однако и тут Владимира Даниленко постигло разочарование. Евстафьев, который очень не хотел посвящать свою жену, также не вёл в квартире сколько-нибудь значимых разговоров. Но именно Евстафьев на данный момент всех больше интересовал Даниленко. Поэтому он задумался над тем, чтобы найти какого-нибудь осведомителя на предприятии, с тем, чтоб что-нибудь выявить.

Глава 10

Прошёл месяц. Месяц, который не принёс Даниленко почти ничего. Словно ничего и нет, и ничего и не ожидается – никаких событий. Уязвленное самолюбие Даниленко заставило его пойти к Вавилову.

– Товарищ полковник, – начал Владимир, – мне кажется, нам более не стоит тратить время на слежку и прослушивание.

– Почему?

– Потому что всё, что можно, мы уже узнали, – заявил Даниленко, – нам известно, кто и когда поедет за границу, чтобы передать мемуары. Нам известно, что они не связаны с какой-либо крупной диссидентской сетью, за ними никто не стоит, да ещё к тому же они стали проявлять чудеса конспирации, и вот уже много дней мы не извлекаем из этого ничего нового.

– Плохо, что ничего не извлекаете, – сурово ответил Вавилов, – плохо, что вы, в свою очередь, не проявляете свои чудеса. По сути, вы собственную беспомощность пытаетесь выдать за выполненную задачу…

– Я не говорил, что задача выполнена, просто…

– Не надо меня перебивать, майор! – резко возразил Вавилов. – Прослушивать и следить за фигурантами нужно и впредь, даже обсуждать тут нечего!

Самолюбие Даниленко было задето ещё больше. Слова Вавилова про «собственную беспомощность» затронули его очень сильно. Поэтому он решил отстаивать свою точку зрения до конца.

– Время сейчас беспощадно играет против нас, – продолжал Даниленко, – мы уже достаточно знаем …

– Слишком самоуверенно, – перебил Даниленко Вавилов, – откуда такая уверенность и что такое достаточно! Знаешь ли ты, к примеру, кому именно они везут их, с кем и как держат связь?

– Всё равно я считаю, что пришло время их брать, – настаивал Даниленко, – я даже скажу больше: почему бы нам не взяться и за самого Михаила Сергеевича?

– Ого! – возмущённо произнёс полковник, – ты за буйки-то не заплывай!

Вавилов взглянул на Даниленко пронзительным взглядом – так, что тот чуть не потерял самообладание. Эта была очень неожиданная для Даниленко реакция Вавилова. В свою очередь Вавилову было удивительно слышать, что ему на полном серьёзе высказывают такие предложения.

– Мне кажется, ты забываешься, майор, – продолжал Вавилов. – Михаил Сергеевич Горбачёв – пускай и бывший, но всё-таки генеральный секретарь ЦК КПСС, и не твоего, и даже не моего ума дело – его судьба. За это отвечают другие, куда более важные и ответственные люди. Поэтому чтоб я больше никогда не слышал от тебя никаких «взяться»! Ты понял меня?

– Так точно, товарищ полковник! – по-военному чётко ответил Даниленко.

– Всё! Ты свободен!

Даниленко вышел из кабинета Вавилова с разбитыми чувствами. Мысли путались у него в голове. Он был почти уверен, что сейчас Вавилов даст ему отмашку, согласившись с его доводами. На деле же вышло, что он не только не получил никакого согласия, но и сильно разозлил Вавилова. Поэтому Даниленко пребывал в некотором ступоре. Он просто не представлял, какими должны быть его шаги теперь.

Возвращаясь от Вавилова, Даниленко в коридоре столкнулся с Василием Рыжовым, который, в свою очередь, шёл к Вавилову.

– Ты от полковника? – спросил Рыжов Даниленко.

– Нет, не от него.

Владимир, конечно же, соврал. Ведь он шёл как раз от Вавилова. Однако он опасался, что Василий может заметить участившиеся, по сравнению с недавним прошлым, визиты к Вавилову, и, как следствие, что-нибудь заподозрить. Поэтому он старался скрывать это от Рыжова.

– А я как раз к нему, – сказал Василий.

– С отчётом? – спросил Даниленко.

– Да.

– Удачи! Потом расскажешь, как всё прошло.

Накануне Рыжов с Даниленко закончили работу над отчётом для Вавилова, согласно которому явствовало, что подозрения о мемуарах Горбачёва не подтверждаются. Впрочем, «закончили» – громко сказано, скорее, следовало бы говорить «закончил». Ибо Даниленко мало прилагал к этому усилий. И как ни старался он скрыть своё равнодушие к этой формальной затее, всё-таки Рыжов обратил на это внимание.

Как раз с этим отчётом Василий Рыжов и отправился к Вавилову. Взвинченный после разговора с Даниленко, Вавилов принял Рыжова довольно прохладно. Однако Рыжов всё-таки представил свой отчёт. Также аргументированно доложил, что подозрения касательно мемуаров не подтвердились и что нет объективных оснований для сомнений в каких-либо корыстных действиях М. С. Горбачёва. И откуда же было знать Рыжову, что фразы про «объективные основания» после некоторых событий, о которых Рыжов, разумеется, не имел ни малейшего представления, могут подействовать на Вавилова как красная тряпка на быка? Поэтому Рыжов находился в полном недоумении, что вызвало такой гнев со стороны Вавилова. Как следствие, разговор, на который рассчитывал Рыжов, не получился. Василий ушёл от полковника с ещё более разбитыми чувствами, чем до него ушёл от Вавилова Даниленко, так как Рыжов так и не понял, смог он убедить Вавилова или нет. Безусловно, это обстоятельство не давало ему покоя.

Выйдя из кабинета, Василий Рыжов поспешил поделиться с Владимиром Даниленко и сразу же направился к нему.

– Всё нормально? – поинтересовался Даниленко. – Что-то ты какой-то мрачный.

– Нормального-то мало, – удручённо произнёс Рыжов.

– Он не согласился с отчётными выводами?

– А чёрт его знает, согласился он или нет! – посетовал Василий. – Надо было нам вместе идти.

– И что это изменило бы? – возразил Даниленко.

– По крайней мере я бы не чувствовал себя так паршиво, – с досадой в голосе сказал Рыжов, – впрочем у Вавилова сегодня, похоже, ещё более паршивое настроение, потому как он какой-то весь раздражённый, ничего определённого так и не ответил мне.

– Да уж! – воскликнул Даниленко. – Настроение у него действительно неважное, весь недовольный какой-то!

– А ты откуда знаешь про его настроение? – удивился Рыжов. – Ты же сказал, что не был у него.

Даниленко насторожился. Он понял, что сболтнул лишнего. Ему было вдвойне неловко. Во-первых, Василий теперь может сделать далеко идущие выводы, а во-вторых, сам факт того, что сотрудник спецслужбы может вот так случайно, как говорят, без задней мысли, выдать себя, сильно умалял его самооценку. Однако, если с самооценкой он мог как-то ещё смириться, то, что касается первого, тут ситуация явно посложнее.

– Да на твоей мрачной физиономии это написано огромными буквами, – попытался отшутиться Даниленко.

Однако Рыжов не оценил шутку. Он догадался, что Владимир проговорился, и насторожился оттого, что он от него это скрыл. Вдруг он стал сопоставлять различные факты и стал делать те самые далеко идущие выводы, которых опасался Владимир Даниленко. Тогда он радовался тому, что ни Вавилов, ни Даниленко не проявляли к делу с мемуарами такого интереса, которого заслуживали дела такой важности. Теперь же он взглянул на это по-другому. А тут ещё вскрылись какие-то тайные визиты Даниленко к Вавилову. Он тут же вспомнил, как неделю назад ему показалось, что за ним следят. Однако, в силу того, что впоследствии подобного он не замечал, он решил, что это ему действительно показалось. Теперь же он уже так не думал. Он думал о том, что, очевидно, про мемуары уже всё известно. Вопрос в том, как давно это стало известно и почему до сих пор никого не арестовали. И что означает задание Вавилова? Это было действительно задание, на котором он где-то дал осечку и тем самым выдал себя, или же Вавилов заранее всё знал, а само задание – некий тактический ход? И главное, почему Владимир, которого он считал своим другом, сейчас действует против него? С этими мыслями Рыжов поспешил удалиться. Он сделал вид, что принял шутку Даниленко, и ушёл.

Первое, что пришло в голову сделать Рыжову, – это скрыться самому и предупредить об опасности Сосновского. Быть может, это было бы самое разумное решение. Однако Рыжов решил действовать по-другому. Он решил сначала узнать как можно больше: что именно известно Даниленко с Вавиловым и, главное, откуда им это известно? Для этого он решил пробраться в кабинет, где работал Даниленко и посмотреть все его бумаги, а также покопаться в компьютере. Какие-нибудь следы всё равно найдутся. Если же предупредить Сосновского, это привело бы только к одному результату. Он и его друзья засуетились бы, и всё дело с мемуарами рухнет. Тем более что если они под колпаком, скрыться всё равно не удастся. Поэтому в первую очередь нужно выяснить как можно больше информации. В конце концов, не пришли же за ним до сих пор, значит, их что-то останавливает. Поэтому, теоретически, хотя бы пара дней в распоряжении есть. И теперь главное – не терять время и правильно этим временем распорядиться.

Ближе к ночи Василий Рыжов прокрадывается в интересующий его кабинет. Перевернув почти все бумаги Даниленко, Рыжов находит копию своего донесения двенадцатилетней давности. «Значит, всё-таки копают, – подумал Рыжов, – но почему Володя?» Затем он включил компьютер. И только он стал просматривать документы, как в кабинет вошёл Даниленко.

– Вы что-то ищете, товарищ Рыжов? – серьёзным голосом спросил Владимир.

Рыжов дёрнулся от неожиданности, но тут же замер как вкопанный. Вошёдший в кабинет Даниленко держал направленный на Рыжова пистолет.

– Я почему-то так и знал, что ты придёшь сюда, – продолжал Даниленко, – и я не ошибся.

– И что, ты пристрелишь меня теперь? – раздражённо спросил Рыжов.

– Пристрелю, если дёрнешься, как бешеную собаку пристрелю! – ответил Даниленко. – Можешь даже не сомневаться. Какого чёрта ты делаешь здесь?!

– Ну, если ты ждал, что я приду, что же ты спрашиваешь?

– Хочу услышать это от тебя.

– Это я хочу услышать от тебя, – ещё более раздраженно ответил Рыжов, – что вообще происходит, и почему ты копаешь против меня?!

– Мой долг – копать против всякой нечисти! – злобно произнёс Даниленко.

Они посмотрели друг на друга пристальным взглядом. На какой-то момент затянулась пауза, которую Рыжов вскоре прервал.

– Я считал себя твоим другом, – удручённо сказал Рыжов, – а оказывается, я для тебя нечисть, не ожидал.

– Я тоже от тебя многого не ожидал, – ответил Даниленко, – я не ожидал, что человек может быть настолько двуличным, готовым предать все идеалы, которым он служит. Впрочем, если вообще у тебя есть какие-либо идеалы.

– Да какие ещё идеалы?!

– Ты предал то дело, которому служил, предал своих товарищей. Я в курсе про мемуары и твоё участие в этом, я всё знаю.

– Очнись, что ты несёшь? – бросил в ответ Рыжов. – Кого я предал? Тебя что ли? Ты посмотри вокруг, это нас ежедневно предают и обманывают.

– Все беды всегда происходят из-за таких, как ты …

Даниленко стал выходить из себя, он стал выговаривать Рыжову всё, что наболело. В конце концов, он вспомнил про своего погибшего брата.

– … но на сей раз тебе не удастся уйти от ответственности, как это было тогда, когда по твоей вине погиб мой брат.

– Какой ещё брат? – удивился Рыжов.

– Тот, кого ты сбил на машине много лет назад, но ушёл от ответственности!

Рыжов встревожился. Даниленко был в таком разгорячённом состоянии, что вот-вот мог нажать на курок. Опасения были небезосновательными и очень серьёзными. Единственным выходом из этой, явно опасной, ситуации Рыжову казалось выстрелить первым. Василий Рыжов также был при оружии, но только с той большой разницей, что его пистолет не был, в свою очередь, направлен на Даниленко. Поэтому он попытался как-то успокоить Владимира, немного притупить его внимание. И на какой-то момент ему это удалось. Не теряя времени, он резко выхватил свой пистолет и попытался выстрелить в Даниленко, но просчитался. Владимир вовремя среагировал на выпад Рыжова и в ту же секунду убил его наповал.

– Ну, вот и всё! – сказал он уже убитому Рыжову. – Больше тебе уже ничего не удастся сделать.

Чувства злобы и ненависти сменились чувством спокойствия и душевного равновесия. В первую очередь потому, что то справедливое возмездие, которое долго не давало ему покоя, свершилось. Что же касается судьбы самого Даниленко, то он почти не беспокоился, что этот случай погубит его. Он был абсолютно убеждён, что тот факт, что Рыжов был за его компьютером, причём проник тайно, с пистолетом в руке, полностью оправдывает его. А то, что Рыжов является предателем, только дополняет эту картину. В конце концов, всё это так и обернулось. Проводившееся впоследствии служебное разбирательство нашло действия Даниленко адекватными сложившимся обстоятельствам. Как следствие, Владимир Даниленко остался чистым перед законом. Впрочем, этому также содействовал полковник Вавилов, который, к слову сказать, также принимал участие в этом разбирательстве.

Что касается Вавилова, то не прошло и часа, как он прибыл на место. Первая его реакция была крайне отрицательная. Он был очень недоволен и возмущён. Набросился с обвинениями на Даниленко, однако со временем его тон становился более мягким.

– Натворил ты дел! – упрекал Вавилов.

– Да чего я натворил-то, – возмущённо оправдывался Даниленко, – я уже устал вам повторять, что не собирался его убивать.

Даниленко действительно не собирался убивать Рыжова, и оттого ему было ещё обиднее, что на него сыпались эти обвинения. Он, безусловно, предполагал, что полковник его за это по головке не погладит, однако такой реакции не ожидал.

– Быть может, вы хотите, чтобы на его месте оказался я, – продолжал Даниленко, – могу вас уверить, что он не промахнулся бы!

– Не надо нести чушь, майор, – ответил полковник, – я совсем этого не хочу, и ты прекрасно это понимаешь!

Между тем в свете последних событий менялся весь расклад положения вещей. Хранить в тайне гибель Рыжова долго невозможно. В любом случае его родственники забеспокоятся и будут бить тревогу. И даже если попытаться заставить их молчать, всё-таки нет стопроцентной гарантии, что по большому секрету они не проболтаются кому-нибудь. А значит Сосновский и его друзья могут недолго прибывать в неведении. Ну, а как только они узнают обо всём, они, скорее всего, поймут, какая причина и в связи с чем Рыжова постигла смерть. Даже если они и не будут в этом абсолютно уверены, одного только осторожного предположения будет достаточно, чтобы забеспокоиться. И произойти может всё что угодно. Начиная с попытки скрыться и заканчивая уничтожением улик – самих мемуаров.

Всё это сильно меняло планы Вавилова. Он теперь склонялся к тому, что те действия, которые ему накануне предлагал Даниленко и за которые он его отчитал, являлись наиболее разумными в изменившихся обстоятельствах.

– Что будем теперь делать? – спросил Вавилов Даниленко.

– Что именно вы имеете в виду, товарищ полковник?

– Сосновский и его шайка в скором времени могут узнать обо всём, – произнёс в ответ Вавилов, – и это явно не пойдёт нам на пользу.

– Вы думаете, они могут скрыться?

– Ну, скрыться, предположим, им вряд ли удастся, – предположил Вавилов, – но предоставлять им такую возможность тоже было бы неправильно. И потом, кто их знает, что ещё по своей глупости они могут натворить.

– Согласен с вами, – поддержал Даниленко.

– Я это к тому, – продолжал Вавилов, – что то, на чём ты так сильно настаивал, теперь придётся тебе реализовывать, причём немедленно.

Вавилову, конечно, очень не хотелось давать такое распоряжение. Это никак не входило в его планы. Он планировал задержать Евстафьева на пограничном контроле, поймав его с мемуарами, а затем, потянув за эту ниточку, вытянуть всех на чистую воду. Но случилось так, как случилось, и теперь он вынужден менять свои планы.

Что до Даниленко, то последние слова Вавилова были для Владимира как бальзам на душу. Для него было неважно, какие именно события заставили полковника согласиться с ним, главное, он мог теперь действовать именно так, как считал нужным. Не теряя времени, он вместе с другими сотрудниками КГБ направился к Николаю Евстафьеву, поскольку именно у него, по глубокому убеждению Даниленко, должны уже были находиться мемуары.

Само собою разумеется, что Николай Петрович не ждал гостей. Он, равно как и вся его семья, мирно спали, когда в их дверь позвонил Даниленко. Нежданные ночные звонки, будь то по телефону или в дверь, как правило, настораживают и пугают. Евстафьев не стал исключением, но как бы то ни было, пошёл к двери.

– Кто там? – настороженно спросил Николай.

– Госбезопасность! Откройте! – серьёзным голосом ответил Даниленко.

Несмотря на то небезопасное дело, в которое он был вовлечён, Евстафьев не сразу догадался, чем был вызван этот визит к нему. И, открывая им дверь, он думал о чём угодно, но никак не о мемуарах М. С. Горбачёва.

– Майор Даниленко, КГБ, – представился Владимир. – Евстафьев Николай Петрович?

– Да, а в чём дело?

– Собирайтесь! Вам придётся пройти с нами!

– Так в чём, собственно, дело, вы можете мне объяснить?

– Вам всё объяснят на месте, хотя, я думаю, вы и сами всё понимаете.

– Вы врываетесь посреди ночи и даже не удосуживаетесь сказать, что к чему, – возмущенно сказал Николай.

– Вот постановление на ваше задержание и обыск в вашей квартире, – сухим протокольным языком произнёс Даниленко, – однако мне бы хотелось, чтобы вы сами отдали нам то, что может представлять для нас интерес.

– Интересно, что может для вас представлять интерес в нашей квартире, – вмешалась в происходящее жена Евстафьева, Елена. – Мой муж – порядочный человек, народный депутат и директор образцового социалистического предприятия.

Даниленко ничего не ответил ей. Впрочем, команду на обыск пока тоже не отдавал. Он ждал ответа Николая Евстафьева. Что касается последнего, то Николай Петрович уже понял, в чём дело и чем вызван этот визит непрошеных гостей. Однако он не стал спешить сознаваться.

После непродолжительных отпираний Евстафьева Даниленко не стал терять больше времени и начал обыск. Спустя время в потайном отделении его кейса были найдены те самые мемуары. Ничего не знавшая жена Евстафьева была просто поражена. Смотрела на происходящее и не верила своим глазам. Она отвела испуганную дочь обратно в её комнату, после чего вернулась назад. Однако в оцепенении она не смогла произнести ни слова. Так, абсолютно молча, она наблюдала, как уводят её мужа. Той же ночью были арестованы Виктор Сосновский, Евгений Котов, Александр Голубев и Геннадий Блажис.

Утром Владимир Даниленко приступил к допросу. Он ощущал в себе такую энергию, что, несмотря на бессонную ночь, не хотел откладывать это в долгий ящик.

– Надеюсь сейчас, гражданин Евстафьев, вы не будете задавать вопросов, что происходит? – начал Даниленко.

В ответ Николай Евстафьев промолчал.

– Молчите, а я был уверен, что вы сейчас наоборот будете очень многословны, – напирал Даниленко, – вы себе даже не представляете, сколько таких вот молчунов обрекают себя ради какой-то мифической идеи.

– Я думаю, вам уже всё известно не хуже меня, – едва слышно произнёс Евстафьев.

– Ну, так тем более, стоит ли в молчанку играть? – ответил Даниленко. – Кстати, меня терзает один вопрос: а для чего вам всё это было нужно?

– Боюсь, вам этого не понять.

– А вы сами-то это понимаете? – усмехнулся Даниленко. – Впрочем, это всё лирика, давайте-ка перейдём к делу.

В конце концов, Евстафьев осознал всю безвыходность своего положения. Ему сейчас было даже не за себя страшно, а за свою семью, которая могла сильно пострадать. Поэтому нехотя, но согласился сотрудничать со следствием и стал отвечать на все задаваемые ему вопросы.

Раздался телефонный звонок. Даниленко ответил. Это был Вавилов.

– Чем ты сейчас занимаешься? – спросил он Даниленко.

– Виду допрос Евстафьева.

– У меня важная информация.

– Что случилось, товарищ полковник?

– Мне только что сообщили: скончался генеральный секретарь!

Глава 11

Прошло 9 лет. Вот уже шесть лет как распался Советский Союз. После смерти генсека руководство партии и государства не смогло консолидироваться вокруг одного лидера. В стране возник политический кризис, обостривший кризис экономический. Едва не вспыхнула новая полномасштабная гражданская война. В конце концов Союз был разодран на 15 частей.

Руководство новой России приняло курс на рыночную экономику и развитие демократических институтов. Первые годы реформ сопровождались массовым спадом производства, ухудшением криминальной обстановки и падением уровня благосостояния населения. Время шло, ситуация потихоньку стала выправляться, хотя и продолжала желать лучшего. Год назад пришёл к власти новый президент. У страны появился молодой и энергичный лидер. Установившиеся высокие цены на нефть стали позволять решить особо тяжелые вопросы. Впервые за последние годы составлен бездефицитный бюджет. Появилась возможность не только полностью отказаться от внешних заимствований, но и начать выплачивать старые долги.

Мемуары М. С. Горбачёва были признаны фальшивкой, несмотря на подписи автора. Николай Евстафьев был обвинён в попытке дискредитации советского государства. Однако в связи с его сотрудничеством со следствием и, главное, его безупречной репутацией, а также ввиду его партийности и статуса депутата облсовета, суд приговорил его к условному сроку в 3 года. Само собою разумеется, он перестал быть членом партии, депутатом областного совета, а также директором фабрики. Его место занял Геннадий Васильевич Филиппов, который после акционирования стал её собственником. Однако на фоне общего спада фабрика пришла в полный упадок и впоследствии была признана банкротом. Сам Филиппов был обвинен в финансовых махинациях, осужден и вот уже два года как в колонии общего режима отбывает свой пятилетний срок. Что касается Евстафьева, то три года назад его официально реабилитировали. Четыре года назад он открыл свою фирму по сбору корпусной мебели, которая благополучно развивается. Его жена также пострадала. Почти сразу после ареста Николая её уволили. Вплоть до падения советской власти работала простой учительницей в школе другого района. Потом перешла на работу в районный отдел образования, который с недавнего времени и возглавляет.

Александр Голубев. Для него эта история стоила жизни. Он скончался от сердечного приступа прямо во время допроса, спустя две недели после ареста. Медицинская помощь ему была оказана своевременно, однако врачи оказались бессильны. Для него, перенесшего за два года до этого инфаркт, эти события стали слишком тяжёлым ударом.

Ещё одной жертвой стал Евгений Котов. Он умер в тюрьме от пневмонии через два года заключения.

Виктор Сосновский и Геннадий Блажис также получили реальные сроки заключения. Почти сразу после того, как советская власть приказала долго жить, они были отпущены на свободу и спустя время реабилитированы. Однако они вот уже более пяти лет совсем не общаются. Бывшие закадычные друзья теперь не находят взаимопонимания. Геннадий Блажис преуспел на государственной службе и стал высокопоставленным чиновником министерства финансов России. Виктор Сосновский посвятил себя делу защиты гражданских прав и свобод, он является сопредседателем правозащитной организации. Из друзей самым близким человеком для него стал Николай Евстафьев. У них установились очень доверительные дружеские отношения.

Дмитрий Иванович Вавилов сразу после распада СССР ушёл со службы. Перемены, произошедшие в стране, очень тяжело были им восприняты. Поэтому оставаться на службе он более не мог. И теперь он в качестве пенсионера живёт в своём доме в Подмосковье.

Что касается Михаила Сергеевича, то каких-то репрессивных мер к нему предпринято не было. С крушением социалистического строя он организовал фонд социально-экономических и политологических исследований. А четыре года назад были опубликованы его мемуары, в 22-х странах мира.

Николай Евстафьев готовился отпраздновать свой очередной день рождения. Из-за невозможности своевременно поздравить друга – Виктор направлялся на съезд правозащитников в Москву – он пришёл к Николаю накануне.

– Хоть заранее и не принято поздравлять, но приходится, – почти с порога сказал Виктор, – с днём рождения!

– Спасибо, проходи, – ответил Николая, – посидишь немного?

– Только немного, а то у меня поезд через два часа.

Николай был очень рад его приходу. В комнате, где они сидели, был включен телевизор. Шёл выпуск новостей.

– … нам предстоит ещё долго бороться с последствиями коммунистического режима. Мы более никогда не должны вернуться в эпоху, когда за внешним благополучием скрывалось гигантское отставание в экономике страны. Дефицитами были не только престижные товары, но и обыденные. А столь ненавистный людям идеологический контроль в общественной и культурной жизни должен навсегда остаться в прошлом.

– Это было выступление лидера партии власти «Единение» Владимира Даниленко, – произнёс диктор.

– Да? – изумился Сосновский. – И откуда что берётся?

– И не говори, – поддержал его Евстафьев, – а помнишь, как мы рассуждали о том, какая бы могла наладиться жизнь, не будь коммунистов?

– Помню. Разве об этом мы мечтали?

– Уж точно не об этом, – сказал Николай.

– Вместо подъема уровня жизни мы вынуждены были наблюдать массовое обнищание народа, а столь долгожданные свободы становятся всё более призрачными, – посетовал Виктор Сосновский, – а ведь всё должно было бы быть по-другому.

– Возможно, но только история не терпит сослагательного наклонения.

Content

Сергей Бюлов
Сослагательное наклонение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11