Игорь Быстрозоров

Пограничными тропами

Новички

Алексей Сапегин, конечно, спал бы еще. До выхода в дозор оставалось добрых два часа, а он привык просыпаться точно в назначенный срок. И не только он. У любого пограничника время на строгом учете, и это в равной мере касается отдыха. Не доспать час-другой, значит, пойти усталым на границу, подвергнуться риску. Расслабленный, плохо отдохнувший организм может не выдержать большого напряжения, подвести в любую минуту. А кто знает, какой будет эта минута? Может быть, именно она и окажется роковой, именно ею и воспользуется нарушитель рубежей Родины. Разве не может случиться так, что в предутренние часы появится сонливость, в момент единоборства с врагом откажут силы? Что тогда?

Зачем же без нужды нарушать отдых, недосыпать.

Но сегодня старшина Сапегин сам приказал себе проснуться на час раньше. Для этого была веская причина. Недавно на энскую заставу прибыло пополнение, и сегодня один из новичков — рядовой Иван Дюкало — впервые идет вместе с Сапегиным в дозор.

Иван Дюкало — небольшого роста и некрепкого телосложения паренек, с веселыми глазами и улыбчивым ртом. Выражение веселости усиливалось благодаря густому пучку разбегающихся от глаз к вискам мелких морщинок и желтым очень заметным веснушкам, усеявшим короткий нос. Веснушки подобрались к самой переносице и, казалось, терялись в глазных впадинах.

При первой встрече с Дюкало Алексей отметил про себя: «Несерьезный солдат. Рта не закрывает. С таким намучаешься».

Солдат, однако, повода к недовольству не давал. Так же, как все новички, он добросовестно изучал уставы, оружие, знакомился с жизнью заставы, работал на хоздворе, на кухне и даже был понятливее других.

Тем не менее Сапегин относился к нему скептически. Первое впечатление было сильное. Потому-то Алексей и поднялся раньше времени. Ему хотелось проверить, как новичок отдохнул перед выходом на границу, как соберется, не забудет ли чего. Ведь дозор — не учеба. Надо все предусмотреть заранее.

Приведя себя в порядок, Алексей прошел в конец коридора и слегка приоткрыл дверь крайней комнаты. Неширокая желтоватая полоска электрического света прорезала комнату, слабо осветив ее. «Третья кровать справа, — подумал Алексей. — Вот она. Ну, конечно, спит, как младенец. Удивительно спокойный человек. И это перед первым выходом в дозор».

Раздосадованный Сапегин хотел уже войти в комнату и поднять разоспавшегося Дюкало. Но тут же остановился. Сознание подсказывало, что молодой пограничник поступает правильно, полностью используя время для отдыха, и старшина одобрил бы его поведение, если бы уверен был, что Дюкало поднимется сам.

Так и не решившись разбудить своего напарника, Алексей осторожно прикрыл дверь и бесшумно вышел.

Через час Сапегин снова приоткрыл дверь в угловую комнату. Теперь в ней горел свет. Возле прибранной кровати стоял Иван Дюкало и застегивал ворот гимнастерки. Алексей на мгновенье смутился. Хорошо. Сам встал. Молодец.

Иван, увидев застывшую у дверей фигуру старшины, будто разгадал его мысли. Проворнее забегал правой рукой по небольшим блестящим пуговицам и широко, приветливо улыбнулся.

Настроившийся было на хороший лад, старшина насупился. Улыбка Дюкало в такой момент явно неуместна. Критически осмотрев новичка, Алексей подошел к нему и, указывая на правую ногу, потребовал:

— Сапог сними!

Недоумевающе взглянув на старшину, Дюкало снял сапог. Алексей нагнулся и внимательно проверил, как обернута, вокруг ноги портянка.

— Не годится, — буркнул он. — Видишь, на самом подъеме — рубец. Расправь. Понимать должен, куда идем. Натрешь ногу — из строя выйдешь. А путь у нас немалый. Километров двадцать пять-тридцать сегодня отмахать придется.

Дюкало покраснел. Замечание старшины больно кольнуло его самолюбие. Уж когда, когда, а сегодня изо всех сил, кажется, старался обуться как следует. Дюкало хорошо помнил рассказ начальника заставы о том, к чему на границе может привести неряшливость в одежде воина. Был случай, когда пограничник из-за этого чуть не упустил нарушителя. Хорошо, что вовремя сообразил сапоги сбросить.

Переобувшись, новичок встал. Ему было стыдно перед Салегиным за допущенную оплошность, но в глубине души теплилась благодарность. «С таким нигде не страшно: ни в дозоре, ни в бою».

Вскоре застава уже была далеко. Постепенно светало. Из многочисленных балок нехотя, цепляясь за кустарники, поднимались клочья тумана.

— В этих низинах всегда так, — знаком подозвав к себе Дюкало, прошептал Сапегин. — Как утро — так туман. Очень сырая местность. Ну, нарушители этим и пользуются. Под покровом ночи да тумана пытаются пробраться на нашу сторону. Смекай теперь сам, парень, и запоминай, что надо. Местность особенно запоминай. Каждый кустик, каждый бугорок и впадину должен наизусть знать. Это полдела, никак не меньше. На учебных выходах, небось, не все запомнил?

— Старался запомнить, — неопределенно ответил Дюкало.

Выслушав старшину, Дюкало насторожился. Так вот оно оказывается где «нарушительское» место — в этой балке. Глаза новичка, словно, намерились просверлить белесоватую туманную дымку, разглядеть, что кроется за ней. Уши улавливали малейший шорох, треск. Не раз он вздрагивал, замирая на месте, пытаясь разгадать донесшийся шум.

Но старшина шел как ни в чем не бывало. Его тонкий слух немедленно сортировал все звуки на две категории — обычные и подозрительные. Спокойно вел себя и Кубик — большая овчарка, собака Сапегина. Она слегка тянула поводок, увлекая старшину все вперед и вперед.

Иногда Сапегин приседал, просматривая местность. Кубик, понимая хозяина, поднимал уши торчком и так же, как Сапегин, внимательно всматривался вдаль. Черный влажный нос овчарки двигался быстрее. Шел Сапегин быстро, но совершенно бесшумным шагом.

«Не идет, а плывет», — подумал Иван. Несмотря на то, что молодой пограничник до сих пор не получил от старшины ни одного замечания, он понимал, что идет вперевалку, как у себя дома, в степи, и только чудом не нарушил тишины. Одно дело — соблюдать инструкцию: плавно наступать на носки, постепенно перенося тяжесть тела на всю стопу, а другое — выработать легкий шаг. В этот миг под ногами что-то хрустнуло. Иван широко взмахнул руками и чуть не полетел на землю. Коряга!

На хруст обернулся Сапегин. Он пристально взглянул на напарника и неодобрительно покачал головой. Дюкало готов был от стыда провалиться сквозь землю. Мысленно проклиная некстати подвернувшуюся корягу и свою неуклюжесть, Иван стал выше поднимать ноги. Кто знает, что может попасться на пути.

Но так идти оказалось гораздо труднее. Вскоре Дюкало почувствовал слабую боль в подъеме ноги и усталость в икрах.

Подождав напарника, Сапегин заботливо спросил:

— Что, ногу натер?

— Не…е, — смущенно протянул Иван.

— Устал?

— Нет. Просто… Ну, решил ноги выше поднимать, — признался Дюкало.

Сапегин улыбнулся.

— Эх, ты, голова садовая, — просто и безобидно сказал он. — Ходить надо легко, но естественно, без напряжения. А так, как ты придумал, далеко не уйдешь. Придется привал сделать.

Немного передохнув и помассажировав новичку ноги, продолжали обход. Все так же легко и свободно шел Сапегин, рядом бежал Кубик. Но Дюкало уже не чувствовал прежней бодрости. И нет-нет, а подумывал о тяготах пограничной службы.

За глубокой долиной, на крутом склоне начинался лес. Значит, скоро в обратный путь. Так предусматривалось и в задаче, поставленной начальником заставы.

Сапегин поманил к себе Дюкало.

— Это тоже «бойкое» место, — сказал он, указывая на лес. — Деревья и ночь — заманчивое сочетание для нарушителей.

Дюкало удивленно взглянул на старшину.

— Вы ж говорили, что в лощинах их любимые места.

По губам старшины скользнула хитрая улыбка.

— Везде их любимое место. И в лесу, и в поле, и в лощине. Нарушитель одними путями не ходит. А если бы так было, чего проще их задерживать.

«Вот тебе и самое «нарушительское» место!» — подумал новичок.

На обратном пути несколько раз останавливались у служебной полосы. На хорошо вспаханной и тщательно проборонованной земле, виднелись следы. И ни одного из отпечатков не оставил незамеченным Сапегин. Для него, опытного следопыта, каждая вдавленная ямка, словно книга, рассказывала историю происшедшего на служебной полосе. Вот пробежал заяц. Это его след: две широко расставленные лапки по бокам и две внутри, почти рядом.

— Видишь, брат, как у косого задние лапы передние обгоняют, — улыбнулся Сапегин. — И ты думаешь, отчего так? От страха. Пожалуй забегут вперед, если лиса на пятки наступает, — старшина обвел глазами вокруг и продолжал. — Конечно, она. Вот смотри.

Чуть в стороне, наперерез заячьим, пролегли отпечатки лисьих лап.

— Значит, где-то там, — Сапегин указал назад, — лиса заметила зайца и пошла наперерез. На той стороне полосы следы сходятся. Как видно, была подходящая гонка.

Алексей на минуту задумался.

— А может быть, и сейчас еще продолжается, — предположил он.

Иван нагнулся над отпечатками, внимательно осмотрел края.

— Пожалуй, — согласился он. — Дело было совсем недавно.

Сапегин испытующе посмотрел на Дюкало.

— Почему так думаешь?

— По отпечаткам вижу, — уверенно проговорил Дюкало. — Краешки их еще не подсохли, совсем свеженькие. Часа полтора, как проложены, не больше. На занятиях рассказывали, — в свою очередь вопросительно поглядел на Сапегина, — так ведь?

Сапегин одобрительно кивнул головой. Мнение пограничника о новичке менялось явно в пользу Дюкало. Старшине нравилось, что новичок ни разу не пожаловался на усталость, как губка впитывал в себя и запоминал новые сведения, старался применять их на практике.

Изучив несколько следов и не обнаружив на участке ничего подозрительного, оба воина направились к заставе. Шли, как и раньше, в некотором отдалении друг от друга, потом сблизились. Но оба молчали, занятые своими мыслями. Думы Дюкало унеслись в родную деревню, к дому, к отцу и матери. Мысли Сапегина вились вокруг лица, находящегося здесь, в пограничном селе. Но как и для Дюкало отец и мать, Алексею это лицо было тоже очень мило и дорого.

Молчание нарушил Дюкало:

— Разрешите задать вопрос? — обратился он.

— Задавайте.

— Непонятно мне, — неторопливо, подбирая слова, заговорил Дюкало, — можно ли командиру учить нас, молодых солдат, строго выполнять устав и пограничные требования, а самому их нарушать?

— Где ты видел такого командира? — спросил Сапегин.

— Сегодня ночью видел. Один старшина проснулся задолго до назначенного времени, не выспался и усталый пошел в дозор.

— Да ты-то откуда знаешь? — изумился Сапегин.

— А я не спал, когда вы к нам в комнату заглядывали, — признался Иван. — Не мог я перед первым дозором… Заставлял себя и не мог.

Алексей расхохотался. Глядя на него, захохотал и Дюкало.

— Вот ты какой, — вдоволь насмеявшись, сказал старшина. — Это хорошо, что беспокойный. Но установленный распорядок все же надо выполнять, и в другой-раз спать столько, сколько положено.

— А как же вы?

— Ты на меня не смотри, — посоветовал Сапегин. — Я и опытнее тебя, и повыносливее, и свои силы умею лучше распределять.

На Памире

Началась служба Сапегина не здесь, а в далеких Памирских горах. Под вечер третьего дня изнурительного горного пути попал Алексей на заставу. Тут уже все было готово к встрече: вкусный горячий ужин, чистые теплые постели. Руководство заставы знало, что после непривычного перехода новичкам ничего другого и не нужно. Даже опытные скалолазы и те быстро сдают на большой высоте.

Предусмотрительность оказалась очень уместной. Через какой-нибудь час вновь прибывшее пополнение храпело на все лады. Не спалось одному Сапегину. Наглядевшись за три дня на узкие горные тропы, неприступные синие скалы и бездонные, зияющие страшной чернотой пропасти, он в который раз задавал себе вопрос: как же здесь ловить нарушителей? И без погони того и гляди сорвешься в ущелье. Воображение восстанавливало картины пройденных участков пути и тревога росла, усиливалась.

Алексей попал на границу не случайно. Романтика пограничной жизни давно увлекала его. Поэтому в райвоенкомате он прямо заявил: «Если можно — пошлите на границу». И вот мечта сбылась. Но теперь он совершенно не представлял, как будет выполнять свой долг. А ведь жизнь пограничников рисовалась ему как беспрерывное преследование нарушителей.

Не найдя ответа на мучивший вопрос, Алексей поднялся с кровати, оделся и вышел из помещения заставы. С наступлением темноты стало совсем холодно. Прямо над головой, в иссиня-черном, не таком, как в родной степи, ночном небе, горели крупные и яркие звезды. Казалось, можно рукой дотянуться до этих искрящихся негреющих светлячков. Алексей поежился.

— Надо что-нибудь? — раздалось вдруг где-то рядом.

Алексей от неожиданности вздрогнул, обернулся. Около него стоял младший сержант с монгольскими чертами лица. Он подошел совсем неслышно и потому растерявшийся Сапегин не сразу нашелся, что ответить.

— Нет, спасибо, — поблагодарил Алексей. — Ничего не надо, — и тут же подумал: «Заметил он, как я вздрогнул, или нет? Что если заметил? Нехорошо».

Чтобы как-то изменить первое впечатление о себе, добавил равнодушным тоном:

— Душно в комнате. Свежим воздухом подышать решил.

Младший сержант понимающе ухмыльнулся.

Наступило неловкое молчание.

— Давайте знакомиться, — нарушил его младший сержант. — Моя фамилия — Дизигбаев.

Сапегин назвал свою.

— А теперь говори, что тебя волнует, почему не спишь? Как товарищу говори. — Глаза Дизигбаева светились лучистыми огоньками, широкоскулое лицо дышало откровенностью.

С этого и началась хитрая и мудреная пограничная наука. Алексей ходил с Дизигбаевым в дозоры, сидел в секретах, учился маскироваться среди серых, обдутых ветрами до лоска камней.

Только спустя несколько дней после прибытия на заставу Сапегин убедился, что все виденные им страшные места не идут ни в какое сравнение с теми, которые таила в себе пограничная полоса. Меткие названия: «Мост ведьмы», «Скала», «Убиец» и другие, которыми солдаты окрестили отдельные участки границы, лишь в незначительной степени отвечали содержанию. Тот же «Мост ведьмы» совсем не походил на мост. Не мост, а узкая каменная, словно лезвие ножа, гряда причудливо высилась над бездной, соединяя края пропасти. И по этой гряде приходилось ползком перебираться на другую сторону, ощупывая и руками, и ногами каждый сантиметр рокового пути.

Первая переправа заняла добрый час. Сапегин ежеминутно останавливался, чтобы подавить острое чувство сладковатой тошноты, перебороть головокружение. Дизигбаев догадывался, что творится с его новым товарищем.

— Не смотри вниз, — подбадривающим тоном давал он советы. — Только вперед, на гору! Так. Правильно! Ну, теперь легче?

Алексей в ответ слабо ворочал пересохшим языком, спазмы перехватывали горло, мешали говорить.

Однако, когда взгляд его отрывался от притягивающей, словно магнит, бездны, становилось действительно легче. Тогда он снова преодолевал несколько десятков сантиметров пути.

— Смотри вперед! — приказывал Дизигбаев. — На гору, на гору смотри. Так… Теперь двигайся.

Снова и снова сыпались камешки, снова и снова младший сержант полз вслед за Сапегиным.

Наконец и огромная каменная площадка. Только выбравшись на нее, Алексей почувствовал себя в безопасности. Он выпрямился и торжествующе посмотрел на гряду. В его глазах светилось удовлетворение.

— Теперь можешь даже и вниз поглядеть, — улыбнувшись, сказал Дизигбаев.

Алексей машинально опустил глаза вниз. Прямо под ногами туманной синевой клубилась бездна. И странно, бездна не вызывала противного, щемящего ощущения.

Алексей сказал об этом Дизигбаеву. Тот тихо рассмеялся.

— Я знал, что так будет, — положив руку на плечо Сапегину, проговорил он. — Ведь ты пережил более страшное — пропасть была с обоих сторон, а теперь с одной, и стоишь ты не на какой-то каменной полоске, а на… — Дизигбаев с силой топнул правой ногой, — на горе стоишь!

Вспоминая слова младшего сержанта, Сапегин впоследствии не раз думал, что его учитель и первый проводник по горным тропам все же немного преувеличивал. Чувство некоторого опасения и недоверия к окружающим горам и пропастям полностью так и не покинуло его, привыкшего к необозримым равнинным просторам, к широким степным трактам.

Но страх постепенно исчез. Не только днем, даже ночью приходилось переправляться по узкой горной гряде. Освоившись и прижившись на новом месте, Сапегин уже не задавал мучительного вопроса: как ловить нарушителей? Ответ пришел сам по себе.

Участок заставы, на которой служил Сапегин, был большой. Поэтому часто уходили на сутки-двое, прихватив с собой почтовых голубей.

Алексею, однако, не скоро доверили дальний участок: там, в отдаленьи от заставы, надо действовать умело и наверняка. Выжидающая позиция начальства немного задевала самолюбие Сапегина. Когда же, наконец, Дизигбаеву и Алексею поручили идти в наряд на самый ответственный участок, радости Сапегина не было конца. Теперь он мог считать себя совершенно полноправным пограничником. И Алексей был уверен, что именно там, на далеком участке, ему предстоит отличиться в задержании врага. Но… «отличился» он в другом. Теперь об этом даже стыдно вспоминать.

…Прошли они с Дизигбаевым километра три; Алексей приложился к фляжке. Часа через полтора пить захотелось снова. Что делать? Он хорошо помнил наставление начальника заставы. Однако жажда была настолько сильна, что Сапегин не выдержал.

Воды становилось меньше, пока не осталось чуть на донышке, а жажда не проходила. Посмотрел Алексей на Дизигбаева — не видит ли? — и допил весь остаток.

Вскоре в укромном местечке, в тени между скалами сделали короткий привал. Надо было подкрепиться. Дожевав сухой паек, Дизигбаев отер рот, отвинтил крышку фляжки и с аппетитом приложился к широкому горлышку.

Алексей, бросив на друга беглый взгляд, тоже отер рот и не спеша встал.

— А ты чего же не пьешь?

— Так, не хочется, — как можно равнодушнее ответил Алексей.

— После обеда хорошо попить, — сказал младший сержант, — особенно перед дальнею дорогой.

Алексей промолчал.

После обеда идти стало тяжелее. В одном месте тропа пропала совсем.

— Вот и наш участок, — показал Дизигбаев. — Отсюда начинается. А вон, видишь седловинку? Там в прошлом году контрабандиста задержали, — продолжал Дизигбаев. — С той стороны шел. Здоровый такой. Плечи— скала! Понимаешь? Вот мы туда и пойдем.

До седловины было близко. Однако, чтобы добраться до нее, пришлось подниматься круто вверх, буквально карабкаясь по скалам. С каждым метром подъема жажда усиливалась. Мелькнула мысль: «Попросить разве у Дизигбаева? Но как можно? Они взяли одинаковый запас воды. Надо терпеть».

Перед вечером младший сержант предложил перекусить. Алексей согласился нехотя. Его организм требовал воды. Лениво пережевывал он ставшие безвкусными мясные консервы, мысленно ругал старшину за то, что тот отпустил им черствый хлеб.

Заметив, что младший сержант заканчивает ужин, Алексей быстро поднялся, пошел в сторону. Он знал, что Дизигбаев сейчас потянется за фляжкой и потому решил избежать соблазна.

Однако Дизигбаев не стал пить. Быстро вскочив на ноги, он в два прыжка нагнал Алексея.

— Стой! — негромко сказал он. — Ты напрасно уходишь. У тебя нет воды. Я тебе дам.

Торопливо отвинтив крышку, Дизигбаев протянул фляжку Алексею.

— Вот, пей! — предложил он.

Сапегин протянул было руку к фляжке, но вдруг решительно отстранил ее.

— Нет. Спасибо. Я не хочу.

У Дизигбаева брови сошлись на переносице, глаза глянули строго, но тут же посветлели.

— Бери, Алексей, я знаю — хочешь. У тебя давно нет воды, — настаивал он, переборов минутную вспышку гнева. — Ты и после обеда хотел пить. Я все знаю, все видел.

Сознание собственной вины запрещало Сапегину воспользоваться предложением младшего сержанта. Ведь надо же быть наказанным. Торопясь высказать эту мысль, Сапегин заговорил.

— Ты поступаешь по-дружески, предлагая мне воду. Но пить ее я все-таки не могу.

Дизигбаев развел руками. Его предложение шло от самого сердца. Но уговаривать Сапегина он не собирался. Только бы не смалодушничал, не попросил позже сам. А неустойчивых, малодушных людей младший сержант не любил.

Однако Сапегин не сорвался. Дизигбаев не услышал от него ни единой жалобы, хотя на заставу они возвратились только на следующий день к вечеру.

Маленькое происшествие произошло с курением. На границе, в секрете или в дозоре, курить нельзя. Тонкий язык пламени, светлячок папиросы могут выдать нарушителю место расположения пограничника. Сапегин это знал, но все же, хорошо укрывшись за каменной пирамидой, решил закурить. Он уже вытащил из кармана коробок со спичками, но вдруг на его плечо легла рука. Дизигбаев глядел молча, осуждающе.

— Отсюда же не видно.

— Кто знает, — пожал плечами младший сержант. — У нарушителя не два глаза, а четыре. Да и сверху можно увидеть.

Этим и закончился разговор. И больше он никогда не возобновлялся.

Шли дни, недели, месяцы. Дважды Сапегин и Дизигбаев участвовали в задержании врага. Потом неожиданно для обоих пришла разлука: командование решило доверить Алексею розыскную собаку. Его направили в школу.

Отныне приходилось полагаться только на себя, на свои знания и опыт. Часто вспоминал Алексей своего первого учителя. Но Сапегин не был теперь таким зеленым новичком, каким пришел на заставу. Умудренный практикой, обогащенный познаниями следопыта, закаленный, выносливый пограничник, он сам многому учил молодых солдат, товарищей по школе.

Для того, чтобы выполнять службу на границе, молодой игривый пес Кубик тоже должен был пройти сложный курс наук. Сапегин приучал Кубика повиноваться команде, ходить по бревну, по лестнице, преодолевать препятствия. Выработка каждого навыка требовала терпения и выдержки.

Особенно плохо привыкала собака к выстрелам и взрывам. Перепуганный звуками, Кубик бросался к хозяину, жался к ногам, жалобно скулил. Но хозяин был беспощаден. Вновь и вновь подвергал он овчарку испытаниям, до тех пор, пока не добился желаемого результата.

Постепенно воспитались в собаке и другие качества. Крепкий поджарый пес стал злым. Он уже не признавал никого, кроме Алексея. По приказу хозяина Кубик приносил оброненные вещи. Затем Сапегин приступил к отработке более сложных упражнений. Предстояло научить Кубика брать след, ловить нарушителя. Помощник Алексея, одетый в толстые стеганые брюки и такой же пиджак с длинными, болтающимися чуть ли не до колен рукавами, иногда по часу прокладывал след, петляя между деревьями, поднимаясь вгору и опускаясь вниз, и залегал где-нибудь в глухом месте.

Наступала очередь трудиться Сапегину и Кубику. Задания усложнялись. Кубика пускали на розыск через час-два и пять часов после прокладки следа, старательно затаптывали след новым, но он неизменно настигал «нарушителя».

Иногда Кубик сбивался со следа. Чаще всего это случалось на крутых поворотах. Стремительно пробежав поворот, Кубик бросался из стороны в сторону, навострив уши, быстро водя носом по земле. Но вот ускользнувший было запах взят. И снова стремительный бег, погоня.

Чем дольше приходилось преследовать «врага», тем злее становился Кубик. В глазах собаки загорались хищные огоньки. Наконец — «нарушитель». Вот за стволом старого дерева мелькнул рукав его одежды. Сапегин отпустил поводок:

— «Фас!»

Два-три прыжка — и гибкое сильное тело взметалось вверх. В мертвой хватке смыкались зубы. «Нарушитель» готовился к этому. Он специально подставлял Кубику длинный конец рукава и начинал «водить» собаку из стороны в сторону. «Нарушитель» сопротивлялся, бил Кубика другим рукавом. Собака свирепела, перехватывая зубами все выше и выше. От злости шерсть на загривке вставала дыбом. Но это только и нужно Сапегину: чем злее собака, тем хуже для настоящего нарушителя границы.

Школа многое дала Алексею. Здесь он не только пополнил свои познания как следопыт, но и научился в совершенстве ими владеть.

Однако на прежнюю заставу он не возвратился. Его, выпускника школы, ждали на другой заставе, на другом участке государственной границы. Тут он и встретился с Дюкало, стал его первым учителем, как когда-то Дизигбаев для Сапегина.

В Безымянной балке

Накануне, за хорошее несение службы, командование объявило Дюкало благодарность. Спеша поделиться своей радостью с родными, он в тот же вечер, закрывшись в комнате отдыха, написал домой обстоятельное письмо. Сдав его старшине Цыпленкову, зашел в душевую. Вытерев лицо, руки, не выдержал, взглянул в зеркало. Чем, в самом деле, не солдат? Строен, подтянут. Одно не удовлетворяло Ивана: лицо. Веселое и добродушное, оно действительно мало подходило пограничнику. «Эх, не такое бы мне теперь лицо, — вздохнул Дюкало. — Ну куда это годится: у глаз рябчики, на носу веснушки. А рот? Правильно требовал Сапегин, чтобы я рот учился закрывать. И почему он такой широкий?»

Однако отсутствие суровости на лице все же не могло заметно умалить радость молодого воина. Высокая оценка командованием его заслуг и способностей продолжала согревать сердце. Даже ночью, когда они вместе с Сапегиным и Кубиком вышли в наряд на границу, Иваном владело, несмотря на ненастную, дождливую погоду, приподнятое настроение.

Сапегин, хотя и был доволен успехами ученика, ничего подобного не испытывал. Ему не нравилась погода, раздражал мелкий, но густой, почти осенний дождь.

Ударяя по засохшей траве, по листьям кустарников и деревьев, дождь наполнял все вокруг монотонным неприятным шумом. Густая наволока облаков и туманная пелена дождя почти на нет сводили видимость, а шум дождя скрадывал звуки шагов. Да еще эта «Безымянная балка»! Неизвестно, почему «Безымянная»? «Проклятая балка» — так больше бы подходило. В самом деле, овраг, густо покрытый кустарником и уходящий по ту сторону границы, — это ли не лучшее место для нарушения.

Бесшумно продвигаясь к назначенному месту, Сапегин ни на миг не позволял себе отвлечься. Весь превратившись в зрение и слух, он чутко и настороженно следил за всем, что происходило вокруг. Однако ни один из органов чувств тревожных сигналов не улавливал. Спокойно вел себя и Кубик. Пружинисто и легко он бежал рядом.

Не доходя до балки, Сапегин подождал Дюкало, распорядился, напоминая об условном сигнале — щелчке прицельной планкой, маскироваться. Продвинувшись на несколько метров вперед, занял место.

Позиция была удобна. Отсюда, со склона, правда в хорошую погоду, балка просматривалась на большое расстояние. К тому же, нарушитель вероятнее всего пошел бы по этой стороне, во многих местах изрезанной глубокими ручьями бурных весенних потоков, а не по противоположной, круто падающей вниз.

Однако ненастье усложняло задачу пограничников. Напрасно Сапегин всматривался в непроглядный мрак. Черта видимости терялась в двух шагах, а дальше шла сплошная, словно вытканная из темного материала пелена.

Алексей вспомнил, как в детстве они с отцом заблудились во время метели в степи. Вот так же, как теперь, они видели только на шаг-полтора впереди себя. Белая россыпь под полозьями повозки, да круп лошади — это все, что выхватывало зрение из беснующегося вокруг снега. Даже голова лошади была не видна. Туловище ее как бы таяло на глазах, превращаясь в белесоватую, пугающую пустоту. Маленькому Алешке было и страшно, и холодно.

Точно также и теперь. Совсем пропало, растворилось очертание куста, за которым укрылся пограничник со своей собакой. Только свистит ветер и давит мгла, которую так и хочется раздвинуть рукой. Алексей передернул плечами. По спине пробежал холодок.

«Да, гнусная погодка», — подумал он и тут же поймал себя на том, что позволил мыслям отвлечься в сторону. Не пропустил ли чего? Минуту, миг заняли воспоминания, но пограничник забеспокоился. Здесь, на рубеже Родины, и миг имеет огромное значение. Треснула палочка под ногой нарушителя. Сколько ушло времени? Миг? А вторично треск может и не повториться.

Алексей посмотрел на Кубика, теперь уже пристальнее. Собака поворачивала голову то вправо, то влево, но не выражала никакого беспокойства. По-прежнему монотонно шумел дождь. Слабые щелчки ударявшихся о листья капелек вблизи слышались совершенно отчетливо, а дальше сливались в сплошное «ш-шу-шш».

Высунув из-под накидки руку, Сапегин подержал ее ладонью вверх. Капли ударяли не так часто и не с такой силой, как раньше. «Скоро дождь закончится» — заключил Алексей.

Он не ошибся. Дождь вскоре прекратился и уже отчетливо стал виден огромный, разросшийся куст, и даже силуэт деревца за ним.

Близился рассвет. «Короткая передышка, — оценивая обстановку, подумал Сапегин. — Скоро темнота сгустится». Сейчас это вовсе нежелательно. Но что поделаешь? Таков закон ночи.

Неожиданно и сильно по листьям забарабанил дождь. Он шел все сильнее и сильнее, пока не хлынул ливнем. Сверкнула далекая молния, зловеще, приглушенно прогрохотал гром. Кубик приподнялся, насторожился. Потом долго пристраивался, чтобы сесть. Сухой кружок травы под ним намок и очевидно доставил собаке немало хлопот.

Гроза приближалась быстро. Стремительная слепящая стрела прорезала хмурую наволоку, расщепилась на несколько линий и заиграла убывающим светом туманных отблесков. На какую-то долю секунды она выхватила из мглы всю долину с намокшими, почерневшими кустами и противоположный обрывистый склон.

Сапегин вздрогнул, прищурил глаза. В этот момент около кустов справа появились какие-то призрачные очертания. Что это? Кусты? Но нет. Увиденное слишком уж напоминало человеческие фигуры.

Легким напряжением памяти Алексей нарисовал только что запечатленную местность. Да, конечно, человеческая спина, голова, за ней еще голова… Следить! Следить упорно и напряженно. Может быть, еще сверкнет молния. И подать сигнал Дюкало.

Вскочив с места, Кубик подался вперед, туго натянув повод. Ветер дул в сторону границы, но собака что-то почувствовала.

«Когда же молния? Скорее бы, скорее», — с нетерпением ожидал Сапегин, хотя и был почти уверен, что его наметанный глаз не ошибся. К тому же поведение Кубика явно свидетельствовало о присутствии чужих. Впрочем, кто знает? Может быть, он взметнулся потому, что забеспокоился хозяин.

Шли казавшиеся вечностью секунды. Дюкало, не дождавшись очередной вспышки молнии, подполз к Сапегину. Алексей молча прочертил левой рукой дугу слева от себя, давая этим понять, что сектор наблюдения для Дюкало там. Даже шептать он не решился. Слишком уж близки подозрительные фигуры. А теперь они могли продвинуться и еще ближе. Нарушителям не выгодно долго задерживаться в контролируемой пограничниками полосе. Основное правило нарушителя — быстрее проникнуть глубже в тыл, замести следы, подальше оторваться от возможного преследования.

Что предпринимать? Сверкнет ли молния еще или нет? Может быть, не следует ждать, а прямо идти на задержание?

Объяснив напарнику знаками, что надо делать, Алексей уже хотел подать рукой команду: «Пошли!» И вдруг разразилась гроза. Секунду, две, три — окружающая пограничников местность будто искупалась в разливе желто-красного пламени.

Глаза Сапегина впились в то место, где он впервые увидел подозрительные очертания. Нет, тени падали не от кустов!

Алексей перевел взгляд левее и там, в затухающем отсвете молнии увидел нечеткие очертания двух человеческих фигур. Обе, согнувшись, осторожно передвигались вдоль линии кустарника. У Алексея перехватило дыхание, часто забилось сердце.

Уже не впервые сходился старшина с врагом на узкой пограничной тропе. Но всякий раз испытывал это волнующее, жгучее чувство ненависти.

«Теперь за дело!» — мысленно отдал команду Сапегин. Слегка толкнув рукой Дюкало, с трудом удерживая Кубика, старшина двинулся прямо, чтобы закрыть нарушителям выход к границе. Иван Дюкало скрылся в противоположной стороне. Получились своеобразные клещи, в центре которых должны были оказаться враги.

Вот и линия кустов, вдоль которой они двигались. Сапегин посмотрел по склону вверх, и в мглистом просвете долины на фоне серого, почти черного неба снова увидел нарушителей.

Очевидно, Дюкало уже отрезал им путь в тыл. Можно спускать собаку.

Короткая команда: «Кубик, вперед!», и гибкое тело овчарки, словно выброшенное сильной пружиной, метнулось в сторону врагов. Еще один, последний прыжок, в котором собрана вся ярость, вся сила зверя.

От неожиданно обрушившейся на спину тяжести, ближайший к Сапегину нарушитель громко охнул и чуть не упал. Второй, оглянувшись и мгновенно оценив обстановку, бросился бежать.

Между тем тот, в кого вцепился Кубик, тоже пришел в себя. Поняв, что на его спине собака, он попытался

сбросить ее. Однако Кубик, вцепившись в нарушителя повыше лопаток, держал его прочно.

Убедившись, что стащить собаку невозможно, нарушитель забросил обе руки за шею. Его пальцы скользнули по мягкой, слегка влажной шерсти и, наконец, подобрались к горлу собаки. Но как раз тогда, когда нарушитель уже стискивал горло овчарки, раздался властный приказ:

— Руки вверх!

Судорожно разжав пальцы, нарушитель поднял руки и; не поворачивая головы, покосился в сторону Алексея. Его игра была кончена.

В это время не менее стремительно развертывались события и на другом участке границы. При свете молнии Дюкало видел, как, петляя по узкому коридору кустарников, один из нарушителей направился вперед. Расстояние сокращалось быстро. Тяжело топая по раскисшей от дождя почве, увязая в ней, нарушитель, видимо, делал отчаянные усилия, чтобы бежать как можно быстрее.

«Это хорошо, — отметил про себя Дюкало. — На сырой земличке сразу выдохнешься».

Он отступил на шаг в сторону, за высокий куст. Теперь заметить пограничника было невозможно даже находясь рядом. Главное, чего опасался Дюкало, чтобы нарушитель не свернул в сторону. Тогда предстояла погоня. Поэтому-то он и замаскировался, боясь обнаружить себя преждевременно и спугнуть врага.

До Дюкало доносилась и возня, начатая Кубиком, и его свирепое, грудное рычание. Но главное сейчас — бегущий.

Уже совсем близко, рядом послышались шаги. Казалось, протяни руку — и коснешься того, непрошенного.

Нарушитель уже миновал куст, за которым притаился пограничник, как вдруг, почти одновременно с командой, которую отдал Сапегин, скомандовал и Дюкало:

— Руки вверх!

Нарушитель резко выпрямился и сразу обмяк.

— Не поворачиваться! Стоять так! — продолжал Дюкало, крепко сжимая в руках автомат.

Подошел Сапегин с другим задержанным. По его приказу Дюкало обыскал нарушителей, осмотрел местность.

Вызванные по телефону тревожные доставили нарушителей на заставу, а оттуда в отряд. Старшина и младший сержант остались на границе выполнять поставленную начальником заставы задачу.

Остаток ночи прошел незаметно, хотя дождь, то усиливаясь, то ослабевая, шел еще часа полтора. После поимки врагов мрачное настроение Сапегина развеялось. А Дюкало ликовал. За одни сутки получить благодарность и задержать нарушителя — что и говорить, такое везение бывает далеко не часто.

Уже в девятом часу возвращался наряд на заставу. Ветер, усилившийся с наступлением рассвета, разогнал тучи, и солнце светило ярко.

Подошли к колхозному саду. На отдельных деревьях все еще висели, будто налитые янтарным соком, желтые с краснинкой поздние яблоки. Поодаль, в поле бежала полуторка, дальше виднелся трактор: продолжался сев озимых. И никто, конечно, не догадывался о том, что произошло сегодня ночью совсем недалеко от этого небольшого села. Жизнь шла своим чередом.

— Товарищ старшина, а вы учительницу видели? — спросил вдруг Дюкало.

— Когда? — отозвался Сапегин.

— Сейчас, сию минутку.

Сапегин оглянулся. Из-за ствола яблони виднелась знакомая зеленая кофточка. Рая!

Сапегин ускорил шаги.

— Выходи, обнаружили!

— От вас, конечно, не спрячешься, — покидая укрытие, заулыбалась девушка.

— Постой, постой! — словно вспомнив что-то, прервал ее Алексей. — А почему ты здесь?

Раиса разрумянилась, потупила глаза:

— Тебя ждала, — призналась она.

— Тогда подожди. Сейчас доложим…

— Случилось что-нибудь? — забеспокоилась Раиса.

— Да нет… — Сапегин замялся. — Нет, — повторил он. — Ничего не случилось. Порядок такой.

Поверяющий или учитель?

У пограничников много друзей и помощников. В колхозе — любой член артели, в железнодорожной будке — обходчик, в лесной сторожке — лесник. Каждый знает пограничников в лицо, нередко по имени, и при случае считает своим почетным долгом оказать им всяческое содействие.

А случаи такие бывают. Вот, например, что произошло с колхозным бригадиром Василием Георгиевичем Илиц. Идет он однажды вечером по селу и вдруг видит впереди знакомую фигуру. Дай, думает, окликну. Вдвоем веселее будет идти. Приложил ко рту рупором ладони и громко назвал имя.

Человек, идущий впереди, даже не обернулся и, как показалось бригадиру, ускорил шаг.

«Неужто не услышал, — усомнился Василий Георгиевич. — Кликну еще раз».

Но прохожий не отозвался и зашагал еще быстрее.

«Что ж, придется нагнать», — решил бригадир. Идут минуту, другую, а расстояние не сокращается.

«Вот гонит, как паровоз, — подумал Василий Георгиевич. — И куда он так торопится, на ночь глядя?»

Подошел ближе, глянул — и глазам своим не поверил. Совсем не тем оказался человек, за кого бригадир его принял. Сходство только и было в походке. Вместо пиджака — вельветовая куртка с поясом, вместо синих галифе — брюки на выпуск.

«Да кто же это? — забеспокоился бригадир. — Чужой какой-то, не наш».

Между тем, неизвестный дошел до угла и свернул в переулок, ведущий в поле. Тут у Василия Георгиевича все сомнения исчезли. Понял он, что перед ним и чужой человек, и нехороший. Зачем бы ему в поле сворачивать, где ни жилья, ни дорог? «Нарушитель, враг, определенно» — уверился бригадир и бросился в тот же переулок.

Неизвестный был уже далеко. Вероятно, сразу же, как свернул за угол, побежал.

«Ничего, догоню. Посмотрим еще, у кого ноги крепче». А бригадир когда-то спортсменом был. Скоро расстояние несколько сократилось.

— Стой! — закричал бригадир. — Сто-ой, говорю!

В ту же секунду где-то над головой тонко и противно пропела пуля.

«Еще и стреляет! Ну, держись!»

Забыв о том, что подвергается смертельной опасности, он помчался вперед. Вдруг незнакомец, споткнувшись, растянулся пластом. Не ожидавший этого, бригадир повалился прямо на него.

Среди пограничных жителей немало героев, отличившихся в задержании нарушителей. Но то все взрослые. Труднее проявить себя детям. А быть героями хочется и им, Что же делать? В ожидании настоящих подвигов приходится пока играть в диверсантов и пограничников. Это тоже очень интересное занятие.

Пролегающая неподалеку от села степная, почти неизъезженная дорога давно стала заветным рубежом между «нашим и другим государством». Как и всякая граница, она тщательно охранялась. До десятка ребят с обеих сторон участвовали в игре. Одни — «противники» — должны были пробираться в «наш тыл», другие — «пограничники» — препятствовать этому. Ребята ползали по-пластунски, на четвереньках, продирались сквозь заросли лесопосадки, как заправские следопыты.

Пришло время обеда. Бросать интересную игру не хотелось, но небольшой черноголовый паренек Коля Лукинюк, верховодивший всей ватагой, поглядел на солнце и решительно направился из кустов на дорогу.

— Братва, обедать, — громко крикнул он своим приятелям. — Перерыв до завтра.

Один за другим «нарушители» и их «преследователи» потянулись на дорогу. Шли не торопясь, живо обсуждая эпизоды игры, ошибки своих товарищей и как бы кто сделал, будь на чьем-то месте.

Увлекшись, не заметили, как их нагнал высокий худощавый человек в измятом сером костюме и такой же серой, потерявшей вид кепке.

— Ого, сколько вас! — неожиданно проговорил Худощавый. — И какие все загорелые! Это что же, с реки, что ли?

Ребята обернулись. Коля Лукинюк с любопытством взглянул на подошедшего. У незнакомца были бесцветные глаза с маленькими черными точками зрачков и крупный горбатый нос.

— Нет, не с реки. А что? — в свою очередь задал вопрос Коля.

— Так, — не торопясь с ответом, произнес Худощавый. — Жарко сегодня. Сам мечтаю покупаться. Потому и спросил.

— А-а… — понимающе протянул Коля. — Это правда, жарковато. Так вы бы и сходили. Река близко.

Худощавый отрицательно покачал головой:

— Нет уж, обойдусь без купания. Устал я. Водил ребят на экскурсию — километров пятнадцать отмахали. Воевал я когда-то в этих местах. Потом и кровью поливал пограничную землицу.

— Да вы кто?

— А ребята где же?

Засыпали Худощавого вопросами мальчики. Незнакомец строго нахмурил брови.

— Вы что же, в самом деле меня не знаете? — спросил он.

Ребята молчали, с недоумением переглядываясь.

— Нехорошо, нехорошо, — укоризненно покачав головой, продолжал Худощавый. — Жить у самой границы и не знать учителя из соседнего села. Куда же это годится? Вам надо… Нет, вы обязаны, — подчеркнул незнакомец, — знать любого жителя из села справа и из села слева. Вот так же хорошо знать, как друг друга знаете. Это гарантия, что нарушитель будет задержан. А с такой беспечностью, как у вас, можно шут знает до чего дойти.

— Но… Мы и так многих знаем, — робко заметил кто-то из ребят. — У меня, например, в К-вке даже друзья есть.

— А меня не знаете? — вновь спросил Худощавый, пытливо глядя на собравшийся пестрый кружок.

Притихшие ребята мялись. Что сказать Худощавому? Они действительно никогда раньше не видели этого учителя.

— Вот и стыдно. Правда, стыдно? — продолжал упрекать ребят Худощавый. — Легкомысленный вы, несерьезный народ.

Бесцветный взгляд незнакомца скользил с одного мальчика на другого, обдавая их холодом. В его взгляде было столько укоризны, столько осуждения, что в мальчишеских сердцах заныла досада за допущенную оплошность. Как так, в самом деле, дожить почти до 12 лет и не знать жителей соседних сел? Хорошие друзья пограничников!

Склонив головы и потупив вниз глаза, ребята молчали. Бросая косые взгляды из-под опущенных больших ресниц, усиленно думал и Коля Лукинюк. Коля чаще своих сверстников бывал в К-вке. Уже в этом году он дважды ездил туда с отцом, гостил там у тетки. Многих жителей села знал Коля, видел и всех учителей. Но этого длинного… Нет, его он не видел. Только, если не учитель — кто же он? И к чему эти разговоры о бдительности?

«А что если… — Коля чуть не вскрикнул от озарившей его догадки. — А что если это переодетый пограничник?! Что ж особенного. Хочет проверить, как охраняется граница. Встретился с ребятами — и решил их испытать. Он. конечно, не с их заставы. Коля знаком с каждым бойцом и командиром. Но разве его не могли послать из отряда? Скорее всего так».

Между тем Худошавый, не меняя тона, продолжал:

— Противно с вами, ребята, говорить. Просто противно. Такие не смышленные, словно дети малые. Вы, чего доброго, не ведаете даже в какой стороне граница находится? — Не дав ребятам раскрыть рта, он торжествующе добавил:

— Ну, конечно, я так и знал! Молчите — значит не знаете!

«Определенно поверяющий, — окончательно убедился Коля. — Хорошо. Сейчас мы его тоже подденем». Боясь, что кто-либо ляпнет ненужное, задорно выпятив грудь, быстро и решительно сказал Худощавому:

— Как это не знаем? Гранина там! — Коля уверенно протянул руку в противоположную от границы сторону. — Видите бугор? От него еще километра четыре будет.

Услышав, что нагородил их товарищ, ребята едва не фыркнули, но вовремя спохватились. Если их вожак говорит так, значит, так нужно.

— Отлично, отлично! — снизошел до похвалы Худощавый. — Мое мнение о вас улучшается. Теперь я вижу, что вы знаете, где граница.

Ребята, видя, что незнакомец не уличает Кольку в обмане, начали сомневаться: какой же это учитель из соседнего села, если не знает, где находится граница?

Поколебался и Коля Лукинюк. Он, конечно, нарочно указал в другую от границы сторону, чтобы Худощавый в самом деле не подумал о них, как о желторотых птенцах. Но почему поверяющий не возразил — было непонятно. Что же будет Худощавый делать теперь? Пойдет дальше, в К-вку, или… А что если это шпион?

Но Худощавый не торопился. Сойдя с дороги, он позвал к себе ребят.

— Идите сюда. Посидим в тени, потолкуем. Я вам что-то покажу. — В голосе его уже не было недовольства.

Ребята гурьбой двинулись за ним. Незнакомец снял пиджак, положил его на траве и прилег на бок. В ту же минуту в его левой руке оказалась небольшая зеленая палочка из лозы с косым срезом на одном конце и полукруглым отверстием. Мальчики даже не заметили, откуда Худощавый ее вытащил: то ли из брюк, то ли из рукава.

Повертев палочку в руках, Худощавый спросил:

— Знаете, что это такое?

Ребята с любопытством уставились на палочку.

— Не знаете? Понятно, — Худощавый поднес палочку ко рту, захватил ее большими губами и дунул. Раздался мелодичный слабый свист. — Теперь вы уже, конечно, все знаете, — улыбнулся незнакомец. — Это свисток. Хотите, я вас научу, как сделать такой свисток?

Мальчики бурно выразили согласие.

— Тогда берите ножи и срежьте несколько таких палочек. Выбирайте позеленее, — приказал Худощавый.

Ножа ни у кого не оказалось, и потому ребята продолжали сидеть.

— Ах, у вас нет ножей, — догадался Худощавый. — Что ж, этому горю легко помочь. Я прихватил с собой.

Забравшись в карман брюк, он вытащил большой складной нож, похожий на садовый, только загнутый концом не вниз, а вверх.

— Как финка! — восхитились ребята. — И еще складывается.

— С войны память, — бережно отерев пальцем блестящее лезвие, сказал незнакомец. — Ну, кто пойдет за лозой? Иди ты, — обратился он к Коле. — Только быстро.

Пока Лукинюк вырезал палочки, словоохотливый незнакомец вспомнил, что он так и не ответил на один из вопросов мальчиков.

— Вы интересовались, где мои ребята, которые ходили на экскурсию? — сказал он. — Ушли в К-вку. А я остался. Хочу побродить один, поглядеть памятные места. Интересно побывать там, где сидел в окопе, где с товарищами последний сухарь делил, где штыком и гранатой, — знаете как в песне поется, — пробивался сквозь гущу врагов.

Пришел Лукинюк. Взяв один из прутьев, Худощавый срезал его наискось, чуть пониже среза ловко обвел лезвием вокруг ствола и, перевернув нож рукояткой, начал легко постукивать ею по коре. Зеленая пленка набухла и отделилась от дерева. Худощавый осторожно снял ее, большим и указательным пальцами положил на пиджак. На оголившейся части прутика сделал глубокую выемку. Впереди, у косого среза остался высокий выступ. Лезвие прошлось по нему, отхватив слой миллиметра в два.

— Все готово! — сказал незнакомец. Надев на прежнее место зеленую трубочку коры, он подал свисток Коле. — Тебе первый. Дуй.

Коля несколько раз свистнул. Свисток был отличный.

Так же быстро и ловко Худощавый смастерил еще два свистка.

— А теперь всё, — приподнимаясь с земли, решительно сказал он. — Вы видели, как я делал свистки. Из остальных прутиков будете мастерить свистки сами. А мне пора.

Все вместе вышли на дорогу.

— Только куда? — в раздумье произнес Худощавый. — Побывать хочется всюду, а судя по времени — не успею. Ну да ладно. Сам разберусь. А вы идите. Дома-то уже родители заждались. Скажуткуда пропали?

— Не заждались, — сверкнув черными глазенками, сказал третьеклассник Алешка. — В поле все, на работе.

— Тем более, вы должны быть дисциплинированными. Ну, до свидания!

Прихватив с собой нарезанную Колей Лукинюком лозу, ребята направились к селу. Пройдя шагов десять, Коля оглянулся. Худощавый все еще стоял на том же месте.

«Почему он не идет? Чего дожидается? — снова с тревогой подумал Коля. — Сам говорил, что ему пора.

Нет, и не поверяющий это, и не учитель, а скорее всего шпион. Интересно, куда он пойдет?»

Коля еще раз оглянулся. Худощавый не уходил. Увидев, что Лукинюк обернулся, он помахал ему рукой. Мальчик ответил тем же, но еще больше заволновался: «Стоит! Надо бы за ним проследить. Спрятаться сейчас в лесополосу и по ней возвратиться назад. Но как спрячешься, если он не сводит с нас глаз? А что если затеять игру в пятнашки. Ребята побегут. Тогда одному-двум можно будет незаметно шмыгнуть в кусты».

Коля так и сделал.

— Братва, — громко так, чтобы слышал незнакомец, крикнул он. — Играем в пятнашки. Я догоняю. Р-раз!.. Два!.. Тр-ри!..

Пестрая стайка рассыпалась по дороге. Коля избрал самую трудную цель: запятнать своего одноклассника Сашку. Его друг был выше других ребят и бегал быстрее. Но от Коли не уйдешь! Вот уже он около Сашки, вот уже коснулся его спины, и негромко промолвил:

— Беги за мной. Дело есть.

Слегка пригнувшись, он еще быстрее заработал ногами, уклоняясь от Сашки, и вдруг нырнул в кусты… Сашка за ним.

— Ты чего? — переводя дух, уставился он на Лукинюка.

Коля приложил палец к губам:

— Тише ты. По-моему, это шпион.

— Да ну?! — изумился Сашка. — Я сначала тоже так подумал. Знаешь, когда ты ему о границе наплел, он хоть бы что… Отлично, говорит.

— Не перебивай! — сердито оборвал его Коля. — За ним надо следить. Ты вернешься туда, а я сейчас мигом на заставу. Идет?

Сашка мотнул головой: еще бы не идет!

— Только смотри, куда он — туда и ты, — погрозил пальцем Лукинюк. — Не упусти.

Сашка презрительно выпятил нижнюю губу:

— За кого принимаешь!

— Ладно, иди. А я — к ребятам. Увидят, что за ними никто не гонится — остановятся. Длинный поймет.

Игра продолжалась. Уже у самого села мальчики остановились.

— Никто не видел, куда пошел длинный? — обратился к ним Коля.

Ребята не видели.

— Эх вы, — пристыдил Коля и рассказал о своих подозрениях. — Догоняйте теперь Сашку, помогать ему будете. Только, чтобы все тонко, осторожно.

Повторять не пришлось. Ребят как ветром сдуло. Теперь очередь была за ним. Чем быстрее сообщить на заставу, тем лучше. Коля понимал это и потому не жалел сил. Одно смущало его: а вдруг все же этот длинный не шпион. Тогда в селе засмеют. Но… незнакомый учитель из села… Разговор о границе… Надо сообщить. Пусть пограничники сами разбираются.

Пробегая селом, Коля раздумывал: «Кому сообщить на заставе. Лучше всего старшине Сапегину, который часто у нашей учительницы бывает. Он хорошо знает меня, да и всех ребят. Прибегу на заставу, попрошу позвать его».

Однако у ворот стоял сам начальник заставы майор Анохин.

Коля смутился. Встречаться с начальником ему не хотелось. Но время не ждало. Превозмогая робость (иное дело Сапегин — они с Раисой Петровной друзья), мальчик подошел к нему и не совсем толково, но быстро рассказал о появлении Худощавого.

Анохин выслушал внимательно, не перебивая, и ни о чем не расспрашивая, сразу же вызвал к себе младшего сержанта Казакова и рядового Тарасова.

Коля вопросительно посмотрел на майора:

— Вы Сапегина с нами пошлите.

— Сапегин сейчас выполняет другое задание, — погладил Анохин Колю по голове. — А с тобой пойдут они, — указал майор на подошедших Казакова и Тарасова.

— Товарищ майор, по вашему приказанию явились! — доложили они.

— Хорошо. Вольно! Слушайте меня. — Анохин подозвал их поближе и коротко объяснил задачу.

— Мне кажется, Коля прав. — В К-вке работает всего один учитель, и он небольшого роста. Совсем молодой. В прошлом году приехал после окончания института. Остальные преподаватели — женщины.

Кем оказался худощавый

Расставшись с Колей Лукинюком, Сашка пробежал несколько десятков метров по лесопосадке и остановился. «Дальше бежать опасно, — сообразил он. — А вдруг Худощавый опять зашел в кусты? Тогда на него можно напороться».

Подумав так, Сашка решил изучить обстановку. Дойдя до самого края посадки, выходящей к дороге, он присел на корточки и, раздвинув кусты, посмотрел вперед. Незнакомца на дороге уже не было.

Осмелев, Сашка высунулся из-за куста, пристально осматривая окрестность. Далеко вокруг золотистой россыпью лежали сжатые нивы. Худощавый как в воду канул.

Сердце Сашки дрогнуло от волнения… «Где же он? Опять в лесопосадку подался? Вот проклятый. Теперь надо держать ухо востро. Не то, прямо в лапы ему попадешься».

Сзади что-то хрустнуло, послышался шум. Сашка замер: Он! Надо удирать!

Мальчик змейкой скользнул на другую сторону куста и оглянулся. Ожидая увидеть Худощавого с большой, складной финкой в руке, он намерился задать стрекача. Но вдоль посадки один за одним шли ребята.

Кровь прилила к лицу Сашки. Если бы не требовалось соблюдать величайшую осторожность, он, наверное, накинулся бы на ребят с кулаками. Идут, как медведи. Напугали до смерти.

— Вы куда? — выйдя из укрытия, тихо, но свирепо спросил ребят Сашка.

— С тобой вместе за шпионом следить, — ответил Алешка. — А что?

— Так, ничего, — с сердцем проговорил Сашка, — Претесь, как коровье стадо. Кто же так за шпионами следит?

Принимая на себя роль руководителя, Сашка быстро распределил, кому куда идти. Четверым он поручил прочесать лесопосадку, остальных забрал с собой, чтобы пройти в сторону мнимой границы, указанной незнакомцу Колей Лукинюком. Сашка рассудил так: если это действительно шпион, то что его еще может интересовать, кроме границы-

Первая группа, получив задание, сразу же ушла. Задача второй группы оказалась сложнее. В сторону мнимой границы, указанной Лукинюком, ведет ответвление, по обочинам которого также растут молодые деревца и кустарники. Но как туда добраться? Ответвление начинается на той стороне дороги.

Посоветовавшись, ребята решили переползти через дорогу. Первым пополз Сашка. Царапая голые грудь и живот об землю, он усердно работал локтями и коленками, преодолевая метр за метром. Добравшись до цели, осмотрелся и махнул ребятам рукой: путь свободен!

Вскоре все были на той стороне. Если не считать нескольких царапин и ссадин на локтях и коленках, переход прошел вполне благополучно. Теперь следовало немедля приниматься за дело. После того, как ребята затеяли игру в пятнашки, прошло немало времени и нарушитель мог уйти далеко.

— Двигаться будем по обе стороны дороги, — предложил Сашка. — Мы по этой полосе, вы с Алешкой по той. Следить за дорогой и за полем.

Выглянув на дорогу и убедившись, что вблизи Худощавого нет, Сашка перевел взгляд туда, где дорога взбегала на невысокий бугор, теряясь за ним в невидимой отсюда лощине. На дороге никого не было. Сашка уже хотел вернуться назад, но с левой стороны посадки, метрах в четырехстах, заметил знакомую высокую фигуру. Худощавый! Никаких сомнений не могло быть в том, что это шпион, пробирающийся к государственной границе. Худощавый поднимался все выше и выше на бугор.

Сашка буквально пожирал глазами удаляющущся фигуру. Нет, теперь-то Худощавому не скрыться!

Подав ожидавшим товарищам знак следовать за ним, Сашка лег на землю и, словно ящерица, пополз на ту сторону лесопосадки, по которой шел незнакомец. Волнение было настолько велико, что мальчик не замечал, ни боли на животе от умножавшихся ссадин, ни жесткой, колючей травы, скошенной на обочинах дороги.

Незнакомец успел уже подняться на бугор и начал спускаться в долину. Его длинная фигура будто подтаивала снизу, делаясь все короче и короче.

— Быстро идет, леший! — выругался Сашка. — А нам упускать его из виду никак нельзя. Мало ли что этот тип выкинуть может. За мной! — скомандовал он ребятам.

Прижимаясь к посадке, быстро перебегая от одного куста к другому, преследователи двинулись вверх.

Вскоре и они были на вершине бугра. Теперь передвигаться надо было осторожнее. До незнакомца оставалось каких-нибудь двести метров.

Он шел по-прежнему вдоль посадки, часто останавливался и что-то внимательно рассматривал слева и справа от себя. Один раз даже прикрыл глаза ладонью и долго-долго стоял на месте.

Сашка, от которого не ускользнуло ни одно движение Худощавого, догадался: «Солнце мешает. Только что он рассматривает?» Не найдя ответа, очень пожалел, что не может разгадывать мысли. Сейчас бы ему это очень пригодилось.

Между тем Худощавый вдруг резко повернулся и вошел в посадку. Над иссиня-зеленым разливом листвы виднелась только серая кепка.

— Сейчас нырнет и запрячется в кустах, — шепотом проговорил Сашка. — Днем идти через границу он не осмелится.

— Это уж точно, — поддержал его Алешка.

Однако дальнейшие действия Худощавого вызвали у ребят недоумение. Он не запрятался в посадке, а, выйдя на луг, широко зашагал по колючему ежику скошенных трав.

— Куда же это он? — ничего не понимая, вслух подумал Сашка.

— Смотри, как смело идет, — указал глазами в сторону луга Алешка. — И не пригинается. Как у себя дома… Шпионы так не ходят… Может, он и взаправду, где воевал ищет.

А Худощавый шел да шел, удаляясь от посадки. Пройдя метров четыреста, он еще раз остановился и посмотрел назад.

— Слушайте, ребята, — встрепенулся Сашка. — А ведь я знаю, куда он идет. Честное пионерское знаю. Смотрите, видите стог? Туда он и направляется, прятаться там будет. А мы с вами слюни распустили.

Предположение Сашки не было лишено основания.

Стог, на который вначале никто из ребят не обращал внимания, мог служить надежным укрытием. И Худощавый действительно направлялся к нему.

Воспрянувшие духом ребята дорого дали бы за то, чтобы их посадка как-то передвинулась к стогу. Но увы! Чудес в природе не бывает. Приходилось следить за Худощавым издалека.

Вырыв довольно длинное отверстие в стогу, незнакомец опустился на четвереньки. Сантиметр за сантиметром, словно змея в нору, втягивал он в стог свое длинное тело.

— Представление окончено! — дрожа от нервного напряжения, резко проговорил Сашка. — Теперь и дураку ясно, кто он — учитель или шпион?

— Стервец! У, какой стервец! — возмущался Алешка. — Потому и нож с собой таскает.

— Но-ож! — передразнил его Сашка. — Нашел чему удивляться. У него небось и пистолет, и гранаты… А еще, говорят, они в воротничке яд носят.

— Где, где? — не поняв, переспросил Алешка.

— В воротничке, в самом уголке.

— А как же они его туда наливают?

— Этого я и сам не знаю, — сознался Сашка.

Замолчали. Сознание того, что рядом с ними находился вооруженный до зубов враг немного пугало ребят.

— Где-то теперь Колька? — тоскливо спросил Алешка.

— Будут пограничники, обязательно будут, — убежденно ответил ему Сашка.

Потянулись томительные минуты ожидания. Пока мальчики выслеживали Худощавого, они не замечали ни голода, ни усталости. Теперь, вынужденные бездействовать, они почувствовали и то, и другое.

— Пожрать бы! — мечтательно проговорил один.

— Неплохо бы. Я тоже…

Кусты зашевелились, показался Коля Лукинюк, а за ним два пограничника.

— Там, в стогу. Вот уже с полчаса, как залез, — торопливо пояснил Сашка.

— С какой стороны? С вашей?

— Да, прямо. У самой почти земли нору вырыл, — вставил Алешка.

Сержант что-то прикинул в уме и обратился к рядовому Тарасову:

— Заходить будем с двух сторон: я — слева, ты — справа. Идти в лоб опасно.

— А мы с кем? — спросил Коля Лукинюк. — Или нам тоже на две части разделиться?

Младший сержант улыбнулся.

— Ни на две, ни на одну. — Вам оставаться здесь и следить за стогом. Понятно?

На лицах ребят отразилось разочарование. Они, конечно, и мысли не допускали, что их так бесцеремонно отстранят от самого решающего, самого интересного этапа.

Пограничники разошлись в разные стороны и, образуя большой треугольник, направились к стогу, двигаясь так, чтобы не попадать в поле зрения врага. Однако предпринятая тактика эффективна в том случае, если Худощавый весь забрался в вырытую им нору. Тогда в небольшое отверстие выхода он мог видеть перед собой незначительную часть луга. А что если он, пользуясь маскировкой, выставил голову из сена?

Именно этого больше всего и боялись ребята. Волнение их было настолько велико, что за все время, пока пограничники подходили к стогу, никто не промолвил ни слова.

Наконец, пограничники оказались у самой цели. Замаскированное отверстие, где укрылся Худощавый, находилось всего в каких-нибудь двух — двух с половиной метрах от каждого. Младший сержант сделал подчиненному знак не высовываться из-за стога, и громким голосом предложил:

— Сдавайтесь! Вы обнаружены!

В ответ — ни звука.

Помолчав, Казаков повторил приказание еще громче, но Худощавый не подавал признаков жизни.

— Петров, Федоренко, Рудь, — одну за другой выкрикнул Казаков фамилии своих несуществующих помощников. — Заходите со всех сторон, поджигайте стог! Так, хорошо! Поджарится — вылезет.

И вот из глубины стога раздался приглушенный густой голос:

— Сдаюсь!

Вслед за этим сено зашевелилось и показалась голова нарушителя.

— Вылезать на локтях! — потребовал Казаков. — Не подниматься!

* * *

Рядовой Николай Клюкин стоял на посту около заставы. Он ожидал смены и потому с нетерпением посматривал на часы. Вдруг его внимание привлекла быстро передвигающаяся по дороге женская фигура. Сначала Николай даже не понял, бежит она или идет? Присмотрелся: идет. Только таким стремительным шагом, каким женщины ходят редко. Вернее подбегает — то быстрее, то тише.

«Куда это она? — подумал Клюкин. — На заставу? — Больше как будто некуда. Дальше по этой дороге — граница».

Вскоре очертания женской фигуры стали вполне четкими.

— Да ведь это учительница Раиса Петровна… Тогда все понятно — к Сапегину! Везет человеку. На свидание — и так торопится. Значит, любит крепко, — позавидовал Клюкин.

Постовой снова взглянул на циферблат. Минутная стрелка подвигалась к двенадцати. Николай поправил ремень автомата, одернул гимнастерку. Хотя учительница и свой человек, встретить ее надо молодцевато — женщина!

Когда Раиса Петровна подошла ближе, Клюкин стукнул каблуками, вытянулся. В другое время он, возможно, пошутил бы, сказал что-то, вроде своего обычного «Чем могу служить?» Но сейчас такое легкомыслие было совершенно непозволительно. Пост! Оставалось одно — действовать по уставу. Однако на лице его заиграла легкая хитроватая улыбочка. Знаем, мол, зачем пожаловали. Сапегина вызвать, И он оказался прав.

— Если можно… старшину… пожалуйста, — прерывистым голосом попросила Раиса Петровна. Лицо ее горело ярким румянцем, тонкие губы слегка вздрагивали от сильного дыхания.

Клюкину нравились блондинки. Но он не мог еще раз не отметить хорошего вкуса старшины. Смуглое девичье лицо, на котором разлился бархатистый пурпур крови, до удивительного напоминало созревшую вишню.

Спохватившись, Клюкин пристукнул каблуками.

— Старшину? Можно! — отчеканил он. — Сейчас позовем.

Алексей не заставил себя ждать. Очень удивленный тем, что Раиса пришла на заставу, — встреча была назначена на завтра, — он явился немедленно, оставив конспекты, которые перечитывал в комнате политпросветработы.

Увидев его, Раиса так и подалась вперед. Ухватившись за портупею и глядя на Алексея снизу вверх, она взволнованно проговорила:

— У нас неприятность… Только ты не волнуйся, — тут же просящим тоном добавила она, видя, что Алексей и без того вышел к ней встревоженный. — Я уверена — все будет в порядке…

Раиса всегда поступает так: в первую очередь она думает о нем, жалеет его, а уже потом… И получается смешно, трогательно и досадно. Ему ли, разведчику и следопыту, выслушивать предупреждение не волноваться?

— Что же за неприятность? — серьезно, но мягко и ласково спросил Сапегин.

Не сводя больших, широко раскрытых глаз с его лица и продолжая сжимать в руке портупею, она сказала:

— Понимаешь, колхозники возвратились с поля, а ребят нет. Коли Лукинюка, Сашеньки и с ними еще человек шести. Родители уже с ног сбились. Куда могли деваться ребята?

— Постой, постой? Коли Лукинюка, говоришь нет? — прервал ее Сапегин. — Тогда действительно волноваться нечего. Где этот герой, нам известно!

— Как? Ты знаешь? — встрепенулась Раиса, глаза ее раскрылись еще шире.

Алексей кивнул головой.

— Так где же они сейчас, где?

Стоя лицом к дороге и глядя поверх ее головы, — Сапегин видел то, что было скрыто от взора учительницы. И как раз в эту минуту он заметил тех, о ком она так сильно беспокоилась. Ребята важно шествовали рядом с Казаковым и Тарасовым. Шагах в двух впереди, бросая исподлобья косые взгляды, понуро плелся Худощавый. С его фуражки, с плечей свисали цепкие сухие травинки.

Сапегин взял Раису за плечи и повернул ее в сторону дороги.

— Смотрите, товарищ учительница, ваши воспитанники, правда? — спросил он.

В это время вся группа уже подошла к заставе и ребята стайкой порхнули к учительнице. Каждому не-терпелось поскорее рассказать о своем подвиге. И потому, что все заговорили разом, разобрать что-либо было невозможно. Раиса Петровна только и поняла, что они поймали нарушителя.

Когда, наконец, ребячьи страсти несколько улеглись, она спросила:

— А может быть, это не нарушитель?

Школьники решительно запротестовали:

— Как не нарушитель?! Самый настоящий нарушитель!

— Еще какой, — вставил Коля Лукинюк. — Его пограничники из сена вытащили. А зачем ему в сено лазить, если он не враг?

— Ну, тогда вы настоящие следопыты, — обнимая ребят, похвалила учительница. — Да, да, следопыты, — добавила она, — как вот… как вот товарищ старшина! — и перевела восхищенный взгляд на Алексея.

— Это уж вы напрасно… При чем тут я? Вот они — да!

Но ребята смотрели на Сапегина не менее восторженно, чем молодая учительница.

«Воздушный пират»

Быстротечны будни на границе. Не днями и не месяцами измеряется здесь время, а задержаниями. Пограничник так и говорит при случае: — Это было, помните, когда Косолапого задержали.

И уже ясно, о чем идет речь. Ведь такие события, как задержания, сильнее врезаются в память, чем обычные календарные дни службы. Воображение немедленно рисует не только пору года, когда все это произошло, но и подробные обстоятельства всего дела.

— Как не помнить, — торопливо соглашается собеседник. — Мороз тогда лютовал. Помню.

Но Ивану Дюкало как-то не везло. На колхозных токах уже догорало золотой пшеничной россыпью звонкое лето, второе лето его службы, а ему приходилось вести счет времени, как и некоторым другим несчастливцам, только по календарю. Всякий раз, возвратившись из наряда, он, укладываясь в постель, с грустью отмечал: «Вот и опять дня нет, а все без толку».

Его мятущаяся душа требовала подвига. Хотелось отличиться так, чтобы все на заставе сказали — вот тебе и рыжий-конопатый. С лица не казист, зато ловок.

Когда пограничники приводили на заставу очередного задержанного нарушителя, Иван мрачнел, замыкался в себе. В такие минуты он уходил в комнату политпросветработы, расставлял на шахматной доске в два ряда шашки и с необъяснимой злостью «расстреливал» их резкими щелчками. Сбитые шашки за кромкой доски налезали друг на друга, падали на пол, раскатывались по комнате.

Иван подбирал их, водворял на место и снова «расстреливал». Затем он брался за учебники. Читал запоем, глотая страницу за страницей.

Иногда Дюкало шел на хоздвор, брал топор и рубил дрова. Выбирал он нарочито самые крупные и суковатые поленья, которые бы не разлетались от одного удара. Дубовые поленья, прорезанные в разных направлениях вязкими коричневыми прожилками, кряхтели, стонали, но не сдавались.

— А ты клин возьми, — советовал кто-нибудь из солдат, проходящих поблизости. — Клином сразу расшибешь.

Иван разгибал спину, отирал тыльной стороной ладони струившийся со лба пот и нехотя бросал сквозь зубы:

— Ничего. Я его и так расшибу.

Но не честолюбие руководило Иваном, не желание во что бы то ни стало прославиться. Не оттого, что зависть к успеху других обжигала его сердце, шел он сюда, на хоздвор, успокаивать нервы. Он знал о том, какое нелестное впечатление на бывалых пограничников произвело его появление на заставе. Именно поэтому ему так хотелось самому обнаружить врага, самостоятельно задержать его и привести на заставу.

Счастье однако отворачивалось от Дюкало. Вечно смеющееся прежде лицо, вызвавшее в свое время столько неудовольствия у Сапегина, теперь утратило веселость, исчезли и лукавые венчики вокруг глаз.

Эти изменения первым подметил Алексей, однако разгадать их характер сразу не сумел. Не видя у Дюкало привычной ухмылки, он даже обрадовался.

«Посерьезнел парень, — подумал Сапегин. — Служба воспитывает».

Потом Сапегину показалось, что Иван сторонится товарищей, что совсем не было похоже на Дюкало.

Оставшись однажды после занятий в комнате политпросветработы наедине с Иваном, Алексей напрямик предложил ему:

— Что у тебя, выкладывай! Может, я помогу.

Дюкало слушал, потупив глаза, возможно обдумывая ответ, но когда старшина кончил говорить, криво усмехнулся и отрицательно покачал головой.

— Все у меня в порядке, всем я доволен, — произнес он. — Разрешите идти?

После разговора Сапегин еще больше утвердился в своем прежнем мнении. И по поведению, и по тону Дюкало чувствовалось, что ответ его не был откровенным. Иван что-то затаил в себе, что-то переживал. Но что? По службе — все в порядке. От начальства не было никаких замечаний и порицаний. Более того — получил благодарность. Разве только дома что случилось? И он решил поговорить с секретарем комсомольской организации сержантом Леонидом Червоненко. Выбрав удобный момент, добрые полчаса расспрашивал, не получал ли тот писем с Мелитополыцины — родины Дюкало, не известно ли ему, как живут его родители. Кое-что Червоненко знал. Оказалось, что он сам оттуда же родом, пограничники жили в соседних селах.

— Отец у Дюкало — колхозный кузнец, — рассказывал Червоненко, — мать, кажется, доярка. Живут они хорошо. А в этом году совсем вольготно будет. Батько писал — урожай в наших краях такой, что хлебом огрузятся, и фруктов много. А у нас ведь там, на Мелитопольщине, знаете какие сады?!

Червоненко умолк и опустил голову. Прочертил сапогом по усыпанной песком площадке замысловатую кривую.

— А вот что у них дома творится — не знаю, — закончил он. — Заболел разве кто? Я и сам подмечаю, не такой он стал, наш Иван. Третьего дня захожу в комнату политпросветработы, смотрю, а Дюкало сам с собой в шашки режется. Давай, говорю, вдвоем. Не согласился, встал, ушел… А может быть, мне, товарищ старшина… — Червоненко вопрошающе взглянул на Сапегина. — Может, мне своим написать. Пусть осторожно узнают, как и что там у них дома?

— Это мысль, — оживился Сапегин. — И с ним самим поговори. Тебе, как земляку, он, наверное, побольше расскажет.

— Попробую, — согласился сержант.

Недели через две от родителей Червоненко пришел ответ. Отец выполнил просьбу сына и навел справки о семье Дюкало. Жили родители Ивана как обычно. Все у них шло своим чередом.

Не увенчалась успехом и попытка сержанта вызвать Дюкало на откровенность. Иван даже рассердился.

— Что это вы, как сговорились со старшиной, — с досадой заявил он.

В ответе Ивана скользила неискренность, но пришлось временно отступить. Земляк ощетинился, как еж, пойманный в саду с яблоками.

«Подождем. Может быть, сам придет и расскажет все, — обнадеживая себя, подумал сержант. — Комсомолец же он». И вслух сказал:

— Ладно. Не хочешь — не надо. Только напрасно ты. Не по-товарищески, — и ушел.

Дюкало смолчал, но он и сам понимал, что напрасно скрытничает. Нелегко одному носить тяжелые думы, засевшие в голове. Надо было поделиться с секретарем. Но разве кто поймет его правильно? Разве не истолкуют все по-своему? Обязательно скажут: «Славы хлопцу захотелось». А это совсем не так, совсем не в этом дело.

И вот однажды, на исходе короткой, как петушиный сон, летней ночи, Ивану, находившемуся в секрете с ефрейтором Харченко, повезло. Да еще как! Совершенно неожиданно и необычно.

Стоявший сплошной, непроницаемой стеной лес уже осветился белесоватыми полосками. Предутренняя темень ускользала все дальше и дальше, унося за собой хвостатые клочья мглы. Виднелись иссиня-коричневые стволы дубков и между ними кое-где сизоватые березки. Только в гуще орешника еще лежали темные сумрачные лапы.

Перед лицом Ивана торчала холодная, еще хорошо не затвердевшая ветка вяза — побег нынешнего года. Нежная кожура на ней, от самого кончика и до соединения со стволом была совсем зеленая.

Ветка затрудняла наблюдение, но с этим приходилось мириться. Она и такие же молодые вязки, густо разросшиеся вокруг, служили верным маскировочным средством. Деревца образовали своеобразный шатер, надежно укрывая затаившихся под ними пограничников.

Хотелось курить. Иван легким движением сорвал жилистый, покрытый снизу влажным пушком листик и откусил кончик стебелька. Пожевав, выплюнул, откусил еще. Во рту был горьковатый вяжущий привкус.

«Смотри ты, — удивился про себя Иван, — как люди все разумно назвали. Вяжется — потому и вяз. А я и не догадывался».

Покусывая листик, он внимательно смотрел вокруг. На листве заиграли голубоватые, рассветные блики. От легких порывов свежего утреннего ветерка они плясали, перепрыгивали с места на место, и от этого в лесу, казалось, звенели серебряные колокольчики.

Лес глубоко очаровывал выросшего в приазовской степи Ивана Дюкало своей величавостью, своими непередаваемыми, ни с чем не сравнимыми ароматами. Он мог часами слушать волшебное пение птиц, без устали бродить нехоженными тропами, то спускаясь в мрачные низины, куда никогда не доходит свет, то выбираясь на залитые солнцем поляны. Неподалеку с изумительным искусством выводил самозабвенную руладу соловей. Слегка треснуло, зашелестели листья — соловей оборвал песню и замолк. Снова слабый треск, снова шелест листвы.

Дюкало прислушался.

Молчал соловей, молчал лес. Что же это могло быть? Что так напугало маленькую веселую птичку?

Раздался треск. И опять шелест. Впрочем, нет. Сначала шелест, потом треск. И опять шелест.

Дюкало взглянул на напарника. Тот, видимо, ничего не заметив, спокойно продолжал осматривать местность. Да и не удивительно. Звуки, уловленные Иваном, были чуть слышны. Если бы они не повторились еще, Дюкало и сам бы усомнился, были ли они вообще. Но они возникали трижды. Похоже, пробирается зверь.

Подавшись вперед, Иван приложил к уху ладонь, сложив ее чашечкой, чтобы было слышнее. Шелест раздался ближе. Дюкало с лихорадочной поспешностью обшарил глазами кусты. Их было совсем немного, этих ореховых островков, выросших среди стройного корабельного леса.

Однако ни одна ветка на кустах не шелохнулась. Это смутило Ивана. Откуда же звуки. Они слышались все явственнее и ближе. Невольно поднял голову вверх. И именно в эту минуту в беспорядочном переплетении дубовых крон мелькнула большая тень.

«Дикая кошка», — подумал Дюкало.

Он никогда в жизни не видел этого зверя, не слышал и от пограничников, чтобы они водились в этих местах, но кто же еще такой огромный может Прыгать но вершинам деревьев?

— Вот бы подстрелить! — встрепенулся он, хватаясь за автомат. И только сознание того, что он находится в секрете, сдержало неожиданно охвативший его порыв охотничьей страсти. Ему не терпелось еще раз увидеть гибкое тело в стремительном броске и хорошо рассмотреть его.

Дюкало протер глаза. Что такое? Живой сук? С подобными вещами он еще не встречался. Не может быть.

Однако действительно из листвы выдвигался сук с гладкой поверхностью и огромной отвилкой на конце.

Вдруг сук дрогнул и метнулся к соседнему дереву. Так, вероятно, змея набрасывается на свою жертву. Но сук не упал. Он зацепился отвилкой за дуб и повис между двумя деревьями, словно мостик. Дюкало мысленно ругнул медленно наступавшее утро. Если бы проглянуло солнце, то оно осветило бы всю картину куда полнее. Пока же в глубине крон еще клубилась фиолетово-черная мгла. А как раз очень бы надо было рассмотреть, откуда и почему появился этот необычайный, живой сук.

Сжав до боли в руках автомат, Иван ждал. Учащенно билось сердце. Под ободком фуражки, на висках, во вздувшихся артериях, трепетал пульс. Лихорадочно работала мысль. Она быстро распутывала неожиданно запутавшийся клубок фактов, выискивая истину. О дикой кошке уже не могло быть и речи. Сук ожил под воздействием живого существа. Там, на дереве, мог быть только человек.

Дюкало подал условный знак Харченко, продолжая следить за обоими деревьями. Немного погодя сук начал натягиваться. Видимо, кто-то потащил его на себя. Ветки противоположного дерева резко наклонились к соседнему дереву.

«Подтягивает к себе, — сообразил Иван. — Ясно. Дерево близко. Подтянет, схватится и тогда последует прыжок».

Так оно и было. Скоро в воздухе не особенно высоко над землей мелькнула, увлекаемая стремящимся распрямиться деревом, фигура. Однако груз для молодого дубка оказался тяжеловатым, разогнуться полностью дубок не смог. Воздушный перебежчик повис, болтая ногами. Но он не смутился. Раскачавшись, нарушитель с силой подбросил свое тело вверх и обвил ствол обеими ногами.

«Пора» — как будто что-то подтолкнуло Ивана.

Подняв автомат, он громко крикнул: «Стой!»

Потом над этой командой на заставе долго смеялись ребята. И в самом деле, мыслимо ли скомандовать «стой» человеку, находящемуся в воздухе. Нарушитель, конечно, никак не мог выполнить этого распоряжения. Более того, растерявшись от грозного окрика, он разжал руки и свалился вниз.

Увидев воздушного путешественника распростертым на земле, Дюкало поспешно отдал другое приказание:

— Лежать так! Не двигаться!

Нарушитель послушно застыл на месте, широко раскинув руки и уткнувшись носом в прошлогодние перепревшие листья.

— Обыскать! — повелительно крикнул Иван своему напарнику.

Вскоре нарушитель, конвоируемый пограничниками, уже был на заставе. Он оказался матерым шпионом, засланным одной из иностранных разведок. Он, находясь в разведцентре, продолжительное время готовился к переходу границы по деревьям. С этой целью нарушитель, будучи хорошим гимнастом, усиленно тренировался на трапециях, на брусьях, учился прыгать с шестом и совершил не одно путешествие по лесу при помощи суковатой палки и веревки. Перейдя границу на участке Н-ской заставы, он был уверен в успехе операции. Однако разгуливать по пограничным лесам оказалось не так-то просто.

* * *

После происшествия с воздушным пиратом Иван сразу воспрянул духом. Его добродушная улыбка по-прежнему вносила непринужденность и веселье в солдатскую компанию. И теперь уже никому не казалось, что Дюкало несерьезный пограничник. Он проявил себя как бывалый и толковый воин.

Дождался своего и секретарь комсомольской организации сержант Леонид Червоненко. В минуту откровенности Иван рассказал ему о своих былых переживаниях.

Они вместе посмеялись, порадовались и разошлись. Но секретарь на этом не успокоился. Он считал, что о подвиге младшего сержанта надо написать в колхоз, где работают его родители. «Пусть знает, что мы о нем лучшего мнения, чем он думает», — размышлял Червоненко.

Пограничники единодушно поддержали Леонида. Послание писали всем коллективом. За писаря был ефрейтор Харченко. Он достал из стола четвертушку чистой бумаги, обмакнул перо в чернильницу и с важным видом сказал:

— Лыст запоризькых козакив. Я — Ярышка. Диктуйте.

— Не запорожских казаков, а к запорожским казакам, — поправил его Николай Тарасов. — Так и пиши: Ваш доблестный земляк казак Дюкало… Вот только фамилия не совсем у нашего Ивана подходящая. У запорожских казаков знаешь, какие фамилии были — Убыйвовк, Заплюйсвичка, Билоконь…

— Ну, ну, хватит, — погрозил пальцем Харченко. — Серьезно диктуй. Ты не забывай, що тут ще тоже казаки есть.

Тарасов рассмеялся:

— Про тебя-то я и забыл. Тогда пиши. Уважаемые товарищи колхозники! Уже почти два года на нашей заставе служит действительную Ваш земляк… Ты смотри, чтобы «Ваш» с большой буквы. Так уважение требует… Написал — «земляк»?

— Написал, — отозвался Харченко.

— …земляк Иван Дюкало, — продолжал Николай. — Мы должны со всей объективностью отметить, что это…

— Еще чего, — вмешался Червоненко, — зачем такие выкрутасы. Проще надо. Вот так: Иван — хороший товарищ, настоящий воин. Недавно он…

Строчка за строчкой убористо ложились на небольшом листке бумаги, повествуя о жизни Дюкало-пограничника, о его учебе, о службе, о поимке воздушного пирата. В самом конце письма написали: «Благодарим отца и мать Ивана Дюкало, всех колхозников за то, что воспитали достойного, преданного Родине человека. Это письмо просим зачитать на собрании артели. По поручению комсомольской организации…» За этими словами последовали подписи.

Отправив письмо, с нетерпением ждали ответа. Ежедневно справлялись у нарочного: «Что там для Дюкало?», «Есть что-нибудь с Мелитополыщины?» Но вместо ответа из приазовского села пришел денежный перевод на имя секретаря комсомольской организации Леонида Червоненко. На обороте отрывного талона была короткая приписка: «Высылаем триста рублей. Подробности письмом».

— Что за письмо, и почему деньги? — недоумевал Леонид. — Ничего не понятно.

Все разъяснилось, когда получили письмо. Его написали колхозники.

«Дорогие товарищи пограничники! — сообщали они. — Как вы просили, так и сделали, — зачитали Ваше письмо на общем собрании членов артели. Все были очень довольны, что наш земляк хорошо служит на заставе и уже отличился. Порешили мы в поощрение за подвиг выдать ему премию — триста рублей, которые просим секретаря комсомольской организации вручить от нашего имени. Пусть еще лучше охраняет наши границы.

Скажите Ивану, что у нас в артели все благополучно. Хозяйство растет и развивается. Теперь вот взялись Америку обогнать по молоку и мясу. Хоть и трудна задача, но по плечу. Своего добьемся. Да Иван знает. У нас для этого все условия имеются, а упорства хоть отбавляй. Раз решили — не отступимся.

Григорий Николаевич и Параска Андреевна — батько и мать Ивана — живут хорошо. В аванс одного хлеба по полтора килограмма на трудодень получили, да по шести рублей деньгами. Думают отложить Ивану на мотоцикл. А уж когда он вернется в село, сам пусть на «Москвича» зарабатывает. К сему…»

Затаив дыхание, слушали пограничники письмо колхозников. Когда Леонид закончил читать, Николай Тарасов с восхищением произнес:

— Здорово! Значит, и премию, и мотоцикл!

— А ты как думал, — вставил Харченко, — В колхозе люди понимающие. Они, небось, тоже догадываются, как это трудно нарушителя задержать. Потому и гордятся, потому и премия. Гляди, еще и его портрет на Доску почета повесят.

— Ну это ты уж того, загнул, — усмехнулся Николай Тарасов. — Посуди сам, зачем они будут портрет на доску вешать? У них ведь доска для тех, кто в труде отличается.

— И ничего особенного, — стоял на своем Харченко. — Он их земляк. Они его воспитали. Вот давай у сержанта спросим. Как по-вашему, могут портрет Дюкало на Доску почета повесить?

Червоненко улыбнулся:

— Думаю, что да. Человек показал себя с хорошей стороны, был членом колхоза. Почему же не могут? Но спорить об этом не следует. Это уже дело колхозников. А нам надо позаботиться о том, чтобы торжественно вручить премию младшему сержанту Дюкало. Попросим начальника заставы собрать вечером в комнате политпросветработы личный состав и там зачитаем письмо и передадим деньги. Но пока смотрите, чтобы Ивану никто ни о чем ни гу-гу!

Наступил вечер. Пограничники заставы не знали о состоявшейся переписке, как не знал и сам Иван Дюкало, виновник предстоящего торжества. Только комсомольцы лукаво переглядывались между собой. Но когда один из солдат спросил у Харченко, какое предполагается собрание, тот уклонился от ответа.

— Не знаю.

Наконец, когда пришел начальник заставы майор Анохин и поздоровался с пограничниками, сержант Червоненко вынул письмо и зачитал его. Заулыбались бойцы, ежеминутно оглядываясь на Дюкало. А он молча сидел, опустив голову, то бледнея, то заливаясь румянцем.

Закончив читать, сержант свернул письмо, достал деньги и, подойдя к Дюкало, просто сказал:

— Поздравляем тебя с премией.

Иван пожал сержанту руку, неловко взял конверт и, окончательно смутившись, чуть слышно сказал:

— Я буду это… еще лучше…

Он не закончил. Но пограничникам и так было ясно, что хотел сказать их товарищ.

Две привязанности

Зима для этих мест выдалась необычайно суровая. Если морозы здесь, как правило, сменялись оттепелями, снегопады слякотью, то теперь с конца декабря установилась ровная холодная погода со снегопадами. Через две недели снега навалило столько, что все дороги стали непроезжими.

Колхозники радовались.

— К урожаю, — говорили старики.

Ни в какой другой год в эту пору в селе не было сыграно столько свадеб. Каждую субботу заснеженные улочки укатывали свадебные поезда. Не успеют любопытные односельчане проводить одну вереницу подвод, как уже мчится другая, такая же разряженная и разукрашенная с веселой звонкоголосой молодежью.

Свадьбы справляли пышно и торжественно. Колхозные достатки позволяли: прошедший год был весомым и по деньгам и по хлебу. По пятьдесят, по семьдесят пудов пшеницы получили члены артели на свои трудодни и по несколько тысяч рублей деньгами. Потому и в расходах на свадьбы не скупились. Хотелось, чтобы каждая из них запомнилась на всю жизнь.

Секретарь сельсовета даже жаловался.

— Хотя бы передышку дали, — говорил он, принимая в своем небольшом уютном кабинете очередную пару. Не успеешь одних зарегистрировать, смотришь — другие идут. Когда же работать, спрашивается?

Подошла пора определяться и Сапегину. Срок действительной службы в армии закончился, и перед ним встал вопрос, как жить дальше?

Одногодки Алексея уезжали в родные места, к отцам, матерям, любимым. У Сапегиных же прошлым летом случилось несчастье: сгорел дом. Родителей забрал к себе младший брат. Но у него такая квартирка, что и четверым повернуться негде. О том, чтобы поселиться у брата, Алексею и думать было нечего. Да и не тянула его прежняя работа в небольших мастерских в районном центре. Гораздо крепче полюбилась пограничная застава. Да и еще одна причина: тут же, возле заставы, жила его любовь, учительница Раиса Петровна. Куда же уезжать?

Давно подумывал Алексей предложить Раисе свою руку и сердце, но всякий раз откладывал объяснение до окончания службы. Но и теперь Сапегин по-прежнему на распутье. Куда везти любимую, где свить свое гнездо?

Беспокойные мысли не выходили из головы ни днем, ни ночью, бороздили его чистый лоб непривычными глубокими складками морщин.

Сапегину очень хотелось бы остаться на заставе на сверхсрочную службу. Но как начать об этом речь с майором, чем объяснить свою просьбу? И будет ли майор ходатайствовать о нем перед командиром отряда?

Настроение старшины не укрылось от начальства. В день объявления о предстоящей демобилизации, перед вечером пригласил его к себе в кабинет начальник заставы.

— Что, брат, мрачный ходишь? — спросил он.

— Да нет, ничего я, — пожал плечами Алексей. — Как обычно.

— В том-то и дело, что не как обычно, — возразил начальник заставы. — Садись, поговорим.

Алексей не торопясь вытащил из-за стола глубоко задвинутый стул, присел на самом краешке. Он уважал начальника заставы, доверял ему всецело. И коснись разговор чего другого — выложил бы сразу все. Но не так просто говорить серьезному строгому человеку о любви. Да еще просить, чтобы оставили на заставе.

Алексей молчал, начальник выжидающе на него смотрел.

Часы-будильник, стоявшие на столе, монотонно отсчитывали секунды. Удары маятника в тихой комнате были слышны ясно, даже чересчур.

Начальник достал сигарету, чиркнул спичкой. Затянувшись ароматным дымом, наклонился вперед, широко расставив локти на зеленой глади стола.

— А мы ведь так, пожалуй, ни до чего не досидимся, — проговорил он вдруг. — Если оба будем молчать — только время потратим. Пусть уж кто-то начинает.

Сапегин и сам понимал, что молчать дольше нельзя. Надо на что-то решаться: или рассказать все, или отказаться от разговора и, спросив разрешения, уйти. Но он не мог сделать ни того, ни другого. Встать — значит прощай застава; говорить — все нужные слова будто улетучились из головы.

— Тогда я попробую, — сказал, наконец, начальник заставы. — Только так, если правду скажу — не отказывайся. — Майор пытливо посмотрел на старшину, снова затянулся дымом. — Решаешь ты и никак не решишь.

куда податься после демобилизации, куда повезти молодую жену.

Сапегин вспыхнул.

— Какую жену, товарищ майор? Нет у меня жены. Разве вы не знаете?

— Ну, ничего. Сегодня нет — завтра будет. Главное-то в том, что любишь ты Раису Петровну крепко. Слыхал я, и она отвечает тем же. Как же тут не задуматься?

Сапегин покраснел еще больше. Как это, оказывается, трудно говорить о своей любви.

А майор будто угадал его мысли. Он подошел к старшине, положил на плечо руку.

— Не красней. Стесняться нечего, — проникновенно сказал он. — Любовь — хорошее чувство. Беден человек, если не может любить. Без любви и ненавидеть нельзя. Пограничники это особенно понимают. За что мы ненавидим врагов? За то, что они посягают на самое нам дорогое, самое любимое. Так-то. Может быть, я примитивно объясняю, но правильно.

Майор прошелся по комнате.

— Теперь я буду краток. Мы знаем, что у вас сгорел дом. Отец с матерью живут у брата. Может быть, тебе, старшина, лучше остаться на сверхсрочную службу! А, какое твое мнение?

Сапегин радостно встрепенулся. Конечно! Какое тут мнение, если это самое заветное желание!

— Большое спасибо, товарищ майор. Но… если можно… я подумаю.

— Не тороплю, не тороплю, понимаю, — согласился майор. — Посоветоваться надо… Ответишь завтра, послезавтра…

* * *

Назначенного часа свидания Алексей еле дождался. В ожидании любимой под заветной яблонькой он вытоптал по свежеусыпанному снеговому насту большую площадку, колючий морозец сильнее пощипывал кончики пальцев, нос, — а ее все не было.

«Что такое, почему опаздывает? Не похоже на Раису». Она хорошо знала скупое время солдатских увольнительных и умела ценить и считать каждую минуту.

Но вот и она. В теплом пальто и пуховой белой шапочке, маленькая, изящная — настоящая снегурочка, бежит, бежит вперед. Сапегин раставляет руки и, поймав девушку, притягивает ее к себе. Она зарывается лицом в цигейковый воротник его кожаного полушубка. Алексей чувствует маленькое холодное пятно.

— Замерз? — прошептал он, склоняясь к ее уху.

— Кто? — не отрывая головы, вопросом на вопрос ответила Раиса.

— Носишко!

— Ах, носишко! Замерз, — согласилась Раиса. — Он у меня всегда мерзнет. Но тут у тебя жарко. Согреется.

— Не может не согреться. Мы его сейчас возьмем в работу. — Приподняв голову Раисы, Алексей наклонился к девушке и поцеловал ее.

— Теперь как?

— Уже горячий! — рассмеялась девушка. — А твой как? Тоже, наверное, замерз. Ты долго ожидал?

Алексей посерьезнел. Да, ожидал немало. Но дело не в этом. Пограничнику к холоду не привыкать. Прежде Алексею все представлялось простым и ясным. Но сейчас выглядело по иному.

Досадуя на свою несообразительность, Алексей стоял, покусывая губы.

Раису встревожил его необычный вид.

— Да что с тобой? — с удивлением спросила она. — О чем думаешь? Смотри, даже морщинки на лбу появились.

Девушка сняла маленькую пуховую варежку, провела пальцем по неглубоким складкам, словно надеясь их разгладить.

Алексей улыбнулся, взял ее руку и прижал к своей груди.

— Чтобы было теплее. А теперь слушай. Мой год демобилизовывают, но мне предложили остаться на сверхсрочную. Ответа я еще не дал, так как он зависит от тебя.

Раиса внимательно посмотрела на Алексея:

— Каким образом?

— Ну, понимаешь, люблю я тебя… и потом пора решать, будем ли мы вместе, или…

Раиса погрозила пальцем Алексею:

— Хитрый! — лукаво улыбнулась она. — Почему же ты так неопределенно говоришь? Из твоих слов получается, что будто я одна должна решать. Но ты сам-то как хочешь?

— Зачем спрашивать? — укоризненно промолвил Алексей. — Разве ты не знаешь? Конечно, я хочу вместе.

И без того раскрасневшееся лицо девушки покрылось еще большим румянцем. Закрыв глаза, она прильнула щекой к щеке Алексея, обжигая его своим дыханием, прошептала в самое ухо:

— И я тоже… Только вместе… Меня тоже не надо спрашивать…

Затем, слегка отклонив голову, пристально посмотрела на Алексея и поцеловала его.

Кабаньей тропой

Молодые подыскали себе небольшую, но уютную квартирку, наметили, как ее обставить, что покупать в первую очередь. Словом, можно было уже и свадьбу сыграть.

Но в это время на участке границы заставы произошло событие, которое отодвинуло торжество. Возвращаясь утром из наряда, группа пограничников обнаружила на степном участке кабаньи следы.

Об этом было немедленно доложено начальнику заставы майору Анохину, а он поручил разведать следы Сапегину и младшему сержанту Дюкало, которого после поимки воздушного пирата повысили в звании.

Кабаньи следы — факт сам по себе пустяковый. Зверь не считается с пограничными линиями и рыщет там, где ему заблагорассудится. Но, пользуясь этим, под ого следы нередко подделываются враги — диверсанты и шпионы.

На заставе и сейчас еще хранятся деревянные, искусно выточенные кабаньи ножки. Чтобы не быть разоблаченным, и усыпить бдительность пограничников, нарушитель подвязал задние ножки к коленям, передние взял в руки и таким образом переправился через служебную полосу.

Переход осуществлялся осторожно, все было детально рассчитано. «Кабаньи» ноги переставлялись так, чтобы получилось полное сходство с настоящим кабаньим следом. Видимо, нарушитель долго изучал манеру ходьбы кабана и провел не одну тренировку.

Но у пограничников существует твердое правило: любой подозрительный след расшифровывать до окончательного выяснения, кому он принадлежит. И хитроумному «кабану» не повезло. То, что на первый взгляд казалось следом зверя, при более тщательном расследовании заставило пограничников насторожиться. Как ни старался нарушитель подделаться под кабана, он все же допустил оплошность. В одном месте передняя левая нога оставила отпечаток слабее, чем правая; в другом — задняя правая слабее, чем левая.

Если кабан был ранен в ноги, то тогда он ими, конечно, ступал бы слабее. Но такие слабые отпечатки должны быть на всем пути его следования через служебную полосу.

Решили изучить все следы. Их старательно измеряли линейкой, рассматривали через увеличительное стекло и обнаружили, что ослабленные отпечатки были сделаны в некоторых местах не только передней левой и задней правой, но и передней правой ногой и задней левой.

Это дало возможность сделать точный и безошибочный вывод: следы принадлежат не зверю. Раздумывая над тем, как сделать очередной шаг, куда поставить свою ходулю, он балансировал на трех «ногах», и потому отпечатки от них были глубже, сильнее вдавливались в рыхлую землю. Так разоблачали «кабана», который благодаря бдительности пограничников потом был задержан.

Сапегин начал с установления времени, когда примерно был проложен след. Зимой это не так просто сделать. Снег, как известно, не подсыхает. Но все же союзниками пограничников становятся многие другие приметы. Если наступает оттепель — острые краешки отпечатков быстрее подтаивают, если подмораживает, можно узнать, насколько сильно затвердели стенки и донце отпечатка. В случае слабой поземки, важно обратить внимание на толщину снежного заноса следа. Словом, необходимо вдумчиво анализировать увиденное, сопоставлять факты и делать выводы.

В этот день утро было морозным и ветренным. Поэтому над застывшей коркой снега беспрерывно стелился тонкий светлый дымок. На перекатах он сгущался и тогда отчетливо виднелись молочно-белые завихрения мельчайших снежных крупиц. Создавалось впечатление, будто ветер теребит по косогору седые кормы гигантского чудовища.

В тех местах, где пролегали кабаньи следы, занос был слабым. Между тем отпечатки оказались закрытыми почти полностью. Лишь легкие неровные впадинки напоминали о них.

Сапегин заметил это. Вчера перед вечером следов на границе не было. Если они появились утром, поземка еще не смогла их замести. Значит, кто-то прошел через границу ночью.

Но кто? Именно это и требовалось установить.

Нагнувшись над одной из лунок, старшина осторожно, словно археолог, проводящий раскопки памятников старины, расчистил ее. Он орудовал ножом, руками, даже несколько раз принимался выдувать снег из глубокого отпечатка раздвоенного копыта.

Осмотрев и промерив одну лунку, он перешел к другой, третьей, терпеливо и спокойно выполняя тонкую, искусную работу так, чтобы нигде не разрушить след.

Однако результат оказался одинаковым. Различия в отпечатках Сапегин не обнаружил. Видимо, ночной наряд был прав. По степному раздолью погулял кабан.

И все же Алексей не успокоился. Зная кабаньи повадки, он никак не мог понять, почему зверь вышел из своего логова ночью. Обычно зимой кабаны кормятся днем, а в ночные часы отдыхают. Летом, наоборот, днем пережидают солнцепек, поднимаясь только с наступлением прохлады.

Странным казалось также, что зверь выбрался из своего постоянного логова на степной простор. Даже затравленный кабан предпочитает держаться леса, где он чувствует себя полным хозяином. Правда, летом нередко кабаны совершают набеги на поля в надежде полакомиться кукурузой. Зимой же, когда поля голы и пустынны, делать им здесь нечего. Впрочем, возможно, недостаток пищи в лесу выгнал зверя в поле.

Рассуждая таким образом, опровергая свои же доводы, Сапегин убедился в необходимости поисков более веских доказательств. Для этого требовалось продолжить обследование, пройти по всему пути, проложенному кабаном.

Шаг за шагом двигались Сапегин и Дюкало по заснеженной целине, ни на одну минуту не упуская из поля зрения, кабанью тропу. В одних местах она была видна ясно, слегка темнея на белом, искрящемся поле, в других становилась еле заметной.

Но вот следы ушли в небольшую котловину и исчезли. Здесь ночная метелица погуляла с особой силой. Пограничники проваливались в рассыпчатый, как сахарная пудра, снег чуть ли не до колен.

Сапегин задумался. Что делать? Разгребать снег, разыскивая под ним следы? Но на эту работу могло бы уйти несколько суток. Возвратиться на заставу — нельзя. Неопровержимые доказательства не найдены.

Выбравшись на противоположный склон, пограничники обогнули котловину, внимательно осматривая ничем не нарушенный снежный покров. Скоро они перетекли свои собственные следы. Знакомых лунок не было.

Негодуя на кабана, пограничники уже проделывали вокруг котловины, спускаясь по ее склону, пятый круг, как вдруг зачастили характерные впадинки.

Они! Наконец-то.

Расчистив лунку и уверившись, что не ошибся, Алексей облегченно вздохнул. Испытываемая им радость была не меньше радости заблудившегося в лесу путника, вышедшего на столбовую дорогу.

От котловинки, через заросшую кустарником опушку, тропа вела в лес. Войдя в заросли, Сапегин посматривал на ветки. В густой чаще трудно продраться, не оставив дополнительных следов, кроме отпечатков ног. Если идет человек, колючие, голые ветки могут вырвать из его одежды клок материи. Пусть даже нитку. Если пробирается зверь, то ветки не пощадят и его.

И Алексей не ошибся. Через несколько минут он заметил на сучке черное с буроватым отливом пятно. Это была жесткая щетина. Находка могла принадлежать только кабану.

Кабан продвигался неосторожно, следов соприкосновения его туши с кустарником было много. И около каждого Алексей останавливался, чтобы внимательно их разглядеть.

В одном месте кабан делал остановку. Об этом свидетельствовала кора, содранная со ствола, о который он терся.

Сапегин не сомневался: «нарушителем» был голодный кабан.

Однако на этом «кабанья история» не закончилась. Не успели Сапегин и Дюкало как следует отдохнуть, а очередной наряд доложил по телефону, что кабаньи следы обнаружены на другом участке границы, в нескольких километрах от первого. Командование снова послало старшину и младшего сержанта. И на этот раз, судя по размерам отпечатков, старшина убедился в том, что по границе гулял кабан.

Между тем кабан продолжал куралесить. Он появлялся то в лесу, то в степи. Иногда в течение суток его следы обнаруживали по два-три раза.

Личный состав заставы потерял покой. Сапегин и Дюкало не успевали расследовать, и на кабаньи тропы ходили и другие, наиболее опытные воины.

— Ваш знакомый скоро нас всех уморит, — сетовали пограничники, встречаясь с Сапегиным.

А не обращать внимания на следы нельзя: пять, десять, пятнадцать раз границу мог пересечь кабан, а в шестнадцатый… В шестнадцатый мог оказаться нарушитель.

Свадебный подарок

Усталый и злой возвратился из очередного розыска Алексей. Вконец измучил кабан!

Дело дошло до того, что Алексею и во сне мерещились кабаньи следы. Знакомые отпечатки так примелькались, так запечатлелись в памяти, что он различил бы их среди сотни других.

В коридоре Сапегин встретился со старшиной Цыпленковым. Цыпленков — потомственный охотник. Чуть ли не с десяти лет ходил то с отцом, то с дедом по болотам на уток, выслеживал медведей, участвовал в облавах на волков. А на заставе пришлось переквалифицироваться. Недавно командование поручило Цыпленкову хозяйственную часть.

Николай считал свое новое назначение иронией судьбы, хотя службу нес исправно. Уравновешенный, невозмутимый, он никогда не суетился, подобно некоторым снабженцам. Но летом в столовой не переводились свежие овощи, зимой — соления. Пища для солдат готовилась разнообразная и вкусная, одежда выдавалась добротная. За это Цыпленкова любили на заставе.

Правда, Сапегин иногда подшучивал над старшиной по-дружески. Приучил он Кубика лаять на Цыпленкова. Стоило Николаю встретиться с Алексеем и его четвероногим спутником, как старшина начинал приговаривать:

— Смотри, Кубик, Цыпленков идет! Помнишь, он вчера тебе в паек каши недодал.

Кубик немедля обрушивался на старшину громоподобным сердитым лаем: «Га-ав! Га-ав!»

Солдатская признательность была приятна Цыпленкову. Однако охотничьи страсти не унимались. Может быть, именно потому и завел он в небольшом пруду, неподалеку от заставы, зеркального карпа. Конечно, рыбалка — не то, а все же охота.

Встретясь с Сапегиным, Николай не удержался, чтобы не спросить о состоявшемся розыске, хотя и видел, что Алексей был явно не в духе.

— Что, опять все тот же кабан?

— Тот самый, — с досадой махнул рукой Сапегин и, не задерживаясь, направился к себе.

Мысль о поимке кабана давно застряла в голове Николая и сидела крепко, словно гвоздь в суковатом дереве. Неизвестно, к какому решению пришел бы он в конце концов, если бы в кладовой случайно не обратил внимания на мешок с кукурузой. «Это то, что нужно», — мелькнуло в голове Николая.

Отсыпав в газету с килограмм кукурузы, Цыпленков заглянул на кухню и подозвал к себе повара:

— Мне надо сварить немного кукурузы. Только не сильно разваривай.

— Не рановато ли на рыбку задумали, товарищ старшина? Зима ведь.

— Ничего, у меня рыбка особая, — пошутил Николай. — И зимой клюет!

Захлопнув дверь, Цыпленков направился к сержанту Шакиру Хисамутдинову и о чем-то долго с ним советовался. Сержант кивал головой, только изредка вставляя слово, другое.

— Значит, перед вечером? — закончил Цыпленков.

— Есть! Будем готовы! — живо щелкнул каблуками сапог Хисамутдинов.

— И никому ни слова, — предупредил старшина.

— Есть никому! — охотно согласился сержант.

Однако, когда Цыпленков уже шагал по коридору, Хисамутдинов нагнал его и обратился с вопросом:

— Ты сказал — двое должны знать. А товарищ майор Анохин?

— Об этом не волнуйся, — успокоил его старшина. — Майор уже знает и разрешил.

В безоблачном небе догорал ранний зимний закат, когда Цыпленков и Хисамутдинов вышли на охоту. Вершины деревьев, слегка укрытые инеем, мягко освещались неяркими солнечными лучами.

Хисамутдинов поправил воротник, поплотнее закрывая шею.

— Сильный мороз будет.

Цыпленков не возразил. Отсутствие облаков и ветра, действительно, предвещало морозную ночь.

Цыпленков прибавил шагу, Хисамутдинов тоже. Прихваченный усиливающимся морозцем, снежок слегка похрустывал под ногами. Пройдя километра четыре, старшина и сержант вышли к заснеженной лощине, поросшей кустарником. Спустившись немного по склону, выбрали свободную от зарослей полянку и остановились.

— Здесь? — спросил Хисамутдинов.

— Думаю, тут лучше всего будет, — ответил Цыпленков.

Выломав густую, разлапистую ветку, старшина пошел к центру полянки. Хисамутдинов видел, как он развязал мешочек, перевернул и высыпал все содержимое на снег. Затем Цыпленков, отступая назад, старательно замел веткой свои следы.

— Теперь можно и на заставу, — усмехнулся он, поравнявшись с сержантом. — Как раз к ужину поспеем.

— Значит, надо шире шаг, — пошутил Хисамутдинов.

— Пожалуй.

На следующий день с самого утра старшина и сержант, как ни в чем не бывало, выполняли свои обычные обязанности.

С границы, с того участка, который накануне посетили Цыпленков и Хисамутдинов, сообщили, что там вновь обнаружены следы кабана.

Начальник заставы послал туда старшину Цыпленкова. Возвратившись часа через два, удовлетворенный и радостный, встретив во дворе Хисамутдинова, он сказал:.

— Клюкнуло, сожрал кукурузу. Теперь готовься!

— Мы всегда готов, — обнажив ровные, крепкие, словно выточенные из слоновой кости зубы, заверил Шакир, — автомат блестит, патрон есть, все есть! Когда выходить приказываешь?

Цыпленков посмотрел на небо, подумал:

— Да так, через часок надо бы.

Еще засветло оба были далеко от заставы. Уже вблизи полянки заметили оставленные ночным посетителем следы. Они были не глубоки, но четки.

— Ближе не подходи, — предупредил Цыпленков. — Будем двигаться параллельно. У кабана, знаешь, какое обоняние: почувствует запах человека, только его и видели.

Дойдя до полянки, Цыпленков вновь остановил Хисамутдинова.

— Видишь? — показал он вперед.

В центре полянки, где вчера вечером была рассыпана кукуруза, виднелся взломанный, вытоптанный острыми копытцами снег. Кое-где снег был взрыт.

— Носом ковырял, — заключил Хисамутдинов. — Думал, кукуруза под снегом растет. И напрасно. Ничего не нашел.

Цыпленков усмехнулся.

— Губа не дура, — сказал он. — Понравилось. Должен и сегодня придти полакомиться. — После минутного молчания добавил: — Ну, нам пора. Заляжем вон там, — указал он влево. — Если кабан придет старой дорогой, ветер будет дуть от него на нас.

Старшина наломал сучьев, уложил их неширокой дорожкой и лег на эту своеобразную подстилку. Тоже самое сделал и Хисамутдинов. Посовещавшись, пограничники поделили радиус осмотра и обстрела. Хисамутдинову досталась левая сторона полянки, Цыпленкову— правая.

С наступлением темноты мороз, как и накануне, крепчал. Иссиня-темное, неприветливое небо усыпали дрожащие, словно отражавшиеся в воде, звезды. Неторопливо выплыла луна. Как и вчера, ее окружал лучистый венчик тусклого сияния.

Прикинув все это в уме, Цыпленков с неприязнью подумал:

«Заморозит, чертов кабан. Холодище вон какой. Долго, пожалуй, не улежишь».

Трудно сказать, сколько прошло времени в напряженном ожидании. Не спасали ни меховой полушубок, ни валенки.

«Да придет ли он, наконец?» — с досадой подумал Цыпленков. Николай чувствовал, что если зверь сейчас не появится — он не выдержит.

С той стороны, откуда и ожидали кабана, вдруг раздалось недовольное пофыркивание. Звуки слышались довольно ясно, но не приближались. Цыпленков догадался, что зверь чем-то обеспокоен.

В томительном ожидании прошли минута-другая. Пофыркивание прекратилось. Но вот еле приметно дрогнул один кустик, потом еще раз сильнее. Однако кабан не торопился, опять недовольно фыркнул.

Между тем осторожный зверь все-таки обманулся. Не поддавшись первым тревожным сигналам, которые уловило его обоняние, он успокоился и решительно вышел из кустарников на полянку, туда, где в прошлый раз лежала разваренная кукуруза. Сначала показалась неуклюжая вытянутая голова, потом, похожая на толстое полено, туша. Цыпленков моментально оценил достоинства появившегося экземпляра. Это была самка — средней величины, пуда на два с половиной-три.

Кабан находился в секторе обстрела, который достался старшине. Медлить больше нельзя. Николай нажал спусковой крючок. Эхо подхватило звук выстрела и разнесло его далеко вокруг.

Зверь осел на задние ноги. Хисамутдинов не выдержал и бросился было к нему.

— Куда? Назад! — закричал Цыпленков.

Кабан мог быть ранен, а Николай хорошо знал, как опасен и вероломен раненый кабан.

Раздувая ноздри и громко сопя, кабан задвигал челюстями, подтачивая клыки. Издав короткий рев, он неожиданно поднялся и стремительно ринулся в заросли.

— Промазал, растяпа! — вслух обругал себя Николай. — И как это я мог промахнуться?

Подошел Хисамутдинов.

— Зачем ругаешься, старшина? — невозмутимо спросил он. — Нет, старшина, не промазал, — спокойно продолжал Шакир. — Плохо смотрел. Кровь не видел.

Цыпленков глянул под ноги. На снегу, действительно, были видны пятна крови.

— Пойдем по следу. Теперь далеко не уйдет, — улыбнулся Хисамутдинов.

Пройдя с полкилометра, Цыпленков заметил, что пятна увеличились, сливаясь в сплошную цепочку.

— Сдает, — обрадовался старшина.

В самом деле, метров через двести пограничники увидели темную тушу. Услышав их шаги, зверь сердито хрюкнул, но подняться уже не мог.

Цыпленков с одного выстрела добил кабана. Тот ткнулся носом в подтаявший вокруг снег и затих.

Обратный путь к заставе был тяжелым. Тушу кабана несли поочередно, часто сменяя друг друга. Снег не выдерживал удвоенного груза, проваливался. Увязая в нем, пограничники продвигались очень медленно.

Измученные, но довольные, Цыпленков и Хисамутдинов добрались, наконец, до заставы.

Оставив тушу на дворе, Цыпленков сходил на кухню, принес топор и острый нож. Быстро и ловко освежевав тушу и отделив голову, он разрубил ее пополам, рассадив вдоль хребта.

— Ба-альшой, — прищурив и без того узкие глазки, словно оценивая добычу, проговорил Хисамутдинов.

— Это что! В Уссурийском крае — вот там действительно кабаны. Там секачи до двух с половиной центнеров весом бывают.

Хисамутдинов, удивляясь, покрутил головой, щелкнул языком.

— Бери одну половину и таши на кухню. — предложил Цыпленков. — Повар отмочит в уксусе, да нажарит ребятам. Будет такое мясо — за уши не оттянешь.

Хисамутдинов, не любивший свиного мяса, не выразил, однако, особого восторга. Молча взвалив половину туши на плечо, снес ее на кухню.

— А эту куда? — ткнул он пальцем во вторую половину.

— Эта по особому назначению используется, — лукаво усмехнулся старшина.

Хисамутдияов с большим белым свертком на руках и Цыпленков следом за ним, ввалились в комнату к Сапегину.

— С подарком к тебе. Принимай, — сказал Цыпленков и, не давая Сапегину опомниться, слегка подтолкнул Хисамутдинова, — вручай, сержант!

Хисамутдинов не заставил себя ждать и переложил свою нелегкую ношу на руки Сапегину. Не ожидавший такой тяжести Алексей чуть не упустил сверток.

— Ого! Что это?

Хисамутдинов с Цыпленковым заговорщицки переглянулись, но молчали. Алексей положил сверток на стол, отвернул край простыни.

— Мя-ясо? — еще больше удивился он. — Зачем?

— Однако и не догадливый ты, — с укоризной произнес Цыпленков. — Было же сказано — подарок. Гостей на свадьбе потчевать будешь. Говорят, с хренком под водочку здорово идет. Кабан это.

Сапегин нагнулся к туше, понюхал. Терпкий запах кабаньего мяса было трудно перепутать с каким-нибудь другим.

— В самом деле кабан, — убедился он. И вдруг его озарила догадка.

— Неужели тот?

— Он самый, — подтвердил Цыпленков.

— Ну, это действительно свадебный подарок. Спасибо! — густым грудным голосом сказал Сапегин.

— Носи на здоровье! — рассмеялись друзья.

Лицо врага

Отшумела песнями, отзвенела искристым хрусталем свадьба. После отпуска Сапегин приступил к службе.

Но служба теперь приобрела особый, более глубокий смысл. Широкое, всеобъемлющее понятие— Родина слилось с конкретными и дорогими образами: жена, друзья. В часы вахты на переднем рубеже Отчизны, в дрожащем мареве воображения ему виделись степные просторы Украины, Москва, Урал, заснеженная тундра. И вот на фоне всего этого, безмерно родного и близкого, видит он: Раиса идет по классу, низко и часто склоняется к ученикам, что-то объясняя им, вот она дома готовится к урокам, ждет его, выйдя на крыльцо…

И поэтому теперь охранять Родину он будет лучше прежнего, чтобы ни одна тень не набежала на залитые солнцем поля, моря и дубравы, чтобы малейшая тревога не оставила горестных морщинок на ее светлом челе.

А охранять Отчизну, свой дом, семью, своих друзей есть от кого. Кое-кому в мире не нравится ее величавая, прекрасная поступь. Из-за кордона частенько сверкают злобные, завистливые глаза. Поэтому-то застава всегда живет размеренной, но напряженной жизнью. Никто не может сказать, что произойдет на границе через час, что произойдет завтра. Надо всегда, в любую минуту, быть готовым к неожиданностям.

В очередной наряд Сапегин уходил вместе с младшим сержантом Иваном Дюкало. Командование нередко посылало их вместе. Зная о большом пристрастии младшего сержанта к пограничной службе, начальник заставы рассуждал так: «Сапегин опытный следопыт. Пусть Дюкало у него хорошенько поучится».

Сегодняшняя задача — обычная: залечь в слиянии двух балок, тянущихся глубоко в наш тыл. Старшим наряда назначили Сапегина.

Не один день и не одну ночь довелось провести Алексею на этом стыке. Но ни разу еще нарушители не воспользовались балками. То ли их отпугивала мысль, что в этом очень уж удобном для перехода границы месте должен быть сильный заслон, то ли еще по какой причине, только они настойчиво избегали его.

— Вроде как на отдых идем, — хмуро заметил Сапегин своему напарнику, когда задача стала известна. — Не мешало б подушку с собой прихватить. Выспались бы.

Не любил старшина спокойного и плавного течения жизни, когда даже нервам всколыхнуться не от чего.

— Надо же кому-нибудь и здесь быть, — рассудительно ответил Дюкало.

Сапегин добродушно усмехнулся.

— Ладно, ладно. Посмотрим, что ты запоешь еще.

Не сойдясь во мнениях, оба замолчали. И как раз вовремя. Начиналась зона, на которой разговаривать не рекомендуется. Это почувствовал даже Кубик. Шаловливое настроение его пропало. Он вдруг замедлил бег, будто поняв, что начинается служба.

Условного места достигли быстро. Залегли. Сапегин предусмотрительно застегнул воротник, надел рукавицы. Не хотел упускать тепла. Хотя уже давно звенел капелями март и солнце днем сильно пригревало, ночью мог прихватить крепкий морозец, пробрать до самых костей.

Перед утром и в самом деле похолодало. Шевеля пальцами ног, Алексей пытался согреть их. Кубик тоже предпринимал защитные меры против мороза, поднимая поочередно лапы с начинающего затвердевать снежного наста.

Алексей погладил овчарку по скользкой короткой шерсти, беззвучно пошевелил губами:

— Ничего, Кубик, дело к рассвету идет.

Овчарка оглянулась на Сапегина, благодарно лизнула ему подбородок и застыла в прежней напряженной позе.

На той стороне границы, в ближайшем селе, вспыхнул огонек, другой. Сапегин хорошо знал крестьянскую жизнь. Так рано вставали женщины. Им надо успеть убрать скотину, вовремя приготовить для семьи завтрак.

В это время Кубик приподнялся. Раздался еле слышный щелчок прицельной планки: подал сигнал «внимание!» Иван Дюкало.

Сапегин встрепенулся, глянул по направлению, куда тянул Кубик.

То, что представилось его взору, заставило Алексея схватиться за автомат. По дну балки, по белому снежному полотну двигались два человека: один небольшого роста, почти ребенок, другой — буквально верзила. Они направлялись в сторону пограничного наряда.

Ответил щелчком: «Вижу, слежу!» Дюкало ползком подобрался к Алексею и спросил, как действовать дальше. Оценив обстановку, старшина решил, что нарушителей надо ожидать на месте. Передвижение по открытой местности могло выдать пограничников.

Нарушители торопились. Наступление рассвета пугало их. Однако, Малыш не поспевал за своим громадным спутником и отставал. Верзила останавливался, ждал, нетерпеливо жестикулировал.

Когда нарушители поравнялись с единственным на всю балку кустом, за которым укрылся наряд, перед ними неожиданно выросли фигуры пограничников. Спущенный с поводка Кубик набросился на Малыша и подмял его под себя. Верзила бросился бежать.

— Стой! Стой! Стрелять буду! — закричал Сапегин и, отдав Дюкало приказание охранять Малыша, пустился за Верзилой. Ловко протянутая Малышом нога — и Алексей растянулся на снегу.

Одновременно земля вздыбилась черным смерчем. Верзила бросил гранату. Полыхнул багровый огонь, просвистели осколки, и все смолкло.

Оглушенный Сапегин с трудом приподнял голову, пошевелил руками, ногами, стараясь установить, есть ли ранение. Боли нигде не чувствовалось. Только во рту — солоноватый привкус земли.

«Что же с Кубиком, где Иван?» Алексей оглянулся. От резкого движения в голове зашумело, поплыло перед глазами. Однако и ничтожной доли секунды было для него достаточно, чтобы увидеть, что Кубик по-прежнему держал Малыша, насев на него сверху, а младший сержант лежал рядом.

Действуя локтями, подтянулся к Дюкало, потряс его за плечо.

— Ваня! Ваня! Очнись. Ваня!

Дюкало застонал и открыл глаза.

— Жив! Не ранен? — обрадовался Сапегин.

— Как будто нет. Только голова тяжелая.

— Ну, ничего. Это пройдет. Мы еще с тобой повоюем, да…

Он не успел договорить. Вверху тонко, по-осиному, прожужжала пуля. Вдогонку за первой пролетела вторая.

Алексей рванул вперед автомат, потянулся к спусковому крючку. Но всегда послушные пальцы не повиновались. Сапегин скрипнул зубами, беспомощно глянул на ладони, словно спрашивая: что же это с вами? Столько лет служили верой и правдой, а тут?..

Между тем враг, оглядываясь, отходил по оврагу.

«Уйдет, гадина, — подумал старшина. — Что же делать, что делать?»

Сапегин попытался встать, но не удержался на ногах и упал.

Закусив до крови нижнюю губу, напряг последние силы и поднялся. Как в качку на борту парохода, пошире расставил ноги, чтобы крепче держаться. Но разве угонишься за нарушителем?

— Кубик, родной, выручай!

Умная собака подняла голову, еще не понимая чего хочет хозяин.

— Фас! Возьми его! — срывающимся голосом скомандовал Сапегин, указывая на удаляющегося нарушителя.

Нелегко овчарке расстаться с уже пойманной и поверженной добычей. Но приказ есть приказ. Он неумолим. Кубик глухо рыкнул и, оставив Малыша, рванулся вслед за Верзилой.

— Ваня, за Малышом посмотреть надо, пока я с тем, с Верзилой…

Дюкало с трудом повернулся на звук голоса.

— Попробую, — прохрипел он.

Вытянув одну, затем другую руку, он оперся на них и начал вставать. Вот уже ладони оторвались от земли, оставалось разогнуть спину.

Губы Алексея дрогнули в скованной улыбке.

— Молодец! Следи за Малышом. Не давай ему подниматься, а я туда… — кивнул он в сторону, откуда уже доносился грозный собачий рык. Он видел, как Кубик, нагнав нарушителя, схватил его за борт пиджака.

В это время Верзила сделал быстрый полуоборот влево. Приподнятый рывком на воздух, Кубик описал дугу и, продолжая сжимать в челюстях клок ватного пиджака, отлетел в сторону.

Освободившись от овчарки. Верзила, пригинаясь, метнулся вниз по балке. Его расчет был прост. Укрывшись за земляным обрывистым валом можно было бы держать оборону.

Кубик, поняв, что его одурачили, рассвирепел. Вскочив на ноги, он в несколько прыжков нагнал убегавшего и рухнул на его спину. Тот, как подкошенный, повалился лицом вниз.

В бешенстве разрывая одежду, овчарка мгновенно добралась к шее лежавшего. Перепуганный нарушитель взвыл.

— Быстрее, спасите! — скорее визжал, чем кричал он. — Быстре-е-е! — Ив этом… э-е-е! слышался истошный. животный страх.

Кубик выпрямился и стал ожидать Сапегина.

— Не вопите, лежите смирно! — приказал подошедший Сапегин.

— Уберите свою собаку, — взмолился нарушитель.

— Лежите! — повторил Сапегин. — А сам подумал: «Как там теперь Иван? Что с ним?»

Алексей намерился уже было, конвоируя Верзилу, идти к младшему сержанту, как вдруг заметил, что навстречу движутся две фигуры. Они шли медленно, еле-еле переступая ногами. Малыш брел с поднятыми руками и с опущенной вниз головой.

В нескольких шагах от Сапегина Дюкало приказал нарушителю остановиться.

— Как самочувствие? — участливо спросил Алексей.

— Ничего, хорошее, — отозвался Иван. Вот ей плоховато, — указал он на Малыша.

— Причем тут «ей», о ком ты говоришь?

— Я сначала тоже думал — хлопец, а оказалось — жинка. Только в штанах, — усмехнулся Дюкало.

Заинтересованный Сапегин пристально посмотрел на Малыша. Перед ним действительно стояла небольшого роста, совсем еще молодая женщина с бледным лицом и горящими, как у затравленного волка, глазами. Эти глаза, казалось, были готовы испепелить пограничников. В них Сапегин увидел и неприкрытую ненависть, и бессильную ярость пойманного с поличным преступника.

Оттащив упиравшегося Кубика, Сапегин поднял второго нарушителя. Искаженное гримасой безграничной злобы, его лицо было страшно. Далеко выдвинутая вперед нижняя челюсть, нависшие на маленькие глаза мешки отечных, тяжелых век придавали ему поразительное сходство со старым кабаном.

«Не хватает только клыков, — отметил про себя Алексей. — А если бы были, мог захрюкать».

Пока нарушителей обыскивали и связывали им за спиной руки, с заставы подошла вызванная по тревоге группа пограничников.

Было уже совсем светло. Щедрое весеннее солнце зажгло краешек горизонта, и вспыхнувшее там пламя разрасталось с каждой минутой. Вот уже первые лучи скользнули по западному склону балки, опускаясь все ниже и ниже.

Высоко в небе раздались нежные курлыкающие звуки, будто заиграла камышовая пастушья свирель. В безоблачном просторе, соблюдая строжайший строй, летела журавлиная стая. Вслед за весной она торопилась в родные края.

Сапегин взглянул на часы. Уже наступила пора возвращаться на заставу. Задание было выполнено.

Сделав обыск местности, Сапегин распорядился:

— Пошли!

Малыш и Верзила нехотя поплелись в ту сторону, куда еще несколько часов назад рвались с такой настойчивостью и нетерпением.

След на служебной полосе

Еще издалека, откуда ни посмотри, видна деревянная наблюдательная вышка. Она словно парит над селом, над садами, над пирамидальными стройными тополями. Чуть ниже, в стороне, на тонком флагштоке реет красное полотнище со звездой, серпом и молотом. Здесь находится застава. Около нее — скверик, вход в который открывают два красных полосатых столба с серебряными тиснениями герба Советского Союза. Точно такие же тиснения прикреплены к пограничным столбам там, дальше, на рубеже нашей Родины.

На заставе часто бывают гости. Вчера приходили школьники, приглашали пограничников на выпускной вечер, сегодня наведался бригадир тракторной бригады и предложил помочь перепахать служебную полосу.

— С полевыми работами, в основном, управились, — _ сказал он. — Техника освободилась. Можем трактор выделить.

Но так открыто приходят только друзья. У врагов иные пути. Они предпочитают проходить в самых укромных местах, по малозаметным тропам.

Этот, коренастый и угловатый, не был исключением. В три часа дня он, скрываясь за кустарниками, прокрался к служебной полосе и в том месте, где она подходила к лесу, пересек ее. Вскоре плотная фигура неизвестного скрылась в глухой чащобе.

В это время дозором вдоль служебной полосы шли ничего не подозревавшие о происшедшем на их участке Алексей Сапегин и новичок рядовой Клюкин. Старшина по привычке внимательно осматривал вспаханную землю, исследуя ее сантиметр за сантиметром. Ровные черные бороздки, оставленные зубьями борон, беспрерывными линиями тянулись вдоль полосы, сливаясь вдали в одну темную массу. И вот неподалеку от леса Сапегин заметил, что в одной из бороздок тень несколько гуще, чем в других. Правда, острые гребешки земли не были нарушены. Алексей подумал, что зубья бороны тут посильнее углубились в почву. Но пройдя несколько шагов, забеспокоился. «Почему зубья углубились только там?»

Возвратившись, Сапегин произвел проверку. Он знал, что если не сделает этого, — не будет спокойным.

Подойдя к загадочной бороздке, он тщательно изучил углубление. Прежде всего бросились в глаза ровные, словно чем-то выравненные склоны. Внизу они сбегались под острым углом и были тоже примяты. Так, играя в песочке, детишки делают ямки, приглаживая их крутые стенки.

Было ясно, что металлический зуб бороны подобного следа оставить не мог. Но кому или чему в таком случае принадлежал этот отпечаток?

Рассматривая оба склона и сравнивая их, Сапегин обнаружил, что они не одинаковы. Если первый подымался вверх по прямой, то левый был несколько вдавлен внутрь.

Алексей перевел взгляд на другой конец отпечатка. Да, конечно, ошибки быть не могло: часть следа была словно отрезана слегка вогнутой плоскостью. Отпечаток принадлежал чьей-то подошве. Человек, прошедший здесь, ставил ступни ребром, вдоль полосок, оставленных зубьями бороны. Только поэтому гребни бороздок оказались ненарушенными.

Перейдя служебную полосу и заделав свои следы, Сапегин и Клюкин стали искать продолжение следов неизвестного. Там, где становится человеческая нога, трава должна быть примята и иметь более темный цвет.

Отпечатки, найденные старшиной, на первый взгляд говорили о том, что неизвестный двигался от границы. Но любой пограничник знает, что нарушители нередко прибивают каблуки к носкам, чтобы создать впечатление, будто они идут в другую сторону. Поэтому Алексей не спешил с выводами.

Достав из-за голенища линейку, Сапегин занялся измерениями. Сначала он приложил ее к отпечатку подошвы. Оказалось 30 сантиметров. Прикинув в уме, Сапегин вычислил: «Рост неизвестного средний или чуть выше среднего». После этого измерил длину шага. Получилось 70 сантиметров.

«Спешил на нашу землю, стервец, — зло подумал старшина. — Если бы шел обычно, широких шагов не делал бы».

Продолжая измерять отпечатки, Алексей установил и другие данные о человеке, нарушившем служебную полосу. Ему стало ясно, например, что враг — левша. Об этом говорило то, что шаг левой ноги был чуть больше, чем шаг правой.

Знать, какой рукой работает противник — очень важно. На исход борьбы нередко влияют, казалось бы, и незначительные приметы.

По стоптанной гладкой подошве Сапегин определил, что средний шуруп на правом каблуке сильно стерся, так как от шляпки отпала половинка.

Сравнивая отпечатки своих сапог и сапог неизвестного, Алексей сделал заключение, что хотя Левша имеет средний рост, однако скроен плотно и весит значительно больше, чем сам Сапегин, имеющий тоже средний рост. След, оставленный им, был глубже, несмотря на то, что за два с половиной — три часа, после того, как Левша пересек границу, трава, примятая им, слегка расправилась.

Выяснив все это, Алексей решил идти по следу. Клюкину он приказал двигаться впереди, несколько правее, и внимательно смотреть по сторонам. Незваный «гость» мог совершить внезапное нападение. Кубика старшина вел на поводке.

Они пересекли поле, опушку и углубились в лес.

Левша держал путь на северо-восток, уходя подальше от границы. Он шел по прямой, нигде не сворачивая Даже густые заросли орешника не остановили его: Левша продрался сквозь них, следуя взятым курсом.

— По компасу, наверное, идет, — подумал Сапегин. — Куда, интересно?

Он мысленно представил карту района, пересек ее на северо-восток. Там, за лесным массивом, — большое село и станция.

Алексей чуть не свистнул. Вот, оказывается, куда торопился Левша — к железной дороге!

— Нет, — думал Сапегин, — надо опередить Левшу, захватить его раньше, чем он доберется до станции.

Сапегин подозвал Клюкина:

— До наших телефонных гнезд отсюда далековато, поэтому ты должен срочно возвратиться на заставу поставить в известность начальника. Он позвонит в село а преследование я буду вести один. Но имей в виду от того, как быстро ты справишься с заданием, зависит все. Левша идет, опережая нас примерно на два — два с половиною часа. Продолжая идти таким шагом, он будет на станции в восемь, в половине девятого вечер Ты должен быть на заставе раньше минимум на полтора часа.

— Понятно, товарищ старшина, — отчеканил Клюкин. Первое самостоятельное поручение ему понравилось. Оно, хотя и не было связано с преследованием врага, однако имело большое значение. — Доберусь быстро. Только вот… — Клюкин замялся.

— Что «вот»? — спросил Сапегин.

— Не опасно вам одному? Левша, вы сами сказали, детина плотный, конечно, вооружен…

Сапегин серьезно, даже строго взглянул на Клюкина.

— Иного выхода у нас нет, — сказал он. — А я не один. С Кубиком нас двое. Отправляйся.

— Есть! — козырнул Клюкин, повернулся и скоро скрылся за деревьями.

Преследуя врага, Алексей все дальше и дальше углублялся в лес. Временами, особенно в сосняке на песке, он видел отчетливые знакомые следы с оттиском надломленного шурупа; на колючей ветке гледичи заметил серую шерстяную нитку, вырванную, судя по высоте, на какой она висела, из пиджака. Нитка была грубая, толстая, с желтоватым отливом. Алексей из этого сделал вывод: «Левша нарочито оделся попроще, чтобы не привлекать внимания».

Он завернул в бумажку и спрятал в карман гимнастерки первое найденное вещественное доказательство.

Около восьми часов вечера Сапегин добрался, наконец, до лесной опушки. Впереди, между деревьями, там и сям виднелись полыхавшие голубизной просветы.

Алексей придержал Кубика. За опушкой, километрах в двух, начиналось село. Левша мог и не пойти в него, замаскировавшись где-то здесь. В таком случае было нежелательно обнаружить себя и попасть под выстрелы Левши.

Однако Кубик настойчиво тянул вперед.

Подошли к опушке. Из-за густых зарослей лозы вдали слегка вырисовывались красные, белые и серые треугольники сельских крыш. Заходящее солнце бросало на них последние светлые блики. До заката оставалось не более часа.

След повел в заросли. В них Алексей натолкнулся на любопытные вещи. В тени развесистого куста валялся клочок белой, с масляными пятнами бумаги, поодаль— обожженная спичка и окурок сигареты.

Здесь, за много километров от границы. Левша, видимо, уже чувствовал себя спокойно и сделал привал: он закусывал, курил. Сапегин поднял бумажку и поднес к носу. От нее исходил слабый запах копченой колбасы.

Больше всего заинтересовал Алексея окурок. Старшина долго вертел его в руках. Окурок являлся не только вещественным доказательством, но и служил «языком». Маленький окурок «выболтал» пограничнику важное сведение.

Левша курил без мундштука и намочил слюной конец сигареты. Она еще и до сих пор была влажная. Следовательно, нарушитель покинул место привала не более тридцати-сорока минут тому назад.

Сапегин ободрился: тридцать-сорок минут в незнакомом селе — выигрыш не очень большой. Теперь нельзя допускать ни малейшего промедления. Погоня вступила в самую решающую, в самую острую фазу. Надо врага лишить всех преимуществ и во что бы то ни стало помешать ему уехать из села по железной дороге.

Скоро кустарник кончился. Левша опять, видно, останавливался. Перед ним было село, в которое вела пыльная степная дорога. Прежде чем выйти на нее, Левша отсюда, пользуясь укрытием, проводил рекогносцировку местности.

Выбежав на дорогу, Кубик заметался в разные стороны. Но вот нужный запах уловлен, и овчарка уверенно повела своего хозяина в село.

Когда вышли на улицу, день клонился к исходу. Вечер полуразличимой мглой курился над садами. Зеленые кроны деревьев все гуще и гуще покрывались мягким синеватым налетом.

Около первых домов Кубик вторично потерял след. Он носился по улице, то пересекая ее, то вновь возвращаясь назад, не смея взглянуть на хозяина. Виляние хвоста как бы говорило, что овчарка понимает свою вину, но ничего не может сделать: слишком уж много людей прошло по улице.

— Ищи, ищи. Кубик! Скорее ищи, — нетерпеливо подбадривал его Сапегин.

Ему, Кубику, заслуженному псу, который даже через восемь часов, даже после дождя мог брать след, потеря его была непростительна. Но вот, перестав метаться, Кубик помчался вдоль улицы.

Следя за овчаркой, Сапегин заметил двигавшихся навстречу ему двух милиционеров и несколько человек в штатском, по всей вероятности, колхозников. Алексей понял, что Клюкин выполнил поручение. Теперь на помощь Сапегину вышли милиция и сельский актив. Но Сапегина удивило спокойствие приближающейся группы. Где же Левша?

«Разве ошибся Кубик?» Алексей уже подумывал, не остановить ли Кубика, но овчарка круто свернула вправо и нырнула в открытую калитку двора. «Вот почему милиция никого не встретила на своем пути. Левша свернул во двор. Может быть, именно потому и свернул, что увидел приближавшуюся группу людей».

Кубик обогнул хату, и тут Сапегин увидел Левшу.

Сапегин отстегнул поводок, бросил короткое «фас!»

Мгновенно оценив обстановку, Левша бросился за стог прошлогодней соломы. Обежав его, осторожно выглянул, вынул пистолет и нажал гашетку.

Раздался выстрел. Однако преступник просчитался. Пуля скользнула правее пограничника. Левша снова направил пистолет на Алексея. Но было уже поздно.

Кубик сделал последний прыжок и вцепился в спину нарушителя. От внезапного удара рука Левши дрогнула: вторая пуля скользнула в землю почти у самых его ног.

Рассвирепевший бандит изловчился и, повернувшись к стогу спиной, на которой повис в мертвой хватке Кубик, стал с силой вдавливать его в солому.

— Поднимите руки вверх и отойдите от стога. Вы делаете собаке больно.

Левша сделал несколько глотательных движений, прежде чем сумел вдохнуть воздух.

— Я… я сдаюсь, — прошипел он.

— Об этом уже можно не говорить, — холодно отрезал Сапегин. — Товарищи, обыщите его, — обратился он к пришедшим на помощь.

Пограничники возвратились на заставу поздней ночью. Сдав Левшу и отчитавшись перед начальством, Сапегин направился домой. Пустынны были улицы села, погруженного в глубокий сон. Около магазина, неся ночную вахту, по короткому маршруту взад — вперед прохаживался сторож. Узнав Сапегина, он приветливо поздоровался, спросил, как идут дела..

— Ничего, спасибо. Все нормально, — вяло ответил Алексей. Только теперь он ощутил усталость. Глаза слипались, ныли натруженные ноги.

«Вымотал, сволочь!» — выругался про себя старшина, вспоминая семнадцатикилометровый кросс.

Миновав сад и свернув в переулок, в котором находилась его квартира, Алексей увидел в окнах свет. «Не спит — все тетради проверяет» — подумал он и ускорил шаги. Вот уже через освещенное окно видна часть комнаты, уголок стола. Здесь обычно Раиса работает.

Но что такое? За столом никого нет. «Заснула, — решил Сапегин, — и забыла выключить свет».

Однако учительница не спала. Волнуясь за мужа, она вышла на крыльцо. Обвив руками перило и склонив голову на плечо, стояла и ждала, вглядываясь в душную темноту летней ночи. Она верила в Сапегина, в его смелость, знания и ловкость. Но закравшаяся тревога не покидала женщину. Ей казалось, что, может быть, сейчас он где-то там ведет бой, и она не заметила, как Сапегин подошел почти вплотную.

— Алексей! Ты! — прильнула к его груди. — Ты устал? Почему так долго?

— На границе время не считано, — улыбнулся Алексей.

Раиса отступила назад, положила руки на его плечи и проникновенно посмотрела в глаза.

— Ты береги себя, Алексей, — серьезно, но нежно проговорила она.

Алексей удивленно вскинул брови: Раиса никогда не напоминала о его опасной профессии.

— Что это тебе пришло в голову?

— Так… — она вновь прижалась к его груди, склонила голову. — Просто я хотела сказать, что скоро тебя дома будут ожидать двое…

К свяку в гости

Второй день Алексей почти не уходил с заставы. Отправив Раису в роддом, не хотел оставаться один в опустевшей квартире: ничем не нарушаемая тишина нагоняла тоску.

Сапегин уже несколько раз наведывался в роддом, но там предупредили, что слишком частые визиты мужей нежелательны. Что было делать? И Алексей в свободное от нарядов время, изыскивал всевозможные занятия: ходил на хоздвор, помогал ребятам рубить дрова. В библиотеке взял книжку, но смог одолеть всего несколько страниц — не читалось.

Захлопнув книжку, Сапегин вышел из комнаты политпросветработы, раздумывая, куда бы ему направиться.

Зазвонил телефон. Часовой одной из наблюдательных вышек вызывал начальника заставы. Подошел майор Анохин.

— Я слушаю, — негромко сказал он. — Что, что?.. Когда?.. Говоришь, один? А ты хорошо разобрался?

Сапегин не слышал, что отвечал часовой, но по изменившемуся выражению лица майора, по его тону понял — на границе нарушение.

По телефону опять что-то спросили.

— Нет, — ответил майор. — Оставайтесь на месте. Да, да! Туда мы сейчас вышлем специальный наряд.

Повесив трубку, начальник заставы повернулся к Сапегину:

— Понимаете, старшина, рядовой Матвеев сообщает, что, идя на пост, он заметил на служебной полосе след. Уверяет, что прошел один человек. След идет с границы. Значит, прорыв в наш тыл. Надо кого-то немедленно послать, разобраться, что там произошло?

— Пошлите меня, товарищ майор, — взмолился он, словно сомневаясь, что его просьба будет удовлетворена. — Я расследую.

— Но вы же совсем недавно из наряда, — возразил начальник заставы. — Не тяжеловато ли будет?

— Что вы! Времени для отдыха у меня впереди вполне достаточно, — настаивал на своем Алексей. — Разрешите выполнять?

— Хорошо, разрешаю, — подумав, согласился майор. — Как прояснится обстановка, прежде чем начать преследование, позвоните мне. Кого возьмете с собой?

— Если можно, Дюкало.

— В наряде, — ответил майор. — Берите Харченко.

— Слушаюсь! — отдавая честь, ответил Сапегин.

Не прошло и трех минут, как он и Харченко уже широко шагали туда, где солдат Матвеев обнаружил след.

Взглянув на отпечатки, оставленные нарушителем, Алексей пришел к тому же выводу, что и Матвеев: через границу на нашу территорию перешел один человек и совсем недавно: следы были свежие. Харченко согласился с ним.

Однако, после более тщательного изучения следов, Сапегин выяснил, что один из отпечатков слегка двоился, как будто нарушитель, уже поставив ногу, поправлял ее. Метра через полтора повторилась такая же картина. На отпечатке был явно сдвинут носок.

Через несколько шагов Алексей снова заметил смещение. Теперь двоился каблук. Многолетний опыт подсказал Сапегину, что за этим смещением таится хитрость. Нарушитель, танцующий на служебной полосе, — явление по меньшей мере странное.

Достав увеличительное стекло, Алексей осмотрел отпечатки каблука. Овальные следы лежали друг на друге. Алексей приложил линейку сначала к одному, потом к другому отпечатку. Что такое? По ширине каблуки не одинаковые. Разница — полтора миллиметра. Измерил длину — снова расхождение. Одна и та же нога нарушителя оставляла два разных отпечатка.

«Так вот оно что, — торжествующе выпрямился Сапегин. — Господ нарушителей было двое и шли они след в след. Однако, как ни старались — не вышло. Отпечатки получились сдвоенные».

Разговор с начальником заставы был короткий.

— Немедленно высылаю к вам рядового Лепешкина, — сказал он Сапегину. — Достаточно?

— Конечно, — ответил старшина.

Дождавшись подкрепления, Алексей предложил продвигаться уступом на некотором расстоянии друг от друга. Первым шел ефрейтор Харченко, сзади, правее метров на двести — Сапегин, еще правее — рядовой Лепешкин.

Прямо с места взяли быстрый темп, чтобы наверстать упущенное время и не дать непрошеным гостям углубиться далеко в тыл.

В нескольких километрах от границы Харченко заметил двух человек. Они не спеша шли по шоссейной дороге, держа путь на П-во.

— Кто они? Нарушители или местные колхозники? — задал себе вопрос Харченко.

Чтобы установить личность путников, следовало проверить их документы. Ефрейтор ускорил шаг. Расстояние между ними и пешеходами быстро сокращалось. Все отчетливее вырисовывались их фигуры. Оба были примерно одинакового роста. Один одет в старенькую выцветшую гимнастерку, другой — в поношенный серый пиджак.

Харченко обернулся назад, посмотрел на Сапегина и Лепешкина. Они отставали.

«Что делать? — подумал Харченко. — Подойти к нарушителям, или подождать, пока подтянется вся группа? Может быть, подать сигнал? Но они, очевидно, и сами все заметили. Пойду», — решился он наконец.

Когда до нарушителей оставалось несколько шагов, Харченко громко окликнул их:

— Одну минутку!

Двое медленно оглянулись. Харченко, не спуская с них глаз, подошел вплотную. Тот, который был одет в гимнастерку, со следами оспы на лице, с любопытством взглянул на ефрейтора. Другой, в пиджаке, чернявый с хищным, орлиным, носом, беспечно положил руку на бедро, со скучающим видом посмотрел куда-то поверх головы пограничника.

— Цэ вы нас клычэтэ? — спросил рябоватый. — Що такэ?

Харченко положил правую руку на автомат.

— Предъявите документы, — потребовал он.

Рябоватый пожал плечами и не выразив ни удивления, ни интереса отстегнул пуговицу на кармане гимнастерки. Харченко метнул быстрый взгляд на Чернявого. Тот также бесстрастно и неторопливо запустил руку в карман брюк.

«Cейчас появится пистолет», — подумал ефрейтор, наблюдая, как рука Чернявого, покопавшись в кармане потянулась назад.

Однако ошибся. И тот и другой достали паспорта.

— Пожалуйста проверяйте, — пробурчал Чернявый, протягивая небольшую серую книжечку.

Взяв ее в левую руку, Харченко большим пальцем подковырнул и раскрыл политурки. Паспорт был обычный, как и всякие другие. Внизу, оттиснутая печатью, фотография Чернявого, вверху — крупно и красиво выведена фамилия. «Давыдов» — прочитал Харченко.

Внимательно осмотрел другой паспорт. В нем также все было в порядке.

Не веря еще в то, что произошла ошибка, Харченко задал вопрос:

— Жывэмо мы в Е-вци. Знаетэ? Цэ мабуть километрив за сорок.

— Слышал, — подтвердил Харченко.

— А йдэмо из П-ки, — продолжал Рябоватый. — Свояк у мэнэ там, Евсеенко. Пэрэсэлэнэць.

— И у Давыдова свояк? — указывая на Чернявого, спросил Харченко.

— Та ни, — возразил Рябоватый. — Це вин зи мною, за компанию.

— Ах, вот как, за компанию, — протянул Харченко. — Понятно. Только я что-то не знаю в П-ке никакого Евсеенка-переселенца.

Харченко говорил правду. Будучи знаком почти с каждым жителем П-ки, он никогда не слышал о Евсеенко.

— Як же? — Часто-часто заморгал белесоватыми ресницами Рябоватый. — Евсеенко там е. Вин у колгоспи йиздовым.

— Нет, не знаю, — отрезал Харченко.

Теперь, когда Рябоватый запутался со своим переселенцем, пограничник нисколько не сомневался, что перед ним находятся нарушители.

— Вот подождем моих друзей, — кивнул ефрейтор в сторону подходивших Сапегина и Лепешкина. — Может быть, они знают.

Чернявый быстро взглянул туда, куда указал Харченко, и дернулся словно от пощечины. Его лицо побледнело.

— Знаете что, товарищ пограничник, — вполголоса заговорил он, — Зачем вам эта перепроверка. Вы ж видите, паспорта есть, все празильно. Вот берите, — он ловким движением сорвал с левой руки часы, протянул Харченко. — Берите и дело с концом.

Харченко отрицательно покачал головой.

— Что же вам еще? — засуетился Чернявый. — Да, вот деньги, — сказал он, доставая из кармана большую пачку сотенных бумажек. — Тут три тысячи.

— Не выйдет! — возмутился Харченко. — Я не продажный. Это вы на часики да на деньги падки. Руки вверх! Гостечки, чтоб вас черт!..

Чернявый с ненавистью посмотрел на Рябоватого.

— Все ты!.. Говорил, что сразу надо было разделаться с ефрейтором.

Рябоватый съежился и промолчал. Пререкаться явно поздно. Подошли Сапегин и Лепешкин.

— Они? — спросил старшина, подходя к ефрейтору.

— Так точно! — четко ответил Харченко, расплываясь в улыбке. — К свояку в гости ходили.

— К кому, к свояку? — подумав, что он ослышался, переспросил Сапегин.

— Так заявили, когда я потребовал документы, — сказал Харченко. — Даже какого-то Евсеенко в П-ке выдумали. Ездовым, дескать, там работает. Ну, а когда я их припер, стали деньги предлагать, часы. Сначала держались — куда там! А когда вас увидели — залебезили. Поняли, что влипли.

Сапегин усмехнулся:

— Что ж, к свояку, так к свояку, — проговорил он. — Доставим без промедления. Обыщите их.

Харченко подошел к Чернявому, вывернул карманы. Оттуда выпали складной нож, пистолет, военный билет, еще одна пачка денег.

У Рябоватого в карманах не оказалось ничего, кроме фальшивых документов.

— Свяжите им руки, — распорядился Сапегин.

Харченко достал из кармана предусмотрительно прихваченные наручники и защелкнул их выше кистей Рябоватого. Второму нарушителю пришлось связать руки шнуром. Не предполагал Харченко, что они задержат сразу двоих нарушителей.

— По части узлов, — рассмеялся он, — я, пожалуй, почище вашего свояка-ездового буду.

— Разговорчики! — оборвал его Сапегин. — Пошли на заставу.

Понурив головы шли Чернявый и Рябоватый на заставу. Не помогли им ни знание славянских языков, ни искусно подделанные документы, ни деньги, которыми хазяева в изобилии снабдили своих продажных пособников. Не обманул бдительность пограничников и двойной след, оставленный нарушителями на служебной полосе.

Закончив писать протокол допроса, майор Анохин приказал отправить обоих нарушителей в отряд.

— А ты останься, — задержал он Сапегина. — Должен тебя порадовать и поздравить.

Алексей смущенно переступил с ноги на ногу.

— Это ведь не я, — тихо возразил он. — Ефрейтора Харченко надо поздравить. Он первым и увидел, и задержал нарушителей.

— Да я не о том. Вот из больницы сообщают, что жена старшины Сапегина…

— Что там? — встрепенулся Алексей.

— Дочь у тебя, — улыбнулся Анохин. — Весит почти четыре килограмма.

— Так я сейчас, — метнулся Сапегин к двери. Уже открыв ее, одумался, возвратился назад. — Простите, товарищ майор. Разрешите идти?

Лукаво посматривая на старшину, начальник заставы махнул рукой.

— Какое тут разрешите, — прихватывай цветы — и бегом в больницу!

Content

Игорь Быстрозоров
Пограничными тропами

Новички

На Памире

В Безымянной балке

Поверяющий или учитель?

Кем оказался худощавый

«Воздушный пират»

Две привязанности

Кабаньей тропой

Свадебный подарок

Лицо врага

След на служебной полосе

К свяку в гости